Игры у моря

      Рассказ
Она увидела его издали. Художник шел вдоль кромки прибоя с деревянным ящиком на плече. Ее сердце забилось.
Глоток свободы, который она неожиданно получила, будоражил ей кровь. Она перевернулась на спину, чтобы успокоиться. Смежив веки, вытянула на песке стройные коричневые от загара ноги. В знойной тишине слышно было, как в соснах цокает белка. Пахло нагретой хвоей и морем. Она перевернулась на живот, достала из пляжной сумки часики. Было десять тридцать. Но это сумасшествие, пробормотала она. Однако продолжала думать о мальчишке, и ничего не могла с собой поделать.
Сюда, в Прибалтику, она приехала из Германии со своим мужем Фердинандом. Он давно хотел показать ей Мемель, как он упорно называл Клайпеду, и еще - местечко Гируляй, где во время войны он служил на береговой батарее. Теперь от нее остались одни развалины. Но наблюдательный пункт батареи с бронированными колпаками, был не разрушен и по-прежнему хищно смотрел на море узкими амбразурами.
Там, в дюнах, возле бывших казематов батареи, они облюбовали место, где можно было лежать голышом, точно в логове, защищенном от ветра. Они приходили сюда принимать солнечные ванны в одно и то же время, к девяти утра, а выдвигались с пляжа в два часа пополудни. Стояло бабье лето, курортный сезон закончился, и в эти диковатые места с «бункером», издали похожим на корабль с надстройкой, мало кто заходил, хотя дни стояли сухие, теплые. Полное безлюдье!
Так что, когда сюда стал приходить русский парень и писать море, у нее появилось развлечение. Он не видел, что за ним наблюдают из дюн, вел себя, как мальчишка, сбежавший с уроков к морю. Ей нравилось наблюдать, как он, бросив кисти, увлеченно возводил из песка готические храмы, и ей было жаль, что его замечательные творения были недолговечны. Он подолгу плавал в море. Так что она могла полюбоваться не только произведениями из песка, но и его мускулистым крепким телом. Да что говорить, ей нравился этот мальчишка! И ей хотелось познакомиться с ним поближе. Но Фердинанд, ревнивый старик, никогда не оставлял ее на пляже одну.
Но сегодня он поднялся, едва забрезжил за окнами номера рассвет. Ей стало любопытно, куда это он засобрался ни свет, ни заря. Притом, в день отъезда из Литвы. Он сказал, что хочет попрощаться с городом детства, и что прибудет в Гируляй, на пляж, в полдень. «Хорошо, дорогой, буду ждать тебя в дюнах, возле бункера…», - пробормотала она, и сон как рукой смело.
- Будь умницей, - хлопнул он ее по заду. – И не заигрывай с русским художником, если он придет.
- Яволь! – отрапортовала она. – Хорошего дня!
Он взял видеокамеру и ушел. А она, не теряя времени даром, тотчас отправилась на пляж, не надеясь, конечно, что художник придет. Но ей очень хотелось, чтобы он пришел.
…Парень остановился возле бункера. Положил ящик с красками и рюкзачок на песок и раз, встал на руки и пошел на руках по шоколадной, с синим отливом полосе влажного песка.
«Раз, два, три, четыре …» - машинально считала она, наблюдая за ним, пока он снова не встал на ноги. Вприпрыжку он побежал обратно, за своими вещами…
Не нужен мне берег турецкий
И Африка мне не нужна! - запел вдруг он в полный голос.
Вздрогнув, она замерла, и памятью увидела себя девочкой в пыльном городке, идущей за руку с отцом… В кафе, куда они зашли, была радиола. Тетя Зина, буфетчица, поставила пластинку, зная, что отец любит песню «Летят перелетные птицы». Во время войны он попал в плен к немцам, совсем юным, как этот мальчишка. Раненный в голову, отец был без сознания, и застрелиться не смог. В Германии ему сделали операцию. А потом отправили на работы в угольную шахту. После войны он разделил судьбу сотен тысяч солдат и офицеров Красной Армии, попавших в плен в начале войны и прошедших сначала ад немецких концлагерей, а потом – колымские лагеря. Из лагеря он вернулся инвалидом. Его коротко остриженная голова со шрамом на затылке была седой. Отец ей всегда казался стариком. Он умер, когда ей было тринадцать лет…
А в девяностых погибла ее мама. Она работала на заводе синтетического каучука и однажды не вернулась со смены: сгорела во время пожара на установке по производству фенола и ацетона. Попав в детдом, она связалась с плохой компанией. Однажды кто-то из подружек показал ей газету, пестревшую объявлениями о «хорошо оплачиваемой работе» за границей, в Германии. Но ждал ее не клуб (так ей обещал работодатель из Гамбурга), а «массажный кабинет», где у нее отобрали документы и сделали рабыней. Однажды она сбежала. Ее приютил Фердинанд, вдовец, увидев ее спящей у него в саду. Деваться, было некуда. Она осталось у него. Они поженились. Но не было дня, чтобы она не мечтала о побеге...
Мальчишка своей песней убил ее наповал. Она всхлипнула. Такой потерянной, одинокой и пропащей она почувствовала себя впервые. Ведь отсюда до России рукой подать. Но это сумасшествие, попыталась осадить себя она, машинально достав из косметички губнушку...
Парень уже сидел за этюдником, когда она сбежала на пляж, не решившись раздеться до нога.
- Привет! Ну, как водичка? – спросила она, улыбаясь.
- В кайф, - ответил художник, радостно оскалив ровные белые зубы.
Вот это баба, подумал он, а вслух крикнул ей вдогонку:
- Осторожно, там дно каменистое!
Женщина вошла в море и, вскрикнув, окунулась в воду. Художник оглянулся. Обрывистый берег, поросший кривыми соснами, был пуст...
- Кой черт… - пробормотал он и бросил кисти.
С растущей в душе тревогой он снял линялую рубашку и отсалютовал женщине, лежавшей на мелководье. Она махнула ему рукой и вышла из воды, блестя загаром.
- Уф! Классно… - сказала она, отжимая волосы, и вдруг присела на бушприт, выброшенный волнами.
- Ты из России? - спросила она.
Он поднялся с ящика и сел рядом с ней.
- Нет, я из Вильнюса! - сказал он без ухищрений и, улыбаясь, нежно погладил ее по голени. – Ты красивая! Очень…
Она не отстранила его руку.
Это вдохновило его.
- Хочешь, я напишу тебя? - предложил он, забросив удочку.
– О, нет, я не прикалываюсь! Понимаешь, мне предложили написать фреску в Амстердаме, на старом судне. Ты будешь русалкой, вышедшей на сушу, чтобы найти жениха. Ну как? Согласна?
- Я бы с радостью, - сказала она. - Но ты не успеешь создать свой шедевр, мистер Гоген. Скоро сюда прибудет мой муж, старый Отелло. И бах, бах, убьет меня, да и тебя из «шмайссера», если я стану тебе позировать. Лучше поцелуй меня, - вдруг, смеясь, попросила она без обиняков, - и, откинув голову, приоткрыла губы.
- Ну, чего ты? Мы здесь одни!
И парень не заставил себя ждать, подумав, что она, по ходу, сумасшедшая. Он поцеловал ее в щеку, потом в губы; бессознательно она обняла его, прижала его голову к себе. «Может, в дюны…» - пробормотал он, задохнувшись. «Нет, нет, лучше здесь…, - прошептала она, дрожа от исступления.
…………………………………………………………………………
- Кrаnich…, - пробормотал седой старик, наблюдавший за любовниками из бункера.
И перевел видеокамеру на журавлей, летящих над морем.
Волнующие звуки, издаваемые журавлями, отдавались эхом в его изношенном сердце. Чего бы он ни отдал, чтобы увидеть этих птиц теми же юными глазами, какими он увидел их тогда в тысяча девятьсот сорок втором году, здесь, на береговой батарее! И никогда не стрелял в птиц, как это делали от скуки его сослуживцы, жившие в казематах артблоков. Он тогда верил древней легенде о том, что колдун превратил девушку в журавля за то, что она не захотела стать его женой…
Выключив кинокамеру, он достал из нагрудного кармана фляжку и сделал из нее два добрых глотка. Если бы не шнапс, он околел бы в этой могильной сырости!
«Ведь я же сказал ей, что вернусь в полдень!» - пробормотал он, глядя на любовников, которые, как ни в чем не бывало, уже бегали друг за другом по пляжу, резвясь как дети.
И больше всего на свете ему захотелось продлить лето, скорей всего последнее, но улетавшие на юг журавли сулили холода.






Рецензии