IX Антикварные страдания

После Крещенья, утомившись холодами, Мамонтова снова засобиралась в Индию почти на полгода. На прощание она навестила подругу:
– Ты ещё как-то связана с виртуальным заведением?
– Пожалуй, это слишком специфическая сфера. Я, вроде, нашла более благопристойное – в общепринятом понимании – занятие. Толстый глянцевый ежемесячный журнал «Отечественный антиквариат» объявил в интернете несколько вакансий – переводчика, корректора и журналиста. Я ходила в редакцию на собеседование, и мне предложили переводить статьи по искусству для англоязычного раздела.
– Звучит неплохо. Тебе подходит эта сфера, коллекционирование и антиквариат – дело познавательное и увлекательное, снова «на круги своя». Я уверена, это у тебя вполне получится, – удовлетворенно кивнула Софья.
– Как будто приличный журнал, – без энтузиазма согласилась Марина. - Лишь бы они не оказались из тех, чьи объявления о работе висят постоянно, кто не любит платить или у кого люди из-за плохих условий не задерживаются надолго.
Туманова поступила на работу в «Отечественный антиквариат». Заместитель редактора, высокая тонкая дама в декадентском стиле, с длинными пальцами в серебряных перстнях и широко посаженными очами, тут же снабдила ее статьями для перевода, показала компьютер в крохотном помещении и представила полудюжине сотрудников, сидевших перед старыми громоздкими мониторами по периметру комнатушки лицом к стене, почти плечом к плечу. «Тесновато, однако, и мониторов на квадратный метр явно многовато, сверх всяких нормативов; ладно, хоть за спиной сидит вполне симпатичная молодежь», – отметила про себя Туманова. О дополнительных условиях найма ей сообщили постепенно, через несколько дней; это повергло её в растерянность и черную меланхолию. Переводчик непременно должен работать все офисные часы в редакционной конуре, и в период так называемого испытательного срока два месяца получает неполный оклад. Журнал изначально предлагал скромное жалованье, а в урезанном виде во время «испытания» - откровенно нищенское. Это было подозрительно. Иные работодатели охотно пользовались недавними поправками в трудовом законодательстве – нанимали работников на испытательный срок за частичную оплату, при этом на безропотных новичков взваливали непосильный объем работы, – якобы, в целях испытания. Обреченные жертвы, не считаясь со временем и усилиями, стараются проявить себя с лучшей стороны. По окончании испытательного срока с ними расстаются под надуманным предлогом и набирают свежих доверчивых соискателей. Вдобавок, в контракте с редакцией «Отечественного антиквариата» значился оклад того меньше, в три раза меньше официального прожиточного минимума; а основную часть суммы обещали выдавать в конверте. Обнаружив, в какую сомнительную историю впуталась по недоразумению, Туманова сообразила, что нужно бросать это дело незамедлительно. В середине рабочего дня, когда коллеги обычно выходили перекусить, она пошарила в пустом кармане, забросила сумку на плечо и, не привлекая лишнего внимания, направилась к выходу. На обледенелом крыльце редакции курила менеджер по персоналу, эффектная увядающая женщина с прической в стиле «вамп». Внимательно взглянув на Туманову, та почему-то принялась уверять, что не нужно опасаться обмана со стороны администрации и что месяц – не такой уж большой срок. Испытательный срок составлял два месяца, но ценному работнику может быть уменьшен до месяца, по усмотрению администрации. Женщина казалась участливой, искренней и как будто верила в то, что говорила. Марине самой хотелось верить; она поколебалась в своей решимости и вернулась-таки в офис.
Во второй месяц работы в «Отечественном антиквариате» Тумановой как будто сократили испытательный срок, однако вообще ничего не заплатили – у журнала вдруг случились временные затруднения с деньгами, и в этой связи придется чуть-чуть подождать. У неё разразился персональный финансовый кризис, она уже некоторое время выискивала по карманам последнюю мелочь на метро, чтобы добраться до работы.
После нескончаемой питерской зимы настала короткая пыльная весна, когда деревья обнажены, травы нет, подсыхающие дороги изъязвлены колдобинами и выбоинами от перенесенного ненастья, а прошлогодний мусор обнаруживает всякие мерзопакостные и неприличные, как грязное белье, подробности повседневного убогого существования. За зиму город порядком полинял. Снова обнажились обветшалые углы, залепленные и подкрашенные было к юбилею города. Лица людей на фоне облупленных стен казались серыми и скучными, как прошлогодний картофель, извлеченный на свет из погребов.
В редакции постоянно невнятно обещали скорую выплату денег, но вот пошел третий месяц, а Марина все перебивалась по знакомым мелкими займами на самое необходимое. В журнале ей намекали на её несдержанность и конфликтность, хотя с глазу на глаз коллеги неохотно признавались, что задержка жалованья на два-три месяца – вовсе не временная проблема, а обыкновение, при этом смиренно пожимали плечами, мол, ничего не поделаешь, кому сейчас легко. Одних содержали близкие, и они привыкли считать, что лучше хоть такая работа, чем вообще никакой; а кому нужно было выживать самостоятельно, те просто не задерживались в журнале. Менеджер по персоналу наедине по-доброму увещевала Туманову, мол, возмущением делу не поможешь, нехорошо иметь такой тяжёлый характер, следует быть гибче, и в жизни бывают куда более серьезные драмы, чем несвоевременная выплата жалованья. Так, рассказывала несчастная женщина, у неё самой жилище накануне сильно пострадало в результате пожара у соседей этажом ниже, а двадцатипятилетний сын болен раком крови. Туманова была не из тех, кого утешали чужие беды. В то же время, просто уйти казалось поздно, принимая во внимание перенесенные лишения; и потом, редакция все-таки задолжала ей какие-то деньги. Однако жить стало совсем не на что. Она понимала, что от неё не избавлялись немедленно лишь потому, что рассчитывали выжать по максимуму. Во время вёрстки очередного номера журнала Марина придержала материалы, так что помощница редактора попала в зависимость от неё, и руководство вдруг чудесным образом нашло средства выплатить ей, а также нескольким коллегам долг по зарплате за позапрошлый месяц. Редакция отыгралась после выхода журнала, когда расставанье стало очевидным. Тумановой изрядно недоплатили при окончательном расчете, под предлогом, что переводы сданы лишь вплотную к сдаче номера в печать. Впрочем, она ожидала ещё худшего оборота событий, и в ответ на откровенную фальшь нервно рассмеялась: «Я не сомневалась, что вы обманете, только была не уверена, на какую сумму!» Заместитель редактора развела широко посаженные глаза еще больше в стороны, переложила бумаги с одного края стола на другой и по-доброму покивала головой, словно говоря: «Ну, вот и славненько, что мы так хорошо друг друга поняли! А все-таки мы, как хозяева положения, обставили тебя, а не ты нас!» Туманова даже не испытывала особого негодования, только огромную усталость и уныние от слишком частого «дежавю». Ведь сразу было понятно, во что ввязалась! 
Распрощавшись с редакцией «Отечественного антиквариата», она свалилась в жесточайшей депрессии в своём съемном углу, прожитая жизнь начинала представляться чередой недоразумений и потерь... День за днем проходил в апатичном бездействии; она только немного читала, о чем-то размышляла в ночи и спала до обеда. Посреди одной из таких ночей, в час между волком и собакой, она размышляла в полудреме: «Как странно у меня сложился этот год в Питере. Домовой что ль на меня в обиде?» – «Полагаешь, мне самому сладко живется? Я пособлял по мере возможности. Как ты думаешь, благодаря кому жильцы квартиры были расположены лояльно по отношению к тебе, хотя не всегда ладили между собой? Разве это моя вина, что среди нынешних людей жульничество и враньё стало нормой жизни, а то даже неизбежным способом существования?» – это не был голос, прозвучавший в комнате или в голове; это чем-то напоминало волновой сигнал без звука. Марине сквозь смеженные ресницы показалось, что над деревянной спинкой кровати в ногах возвышается белесое полупрозрачное пятно, словно на спинке сидит огромная нахохлившаяся птица. Иннокентий! Она тотчас устыдилась, что могла худо подумать о домовом. Волны катились дальше: «Я, почитай, век живу в этом доме, и всего-то благополучно существовал лишь несколько лет поначалу. Мои лучшие годы совпали с последними годами царской империи. А с тех пор – с мимолётными просветами – тоска. И надежды, кажется, никакой до конца истории. Демон государственности исподволь зомбирует и высасывает души людей, и не замечает в упоении, что скоро сожрёт сам себя. Ты-то скоро съедешь отсюда, окажешься далеко, далеко. Тебе лучше, чем мне, у тебя много возможностей для путешествий, а мне самому не так просто перебраться в другое пристанище! Мне так нравилось слушать разговоры с твоей приятельницей! Ваши речи мне удивительным образом напоминали об одном выдающемся знакомом, который теперь пребывает в более высокой сфере бытия, в другой форме. А я… Я скоро останусь здесь совсем один среди кикимор. Надеюсь, Софья заглянет к тебе на прощанье? Со мной, значит, в этих стенах останутся ваши речи!» – «Стало быть, к добру домовой явился, – успокоилась она. – Вот только к чему это было насчет прощанья и отъезда?»

Продолжение http://www.proza.ru/2011/03/23/1424


Рецензии