VI Русь уходящая

Князь Кованский с супругой, которая была лет на двадцать его моложе, хотя тоже уже на пенсии, занимал две комнаты из шести в заурядной питерской коммуналке в районе Витебского вокзала. Пятиэтажный дом, построенный в позапрошлом веке, как и все дома в округе, оказался изрядно облезлым, парадный подъезд – выстуженным на январском морозе, запущенным и загаженным, хотя под толстым слоем зеленой масляной краски хранил воспоминания о декоративных плафонах и лепнине.
Традиционно в больших петербургских квартирах комнаты шли анфиладой, вдоль длинного коридора от входной двери до черного хода. Межкомнатные двери были забиты еще в пору «уплотнения» жильцов после революции, когда в квартире ютилось два с лишним десятка человек, а двери всех комнат выходили в тёмный коридор. Теперь, когда население города убыло, в квартире осталось, включая князя с супругой, всего шесть человек – цирковая акробатка с ребенком, наркоман, воровавший на общей кухне у своих же соседей еду и все, что успевал схватить, и девица, по выражению Кованского, «не особенно тяжелого поведения».
Щуплый сутулый человек, с венчиком волос вокруг изрядной лысины и седой бородой, встретил гостей у старинной дубовой двери в прихожей, близоруко приближая лицо, чтобы рассмотреть вошедших, радушно бормоча под нос с невнятной дикцией что-то вроде: «Очень рад, очень приятно, проходите, пожалуйста!» Держался он с той простотой, что присуща старой интеллигенции, потомственным аристократам да крестьянам на русском Севере. Среди его бывших студентов и знакомых о нем ходили забавные и противоречивые слухи, с одной стороны, как о маге – оккультисте, специалисте по йоге и восточной философии, знатоке полутора десятков современных и мертвых языков, всемирной истории, литературы, обладателе уникальной домашней библиотеки; с другой – как о городском юродивом, разгуливавшем зимой в рубашке с короткими рукавами, чуть ли не сектанте, чудаке, таскавшем куски разбитого асфальта со двора в мусорные баки, к великому неудовольствию водителей мусорных машин. Он упрямо высаживал во дворе дома цветы, которые окрестные жители тотчас разворовывали и вытаптывали. У него обе комнаты были сверху донизу забиты книгами – на стеллажах, в шкафах и на столах. Могло показаться, что они навалены в беспорядке, но у него была феноменальная память и своя система, так что он почти всегда находил нужные книги на ощупь, если эти книги у полуслепого старика не прихватывали по случаю недобросовестные посетители. Кованский при всякой возможности старался поделиться с молодежью своими энциклопедическими познаниями. Это был его жизненный сценарий; он охотно исполнял роль просветителя, или, как он говорил, культуртрегера, пусть и себе в ущерб.

Его родители уцелели в ходе революционных потрясений, хотя, согласно «Общему гербовнику дворянских родов Всероссийской Империи», издание которого начато по указу Павла I в 1797 году, князья Кованские значились среди древних фамилий, ведущих свой род от Рюрика. Большевики легко могли поставить им в вину уже одно происхождение. По рассказам Алексея Кованского, дело, возможно, в том, что семья его давно не владела никакой собственностью. Получилось так, что дед его, композитор, натура творческая и романтичная, женился на лютеранке, гувернантке из Швейцарии, и растерял все имущество в ходе реформы по отмене крепостного права в 1861 году. Непрактичный предок скоропостижно умер в тридцатилетнем возрасте, оставив вдову-иностранку с шестью детьми на руках совершенно без средств. Она, однако, оказалась дамой деятельной и предприимчивой, получила место начальницы сиротского дома в Казани. При этом ей полагалось жалованье из казны и квартира. Самостоятельно подняла детей и дала всем весьма приличное светское образование. Один из них в начале прошлого века окончил естественное отделение Казанского университета и, женившись, уехал в Сибирь, где служил в Переселенческом управлении. В теплое время года они с женой и небольшой группой помощников ездили верхом по тайге, определяя места, удобные для поселений крестьян, переезжающих из европейской части России по столыпинской программе переселения. По пути производили маршрутную съемку, фотографировали, делали заметки, а в холодное время года обрабатывали результаты экспедиций. Поздний единственный ребенок, Алексей, родился в Сибири за год до революции. Отец получил право на ношение княжеского титула совсем незадолго до октябрьского переворота. Князь Кованский-старший после большевистского переворота сначала даже получил повышение по службе, потом несколько месяцев просидел, вернее, простоял на ногах из-за антисанитарных условий в тюремной камере; в конце концов, его выпустили. После нескольких лет мытарств и безуспешных попыток служить в советских учреждениях князь с семьей вернулся в Казань, жил то преподаванием иностранных языков, то распространением подписных изданий, а больше бедствовал.

Пока Марина обменивалась приветствиями с другими гостями и удобнее устраивалась, Алексей Кованский занимал разговорами новую гостью:
– Я вообще-то с детства тяготел к гуманитарной области знаний, но поскольку эти науки были идеологизированы до крайности, и там полагалось всячески превозносить марксизм-ленинизм и лично товарища Сталина, то я поступил в Казанский университет по специальности, к которой трудно привязать политику, разве что в нескольких обязательных строках предисловия к учебнику. После университета я работал при Академии наук, производил разные вычисления. А в аспирантуру попал случайно, благодаря одному комическому происшествию.
Он сделал выжидательную паузу. Гости, конечно, полюбопытствовали и хором стали просить рассказать эту историю.
– Ну, если всем это интересно, извольте – ухмыльнулся он в бороду. Дело было во время войны. Как вы понимаете, в армию я никак не годился по причине слабого здоровья и плохого зрения. Однажды по осени сотрудников Академии наук отправили в колхоз копать картошку. Нас разместили на постой по колхозным избам. Я с несколькими другими товарищами попал в одну татарскую избу. А погода стояла уже довольно холодная, и хозяйка уложила нас спать на теплой печи. Моим соседом оказался еврейский юноша, эвакуированный в Казань из блокадного Ленинграда. Он там, бедный, натерпелся всяких ужасов, очень нервный был. Накормили нас мякинным хлебом, ничего другого не было. Но мы, голодные и промерзшие, и тому были рады. А я, бывает, когда переем на ночь, могу закричать во сне. Вот и в этот раз, по своёму обыкновению, взвыл посреди ночи, да прямо в ухо своёму соседу. Юноша в темноте спросонья ничего не понял, перепугался и тоже дико закричал. Здесь и хозяйский ребенок проснулся, заплакал в голос. Вся изба пришла в движение. Мать ребенка, хозяйка-татарка, тоже заорала, поднялся шум и гам, и меня как зачинщика беспорядка выставили из избы в холодный коридор. Я сполз по стенке, трясясь от безмолвного хохота. В этот момент из другой половины дома вышла женщина по малой нужде. В темноте на меня наткнулась, завизжала и с испугу здесь же осуществила то, ради чего направлялась на двор. Словом, вторая половина дома также лишилась сна. Потом еще все долго не могли успокоиться, поутру встали хмурые, и во избежание проблем меня выгнали из колхоза обратно в Казань. А там как раз шел набор в аспирантуру. За неимением других подходящих кандидатур меня и взяли, несмотря на сомнительное, с точки зрения начальства, происхождение. Так я стал впоследствии ученым-математиком, доцентом в университете. Не знаю, благодаря какому чуду сталинские репрессии обошли семью стороной. Я позволял себе довольно-таки рискованные по тем временам вольности – переписывался на международном языке Эсперанто с зарубежными корреспондентами; продолжал ходить в дома, где арестовали кого-то как «врагов народа», и посещал церковь по праздникам. Как я слышал, местные товарищи из органов государственной безопасности даже заказали для своей организации учебник Эсперанто. Я чрезвычайно рад, что, возможно, благодаря мне некоторые сотрудники органов познакомились с благородной идеей доктора Заменгофа, создателя универсального международного языка всего лишь с шестнадцатью грамматическими правилами. Помнится, в послевоенное время я переписывался с орнитологом из Дании, и тот однажды спросил в письме: «Когда к вам прилетает кукушка?» Потом один товарищ из органов долго допрашивал меня, с каким заданием направляется в Казань заграничный агент под кодовым именем «кукушка». А в Пасху я нарочно собирал крашеную яичную скорлупу и потихоньку разбрасывал по улицам, чтобы люди видели – вера жива; или в Троицу шел с обедни, демонстративно размахивая березовыми веточками. И, как ни странно, все сходило с рук. А в лагере для заключенных мне, скорее всего, сразу бы конец – я был хилым, слабым, и доктор еще в детстве сообщил мне, что я скоро ослепну. Это было довольно жестоко. Случалось, я просыпался среди ночи – кругом стояла кромешная тьма, и я думал, что уже ослеп. Доктор, к счастью, ошибся. Мне уже сильно за восемь десятков, а я еще что-то вижу, даже могу читать с лупой. Так вот, после смерти Сталина я переехал в тогдашний Ленинград. Математика для меня – брак по расчету, причем удачный. Преподавание в вузе всю жизнь неплохо кормило; даже и теперь, на пенсии, сносно. Однако я пока умолкаю – давайте послушаем чтение другой истории, ради чего сегодня собрались.



Продолжение http://www.proza.ru/2011/03/23/1437


Рецензии
И где же она - другая история, ради которой все собрались?

Мария Пономарева 2   01.06.2011 14:00     Заявить о нарушении
Кроме того, Ирина, нельзя простоять на ногах несколько месяцев, даже в антисанитарных условиях. Вот Вы ради эксперимента попробуйте простоять на ногах хотя бы сутки, ни на минуту не присаживаясь - не уверена, что получится.

Мария Пономарева 2   01.06.2011 14:04   Заявить о нарушении
Другая история идет следом - "Легенда о Золотом веке" - я для удобства выложила "Демона государственности" по главам.

Ирина Филева   02.06.2011 22:37   Заявить о нарушении
Это как рассказывал историю своего отца реальный прототип, князь Алексей Хованский 1916 года рождения. Он "покинул физический план" в 1996 году. Незначительные детали изменены. После "Золотого века" следует глава "Тайны Марии Магдалины" - там тоже участвует срисованный с натуры князь, наши беседы, даже действительно имевший место спиритический опыт. Я думаю, что князь Хованский-старший иногда все-таки как-то отдыхал, но с большой опаской, предпочитая лишний раз постоять. Можно вообразить, какая там была публика и санитарные условия!

Ирина Филева   02.06.2011 22:54   Заявить о нарушении