Эволюция иллюзий. Глава 29. Война Заворотнева

Вообще эта глава не лежала в планах моей книги, казалось бы она не обо мне и даже не о моем друге, а о его отце. Как-то несколько дней назад в попытках заснуть, вспомнился мне этот веселый человек, несгибаемый оптимизм и жизнелюбие которого помогли ему выжить в свое время в нечеловеческих условиях, хотя подобную судьбу разделили с ним сотни тысяч, а может и миллионы советских людей. Василий Васильевич, так его звали, с отцом моим друзьями не были, так чисто приятельские отношения, да и работали хотя и на железной дороге, но в организациях разных. Поэтому, знаком я с ним был благодаря нашей с Вовой дружбе.
Еще летом восемьдесят третьего года он приезжал к нам в Зеленчукскую, проведать сына, помнится, накрыли стол, как положено, отметили инспекторскую проверку, затем съездили в Нижний Архыз, показали ему красоты ущелья, места, где рыбачили, старинные храмы. Это сейчас они выглядят более ухоженными. Реставрируются и даже, какой-то из них действует. Тогда же, эти построенные в IX-X веках памятники первому христианству, были в плачевном состоянии: крыш не было, а на верхушках стен росли деревья и кустарники. Старожилы станицы рассказывали как во времена атеистических компаний после революции, грабились  эти древнейшие памятники, а потом долгие годы по чердакам сельских атеистов находили бесценные иконы и продавали за копейки заезжим скупщикам старины. Василий Васильевич бродил вместе со мной и Вовой по загаженным, безлюдным помещениям храмов и только возмущался кощунством безбожной идеологии.
Как то летом, находясь в Прохладном мы с женой зашли к нему в гости. Возможно, это было какое-то поручение от Вовы, а может просто передать привет, уже не помню, но мы тотчас оказались за гостеприимным столом радушных хозяев. Покушав и выпив домашнего вина, Василий Васильевич вспомнил прошлое и поведал нам свою историю, которая видимо камнем у него лежала на душе всю жизнь, при этом он заострил наше внимание на том, что даже сыновья его не знают о его прошлом.
Был разгар Великой Отечественной. Он, молодой лейтенант, выпускник артиллерийского училища, получил приказ на небольшой высотке развернуть вверенную под его командование батарею, предстоял первый в жизни бой. Лошади, несколько орудий и взвод солдат, вот вся команда, с которой он занял позицию, окопался по всем правилам, как учили в училище, и стал ждать атаки немцев. Казалось бы, все сделано правильно, и враг будет встречен во всеоружии, но не хватало самого главного, обоз с боеприпасами где-то потерялся и на всю боевую мощь лейтенанта Заворотнева, готового встретить танковую атаку, нет, ни одного снаряда, только офицерский ТТ, да винтовки бойцов.
Бой длился недолго, не встречая в ответ ни единого выстрела, со стороны артиллерии, немецкие танки расстреляли безоружных артиллеристов, и контуженый Василий Заворотнев очнулся в плену. Далее следовали долгие месяцы Освенцима, о котором он вспоминал еще десятки лет после войны. Много раз участвовал в расчетах, когда ставили в строй и приказывали рассчитаться на «первый-второй-третий» и по результатам этой считалки, каждый третий должен был быть казнен, несколько раз принимал участие в побегах, но желанная свобода, как и смерть, обходили его стороной.
Первый глоток свободы Василий Васильевич почувствовал в январе сорок пятого, когда наступающая Красная Армия освободила концлагерь, но благодаря кривой усмешке судьбы он оказался и последним, уже через несколько дней бывший лейтенант Заворотнев как изменник Родины, трясся в теплушке в сторону уже советских лагерей. Так было заведено при сталинском правлении, если ты попал в плен, значит предатель, хотя я тогда недоумевал, кто все-таки предатель: молодой офицер, готовый отражать танковую атаку табельным ТТ или командование, которое послало воевать артиллерийскую батарею без единого снаряда. В советских лагерях он провел еще лет восемь. В пятьдесят шестом его реабилитировали. Дальше была работа, учеба, но в партию Василия Васильевича приняли только в семидесятых.
Закончилась эта неожиданная исповедь Вовиного отца уже затемно, мы попрощались и напоследок он попросил меня ничего не говорить сыну.
Не знаю, почему он ничего не говорил о своей войне детям. Возможно, это было чувство стыда за ту страну, которую он не смог защитить не по своей вине, а может берег сыновей от возможных небезопасных тогда выводов. В ту пору мы еще не читали Солженицына, да и сталинские «перегибы» особенно не афишировались. Через некоторое время  я, конечно же, рассказал Вове о той исповеди, чему тот был крайне удивлен, а мне  судьба его отца запомнилась на всю жизнь.
Спустя три-четыре года мне пришлось участвовать в скорбной процедуре. Я уже работал в НИИ в Пятигорске, но связи в предыдущей организации, в которой мы работали вместе с Вовой, сохранились.  Он мотался по всему Советскому Союзу в командировках и родственники не могли его найти, а ситуация была срочная. В течение дня мне удалось найти его, чтобы сообщить прискорбное сообщение – умер Василий Васильевич.