Дед...

           Дед Динки, Александр Иванович Быков, был человеком неординарным. Дина безумно гордилась им, и навсегда он стал примером и идеалом для нее. И впоследствии, когда было совсем уж трудно, она говорила себе, стиснув зубы: «Крепись, дорогая моя. Ты сильная! Деду было труднее, но он же выдюжил!!! И ты сможешь!». И это помогало. Всегда.

           Когда она была маленькой, он был ее самым лучшим другом. Всегда они вели серьезные разговоры, стар и млад. Сядут, бывало, рядком за столом книжку почитать, но то и дело отвлекаются на эти самые разговоры. А дед и не отмахивается от Динкиных вопросов, отвечает на каждый. Мать с отцом не так уж много внимания уделяли девчонкам, так что хоть они с бабушкой восполнят этот пробел.

          Много рассказывал дед о своей трудной и от этого такой интересной жизни. Но самое главное, страшное он рассказал Дине, когда той исполнилось двенадцать лет. Не любил дед вспоминать то время, только от воспоминаний никуда не деться. Они постоянно с ним, куда бы он ни пошел, что бы ни делал. Лишь однажды он рассказал о своем страшном прошлом. Своей будущей жене Катеньке. Предупредил только:
          - Я все расскажу тебе, потому как ты жена моя. Только знай, расскажешь кому – смерть. Мне – смерть.

          Так и пронесла Катюша эту тайну в себе всю свою жизнь.
          Да вот сейчас Светлячок стала донимать, расскажи, да расскажи о своем детстве. Почему, мол, раньше ничего не рассказывал. Задумался дед. Времена сейчас другие настали, наверное, и вправду, надо рассказать Динке.  Может, научит чему его страшный опыт. Должен научить…


           - Ну слушай, Светлячок, да не перебивай...      
           В 1940 году моего отчима, Быкова Филиппа Филипповича, перевели на работу в Нальчикский гидротурбинный завод. И мы всей своей немногочисленной семьей, мамка, отчим, старшая сестра Зина и я, переехали на постоянное место жительства в Нальчик. Моим соседом оказался мальчишка Егорка, мой ровесник. Семья его была родом из Польши. Мы подружились сразу. Стали просто, не разлей вода.

          В 1941 году в апреле, Зина вышла замуж за местного парня. А в июне началась Великая Отечественная Война. Как же были рады мы, мальчишки, этому волнующему событию.  «Война, война! Ура!!!» - Раздавалось тут и там на улицах города. Я, тринадцатилетний тогда, сломя голову несся домой, чтобы сообщить мамке эту сногсшибательную новость и еще не понимал, что радоваться тут нечему.
          К великому сожалению нас с Егоркой на войну не взяли.

          Сначала Нальчик был тыловым городом, где открывались тыловые госпитали. Все предприятия Нальчика перевелись на увеличенный рабочий день в несколько смен и начали выпускать продукцию для фронта.
          Филиппа Филипповича, отчима, призвали в армию в августе  1941 года в тринадцатую отдельную стрелковую бригаду. В конце того же года он пропал без вести. 

          А летом 1942 года фашистские войска прорвались вглубь Северного Кавказа.  Вот тогда и началось самое страшное. В августе жители Нальчика, женщины, дети, даже малолетние, подростки, и мы с Егоркой в том числе, и оставшиеся мужчины днем и ночью ломали и выжигали кукурузу на полях, копали противотанковые рвы, строили дерево - земляные огневые сооружения. Мы их называли дзотами. Они были предназначены для ведения огня из пулемётов, артиллерийских орудий, миномётов.

          Зинаида, сестра, привязывая маленького полугодовалого сынишку платком к спине, вместе со всеми рыла окопы. А поле было усеяно трупами наших солдат, орлы и вороны выклевывали глаза убитым. Я и Егорка тоже ходили на это поле, копали братские могилы. Страшно. Увидеть такое в четырнадцать лет. Но мы не жаловались. Такое было время, мужчинами мальчики  становились очень рано.

          Маленькие мужчины… Именно мужчины, потому что уже четырнадцатилетним я стал полноправным членом партизанской бригады. Осенью 1942 года с фронта неожиданно вернулся раненый старший Быков, мой отчим. Он организовал партизанский отряд. Вместе с взрослыми вел и я  разведывательную работу, и даже занимался диверсиями, во всем помогал Филиппу Филипповичу.

          Было там еще несколько мальчишек. И мы воровали у немцев оружие. Однажды нашли гранату и два автомата. Только успели спрятать найденное под стогом сена, как появились немцы. Однако на нас, мальчишек, они не обратили никакого внимания. Им даже в голову не пришло, что эти неопытные юнцы вели подпольную работу и заготавливали оружие для партизан.

          В отряде я получил должность связного. Партизаны брали меня на серьезные, опасные задания. Мне было легко, не привлекая к себе внимания, разносить сводки в соседние деревни, выходить на связь с подпольщиками. На детей фашисты внимания почти не обращали. К тому же худенький мальчишка, такой как я, мог пролезть и пройти там, где взрослый просто не смог бы.

          Неоднократно я просил за друга Егора. Так хотелось мне, чтобы мы снова были вместе, чтобы и он тоже стал партизаном. На что отчим мне отвечал:
         - Сань, я не могу рисковать. Ты же знаешь, что они поляки. Нельзя, слышишь? Нет!
          - Ну и что, что поляки. Я за него ручаюсь.
          - Я сказал, нет!

          На том разговор и окончился. Для Филиппа Филипповича. Но не для меня. Тем же вечером я вызвал Егорку на улицу для серьезного тайного разговора. Все рассказал. Без утайки. Ведь он же друг. До гроба. Он тоже будет партизаном.

          Той же ночью меня забрали, просто вырвали из рук кричащей матери, помню, как надрывно рыдал ребенок на руках Зины,  и бросили в карцер. Там было сыро и темно. Когда глаза немножко привыкли к темноте, я разглядел множество детей и подростков, жавшихся по углам, испуганных. Через несколько дней всех нас погрузили в товарные вагоны и повезли. Куда мы еще не знали. Но знали, что будет страшно.
Я  еще не понимал тогда… понял много позже. У меня было много времени.

          Друг предал…

          Долго… Очень долго мы ехали. Однажды ночью эшелон остановился. Нас, и подростков, и совсем маленьких детей под крики: «Шнель! Шнель!», быстрее, мол, быстрее, погнали в сторону незнакомого города. Мы шли всю ночь и на рассвете увидели непонятные постройки, обнесенные колючей проволокой.

          В возрасте пятнадцати лет я попал в плен. Полтора года провел в концлагере «Гросслазарет № 301» в городе Славута, что в Хмельницкой области. Концентрационный лагерь… Лагерь уничтожения… Ты знаешь, Светлячок, я рад, что все это уже глубоко в прошлом. Я рад, что сейчас мирное время, и, дай-то Бог, долго таким будет. Никому, даже самому ненавистному врагу, не пожелал бы того ужаса, что пережил я и миллионы, таких, как я… "Гросслазарет Славута цвай, лагерь" – фашисты так называли этот концлагерь.

          Я попал в барак, где содержались дети, подростки и молодые люди от семи до восемнадцати лет. Вместо постели была солома, но мы и этому были рады. Подъем в пять утра и на работу в подземелье, где функционировал немецкий завод. До позднего вечера мы трудились. Из-за непосильного труда, издевательств, болезней и полного истощения дети умирали сотнями. Но самое страшное начиналось ближе к ночи. Немецкие офицеры заходили в барак, бесцеремонно стаскивали с нар первую попавшуюся девочку, могли даже совсем ребенка, и утаскивали, иногда волоком. Этот дикий крик до сих пор стоит в ушах и часто снится по ночам. Утром, истерзанная, зареванная пленница возвращалась на нары.

         Однажды утром мы проснулись от звенящей тишины. Было уже семь часов, а нас никто не гнал на работу, не было слышно фашистской речи. Дверь закрыта. Дети испугались, стали кричать, все подумали, что нас будут взрывать. Старшие, как могли, успокаивали младших.

         И тут мы услышали гул советских самолетов. Именно советских. Никогда в жизни я его не спутаю с гулом немецких. Он совсем другой. Абсолютно.
Да… Я сочувствую нашим солдатам. То, что они увидели, освобождая нас, ужаснуло бы любого. Мы были малолетними стариками и старушками в полосатых робах и деревянных колодках. Так-то вот… 

         Долгое время после освобождения я находился в госпитале, где меня лечили от дистрофии, вызванной истощением. А потом… Потом нами занялся НКВД – Народный Комиссариат Внутренних Дел. Подозревали в нас, детях, предателей, изменщиков Родины. Что могли мы рассказать, какую тайну выдать? Не знаю. Но потом отпустили, только взяли с нас обет молчания, и о том, что мы были узниками концлагеря, в биографии не указывали. Вот так… В заключение могу сказать лишь одно – в семнадцать лет,  я был сед как лунь…


          Серым монотонным голосом дед рассказывал о своей жизни. Глаза затуманились. Он был там. В своем далеком прошлом.
         Динка вначале слушала, по-детски открыв рот.  Потом рыдала навзрыд. В конце, уже обессилев, икала и никак не могла остановиться. А у двери, прислонившись к стене лбом, стояла бабушка...
 


Рецензии
Хороший рассказ. Всё правильно, правдиво. Мой дядя прошел Бухенвальд, а вернувшись, он получил срок без права на переписку. Так и не добрался до родного дома...
Спасибо Вам!
С уважением,
Михаил

Михаил Смирнов-Ермолин   22.04.2015 14:38     Заявить о нарушении
И Вам спасибо, Михаил!!! С уважением

Наталья Шевердинская   28.04.2015 12:58   Заявить о нарушении
На это произведение написано 16 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.