Иллюзион, отрывок

Кроме повести "Иллюзион", в книге помещена авантюрная повесть "Лейтенант Жорж" - "Звезда" №6, 2008

Статья Никиты Елисеева о повести "Иллюзион" здесь http://seance.ru/blog/illjuzion

Повесть сперва была опубликована в "Неве" №5, 2009. Для книжного издания доработана и увеличена в объеме. Появился новый персонаж.

Книгу можно заказать на сайте издательства "Геликон+"

Через два или три дня после Фединого отъезда в середине ночи зазвонил телефон, и она сразу же почуяла беду.  (Им начали платить зарплату, и они рассчитались со всеми коммунальными долгами, за телефон – в первую очередь.)  Говорил Федя. Ему сообщили, что здесь, в Питере, умерла его  тетя Лиза Ползункова, сестра его матери. Когда о ней вспоминали, то почему-то всегда называли  её не тетей Лизой, а именно Лизой Ползунковой.  Федина мать жила в Краснодаре и сейчас лежала в больнице.  Хоронить Лизу Ползункову было некому, кроме Феди.
- Понимаешь, -  осторожно сказал он, - я не могу приехать. Не могу тут всё бросить. Ты можешь заняться, а?

Вайда оторопела, она  не знала, что и сказать. Воспитание с католическим оттенком не прошло для неё бесследно. Смерть вообще, а  кого-то из родни, тем более, – дело серьезное, её нельзя обходить стороной, нельзя от неё прятаться. Вайда долго молчала.
-  Ты меня слышишь? Слышишь? – кричал Фёдор.
- Слышу! Брось там всё и приезжай.
- Как это? Как это я могу бросить? – удивился он, и Вайде показалось, что его выговор не совсем трезв. – А деньги? И потом – я людям обещал...
- Мне твоя Ползункова никто, и видела-то я её только раз в жизни, - сказала Вайда. – Помнишь? На нашей свадьбе. Она – твоя родня, не моя...
-  Ты что – не хочешь мне помочь?
- Я тебя не просила ехать к твоим генералам. Мало того, что ты на меня взвалил всю кинокашу, так еще и тетку твою хоронить! 
- Подведу генералов – не заработаю ни гроша! А так я привезу кучу денег. Видик купим. Умоляю, займись!

Видеомагнитофон был, вправду,  необходим: то и дело стали появляться кассеты с западными новыми и знаменитыми старыми фильмами, которые прежде не могли сюда проникнуть сквозь «железный занавес». Нужно было смотреть, смотреть и смотреть настоящее кино, видеть его как можно больше. Учиться. В театральном институте их кинематографу не учили. В конце концов, может, кино станет профессией на всю жизнь?
- А бумаги? Кто мне поверит, что я эту Лизу не убивала? – спросила Вайда.
-  Завтра тебе привезут доверенность из Краснодара. Ползунковские бумаги найдешь у неё  в комнате. Ключи у нас на кухне в каком-то ящике.
- В каком?
- А я что – помню? Поройся, поищи.
- Сволочь ты, Федя, некрореалист хренов.
- Не сердись, старушка. Я не виноват, так уж вышло.

Утром она помчалась на Перекупной, где в коммуналке жила Лиза  Ползункова. Прежде Вайда тут не бывала. Открыла своим ключом дверь и оказалась в длинном, пустом и  темном коридоре квартиры, в которой взглядом на вскидку определялось  комнат десять. Пахло как дома, когда мать варила холодец, -  мясным варевом, только к этому запаху примешивались непотребные ароматы сырой штукатурки и прокисших тряпок. В коридоре четко обозначались две светлые зоны – одна в самой его середине, вторая в глубине, где коридор упирался в торец с грязной и кривоватой дверью то ли ванной, то ли уборной. Там вдали справа - кухня, догадалась она и направилась к среднему, ближнему световому пятну. Свет падал из открытой двери. Вайда заглянула в комнату, остановилась в дверях  и сразу поняла, что именно здесь – комната Ползунковой. Все стены были заняты книжными полками, а на полу громоздились какие-то картонные коробки, занимавшие почти всю площадь комнаты. Над одной из коробок на табуретке сидела, склонившись,  женщина в засаленном халате. Её рука методично вытаскивала одинаковые бумажные упаковки чего-то вроде туалетного мыла и укладывала их на стол. Столешница была почти полностью завалена  мыльными сверточками. Федя  как-то рассказывал, что тетя Лиза работала скромным  бухгалтером на какой-то фабричонке и всю жизнь собирала разное барахло. Собирала на «чёрный день». Блокадная выучка. Книгами же она стала интересоваться последние лет десять, скупая на свою бедную зарплату альбомы по искусству, которые ввозились в Союз из ГДР, Венгрии, Польши. Эстетом она не была. Наверное, даже не раскрыла ни одного альбома, а просто полагала, что в тот самый «черный день», который обязательно когда-нибудь наступит, их можно будет неплохо продать.

Вайда побарабанила по распахнутой двери. Женщина оглянулась. Мелькнуло - постаревшая Соня Мармеладова. Седеющие патлы по обе стороны синюшного испитого лица,  мешки под глазами, красноватые ободки по краям век.
- Здравствуйте, - сказала Вайда. – Что вы здесь делаете?
- Ты кто?
- Мне нужны бумаги Лизы Ползунковой. Для похорон.
-  Ты с фабрики?
- Я жена Феди Ползункова, племянника.
- А-а-а... Федьки... Чем докажешь? – она поднялась с табуретки, высокая, худая, выше Вайды на полголовы.

Вайда достала паспорт и показала ей штамп о браке с фамилией мужа - Ползунков.

- Ну и что? – сказала она. – Мало ли таких фамилий. Может, ты аферистка. Давай, вали отсюда.
- А вы сами как сюда попали? Ключ у меня.
- Как, как. Покойницу выносили,  так она позабыла за собой дверь запереть.
- А вы, я смотрю, решили воспользоваться?
- Не твое дело. У нас с Лизкой свои счеты. Должна она мне, понятно? Вали отсюда! – Она толкнула Вайду в плечо.
- Расписка у тебя есть, сука? – Окрысилась Вайда, отступая к двери.
- Чего, чего?
- Расписка. Откуда я знаю, что она тебе вправду должна?
- Твое какое дело?
- Хорошо. Вы совершали преступление - грабили покойницу. Мародерство, понятно? Сейчас приведу участкового, - сказала Вайда решительно и направилась темным коридором к выходу из квартиры. За спиной вспыхнуло электричество. «Соня Мармеладова» её догоняла.
- Эй, постой, постой!

Вайда ускорила шаг, ожидая чего угодно, даже  удара сковородкой по голове. Хорошо, кухня далеко. Женщина схватила её за рукав.
- Постой!
 
Вайда остановилась,  обернулась, сжав кулаки, готовая к отпору. Женщина смотрела сверху вниз, однако её лицо теперь не выражало никакой агрессии. Напротив, умильно склонив голову набок и по-детски надув губы, она глядела просящей собачкой.
- Ну, ты чего?.. Это, не сердись. Слушай, у тебя капуста есть?  Давай выпьем, помянем покойницу. А?

Вайде вдруг стало смешно. Деньги у неё были. Полезла в сумочку,  вытащила трояк и протянула ей.
- Держи. Только пить я с тобой не буду. Мне нужно документы искать. И вообще заниматься похоронами. Оставь меня в покое.

Вернулась в комнату Лизы Ползунковой, заперлась и, наконец, осмотрелась. Тут она умерла. Жила, жила, да вдруг перестала. Её комната – оболочка, которую она себе создавала, её опустевший мир.  Хозяйки уже нет, а оболочка осталась, осталась сиротой. Книжные стеллажи, набитые книгами и альбомами в картонных футлярах. Икона в углу на полочке. Полочка украшена кружевной бумажной салфеточкой. На стенах картинки, наверное, репродукции немецкой живописи середины 19 века: сладостные, пасторальные улочки, красная черепица, клумбочки, трогательные белокурые барышни с белокурыми собачками, белокурые кудрявые облачка на голубом небе. Под картинками - постель покойницы: скомканные, запачканные простыни, свалявшаяся подушка. Вайда нашла пустую картонную коробку и затолкала  эти тряпки туда вместе с сиротским серо-фиолетовым одеялом. Зачем-то свернула рулоном матрас. Обнажилась металлическая сетка. Кровати, наверное, лет сто. Шарики на спинке совершенно старообразные, дореволюционные. Заглянула по очереди во все доверху набитые коробки: мыло туалетное «Красный мак», мыло хозяйственное, стиральные порошки и вдруг - пар десять кроссовок разных размеров. В шкафу - три новеньких, ни разу не надеванных женских плаща, судя по покрою – десятилетней давности. Взяла с полки грязно-желтый картонный футляр, вытащила из него альбом, раскрыла - Ван Гог. Издан в Польше, репродукции с грязноватым оттенком. Видела прежде издания «Скира» - там картинки насыщеннее, ярче, бешенее. Дальше - Брейгель. Шагал. Редчайшие Босх и Жорж де Ла Тур. А вот книги, которые Лиза Ползункова, наверное, читала сама: корешки мятые, затертые. «Сага о Форсайтах», совсем древняя, «Анжелика – маркиза ангелов» - поновее. Перелистала «Сагу»,  там оказалось несколько засушенных цветков. И тут Вайда вдруг заплакала. Ужасно, что  эти цветы осиротели и стали никому не нужными, мертвыми засушками. Наверное, Лизе Ползунковой они о чем-то говорили, что-то для неё значили, и, пока жила она, они тоже жили какой-то своей  призрачной, таинственной, но всё же – жизнью. Чуть ли не воя в голос, Вайда вытрясла все цветы из книги, и кинула их в коробку, где к похоронам уже были приготовлены постельные тряпки. Проверила все книги, которые показались ей читанными, обнаружила еще с десяток сухих цветов и отправила их туда же. 

Вспоминая позже эти минуты, она догадывалась, что плакала  тогда вовсе не по мало знакомой Лизе Ползунковой, а по себе. Так всегда. Умершие, на похоронах которых мы присутствуем, по большей части, нам безразличны, если, конечно,  это не самые близкие. Мы просто примеряем их смерть на себя, представляем  себя на их месте, и от того печалимся. А если хороним действительно близких, плачем не по ним самим, а по тому только, что они нас оставили, бросили. Может быть, страшна не смерть, страшно расставание.
Через полчаса, найдя все нужные бумаги, она помчалась на студию. На встречу с Оловянишниковым опаздывала часа на полтора.
 
Его поднятая рука нарисовалась в дыму студийного кафе, поманила, Вайда кинулась к нему, плюхнулась на стул напротив.
- Извините, Максим Петрович, опоздала.

Вид у вас не ахти, барышня, про себя отметил Макс. Загуляли, небось.
- Ну-ну. Начальство не опаздывает, а задерживается, - сказал он. -  Что-то случилось? А где Фёдор?

Вайда помолчала, опустив лицо, и вдруг всхлипнула.
- Фёдор? Фёдор… Он уехал... В Краснодар... Мать у него заболела. А тут одна его родственница умерла.  На меня похороны свалились. Представляете?

Макс покачал головой, вздохнул, встал и направился к стойке. Вайда глядела ему вслед, хлюпая носом и вытирая платочком намокавшие глаза: нельзя было плакать, неприлично, тоже мне, – режиссер, прекратить немедленно! И вдруг решила: плевать, пусть вернется, сядет рядом, а я  положу голову ему на плечо и буду реветь. И буду никаким не режиссером. Но он сел туда же, где сидел прежде – напротив. Поставил перед ней рюмку коньяку.
- Помянем?

Подняли рюмки, Макс выпил, Вайда пригубила, будто кошка лизнула, подумал  он. Поставила рюмку.

- Что не пьете? – спросил Макс. – Вам полезно, вид у вас усталый.
- Нет, не могу. Мне еще кучу дел надо переделать. Свидетельство о смерти получить, гроб заказать, - не удержалась, снова поплыла, снова потекли слезы, – в морг заехать, заплатить, в крематорий – договориться, заплатить, машину похоронную заказать.
- Хватит кукситься, - приказал Максим. - Я с «ТТ» договорился.  Он нас ждет.
- Кто это – «ТТ»? – Вайда всхлипнула.
- Как кто? Толя Тугарин – лучший кинохудожник Ленинграда и окрестностей. На «Даме с собачкой» он начинал ассистентом. А потом пошел сам,  лучшие здешние фильмы – это его фильмы. «Ключ от ада», «Играем Моцарта»,  «Рейс за горизонт», «Сопрано» и черт знает, что еще. Много.
- А, поняла, знаю, - она вытирала глаза. - И что, он готов с нами работать?
- Сценарий ему понравился. Мы с ним знакомы сто лет, вместе работали. Теперь должен понравиться режиссер, - Макс усмехнулся. – Всё в ваших руках.
- Это вы дали ему сценарий?
- Да. Уж извините, без вашей санкции осмелился.
- Как эта Ползункова Лиза померла некстати, - сказала Вайда.
- А  кто-нибудь когда-нибудь кстати помирал?
– Что же делать? А «ТТ» перенести нельзя? Допустим, на послезавтра.
- Можно. Только нам через четыре дня снимать пробу. Нужно успеть сделать что-то вроде декорации. Без художника не обойтись. Мне же еще заявку на свет надо дать вовремя, заранее. А как я её составлю без декорации?
- Ну, давайте, я похоронные дела отложу на завтра, - неуверенно сказала Вайда.
Макса вдруг что-то такое, невнятное, но важное, осенило.
- Нет, не годится, - неожиданно для самого себя, сказал он. – Давайте, я вас провезу по всем конторам. Я за рулем.
- Вы же выпили,
- Ерунда, капля. Допивать не будем, - он обернулся, оглядел население кафе и крикнул: - Петя, Петюша, иди сюда!

За дальним столиком поднялся маленький человечек с рыжей бородищей и, скрюченный, прихромал к ним.
- Здрасте, Максим Петрович! – И Вайде: - Здравствуйте.
- Садись, Петюша, вот тебе коньячок, - Макс слил остатки из рюмок в графинчик и подвинул его Петюше. – Выпей за наше здоровье.

В пути Макс рассказал про Петюшу. Тот был детдомовцем, мать сдала его в приют, после того, как мальчик заболел полиомиелитом. От болезни он такой скрюченный. Прибился к киностудии, все его жалеют, берут работать помрежем.  Он добрый, исполнительный, актеры его очень любят.
- Возьмете? – спросил Макс.
- Не знаю. Подумаю. У нас же есть помреж.
- Тогда ассистентом.
- Подумаю.

Барышня с характером, в очередной раз отметил про себя Макс.
В городском похоронном бюро на улице Достоевского случилась задержка. Он сидел в машине. Вайда пошла добывать документ, и через минут пятнадцать вернулась опять с  глазами на мокром месте. Оказалось, тетка, которая выдает свидетельства о смерти, уперлась. Ей мало доверенности, мало совпадения фамилий, не хватало свидетельства о рождении матери Фёдора. Макс ощутил прилив энергии, даже что-то вроде радости, и вылез из оранжевой «Нивы».
- Формально она, наверное,  права. Ну, теперь я попробую. Дайте документы - сказал он весело. - Пойдемте.

По дороге он незаметно вложил в Вайдин паспорт бумажку в двадцать пять рублей. Подошли к чиновнице – жирное лицо, черные крашеные волосы уложены пышной «халой», губы ярко намазаны.

- Извините, тут какое-то недоразумение, - сказал Макс, держа в руках стопку документов. – Проверьте, пожалуйста еще раз.  Вот паспорт, а вот и все остальные бумаги.
-   Чего ради? Я  проверила. Доверенность на имя этой... выдана какой-то Анной Ползунковой. А кто эта Анна покойнице? Откуда я знаю?
- Пожалуйста, - умоляюще сказал Макс и положил документы на стол. – Ведь фамилии совпадают.

Чиновница вскинула на него испытующий и догадливый взгляд. Мужчина солидный, не подведет, наверное, решила она. Хоть и робеет. В кучке документов паспорт лежал  вторым. Она раскрыла его, и тут же закрыла, увидев купюру. Перебрала все остальные бумаги, изображая пристальное внимание.
- Хорошо, - сказала она. – Я разберусь. Подойдите через полчаса.

И через полчаса они, вправду,  получили свидетельство.

- Как вам это удалось? – робко спросила Вайда.
- Ловкость рук и никакого мошенства, - гордился собой Макс. -  Я вложил в паспорт деньги.
- Когда? Я ничего не заметила.
- А вам и не нужно.
- Сколько я вам должна? – Спросила Вайда.
- Потом, - сказал Макс.

В других конторах всё прошло гладко, как по маслу, и к вечеру они поехали на Бармалееву улицу, где на седьмом этаже в мансарде  помещалась мастерская Тугарина. «Бармалеева улица» - думала Вайда.  «А вдруг он сам окажется Бармалеем?».

Тугарин рисовал с детства, а  превращаться в профессионального художника стал в конце войны, попав в СХШ, - среднюю художественную школу. Было ему тогда  четырнадцать лет, рассказывал Макс по дороге. «До моего рождения оставалось лет двадцать,  а папа еще не знал, что станет гражданином Советского союза и окажется в лагере» - сообразила Вайда.
- Сколько же Тугарину лет? – спросила она.
- Около шестидесяти, - сказал Макс. – Не бойтесь, он в полном порядке.

В послевоенное время в официальном обиходе и почёте были огромные академические полотна, вроде как-бы цветные псевдофотографии. На них ораторствовали вдохновенные вожди, которым  восторженно внимали толпы простолюдинов. Попадались также средних размеров картинки, показывающие то каких-то важных персонажей в мундирах и с иконостасами орденов на груди, то дебелых румяных доярок в обнимку с коровами,  то арийцев - сталеваров с темными очками во лбу на фоне мартеновской печи. Царствовал  «социалистический реализм».
- А Тугарин?  – спросила Вайда.
- Учителя у него были хорошие, вот что, пока их не выгнали. Настоящие художники. Знатоки современного искусства. Они говорили - сперва нужно увидеть объект и затрястись от него. Тряска – это у них так вдохновение называлось. Пошла тряска – тогда рисуй, пиши, мажь, делай это так, как Бог на душу положит, ищи свои средства выражения. Главное – найти объект, чтоб затрястись. У них там группа образовалась - Орден Нищенствующих Живописцев (ОНЖ).  Стали что-то свое малевать. Их всех со временем и выгнали, вслед за учителями...

  На Бармалеевой дверь им отворила молодая распатланная блондинка с  младенцем на руках. Мальчик был в коротенькой распашонке розовый, чистенький, с голыми толстыми ножками и солидным мужским достоинством. Ну и «бибис», подумала Вайда. Женщина, открыв дверь, сразу отступила на несколько шагов, наверное, чтобы не простудить малыша.
- Входите, входите скорее. Вы к Толе? Он там, - она махнула рукой и пошла по коридору. Макс с Вайдой за ней.

Тогда в Ленинграде потихоньку расселяли мансарды, а освободившиеся в них квартиры отдавали художникам под мастерские. На настоящий ремонт денег у большинства не было, да и жалко было вкладываться в квартиру, которую в любой момент давшая её власть могла также легко, как дала, отобрать. Узкий коридор был выкрашен прямо по старым полуободранным обоям яркой оранжевой краской, на которой выделялись какие-то грубые прямоугольные деревянные композиции, сколоченные  из кругов и реек.
- Здесь можно раздеться, - сказала блондинка.

Повесили куртки на гвозди, торчавшие из стены. Женщина распахнула дверь одной из комнат.
- Толян, к тебе пришли.

Стены в картинах,  рисунках и деревянных коллажах, вроде тех, что в коридоре. Голый стол, на столе карты, бутылка водки, соленые огурцы. За столом трое. Один задавил папиросу в жестянке и с картами в руках поднялся навстречу. Полосатая тельняшка, затертый пиджачок, круглые старообразные очки, седеющие волосы, собранные сзади резинкой в пучок. Острые небольшие глаза. Хозяин.
- Сударыня, Макс, милости прошу,  - сказал он. Потом повернулся к компаньонам: - Всё, господа удавы. Свободны. У меня деловая встреча.
- Банк мой! – Заявил один из игроков, судя по грязному комбинезону и стоящей у стола сумки, из которой торчал водопроводный ключ, сантехник. И потянулся к лежащим на столе деньгам.  «ТТ» ударил его по руке ребром ладони.
- Отвали!  - Ткнул ему под нос свои карты. – Сколько тут, видишь? Очко!

Сгреб со стола все деньги и сунул в карман.

- В тот раз я взял! – бунтовал водопроводчик.
- Тот раз был, да сплыл.
- А сейчас-то не доиграли! 
- Доиграли! – настаивал «ТТ» и всё махал у того перед носом своими картами. –  Гляди внимательнее, считай. Арифметику знаешь? Видишь – очко! Всё, пока. Не нравится, не играйте. Учитесь-ка гайки свои получше вертеть.

Игроки недовольно поднимались, подхватывали сумки, топали к двери. «ТТ» высунулся в дверь и крикнул:
-   Зинаида, проводи гостей! – Обернулся от двери и вдруг захохотал. – У меня муха не пролетает! Водопроводчики! Сантехники херовы! Да вы присаживайтесь, присаживайтесь... Я их позвал мойку ставить. Так они мне всё на кухне раскурочили, а поставить не умеют. Пришлось самому. Сделал, тут они требуют, чтоб я им заплатил, видишь, за время потерянное. Я говорю – вы чего, ребята, я ведь сам работал. А они – инструмент-то наш, у тебя, мол, такого нет. Пакли у тебя тоже нет. Я говорю, ладно, в карты сыграем, выиграете, так и быть, заплачу и выигрыш тоже будет ваш. Только  у меня муха не пролетает! – Он опять расхохотался и стал показывать своё карточное мастерство: - Смотрите внимательно: тасую вот так, вот так и вот так. Сдаю. Это – мне. Это Максу. Это вам. Опять мне. Максу. Вам.
 
Потом тряханул рукой и из рукава высыпались карты. Как они там оказались, уму не постижимо. Он захохотал и опять высунулся в дверь.
- Зина! Накрывай на стол!

Пока она  стелила скатерть, расставляла кое-какую еду, старинные тяжелые рюмки и переливала водку из бутылки в фигурный графин, Вайда разглядывала живопись и рисунки на стенах. Линии, которыми схвачены моющиеся в бане обнаженные толстые тетки, были смелыми, мощными и, казалось, проведены решительной рукой художника разом, без колебаний, проб и подтирок. Модели взяты в таких поворотах и ракурсах, что лиц почти не видно.  Также нет лиц у схватившихся в безобразной драке мужиков.  Вернее, они есть, но изображены какими-то  сферическими образованиями, пузырями, на которых иногда прорисован то один глаз, то раскрытый в крике рот. А вот трое повешенных, и тоже без лиц, обозначены только рты с вывалившимися языками. Повешенные написаны маслом, среди них в центре одна женщина в коротком, раздражающе красном, кричащем  платье. На некоторых работах обозначены годы – 1954,  1956, 1960.
- Это всё – ваше? – спросила Вайда у «ТТ».
- Нравится?
- Нравится.
- Это я совсем молодой был. Баб рисовал, в бане подглядывал. А это – позже, фантазия, - показал он повешенных. – Это в Невском доме выставляли.
- Как же вы в кино стали работать?
- А параллельно. Женился в первый раз. Жить-то надо было. Зарабатывать. Однова нелегально работать попробовал, и в лагерь угодил. Сдуру согласился аттестаты подделывать для одного жулика. Он их недорослям продавал. Его замели, и меня следом. А как освободился, пошел на студию, декоратором.
- Так вы про лагеря всё знаете!
- Ну да. А чего ж я согласился с вами работать. Меня в Париж зовут с картинками,  вот, решил обождать. Ради ваших прекрасных глаз! – И он снова захохотал. Отсмеявшись, сказал: - Я тут  один сценарий прочел, называется – «Окно в Париж». Фантазия, будто из окна, вроде моего, можно шагнуть на крышу, и тут ты уже в Париже. Так вот: это самое окно в Париж не закроется  через неделю? А? Это всё надолго, всерьез, как вы думаете? – И рукой нарисовал в воздухе окружность.

Вайда вдруг вспомнила, что такой же вопрос, сопроводив его похожим жестом, задал ей московский тюремный генерал. Пожала плечами. Видно, висел этот вопрос в воздухе, висел...

Сели выпивать, и стали толковать опять о том же.
- Ничего из этого не выйдет, - твердил «ТТ». – Никакой такой демократии тут не вылупится. Народ одичал, дай ему волю - станет зверьем. Недоумки, вроде моих сантехников. Семьдесят лет коммунизма не прошли впустую. Я, господа – товарищи, повидал многое. И скажу вам – люди есть, а народа нет. Отдельные люди бывают иногда хороши, чаще – плохи, а как в толпу собьются – вообще туши свет, сливай воду. Культуры нет, а какая может быть демократия без культуры?
- Ну-ну, - говорил Макс. – Поживем, увидим. Наше дело простое – кино снимать. Вот, начальство разрешило этот сценарий, так и давайте работать, пока оно не передумало. Всё вокруг рушится, а тут вдруг деньги на такое кино дают.
- Ладно, - Тугарин поднял рюмку. – За удачу, как полагается. Вы, леди, знаете, что за конкретное кино не пьют?
- Знаю. Аристархов научил, - ответила Вайда и опять лизнула из рюмки по-кошачьи. – Не зовите меня леди, пожалуйста. Зовите по имени.
- Прошу прощения, - сказал Тугарин.

Пришла Зинаида, видно, уложив малыша спать.

- А ну-ка, Толян, налей, - сказала она.

Он налил ей полстакана, она разом выпила.

- Пьянь болотная, - сказал Тугарин. – Вот бери пример, - кивнул в сторону Вайды, - такая же молодая, как ты, а уже – режиссер. И не пьет почти. А эта -  уговариваю учиться, не хочет. А ведь талантливая художница.
- Ты, миленький, сам меня поучишь, а я, тем временем, лучше деток рожать буду, - Зинаида потрепала Тугарина по голове, дернула за косичку и стала наливать водку. Себе на этот раз, как и всем,  – в рюмку.

Вайда чувствовала, что от этой пары исходит какой-то мощный поток тепла.
- За ваш дом, - сказала она. 
Все чокнулись, Вайда только пригубила.
- Так не пойдет, – сказал Макс. – За дом полагается до дна.
- Именно, - поддержал его Тугарин.
- Да? – спросила Вайда, оглядев всех. И выпила половину.
 
Тосты следовали один за другим,  Вайда теперь пила вместе со всеми, однако половинила. Слегка захмелела. Ей стало легко, уютно, мужчины распускали перед ней свои перья. Что-то излагали, не слушая друг друга.  Макс наклонялся к ней через стол и говорил про шестьдесят восьмой год, оккупацию Чехословакии, про какие-то листовки,  которые он с приятелем раскидывал по почтовым ящикам. «Твое правительство ведет тебя к третьей мировой войне. Руки прочь от Чехословакии!». Тугарин его  перебивал, заводил историю про своего друга Ваню, великого, как он говорил, художника- нонконформиста по кличке Песок, про то, как его пасла «гебуха», как прослушивали его телефон, а возле дома постоянно дежурил топтун, с которым этот самый Песок даже подружился. Шел, например, он в магазин за бормотухой, топтун следом. Вместе они стояли в очереди, и топтун выговаривал Песку, что мол, пьете много, Иван Егорович, для здоровья нехорошо.  А иногда топтун похмельного Песка раздражал, и тот приказывал топтуну ближе, чем на пять метров, не подходить...

Тугарин то и дело хохотал и, подмигивая, кричал Вайде: «Я матерый волк, сударыня, клыкастый. Но внутри – нежный». Зина усмехалась и показывала свои картинки, хорошие картинки, такой, вроде бы примитивизм, потом пыталась петь «Вот кто-то с горочки спустился...», но тут вступал Тугарин и  перекрывал её пенье своим громким и надтреснутым голосом:  «Постой паровоз, не стучите колеса, кондуктор, нажми на тормоза...».   И хвастался, что знаком с автором этих строк, где-то на этапе с ним телепался,  врал этот автор про своё авторство или нет, неизвестно, однако пел в теплушке хорошо.

А Макс, рассказав про листовки, замолк. Он вообще был не говорлив, а тут зажался совсем, потому что вдруг осознал, что Вайда  – желанна. Видел только её лицо, которое где-то в дымном воздушном пространстве перед ним отдаленно качалось,  плыло и казалось прекрасным. Однако в его правилах было не заводить отношений с замужними женщинами, казалось это ему нечестным, да и обременительным, и теперь он боялся как-то выказать себя и потому всё молча пил и пил. А может, всё было иначе – пил, чтоб осмелеть и что-то предпринять. Что именно, он не знал, не планировал, только что-то властно гудело и гудело у него внутри, и он уже ждал, чтобы этот вечер скорее кончился, и они с Вайдой остались бы вдвоем. Но впереди ещё был «Ванинский порт», который запел Тугарин и велел всем подпевать, дирижируя и выкрикивая в паузах: «Р-р-р-ыдай, голуби!».

Наконец, Макс с Вайдой вышли в ночь и направились к Большому проспекту, чтобы поймать машину. На своей Макс пьяным ехать не хотел. Опять сёк мелкий дождь пополам с мокрым снегом. Вайда шла не очень твердо, и Макс подхватил её под локоть. Она покосилась на него и вдруг рассмеялась.
- Куда едем? – спросил Макс.
- Как куда? Домой, на Раевского.

Им попался «Запорожец», они протиснулись через откинутое переднее сиденье назад, автомобиль затарахтел тракторным басом и понесся, разбрызгивая лужи и обгоняя весь остальной транспорт. Похоже, что в хозяине «Запорожца» умирал лихой автогонщик. Под грохот мотора Макс вдруг осмелел, положил руку на руку Вайды, которую она держала у себя на колене.  Её пальцы сильно сжали его ладонь, и сдвинули с колена. Однако не разжались, а лишь слегка ослабили хватку. Максовой руке в её руке стало тепло и уютно.

Подъехали к её дому, стояли, прощаясь,  возле машины. Вайда легко коснулась его щеки.
-  Что-то там, увы,  не сходится, - она показала на небо. – Я беременна. Мне и пить-то не следовало.

И скрылась в подъезде, где дверь не закрывалась, не открывалась, а косо висела на одной петле, распахнутая навсегда.

Макс поехал домой. Ночью приключилось редкостное. Обычно он не помнил снов, хотя женщины говорили ему, будто он их видит - разговаривает во сне, дергается, стонет. Значит, видит. А тут вдруг часов в пять утра что-то затрещало, загрохотало за окном, какой-то мотор, что ли, и Макс проснулся, наверное,  в середине сна. И тут же его смутно вспомнил. Был там какой-то вроде бы причал, рядом во тьме угадывалось страшное море, далеко вверху светил тусклый фонарь, горы узлов и чемоданов громоздились там и тут,  на вещах сидели и лежали чужие люди, дул сильный горячий ветер, где-то басом гудел пароход. А он сам, маленький мальчик Максим Оловянишников, метался по причалу среди чужих и звал: «Мама! Мама!».  Он догадался, что снилась ему война, эвакуация, Баку, откуда они должны были переправиться морем в Красноводск,  и вытер углом простыни мокрое от слез лицо...


Рецензии
прочитала запоем! Отличный язык повествования.С теплом.Успехов в творчестве.

Елена Коюшева   17.06.2013 16:53     Заявить о нарушении
Спасибо на добром слове, кое, как говорят, и кошке приятно. У меня их две, значит приятно вдвойне. Загляните в "Журнальный зал", "Звезда" №3 за этот год, повесть "Принцесса".

Дмитрий Долинин   17.06.2013 20:16   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.