Эволюция иллюзий. Глава 23. Лица

Их много промелькнуло за четыре года, проведенных мною на РАТАНе. И хотя нельзя сказать, что «текучесть кадров» в нашем коллективе была слишком высокой, но она все же, была. Да и многие из работавших на телескопе местных, оставили след в моей памяти. Вот некоторые из них.

Если есть такое желание…

Это была излюбленная фраза Лени Титова, которую он применял в разговоре по случаю и без. Леня появился на смену уволившегося Володи Исакова, причем это был уже не первый его «приход», когда мы узнали о приезде Титова, Петров и Ластушкин сразу выдали мне характеристику на этого оригинала. Кроме этого «старожила» РАТАНа в нем выдавали и его знакомства с местными  и многолетняя связь с соседкой по прозвищу Стюардесса, про которую сам Леня говаривал, подражая Высоцкому:
- Доступная, как весь гражданский флот.
Словосочетание «толстокожий человек» мне было знакомо давно, однако до знакомства с Леней, встречать мне таковых людей не приходилось, он был эталоном. Больше всего Леня любил спорить. Обладая набором определенных, зачастую далеких от истины, знаний, позволявших  ему выглядеть в глазах Стюардессы городским интеллектуалом, он никогда не упускал возможности отстоять свою точку зрения. Причем в большинстве случаев из полемических баталий ему удавалось выходить победителем. В споре побеждает нуднейший.
Как и Коля Серков, Леня был владельцем мотоцикла Ява, на котором он собственно и появился на РАТАНе, нетрудно догадаться, что этот популярный в семидесятых - восьмидесятых годах «железный конь», частенько становился предметом их споров. Однажды, в эмоциональных поисках истины Коля настолько увлекся аргументацией, что пятясь назад и, обвиняя оппонента в твердолобости, не заметил открытого люка канализации связи, и со словами «Да провалиться мне на месте», угодил в него. Этот анекдотичный случай Леня тут же истолковал как подтверждение своей правоты. На что Коля, к счастью не травмированный, только безнадежно махнул рукой и выматерился, а его довольный оппонент взобрался на свою Яву и, глядя в зеркало заднего вида, начал смолить спичками свои волосатые уши
Так как Леня занял койку Исакова, волею судьбы он стал моим соседом по общежитию, что благодаря его молодецкому храпу сделало мою жизнь невыносимой. Постоянно просыпаясь от него посреди ночи, я будил Леню, чтобы призвать повернуться на бок или бросал на пол тяжелые металлические тиски, которые держал на этот случай под кроватью, на пару минут эти меры помогали, а потом все продолжалось заново.
Спустя некоторое время, мой изможденный бессонными ночами мозг родил план жестокой мести. Наверняка многие знают, что чувствует человек, поработав со стекловатой без специальных средств защиты – все тело жутко чешется, пока он не примешь душ. Примерно такие же ощущения бывают после обработки (шлифовки) стеклотекстолита без перчаток. Поэтому когда Леня в очередной раз ночевал у Стюардессы, мы с Петровым обильно посыпали опилками стеклотекстолита его постель. На следующую ночь все повторилось сначала, храп, окрики, тиски, моя бессонница. Наутро Петров ехидно спросил Леню как спалось. Его бодрый ответ, полностью лишил нас надежды на удовлетворение от мести.
Как специалист Леня был, скорее всего, никакой, во всяком случае, чем он занимался в нашей группе, я не помню.

Я проживу сто лет

Работал у нас в группе монтажников местный парень Саша Хильков. Ходили слухи, что он и вся его семья принадлежали к баптистам или какой-то другой секте, точно не помню. Саша не пил, не курил, не сквернословил, трудовую дисциплину соблюдал и был со всех сторон положительным, чем резко выделялся на фоне своих коллег. Те в свою очередь подтрунивали над ним, так как подобного рода индивидуальность всегда привлекала внимание любого коллектива.
Однажды мы сидели у нас в общежитии и отмечали какой-то летний праздник, возможно, это был день строителя, который в нашем управлении традиционно считался профессиональным, а для нас этот день был знаменателен получением премии. Саша сидел вместе с нами, потягивал минералку, поддерживал разговор, отказывался от предложений выпить за компанию, чем самым спровоцировал разговор на обычную для таких случаев тему.
Выслушав все наши аргументы в пользу плюсов, которые дает человеку употребление излишеств, Саша как обычно привел свои, которые мы слышали не первый раз, эти «удовольствия» от лукавого, а он ведет праведный образ жизни, потому, что ему предстоит жить сто лет и это он знает точно. Мы посмеялись, рассказали несколько анекдотов на эту тему и вскоре разошлись.
А несколько месяцев спустя, поздним осенним вечером Саша ехал на велосипеде по неосвещенной дороге домой и его сбил насмерть проезжавший мимо ЗИЛ. Многими годами позже, когда я читал строки о скептике Берлиозе в «Мастере и Маргарите» Булгакова, мне вспомнились слова двадцатипятилетнего Саши:
- Я проживу сто лет.

А нам хоть бревна катать, лишь бы лежа!

Это была любимая поговорка Коли Серкова, местного парня, работавшего в каскадовской группе монтажников. Часами, сиживая в тени или лежа на кушетке своего вагончика, он не скрывал своего трепетного отношения к пассивному отдыху, особенно когда это было в рабочее время.   На что мы ему предлагали устроиться работать в пожарные. Внеурочное время понятно принадлежало ему, и он активно колесил по окрестностям на своей Яве.
Время от времени он заскакивал к нам в общежитие, но практически никогда с нами не выпивал, у человека были другие развлечения. Тем не менее, он старался не пропускать массовые мероприятия, но посещал их, скорее из любопытства, нежели из тривиального желания выпить за компанию, по всему видна была его традиционная казацкая привязанность к здоровому образу жизни.
С Заворотневым он находил общие темы по поводу мотоциклов, так как Ява на то время была предметом зависти для многих, и Вова, не скрывая своей мечты владеть «советским Харлеем», на Колином мотоцикле выпестовал свою мечту, которую потом и реализовал, купив с помощью Гены Могилевского «железного коня» где то на Украине.
Меня же Коля выручил, когда взял «шефство» над одной из практиканток, дочерью каскадовского начальника. В первые же дни после появления на РАТАНе она активно пыталась сбить меня с пути праведного и бросить в пучину супружеской неверности. Через пару дней, после того как натиск этого юного, но порочного создания ослаб, под вечер Коля заскочил к нам в общежитие, а на заднем сиденье мотоцикла возвышалась практикантка. Понимая, что просто так Коля не катает, я даже поначалу испытал некоторое чувство ревности, но страдал не долго, потому, что в сложившейся ситуации видно было больше плюсов, чем минусов.
В конце девяностых, покупая на рынке картошку, я разговорился с продавцом, заявившим, что и он и его товар из станицы Зеленчукской, кстати, картошка из тех краев всегда ценится. В обычном для такого случая разговоре, как правило, находятся общие знакомые. От него я и узнал, что Коля давно работает в пожарной охране, возмужал, набрал вес и в прямом и в переносном смысле и сейчас в станице уважаемый человек.

Спасительный Беломор

Весной восемьдесят третьего мы переместились из неуютного каскадовского вагончика в обустроенное помещение лабораторного корпуса, где разделили соседство с нашими ратановскими коллегами. Слева от меня было рабочее место Юрия Андреевича Хрусталева, пожилого инженера, лет сорока пяти, по-моему, уроженца Ленинграда, волею судьбы заброшенного в эту северокавказскую глушь.
Очки, аккуратная бородка и гипертрофированное чувство юмора, выдавали в нем потомственного интеллигента, а большой жизненный опыт, давал пищу для многочисленных рассказов. Наши безукоризненные знания системы КАМАК, как и всей автоматики РАТАНа в целом, которыми  мы должны были делиться с местными специалистами, безусловно, возвеличивали наш авторитет в их глазах, поэтому мы с Хрусталевым быстро сошлись, как люди близкие по интеллекту. Он оказался интересным рассказчиком, тематики  хватало как из его прошлой жизни, так и из настоящей, жена его работала гинекологом в местной больнице и время от времени подбрасывала темы для разговора.
Сам же Хрусталев в юности окончил художественное училище в Ленинграде, а после армии пошел в геологи. В составе геологических партий обошел всю юго-западную Сибирь, затем женился и не помню, каким образом оказался на РАТАНе.
Разумеется, большинство рассказов касалось его прошлых геологических будней, большинство из которых описывали  нравы, уклады и быт встречавшегося на их пути местного населения. Рассказывал он о погостах аборигенов, которые хоронили умерших в деревянных ящиках прямо на открытых скалистых площадках и о том, как их встречали обитатели мало тронутых цивилизацией, заброшенных уголков Сибири. Многие из обычаев казались дикими. Надо отметить, что в ту пору в расцвет застоя подобное можно было увидеть только в телепередаче «Клуб кинопутешественников», и то, если съемки происходили где-нибудь в сельве Амазонки, или в непроходимых джунглях Новой Зеландии. Мы же жили в высокоразвитой стране, где социализм победил не только голод, безграмотность и нищету, но и первобытнообщинный строй малых народов.
С открытыми ртами  мы слушали, как их встречали в небольших поселениях, где им с трудом удавалось фотографировать местных жителей, а потом отдавать шаману пленки из фотоаппаратов, потому, что кто-то из местных, по его мнению, заболевал.
Однажды они забрели в какой-то стан кочевников. Поселение представляло собой несколько юрт и два-три  десятка соплеменников, их приняли в самой богатой. Пока хозяйка готовила обед, они беседовали с хозяином. Выяснив кто из экспедиции начальник, тот посадил его на почетное место. Хозяйка, грязная, беззубая старуха принесла вареное мясо, большие куски которого достались геологам, а начальнику, хозяин поставил достойное только его блюдо, вареную косичку из сухожилий, с которой он так и не смог справиться, оставшись голодным.
Затем хозяйка принесла национальный чай - настой, каких-то трав на молоке, протирая по очереди грязным подолом своего одеяния глиняные пиалы, видимо, эта процедура должна была убедить гостя в том, что его угощают из чистой посуды, она разливала в них сомнительный десерт и угощала гостей. Преодолевая жуткую брезгливость,  они давились этим напитком, но дабы не оскорбить гостеприимства радушных хозяев, допили до конца. Когда начальник экспедиции увидел, как забившаяся в глубине юрты старуха начала набивать табаком большую трубку, с ужасом представив, как сейчас та пойдет по кругу и ее мундштук придется облизывать по очереди каждому из присутствовавших, выхватив из кармана куртки пачку Беломора, угостил им всех, в том числе и старуху. Ситуация была спасена, всем хватило «чистоты» пиал.
Покинув через полтора года РАТАН, я с Хрусталевым больше не виделся никогда.

Свирепый

Это шуточное прозвище Володя Свирипа получил от Петрова, благодаря своей созвучной фамилии. Сидя со мной на моем новом рабочем месте по правую руку, он практически всегда становился участником наших с Хрусталевым бесед, причем благодаря своему чувству юмора — непосредственным. До этого мы как-то отношений не поддерживали, так просто «привет - привет», но с перемещением нас из вагончика в лабораторный корпус, отношения становились более дружественными, начал Володя появляться и у нас в общежитии. Разумеется, эти визиты совпадали с пьянками и преферансом.
Парнем он был холостым, веселым, компанейским и уравновешенным, вел себя в нашем обществе легко и непринужденно, понятно было, что тянуло его в нашу компанию,  с нами было интересно проводить время в этой далекой от цивилизации глуши. Мы  же с Вовочкой и Петровым легко принимали его, пока не наступили события заставившие нас, насторожившись, ограничить контакты со Свирепым по части выпивки.
Однажды погожим весенним днем по дороге на обеденный перерыв в столовую мы встретили уже пообедавшего монтажника:
- Там в столовой Ваш друг чудит, - крикнул он нам вдогонку.
У кассы в столовой стоял Володя и, сосредоточенно роясь в карманах, мешал очереди выбивать чеки на обед. Никак он не отреагировал и на нас, складывалось такое впечатление, что он находился в каком, то опьянении. Очередь кто, матеря, кто, подтрунивая над ним, обходила парня и, выбив чек, шла обедать. Не добившись от него никакой реакции, мы поступили аналогичным образом, однако пообедав, застали его уже на улице недалеко от входа в столовую. На этот раз его неадекватное поведение сильнее бросилось в глаза, а когда мы попытались его разговорить и добились его «внимания», обомлели, по его взгляду было все понятно — никого из нас он не узнает. Решение пришло мгновенно надо везти его в больницу.
На счастье к остановке подъехал рейсовый автобус, который курсировал между РАТАНом и центром станицы, и мы, переговорив с водителем, стали пихать Свирипу в автобус. Сделать это было нелегко, молча, стиснув зубы, он рефлекторными движениями железной хваткой цеплялся за любые выступающие предметы, и не хватало никаких усилий, чтобы разжать его пальцы. С трудом, четверо взрослых мужиков смогли его втащить в автобус, подобные проблемы нас ждали и в больнице. Когда его несли на носилках в приемное отделение, глаза уже закатились, а изо рта шла пена.
- Вы успели вовремя, еще пятнадцать минут и спасти бы вашего друга не удалось, - сказала вышедшая из палаты средних лет врач-терапевт. Далее она доложила нам, что Свирипа давно стоит у них на учете, как инсулинозависимый диабетик, а то, чему мы оказались свидетелями, было не что иное, как диабетическая кома.
Далее она начала нам объяснять, что  необходимо было делать, чтобы этого не произошло: дать съесть чего-нибудь сладкого, выпить какого-нибудь сладкого напитка и что-то еще, пока мы не убедили ее, что ни сном не духом не знали что у него диабет. Теперь становилось понятно, почему он перед каждым нашим застольем, пока приготавливалась закуска, просил чего то  съесть или выпить чая, для себя я это объяснял обыкновенной несдержанностью, ведь терпят остальные, почему для него должна быть какая то привилегия. Потихоньку начинало доходить и какому риску мы подвергались, усаживаясь с ним за общий стол для возлияний.
Просидев у больничной койки часа полтора и дождавшись у больного осознанного взгляда и адекватных ответов  на вопросы, видя насколько он стеснен той ситуацией, в которой оказался сам и невольно втравил нас, мы его покинули, заверенные утверждением врача, что жить больной будет. В последствие мы реже оказывались со Свирипой за одним столом, контроль за ним вызывал некоторое напряжение, да и видимо терзавшее его чувство вины за то, что он долгое время  скрывал от нас свой недуг, который мог стоить ему жизни, а нам тяжелого греха в виде ответственности за нее, резко сократило количество совместных вечеринок.
Спустя много лет, уже не помню каким образом до меня дошла информация, о том, что Володя умер от диабетической комы. Может опять не смог вовремя вколоть инсулин, а может быть рядом не оказалось друзей, подробностей я не знаю.

Ты бы ей вдул?

Этим вопросом Саша Мезенков озадачивал каждого собеседника, стоящего вместе с ним на перекуре, провожая взглядом практически любую женщину. И, не ожидая ответа, как бы отвечая на вопрос сам себе, мечтательно продолжал:
- А я бы с превеликим удовольствием!
Саша был приезжим, однако женился он на местной невесте. Поговаривали что, приданным за нею была роскошная квартира в поселке Нижний Архыз или в простонародье Буково и новенькие Жигули третьей модели, на которых он ездил на работу. Не думаю, что Саша задавал этот сакраментальный вопрос и жене, скорее доносили доброжелатели, но она его держала на коротком поводке. Как то, вернувшись, домой из командировки и, делая генеральную уборку в квартире, Сашина жена нашла за диваном окурки в губной помаде, которые тот опрометчиво не заметил. Был грандиозный скандал, неверный супруг даже уходил, но понимая, что уйти можно от чего угодно, только не от благополучия, раскаявшись, возвратился.
Внешность у Саши была привлекательная, эдакий добрый хитрован, на которого трудно было обижаться. Не найди в свое время Леонид Гайдай актера на роль Альхена в «Двенадцати стульях», кандидатура Саши подошла бы безупречно. Жена ему все прощала, хотя он и грезил постоянно адюльтером, но всегда мог искренне покаяться.
Чем он занимался на РАТАНе, я не помню, возможно, был по снабжению, потому, что присущая Саше хозяйственная смекалка однажды сработала, когда он побывал у нас в гостях. В ту пору такое изобретение как ПЭТ бутылка была не знакома человечеству, во всяком случае, его представителям, обитавшим на территории Советского Союза. Поэтому все наиболее популярные в народе жидкости продавались в стеклянной таре, которая в изрядном количестве скопилась на веранде нашего общежития за минувшие два-три года.
Это были бутылки из под водки и вина - свидетели многочисленных холостяцких попоек, пивные и бутылки из под нарзана, которым мы с подачи Стройнова привыкли разбавлять сухое вино, сиживая бессонными ночам, над партией преферанса - так называемые «чебурашки». Понимая, что пустая бутылка это состояние, неприкосновенный запас, о чем я имел возможность убедиться еще в студенческие годы, мы их не выбрасывали, а аккуратно складировали в ровные штабеля у стенки на веранде. Приемного пункта поблизости не было, поэтому стеклотара скапливалась, штабеля росли, пока этот «Клондайк» не попался на глаза практичному Мезенкову,  предложившему на своей тройке отвезти их в станицу и сдать.
В первый рейс владелица палатки по приему стеклотары напрочь отказывалась принимать у нас такое количество бутылок, мотивируя отказ и отсутствием тары и отсутствием денег, пока мы не согласились взять в качестве взаиморасчетов мешок сахара. Во второй рейс увидев салон Жигулей, до крыши забитый бутылками, она предприняла попытку всучить нам еще один, дескать она не может за раз принимать такое количество — более 1200 штук, но профессионализм Саши позволил одержать верх в переговорах и мы уехали, увозя с собой мешок сахара и сто двадцать рублей денег (это при цене одной бутылки 12-17 копеек). Выделив Саше его долю сахара, мы договорились, что завтра он появится на РАТАНе без машины и деньги, вырученные на стеклотаре, мы коллегиально пропьем.
Все годы, проведенные на РАТАНе, мне доводилось слышать от Саши один и тот же вопрос, на который из чувства приличия иногда приходилось отвечать:
- С превеликим удовольствием.

Чалый

Это было не прилагательное, не масть и не прозвище — это была Сашина фамилия. Саша Чалый был уже не молодым, лет за пятьдесят, веселым общительным человеком с крайне неуживчивым характером. Как не парадоксально его фамилия абсолютно не гармонировала с внешностью, но  не взирая на Сашин возраст, в его черной шевелюре не проглядывалось  ни единого седого волоса.
Больше всего Чалому досаждал его неуживчивый характер, который хотя и нацелен был скорее на   защиту от несправедливости, окружающего его мира, однако всегда больнее всего бил бумерангом по нему самому. Это были и ссоры с начальством, и с его близким окружением. Семьи у Саши не было, хотя были дети от прошлого брака, а может и не одного.
Некоторое время он жил вместе с нами. Однажды за ужином он обжегся свежеприготовленным супом и в сердцах, с проклятиями, выбросил миску с едой в открытую форточку, эмоции его вскоре стихли, а вот ужин достался Фафику. Скорее всего, необузданная вспыльчивость и была причиной его одиночества по жизни.
Через какое-то время Саша ушел жить к местной женщине, монтажнице, живущей неподалеку от станицы. Время от времени, видимо поссорившись с нею, возвращался жить к нам, потом мирился и снова делил с нею брачное ложе. Когда семейная жизнь его допекала слишком сильно, Саша уезжал жить в Пятигорск, но потом возвращался.
Уже занимаясь бизнесом в середине девяностых, я встретил его в городе. Обрадованный встрече, он долго не отпускал меня, рассказывая как там на РАТАНе. Жил он по-прежнему у своей подруги, однако, когда та сильно ему надоедала, уезжал в Пятигорск и снова возвращался. Вот так и проходили все эти годы, как неприкаянный, болтаясь как г... в проруби, Саша метался между РАТАНом и Пятигорском. Тем не менее, по прежнему это был жгучий брюнет, без единого седого волоса, хотя на момент нашей последней встречи, думаю, ему было далеко за шестьдесят.
А может быть Чалый красился?