3. Первая кровь

В упряжке Инки – четыре маламута и один ведущий, хаски Лидо. До него не достать коротким шестом, да и не надо. Лидо сам знает дорогу. Инка подгоняет лишь хитрую Анэ, норовящую скосить в сторону, да ленивого Айки, всё время ослабляющего лямку. Им тянуть пятерым полтонны груза по насту со скоростью 20 км в час – раз плюнуть. Собаки в упряжке с радостью работают.
Я сижу позади, между грузом и спиной Инки, и у меня крылья. Знаете, как растут крылья у дурачков? Ещё вчера я сомневался, нужно ли это всё, эта блажь – ехать на собачьей упряжке за сто километров, в какое-то устье холодной Зеты… Но передо мной были глаза Хаски, смеющиеся, толкающие на идиотство, провоцирующие…Она спрашивала, не спрашивая. На что способен этот загоревший в московском солярии мальчик?

Дурачок – это я.

Рано утром (а по сути глубокой ночью) я всё же пришёл на площадь, где меня ждала эта девушка. Да никого она не ждала!
…Она увязывала груз на нартах, собаки ели мясо прямо на снегу. Заслышав шаги, Хаска оторвалась от дела.
- Вот не думала, что ты придёшь. Я пошутила.
- Пошутила? – во мне взорвалась гордыня. Никогда ни одна баба не смела вот так мне сказать!
Я посмотрел на неё. Чувство было такое, что ещё мгновение - и девушка разразится убийственным заливистым смехом.
- Я-то не шучу. Могу нанять тебя до Перстов, у меня там дело, – сказал я строго.
Она подошла ко мне, дохнула в лицо морозным воздухом так, что у меня на бровях выпал иней.
- Садись, купец.
…И я забыл всё на свете – кто я, зачем я здесь, какой там к чёрту холод нас окружал? В бездне её глаз куда-то падал чёрный октябрьский снег, неслись собачьи упряжки и серебряные олени качали огромными рогами. Я ослеп в одно мгновение, потерял голос и разум. Какая-то сладкая тягучая патока побежала по венам…
- Одень это, - она кивнула на белый армейский полушубок, лежавший поперёк нарт.

Мы поехали.

Туксан, скованный льдом – идеальная дорога для собак. Хорошо смотреть с вертолёта. В это время ещё не исписанный цепочками больших снежных барханов, ровный, он змеился чрез редколесье, медленно сужая русло до слияния Зеты и Ратуя. От этого места до зимовья охотников нам предстояло проехать километров сто – сто пятьдесят по льду Зеты. Их никто не считал, эти километры, не было в том необходимости. Здесь считали время, которое бежали собаки. Такое расстояние они могли преодолеть за световой день с одной или двумя остановками.
Там, у зимовья, кончалась тундра, и лысое редколесье уже переходило в небольшие зелёные островки тайги. Дальше на юг, ещё километров триста – и непроходимая тайга уже сплошь покрывала пространство.

…Мы двигались уже часа два. Накинув на ноги брезент, я полулежал на нартах и смотрел на плывущие берега Зеты. Если честно, то такой красоты я в жизни не видел – не найдёте и вы, не старайтесь. И когда видишь всё это, возникает целый венок чувств, глвным из которых будет ощущение именно ледяного безмолвия.

Когда наст пересекал снежный нанос, Хаска спрыгивала и бежала рядом – так собакам было легче. Они вязли в рыхлом снегу по брюхо, но упорно, упрямо работали лапами.
Я понял, что от меня требуется то же самое - спрыгивать. Пассивно лежать было неудобно физиологически – мороз пробирал до….
Первая остановка случилась километрах в сорока после Перстов.

Хаска уложила собак в дугу за нартами и разожгла костёр. Дрова, как оказалось, мы везли с собой, вполне достаточное количество для пары остановок. Чай она налила из термоса и подала мне кружку.
Сев по-турецки, прямо на снег, она заглянула мне в лицо.
- Откуда ты взялся такой? Расскажи.
- Я уже говорил. Приехал по договору. Или тебя что-то ещё интересует?
- Интересует. А жена у тебя есть?
- Нет.
- Врёшь.
- Правда.
Мне стало неловко и одновременно приятно – она, как ребёнок на новую игрушку, не стесняясь, пялилась на меня. На затылке от её взглядов шевелились давно сбритые в ноль волосы.
- А кем ты был там…в Москве?
- Звукооператором на киностудии. Знаешь, что это такое? Ты ведь тоже училась там?
- Марат тебе сказал?
- Да.
Тень пробежала по её лицу.
- Он ещё сказал мне, как тебя зовут.
- Меня зовут Хаска. А что он ещё говорил?
- Ну, много чего говорил…
- Что?
Мне захотелось её поцеловать – очертания губ были такие. И ровный ряд нереально перламутровых зубов… Мои зубы местами были черны от табака. На лютом холоде я ещё ЭТОГО никогда не делал.
- Да так… Разное.
Она помолчала.
Лидо подошёл к ней и лёг рядом. Хаска уронила руку ему между ушей, и он сомлел от удовольствия, жмуря глаза.
- Видишь? Лидо – вожак. В упряжке всегда парные собаки, но Лидо не хочет пары. Я водила ему сук, но он не тянет с ними нарты. Я сделала ему отдельную лямку. Разное про меня говорят. Говорят, что я сплю с Лидо в кровати, как с мужчиной.
Теперь рассмеялся я.
- Ты веришь?
Я тотчас перестал смеяться. Стало не смешно.
- Кто это говорит? Скажи…
- Люди говорят. Давно говорят. Говорят, что я со всеми вожаками так делаю. А по мне лучше с кобелями в дэт*, чем с мужчинами Туксана. Все они трусы и вруны. Имаган-бэе**.
- Ты опять шутишь?
Костёр сгорал, и она подбросила ещё пару поленьев.
- А ты, Леша, правда, хотел узнать, кто говорит так обо мне в Туксане?
Она снова хитро улыбалась.
- Правда…Хаска, то есть Инна, а правда ещё, что ты белку в глаз бьёшь?
- Правда, Лёша. Нужно иметь хорошее дорогое ружьё. Тогда любой охотник в дэт сможет белку бить. Наверное, даже ты.
- Хм…Когда-то я неплохо стрелял.
- Да? Опять врёшь!
Она встала и огляделась по сторонам. Я думал, глядя на неё, на её почти хищные скулы и чуткую, охотничью стойку – она была настоящее дитя тундры.
- Смотри! - она указала на молодой ельник на берегу, метрах в пятидесяти от нас.
Я вгляделся, но ничего не увидел.
- Ничего не вижу, - сказал я, пожав плечами.
Хаска достала из поклажи нарезную «Сайгу» с оптикой и подала мне.
- Так смотри.
В оптику стало видно всё, как на ладони. Но всё равно кроме ёлок, веточек и упавших шишек на снегу я ничерта не увидел.
- Видишь три чёрные точки слева от деревьев? Пар над ними видишь? Стреляй.
Три точки я увидел. Они плясали в перекрестье с довольно большой амплитудой, но я всё же выбрал момент, удержал их, и, затаив дыхание, плавно нажал на спуск.
Приклад ударил в плечо.
Раздался сухой громкий щелчок и жёлтая гильза, отскочив от отражателя, исчезла в снегу.
- Я попал?
- Пойдём, посмотрим.
Мы направились к ёлкам.
Я увидел яркое алое пятно на снегу. Заяц! Пуля попала ему в голову. Вид крови никогда меня не смущал – насмотрелся за жизнь всякого, но в этот момент стало не по себе. Не от простреленной головы беляка, а от непонятного томящего чувства, наполнившего душу в один миг.
В живого зверя я стрелял первый раз в жизни.
Хаска наклонилась над добычей, в её руке блеснул нож. Одним движением она рассекла зайца и содрала шкурку. Отхватила голову и выпотрошила.
- Этот заяц будет наш ужин.


…Мы двинулись через пять минут, оставив на льду Зеты прогоревшие угли костра и шкурку убитого мной животного. Заячий мех здесь никто не брал.
- Зайца здесь много, - сказала Хаска, правя вдоль берега, - сегодня они дерут кору с берёзы, а лисы уходят на восток, там теплее. Ратуй в верховьях ещё течёт.

Как она это сказала – «ещё течёт»… И оглянулась на меня. Интересно, чем всё это кончится?

Тушка зайца лежала у меня в ногах. Маламуты косились на неё, пока мы не тронулись в путь. Анэ хотела подобраться ближе, но Лидо негромко рыкнул.
Мы ехали.
Через четыре часа мы уже съезжали с русла в поле, в чистое поле, которое обрамляли чернеющие густой хвоей огромные пятидесятиметровые ели. Зимовье представляло собой огороженный прожилинами небольшой участок с одноэтажным срубом.
Собаки сбавили ход по рыхлому снегу, и мы с Инной сошли с нарт.

Дверь в домик была заперта на церковный замок, а ключ висел на проволоке под стрехой, прямо перед дверью. Пока Хаска занималась с собаками, я отпер дверь и вошёл внутрь.
Помещение оказалось вовсе не таким заброшенным, как я предполагал. Обычный пятистенок, но не с русской печью, а неким подобием очага, напоминающим камин. По стенам развешена утварь, у окна - стол, несколько крепких стульев. Два ящика-сундука для мелких хозяйственных вещей. За очагом во второй половине – широкие нары без какого-либо покрытия. Два крохотных оконца на две стороны дома и, пожалуй, что всё.
Вошла Инна с двумя карабинами.
- Остальное сам в нартах возьми, - сказала она, отряхивая снег с ног.
Я вышел за поклажей на улицу.
Собаки расположились у самого порога. Я взял пару самых увесистых свёртков и внёс в дом.

…Девушка разжигала огонь. Сухие дрова вспыхнули быстро, и я подумал, что сейчас из трубы должен идти дым…Ну да, откуда же он должен был идти?
Я понял, что только сейчас моя душа стала спокойной – когда появилось это ощущение домашнего тепла. Не общаговского, не городского, не какого другого – а именно домашнего. Дымящий угарный очаг, эта девушка, вещи, снег за маленьким оконцем, собаки, спящие на снегу…
Хаска обернулась и стала расстёгивать полушубок.
- Ты будешь любить, Лёша?


*
Дальше листаем - http://www.proza.ru/2011/06/23/1318


Рецензии
"Хорош на девке шелк, коли в девке толк". (Русская пословица)
Верю.Есть среди нашей сестры экземпляры,
от которых голову сносит...попал твой ГГ)))

Елена Ярцева   27.07.2011 15:39     Заявить о нарушении
С этим согласен. Но уж лучше никак))

Плохой Танцор   27.07.2011 18:38   Заявить о нарушении
На это произведение написано 8 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.