Эволюция иллюзий. Глава 6. Стройнов

Появился Юрий Петрович на РАТАНе задолго до меня. Уже не помню точно, но, по-моему, знакомство его с КАМАКом началось еще в Новосибирске, где он до этого жил и работал, там, же у него была семья и взрослые дети. В середине семидесятых прошлого столетия он развелся с женой и толи с подачи Каменского, толи Бабаевского, оказался на РАТАНе в составе наладчиков Каскада.
Жил он там же в общежитии, занимая отдельную комнату. Вечером в день моего приезда на РАТАН-600, предо мной стоял худощавый, подтянутый, как бы оправдывающий свою фамилию, спортивного сложения, среднего роста мужчина лет 45-48.
Прожил он с нами некоторое время и только, когда Юра, влюбившись в Ляпину, привез ее из Невинномысска, они вместе ушли на квартиру, правда предварительно они пожили у нас. Но об этом, когда придет время.
Не помню, каким Юра был специалистом, по работе мы с ним практически не пересекались: я занимался аппаратной частью системы КАМАК, а он программной, но судя по тому, что большинство наладчиков нашей группы высоко оценивались как специалисты, явно неплохим. В быту же он вел аскетический, полузатворнический образ жизни. По выходным регулярно уходил или уезжал на велосипеде в горы. Грибами и охотой в отличие меня и от Бабаевского не увлекался, а страстью его была форелевая рыбалка. Жил Юра своим внутренним миром, в который он посторонних не пускал, думаю, значительное место в этом мире занимала его прошлая жизнь и дети.
При всей своей эпизодической замкнутости, Стройнов был общительным и веселым человеком. Иногда его пробивало, и мы устраивали застолья либо с сухим вином, разбавляя его летом холодным нарзаном, либо, как правило, зимой, заваривая большую кастрюлю глинтвейна. Застолье со Стройновым сопровождалось веселыми разговорами и пением романсов. Голоса у Юры, как впрочем, и у всех остальных участников застолья не было, но слух имел место быть, поэтому что-то у нас все-таки получалось. В принципе мы не гнались, за какими либо вокальными достижениями, да и человечество тогда еще не слышало знаменитой шутки Николая Фоменко:
- Не умеешь петь – не пей.
Еще одной отличительной чертой Стройнова была излишняя доверчивость и склонность к идеализированию, особенно по отношению к женщинам. Думаю, это было следствием воспитания, а может результатом чрезмерного  увлечения романсами, возможно, в конце концов, элементарным мазохизмом, но, тем не менее, излишне возвышенное отношение к «слабому» полу частенько приводило к разногласиям между реальной действительностью и внутренними стандартами Стройнова.
Реакция его психики лежала в диапазоне от тривиального удивления, до нескрываемых страданий. Однажды вернувшись, домой, он примкнул к застолью, где среди нас находилась подружка Ластушкина. Следует отметить, что Сережины физические недостатки накладывали определенный отпечаток на контингент его подруг, которые соответствовали его уровню как по внешности, так и по интеллекту. Она, видя, что Юра никак не может адаптироваться в компании, задала ему загадку:
- Можно ли перебить дуб х…м? – тот опешил, но будучи далеко не юношей, удар сдержал и, улыбнувшись, сказал, что не знает.
- Можно! Если дуб х…вый, а х… - дубовый, - сама ответила гостья, а в глазах Стройнова я увидел удивление и какое-то грустное разочарование.
«Очаровательные глазки»  Кондратьева в его сольном исполнении, в тот вечер мы не слышали.
Более глубокие чувства Стройнов испытывал, когда ему изменяла Ляпина, изменяла открыто, демонстративно, никого не стесняясь, как бы пытаясь ему что-то доказать. На него  тогда страшно было смотреть, но об этом позже.
Однажды Юра поехал в управление в Пятигорск на перекомандировку. Этот обряд каждый из нас вынужден был совершать  один раз в квартал, так было положено, возможно, для того, чтобы мы не забывали, что у нас есть начальство, а оно в свою очередь о нас подчиненных. Мы привозили старое командировочное удостоверение со всеми необходимыми печатями, составляли формальный отчет о командировке и, взяв на руки новое, ехали обратно. Мне было проще, я совмещал этот ритуал с поездкой домой, для всех остальных это была своеобразная однодневная командировка со знаком «-».
Закончив дела в управлении, Стройнов пошел на автовокзал, для того, чтобы ехать обратно. Зайдя на верхний рынок, он купил орехов у старого армянина, а когда рассчитывался за покупку, тот увидев у него пачку денег, попросил дать ему целую пятидесятирублевую купюру. Юра машинально пересчитал данную ему пачку мелких купюр, пересчитал ее еще раз, в ней было не 50, а 47 рублей. Вернув старику деньги, он сказал, что там не хватает трех рублей. В те времена это были неплохие деньги, достаточно сказать, что билет до Зеленчукской (200 километров) стоил около двух рублей. Старик пересчитал их на глазах у Юры, сказал, что действительно не хватает, извинился, и демонстративно добавив в пачку трояк, вернул их Стройнову.
- Ничего бывает, - буркнул тот и с легким чувством вины, отправился в сторону автовокзала.
Метров через триста, в районе Нижнего рынка, Юра хотел еще что-то прикупить и, достав пачку разменянных денег, обнаружил там вместо пятидесяти рублей …, менее тридцати.  До незадачливого покупателя дошло, что когда пачка денег оказалась в опытных руках старика второй раз, он, демонстративно доложив трояк, незаметно вытащил более значительную сумму. Через пять минут Юра подходил к старику, который, нисколько не тревожась, спросил:
- Ну что бить будешь, или милицию позовешь?
Юра покачал головой.
- А что? – не успокаивался старик.
- Поблагодарить тебя хочу, - неожиданно для старого мошенника заговорил Стройнов.
- За что? - недоумевал тот.
- За науку.
Через полчаса они сидели в кафе, пили сухое вино, закусывая шашлыком. Угощал Стройнов. Правда, деньги старик вернул.
Несмотря на некую замкнутость, у Стройнова было много друзей, в том числе и из Новосибирска и когда они приезжали на РАТАН, наш коттедж наполнялся гостями.
Думаю, что появление в моей жизни Стройнова, пошло на пользу в формировании моего собственного «Я». Не знаю для чего это нужно было моим родителям, в первую очередь матери, но они воспитывали меня на тех, же самых догмах, как в отношении к социальной среде, в которой мы тогда жили, так и в отношении к институту семьи и в частности к женщинам, на которых,  думаю, был воспитан и интеллигент Стройнов. Кроме того значительное влияние оказала литература, в школьные годы и в зеленчукский  период я много читал, что в дальнейшем сыграло значительную роль в формировании моих психологических проблем. Но на Юриных примерах  я видел, подсознательно понимал и начинал реально воспринимать несостоятельность привитых мне с детства концепций, наиболее проявившихся в момент проживания «кризиса среднего возраста». Нельзя сказать, что я становился более циничным, просто реальнее  начинал смотреть на жизнь.
Еще от Стройнова мне передалась страсть к форелевой рыбалке, о которой он частенько рассказывал за дружеским столом, правда от тех рассказов до моей первой форели, лежал значительный промежуток времени, но это тема для отдельной главы. А когда в походах за грибами я оказывался в глухих местах, где за десятки километров не возможно было встретить ни души, я во всю глотку орал романсы, испытывая при этом глубокую эмоциональную разгрузку.