Записка

Это приснилось мне в одну из горячечно-влажных кубинских ночей, когда уже приближалась к концу моя двухнедельная командировка на далёкий свободолюбивый остров, где кипят испано-африканские страсти, знакомые большинству носителей прохладной европейской крови лишь по книгам да фильмам, – страсти огненные, нешуточные, без полумер и компромиссов.

Я проснулась с сердцем, переполненным несчастьем, и записала эту историю.

Она вернулась из поездки, в которую он провожал её ровно две недели назад. А сегодня, 5 февраля, в пятницу, встречал. Встречал, хотя ему нелегко было вырваться с работы. Но никому из них невозможно было даже представить, чтобы он не оказался на вокзале, чтобы не всматривался радостно-напряжённо в окна вагона, стараясь быстрее встретиться с её, тоже ищущими, глазами. Во всяком случае, раньше это бывало именно так.

Она любила его, как может любить сильная женщина, которую не украшает такая добродетель, как верность, но при этом прожившая с одним мужчиной целую жизнь и считающая его своей собственностью, своей необходимой частью и неизбежной судьбой.

Она соскучилась. Соскучилась – и не скрывала этого. Он разбирал её вещи. Расспрашивал.

Они уснули, обнявшись, как безгрешные друзья-студенты, объединённые одной палаткой и усталостью трудного походного дня.

Субботним утром она начала мыть и чистить свою любимую, удобную и уютную кухню, о которой тоже, оказывается, скучала. Он без неё вполне поддерживал относительный порядок, но ей хотелось быстрее навести свой, правильный. И хотелось приготовить на обед что-нибудь особенное.

Он куда-то звонил, что-то терпеливо и долго объяснял, о чём-то договаривался. Она не вникала.

Он подошёл к ней, поцеловал в макушку. Сказал: «Я пойду…» И назвал кого-то из друзей.

– Да, конечно, – легко откликнулась она, разворачиваясь в его руках. Потянулась за поцелуем в губы. – Только недолго. Хорошо?

– Я вернусь завтра, – отворачиваясь к окну, ответил он бесцветно и буднично, как будто это было в порядке вещей – не ночевать дома. Отпустил руки, отстранился.

– Как завтра?

Тряпка выпала у неё из рук. Она подняла её и снова принялась тереть стеклянную дверцу шкафа, растерянно повторяя: «Как это завтра?»

– Так получается. Так надо.

– Ты тут совсем спятил без меня?

Движение тряпки остановилось, но голос не дрогнул, только удивился.

Он смотрел ей в глаза и молчал. Она, наконец, начала понимать, что он не шутит. Но продолжала тереть давно уже чистое стекло. Да нет, это какое-то недоразумение. Сейчас всё прояснится.

– Что ты такое выдумал? А я? Мы же с тобой ещё не виделись толком… – заговорила она неуверенно.

И робкие её интонации звучали незнакомо и странно.

– Я думаю, тебе есть с кем увидеться, – жёстко ответил он. И добавил с незнакомой усмешкой, – вот и пользуйся случаем.

– Что ты несёшь? – прошептала она в ужасе (он никогда не был циничен). И простонала уже в голос. – Что ты несёшь?!

Она перестала, наконец, тереть стекло. Замерла с тряпкой в руке.

– Не надо изображать благородное негодование. Ты изменяла мне всю жизнь. – Он сказал это почти спокойно.

Она невнятно и суетливо взмахнула руками – удивлённая подстреленная птица. Хотела что-то сказать, но поняла, что сказать ей нечего.

– Послушай, – уже не цинично, а страдальчески продолжал он, – зачем ты жила со мной так долго? Зачем?

– Затем, что ты был дан мне судьбой, – она проговорила это еле слышно, вытирая слёзы тряпкой, той самой, которой мыла стекло кухонного шкафа.

– Ты начиталась книжек и сделала нашу жизнь как в книжке. А я хочу жить нормально. Понимаешь? Нормально я хочу жить!

Последние слова он прокричал – неумело, фальцетом. Он никогда раньше не кричал на неё.
И вдруг она всё поняла… У него появилась женщина. Эта женщина, собственно, не появилась – она маячила где-то рядом всё последнее время. А она, жена, бездумно и легко слушала, как он всё чаще упоминает имя одной из своих сотрудниц. И она, жена, подсмеиваясь и подшучивая и над мужем, и над неугаданной соперницей, ни разу и ни на минуту не задумалась, не почувствовала, не предположила…

– Ты идёшь… к ней? – задохнулась она от чего-то такого, что было ей раньше неведомо.
Она не знала чувства ревности. Она не знала, что так бывает: мгла застилает глаза, кровь стучит в висках. И перехватывает дыхание – оттого, что тот, кто должен принадлежать только тебе, оказывается вдруг не твоим.

Её никто никогда не предавал. Она сама, имея законного мужа, заводила при этом и бросала мужчин, потому что всегда находилась в поисках лучшего и недостижимого. А вообще-то это было совсем не главной частью её жизни. Главной была работа. А ещё – дом, семья: он и она, – как ни казалось это странным даже ей самой.

– Ты идёшь к ней?! – простонала она и повисла на нём. – Не пущу-у!

Он осторожно убрал от себя её руки, пошёл в коридор.

– Ты идёшь к ней?! – кричала она и бежала за ним по длинному коридору бывшей коммуналки, которая давно принадлежала им двоим.

– Не устраивай театра, – сказал он устало, тяжело опускаясь на кожаную банкетку, чтобы обуться. – Я же не устраивал такого, когда ты уходила на свидания, говоря, что ты – то к Тане, то к Маше, то на какое-нибудь собрание, или что ты там ещё придумывала.

– Так ты мстишь мне? Мстишь, да?!

Всё это она снова выкрикивала, по-бабьи, некрасиво и неинтеллигентно. А она ведь никогда не была бабой – только женщиной, изысканной и утончённой.

Он опустил голову. Подумал, говорить или нет. И всё-таки сказал:

– Ты всегда любила только саму себя, такую красивую, такую умную. Только себя. Поэтому не захотела взять тогда девочку из дома малютки. Как я тебя просил… Помнишь, что ты сказала? Да ладно…А там, – он махнул головой в сторону двери, – дети, которым я нужнее, чем тебе.

– Это же чужие дети…

Она ответила автоматически, ещё ничего не осознав, только помня о том, что у той, у сотрудницы, действительно двое детей – мальчик и девочка.

Прислонившись спиной к картине в полстены в тяжёлой дорогой раме, она смотрела не на мужа, она смотрела на дверь, которая сейчас закроется за ним. И никто не сможет этому помешать. Никто.

Он ушёл, сказав, что придёт утром и они всё обсудят.

Кое-как добредя по стенке до кухни, она бросила, наконец, тряпку – не зная куда, просто на пол. И села за стол, положив на него руки, а на них –голову. Начала ждать.

В окно заглядывал с трудом проснувшийся зимний сумрачный день. Настенные часы показывали без четверти двенадцать.

Прошёл час, другой, третий… И ещё много часов, которые, казалось, никого и никогда не смогут привести к началу нового дня.

Она не умела так долго ждать. Она не умела ни ждать, ни прощать, ни любить – так, как он ждал, прощал и любил её почти всю совместную жизнь. Она не научилась этому – и поняла, что учиться уже поздно.


За сияющим стеклом кухонного шкафа белела записка. На податливой и мягкой поверхности бумажной салфетки строго, крупно и ровно было выведено: «Прости меня. Будь счастлив. И не думай себя винить. Никто не виноват в том, что я не могу жить без тебя».

Постепенно распогодилось. Сквозь прозрачный тюль в окно, за которым забыли погасить свет, заглядывала морозная, синяя, звёздная ночь. Часы показывали без четверти двенадцать.


Рецензии
Спасибо, уважаемая Автор! Прочитала с интересом. Еще раз- СПАСИБО. Я рада, что зашла на Вашу страничку. Удачи в творчестве и давайте дружить. Обо мне можно увидеть в маленьком видео-фильме- ссылка на видео- на моей страничке. ЗАХОДИТЕ и мне важно Ваше мнение. УДАЧИ!!!

Наталья Рахматуллаева   24.10.2014 09:53     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.