Эволюция иллюзий. Глава 25. Обед от цыганки

Утренний автобус мчался по направлению к Пятигорску. Сидя у окна и постоянно роняя голову я мучительно боролся со сном, наверстывая упущенное за ночь. Ехал я в управление, чтобы к вечеру успеть на самолет в Горький, так раньше назывался Нижний Новгород. Задание командировки было несложное подписать договор, в каком-то НИИ, по-моему, ядерной физики, что делать, в ту пору не было средств коммуникации подобным нынешним, не было ни интернета, ни электронной почты, поэтому срочные вопросы подобные этому, решались посредством курьеров, в роли которого мне предстояло выступить.
Чтобы не опоздать на утренний автобус и оправдать возложенное на меня высокое доверие, принято было решение не ложиться вообще, а гостивший у нас в тот момент Бечаснов предложил скоротать время росписью пульки, причем не простой там десятки или двадцатки, а соточки, полагая, что нам ее хватит аккурат до утра. Под это мероприятие было закуплено соответствующее количество сухого винца и нарзана.
Игра была долгой, мне повезло взять одну десятерную и мизер, однако далеко за полночь, наш гость сказал: - я сейчас, - и исчез в комнате. Спустя минут пять, обеспокоенные его отсутствием, мы с Вовой заглянули в комнату и покатились со смеху. На расстеленном, на полу матрасе, на коленях стоял Серега, упершись лбом в подушку и, … спал. Допив остатки вина и, поставив на утро будильник, мы последовали  его примеру. На автобус я все-таки успел, хотя встать рано утром, с больной головой, проспав всего полтора — два часа, было невыносимой мукой.
Получив в управлении необходимые инструкции и бумажки, я съездил в кассы Аэрофлота и выкупил забронированные для меня билеты на самолет. Оставшегося времени мне хватило  на то, чтобы привести себя в порядок, часок другой вздремнуть и вовремя попасть в аэропорт на регистрацию.
Это был мой первый полет на самолете, не сказать, что я его побаивался, меня больше всего волновало, как себя поведет вестибулярный аппарат, в детстве меня частенько укачивало в автобусах. Да и бились в ту пору самолеты реже, чем сейчас, а может быть, нам меньше об этом говорили. Во всяком случае, не укачало, не тошнило и в районе 11 часов вечера, я, сойдя по трапу, ступил  на твердую купеческую нижегородскую землю.
Автобусы в город уже не ходили, поэтому в голову пришло единственное верное решение, дождаться утра в здании аэропорта. Чего-то, перекусив и попив чая в буфете, я уютно устроился в зале ожидания на втором этаже. Примостив на коленях, дипломат с документами государственной важности и установив карманный будильник на нужное время, чтобы не проспать первый автобус в город, я решил остаток ночи посвятить тому, чего мне не хватило в предыдущую — сну.
Спустя некоторое время ко мне подсел приличного вида мужчина, с виду ровесник и завязал непринужденную беседу. Поболтав на отвлеченные,  нейтральные темы, он предложил мне выйти на улицу покурить. Продолжая разговаривать, мы спустились по лестнице, и вышли на улицу. Душную летнюю ночь слегка освежал ветерок, предвещавший утреннюю прохладу. Я закурил. С первой затяжкой немного пришел в себя, оглянулся вокруг, и мне стало немного не по себе. Проверив все ли у меня на месте, содержимое карманов, дипломат, и убедившись, что все в порядке, я понял, что мой случайный собеседник, оказался не чем иным, как плодом моего уставшего за последние сорок часов разума. Остатки сна, как рукой сняло.
Следующие два-три часа, которые отделяли момент моего непродолжительного знакомства с фантомом, я слонялся по территории аэропорта. На свежем воздухе находиться длительное время не представлялось никакой возможности. Всему виной были горьковские комары. Эти мелкие твари, размером со среднюю дрозофилу, раза в четыре меньше наших кавказских, жалили как дикие осы, с такой силою, как будто я был не простой командировочный, а извечный враг всего славянского племени, потомок Чингиз-хана, пришедший покорять исконно русские земли. Поэтому мне приходилось буквально выныривать на перекур из душного здания аэропорта и, получив с несколькими затяжками, пять-шесть болезненных укусов, возвращаться назад.
А еще одно впечатление, которое я вынес из той ночи, так это местное наречие. В районе аэропорта слонялось несколько подзагулявших компаний. Они шумно разговаривали, правда, не проявляя никакой агрессии, иногда пили пиво, веселились. Было явно видно, что они озабочены такой же проблемой, как и я, ждали утреннего автобуса. Но бросилось мне в глаза не, то о чем они говорили, а как они говорили. Они говорили на мате.
Мне, как человеку южных широт было привычно с детства, что у нас громкий разговор с употреблением матерных выражений всегда носил признаки ярко выраженной агрессии, разговор же этих молодых людей: парней и девушек, носил миролюбивый дружеский характер, он больше напоминал сленг. В принципе в компании этих молодых людей я ехал из аэропорта в город, правда, они, наговорившись за ночь, дремали.
Было начало седьмого утра, когда я оказался у парадного входа вожделенного объекта, у которого, кстати, не было ни скамеек, чтобы можно было присесть, ни скверика, где эти скамейки должны были стоять. На мой призывный  стук, дверь открыл пожилой охранник. Выслушав мой полувоенный доклад о цели моего визита, он в ответном рапорте доложил, что впустить меня не может, так как по коридорам столь секретного объекта бродят непривязанные собаки, а кинологи их загонят только к открытию учреждения. В доказательство сказанного, я увидел через его плечо за стеклянной перегородкой оценивающий взгляд огромной овчарки. Попасть к ней на завтрак у меня не было никакого желания.
Вид Волги и Стрелки в ранних лучах утреннего солнца с высокого берега завораживал. Со стороны реки тянуло свежей прохладой, и я спустился ниже, там, в просторном сквере, с обилием скамеек, я и убил следующие два часа. Вначале десятого я был у знакомой проходной, собак не было и, минут через сорок, я уже был свободен. Самолет в обратном направлении был только к вечеру, мне предстояло убить день. Какие могли быть в ту пору достопримечательности? Пробродив по городу, полдня в основном по магазинам, я полностью удовлетворил свое любопытство.  Советские магазины были везде одинаковы и наполнены практически одним и тем же товаром, одного качества и ассортимента, поэтому всем моим трофеем дефицита оказались только новогодние хлопушки, которых я прикупил в какой-то лавке.
Изрядно устав, я обосновался на уютной скамейке в скверике напротив Кремля, собственно и автобус в аэропорт должен был отправляться именно оттуда. Посидев и почитав книгу, я постепенно начинал понимать, что две бессонные ночи не оказали на меня благотворного  тонизирующего влияния, и я просто элементарно отрубаюсь. В таком заторможенном состоянии меня и застала старуха-цыганка, блуждающая в поисках очередного спонсора по скверу.
Елейным голосом она попросила меня дать двадцать копеек на хлеб детишкам и я, никогда не подававший милостыни цыганам, потому что мама меня с детства предупреждала об опасности, которую они всегда представляют для нецыган, полез в карман за мелочью. Я даже не подумал о том, что ее детишкам, наверняка больше лет, чем мне. Она быстро оценила мое состояние, потому как тут же предложила мне за мою доброту погадать, причем услуга для меня эта ничего не будет стоить. Я никогда не реагировал на подобные предложения, но цыганка видела мое аморфное состояние, поэтому  настаивала. Сопротивление мое спало, и она вырвала необходимые для таинства несколько волос из моей головы.
 Далее потребовалось упаковать волосы в какую-нибудь крупную купюру, деньги она вернет, просто технология такая и я протянул ей пять рублей. Завернув волосы в купюру, сложив ее многократно до маленького квадратика, она пробормотала несколько невнятных фраз, из которых я понял, что все у меня будет хорошо, помахала руками, дунула, плюнула и показала мне пустые ладони. Понимая, что таинство уже закончилось, я поблагодарил ее за услугу и попросил назад свои пять рублей. Старуха не скрывая удивления моей недалекости, сказала, что они улетели вместе с моими бедами, а ей мои деньги не нужны.
Пять рублей. За билет на самолет Мин-Воды — Горький, я заплатил девятнадцать. Меня охватило чувство возмущения. Нет не то, что я оказался легкой добычей аферистки, в конце концов, этот грех ей можно было простить, она не виновата, что родилась цыганкой. Возмущение мое было продиктовано чувством несправедливости — я пожалел ее детей, неважно какого они возраста и, тут же, за свою доброту был наказан. Понимая, что рука с пятью рублями ни разу не исчезала из моего поля зрения, за нее я старуху и схватил. Далее с моей стороны последовала угроза отвести ее в милицию, тем более метрах в ста пятидесяти виднелась фуражка одного из них. Возможно, сраженная наповал моими решительными действиями старая цыганка разжала пальцы, и на мою ладонь упал пятирублевый квадратик.
Эти события несколько взбодрили меня и, не скрывая горечи разочарования, я высказал старухе, все, что о ней думаю и о моей небывалой жалости к ее детям, и  ее коварной неблагодарности, причем искренне веря, что ее это должно усовестить.
Она тоже потихоньку пришла в себя, понимая, что только что у нее в руках были пять рублей, а я невесть кто и бог знает откуда, даже не будучи милиционером у нее их отобрал. Старуха отошла на несколько шагов и обрушила на меня такой поток проклятий, что любой другой, опасаясь за свою мужскую состоятельность, бросился бы ее умолять, забрать свои слова обратно. Все проклятия касались в основном моей детородной функции и, к счастью ни одно не сбылось. Вот и верь после этого цыганам.
Часа через два в ожидании вылета я сидел в ресторане горьковского аэропорта за одним столиком со своим будущим попутчиком. Сытно покушали и выпили граммов по сто пятьдесят водочки в честь знакомства, официантке мы заплатили по пять рублей. Вот так за мой обед заплатила цыганка. Сев в самолет, я тут же отключился и проснулся когда тот заходил на посадку.