Письмо покойному брату

        Милый Брат! В ту последнюю твою осень ты как-то вскользь заметил, что человек изначально распят на кресте. Его вертикаль –  есть духовность, а горизонталь – мораль. Но я не понимал тебя.
          Я не понимал, что в ту осень ты впервые остро почувствовал себя разрываемым, распятым, распинаемым на кресте между «землей» и стремлением уйти "далеко-далеко"- прочь от неудобоносимого быта, как ты говорил. Но мораль тебе говорила быть добрым к детям, которых ты родил и которых ты обязан поставить на ноги, а потребность в покое  - другое.
         Конечно, ты выбрал  совесть.
Слово «выбрал» здесь не подходящее. Ибо тебе и в голову не приходило -  бросить работу и посвятить все свободное время исключительно себе. Позволить себе «отдохнуть» от забот вне тысяч земных «надо», чтобы осмыслить свою болезнь и вырвать ее корни. Ибо твоя семья испытывала нехватку. Не потому, что ты мало работал - ты работал, как вол, на двух работах! - а потому, что тебе, детскому врачу, подолгу не выплачивали заработную плату. И ты даже не размышлял, что лучше. Жить для себя, уйдя «далеко-далеко», на перевал тишины, или остаться с ближними и помогать своей семье. Но сказал мне: «Ничего, брат, прорвемся!»
          И полетели дни к могиле, оставляя мало следов в глубине уставшего и смертельно больного человека.
          Как бы ни признавая свою болезнь, удерживая ее в темноте, ты подверг себя величайшему и напрасному риску. Ведь раку нужна темнота; опухоли нужно, чтобы человек о ней не знал. И ты, врач, конечно, понимал это, но  делал вид, что ничего не происходит, демонстрируя ближним свою выносливость и лошадиное здоровье. Да что там! Мы, говорю, даже не сказали тебе тех главных слов, которые ты, конечно, ждал от нас: «Остановись! Ибо твоя жизнь нам дороже всех богатств мира! Дороже всего на свете! А мы, твои родные, не постоим за ценой, только бы ты жил!»
         Памятью вижу твое лицо, твою добрую всепрощающую улыбку. Слышу в ушах твой голос. И будто продолжаю вести с тобой вечный диалог, напрасно предлагая свою нежность твоей тени:
         - Не терзайся, брат! – говоришь ты мне вновь и вновь. - Во-первых, я никогда не был духовным воином, а был рядовым детским врачом. Как муравей, всегда  по горло в земных  заботах, в земной суете. И не считал свою жизнь тем мучительным крестом, о котором мы с тобой как-то поговорили. Не принадлежащим земле я себя тоже не чувствовал. Возможно, мне бы хотелось быть духовным. Но для этого нужно, по крайней мере, две вещи: время и тишина. А когда бедствуют твои родные, тут, как говорится, уже не до тишины. И потом. Даже если бы я сказочно разбогател и купил остров, я не смог не думать о семье, о жене, о детях.  Так что, брат, не вини себя. Но живи! Радуйся каждому мгновению жизни. И держись только за этот миг.
         Ах, милый, Брат... Даже с небес ты жалеешь нас, упорно скрывая то глубокое, что было в тебе. Но как бы, ни хотелось тебе выставить себя «муравьем», я не поверю в это. Никогда не поверю.
         Да, ты не был поэтом. В том смысле, что крайности двух полюсов  -  земля и небо - тебе были чужды. Ты жил, не бросаясь в такие крайности. Но что такое поэт? Это лишь яркая метафора той части каждого из нас, которая если не стремится, то, по крайней мере, не прочь уйти «далеко – далеко». В каждом человеке живет это чувство! Ведь так? Такими нас создал Бог. Ибо кто, кроме Него, мог вдохнуть в нас тягу к свободе! Это стремление ввысь. Но я-то был эгоистом, а ты, в отличие от меня, подавлял в себе это стремление. И задыхался в «стационарной», как ты  говорил, атмосфере серых однообразных будней!
         Но разве не тосковал, разве не грустил ты временами по какой – то иной жизни, по «дальнему»? Тосковал. Об этом говорят твои письма ко мне, в которых ты рассказываешь о «сером существовании» (лейтмотив многих твоих писем) в райцентре. Тебя давил и унижал строго определенный «стереотип» провинциальной жизни  и невозможность сломать этот стереотип, при котором уже немыслимы одиночество, свобода. Стараясь любить, размышлять над книгами, ты не понимал, почему мелок. Ты хотел высоких мыслей, глубоких чувств, но мешал беспросветный быт. Не отсюда ли твоя такая неудовлетворенность?
         А между тем силы твои были не безграничны. Ты тратил их на рутину. На занимание денег для оплаты нескончаемых долгов, на «садово-огородные» дела - на даче, на ремонты квартиры в аварийной хрущобе. Много и бескорыстно помогал друзьям. И у тебя немного оставалось для собственно духовной жизни. Не отсюда ли твои глубоко спрятанные, внутренние страдания от бездарности, поверхностности, которую хотел бы, но не мог преодолеть в себе ты?
         Но заболев болезнью со «стопроцентным неблагоприятным исходом», как было написано в твоем эпикризе, ты не мог не вспомнить о себе, когда, случалось, оставался один на один со своими мыслями. Прозвенел вселенский «будильник», и планки креста, до тех пор остававшиеся параллельными для тебя, тотчас пересеклись. И ты почувствовал себя распятым. Думал или ты о смысле «будильника»? Думал. Писал мне, что твоя болезнь – «звоночек». О чем же он предупреждал? К чему призывал? И был ли у тебя шанс – воспользоваться этим, пусть запоздалым предупреждением?
         Да, был! Всегда остается «один процент», даже при «стопроцентном неблагоприятном исходе». И ты, говорю, не мог не думать об этой единственной возможности спасти себя. Свою  неповторимость в мире. Но победила земля. В нескончаемых делах и заботах, пролетел твой последний отпуск. И ты так и не увидел море, увидеть которое ты мечтал.
         В сентябре, преодолев тысячи километров, границы, все рогатки и препоны на пути к тебе, я добрался до твоего  сибирского райцентра. Мы встретились после долгой разлуки. Но ты тотчас пресек все мои вопросы о твоем здоровье, дабы отрицательные эмоции не омрачали нашу встречу, как ты пошутил. И мы стали делать вид, что все идет, как всегда, по наезженной колее, и говорили, говорили о многом, но только не о главном. Будто высшие силы наложили табу на эти тяжкие для людей разговоры, чтобы дать нам возможность просто порадоваться жизни. И мы действительно радовались.
         Но иногда разговор за бокалом вина умолкал. Возникала пауза. И тогда ты смотрел на меня так, будто хотел запомнить мое лицо перед долгой-долгой разлукой. И мы понимали друг друга без слов.
         Я уехал. А ты ушел с головой в работу. Удивительно, что ты даже не поехал на очередное обследование в краевой онкологический диспансер. Впрочем, что тут удивительного: тем самым ты сэкономил деньги для семьи, не потратив их на железнодорожные билеты.
         Опухоль любит темноту. В декабре у тебя стала болеть голова. Но, несмотря на сильные головные боли, ты продолжал работать. Пока однажды не упал на работе, обслуживая вызова.
         Тебе сделали компьютерную томографию головы и обнаружили метастазы. Твои коллеги не стали тебе лгать. Сказали, что ты протянешь два-три месяца, не больше. «Еще успею помочь детям, жене» - первое, о чем подумал ты, страшась не за себя, а за  свою семью.
         В палату неврологического отделения районной больницы ты вошел сам, делая вид, что  «ничего серьезного», отпуская шутки, чтобы развеселить медсестер. Ты как будто стыдился своей болезни в расцвете сил и невозможности продолжать работу.
          В больнице началось интенсивное лечение! Но не к здоровью, а к смерти. Клиника нарастала не по дням, а по часам. Но даже в беспамятстве ты просил выдать тебе белый халат, ты рвался в город к больным детям. Так ты и ушел от нас, не «изболевшись», ушел как бы на ходу, спеша к своим маленьким пациентам.
         Такова, правда и трагизм жизни.
          Но в трагедии, где человек, распинаясь между совестью и духом, приносит себя в жертву ради других, в этой трагедии он...  о, нет, не муравей. Но герой. Такие дела, милый Брат. Такие дела.
________

         P. S. У каждого человека есть возможность подняться на Перевал Тишины, чтобы осмыслить, осознать себя и мир. Не в этом ли смысл «будильника», который, так или иначе, рано или поздно, прозвучит для каждого из нас? Остановись человек в своем беге. Выйди из рутины, поглотившей тебя, и начни движение к самому себе. К Новой Жизни.


Рецензии