повесть Михайлов

Все происходящие в повести события               
являются продуктом фантазии автора. Все совпадения случайны.               
                Кривая – выведет
                Народная мудрость               

Бородавка закрыл шлагбаум, посмотрел, не едет ли автобус из города (а ведь тогда шлагбаум придётся снова открывать!) и, сплюнув в рукавицу-верхонку, медленно побрёл в таровозочный цех. Грустно, брат, грустно! Ангары автобазы стояли прямо у подножия горы, и, чем ближе был таровозочный, тем выше и страшнее становилась эта гора, что навзывалась «Магнитной».

Снег скрипит под валенками. Морозно. Наконец, открыв калитку в стальных воротах, Бородавка тяжело шагнул в пыльный, очень тёплый ангар таровозочного цеха. В самом дальнем углу ангара стоял жёлтый внедорожник «Ниссан-Патрол» заместителя по тылу исправительной колонии, а прямо перед Бородавкой приглушённо рычал мотором ярко-рыжий самосвал с включёнными во всю мощь фарами. Тут кто-то хлопнул дверцей машины – Бородавка даже вздрогнул, оглядываясь по сторонам: это что за обормоты там?

- Эй, тебя Непомнящий искал, - сказал Бородавке водитель «КАМАЗа», - Пойдёшь?

- Не-е, я ещё подумаю, – хмуро ответил Бородавка, проходя мимо. Здесь, на «автозоне», люди жили относительно свободно – словно на поселении. Здесь работали, здесь же частенько и ночевали, благо, что никто против этого не выступал. Воров и рецидивистов - не было, а «хозяином» в здешних ангарах считался заместитель по тылу, а не сам «хозяин». Старшими были мастер-механик по прозвищу Ветерок и начальник по режиму, молодой лейтенант, имя которого никто не помнил. 
               
Автослесари из числа заключённых медленно привстали, когда Бородавка подошёл к ним. Один – очень пожилой - мял в руках пачку крепкой «Примы».

- Закурить есть, мужики? Ох, и дубак же сегодня!

- Это ещё что-о! Во вторник обещают до 35 …

Дядя Ветерок, немолодой мужчина с внешностью то ли актёра, то ли профессора, шагнул навстречу, крепко пожал руку. Как и многие на «автозоне», он сидел по очень «непопулярной» статье. Бородавка ещё раз взглянул на него – теперь уже чуть попристальнее, даже с наглостью. Может, насильник, а, может, и растлитель малолетних. А кто его знает? Рассказывать о «подвигах» здесь считалось за «моветон», а «подвигов» у иных из местных горе-сидельцев было куда больше, чем судимостей.

- Пойдём-ка, брат, потолкуем, - предложил дядя Ветерок, - Пойдём-пойдём-ка, Геннадий Петрович.

Белла выдавала наряды. Её смена давно закончилась – уже ночь на дворе! – однако, Бородавка ещё с вечера знал, что нарядчица домой не поехала. За ней даже никто не заезжал! Странно это. Не случилось ли что? Вообще, связываться с ней не очень-то и хотелось. Белла Магомедовна, бесцветная женщина лет сорока, жила со старшим прапорщиком по прозвищу Татарин, а Татарин – почти знаменитость, он таков, что с ним просто так не поспоришь. Жилистый - не изорвётся, хитрый – не проведёшь! Все «поганки» чует, не хуже немецкой овчарки по кличке Тамирлан, с которой нередко и передвигается по территории колонии – с ласковой улыбочкой на устах и очень тихим шагом! Да кто с ним спорил, тот давно пожалел об этом.

- Ну, пойдём, значит…

Окошко, через которое нарядчица сообщалась с водителями, было занавешено тряпицей. В комнате выдачи нарядов безмолвно посиживали Игорь Непомнящий, диковатый парень, сидевший за участие в групповом изнасиловании учащейся спту, и бывший школьный учитель, которого звали просто и весело - «Чушок».

Белла Магомедовна вошла следом за Бородавкой и очень быстро закрыла дверь.

- Мужики, есть дело, - совсем не по-тюремному обратилась нарядчица, - Ветерок?

- Хорошо, я начну, - согласился «профессор», присаживаясь к столу, - Утром сюда заглянет один паренёк с лесной биржи. Он по наркотикам - «Двести двадцать восьмая». В общем, надо его проучить. Сам Татарин просит! - Ветерок заметно покосился на Беллу, - А Татарину – сами знаете, где это дело поручили.

- Отпрессовать, что ли? А взамен? – сонно потягиваясь, спросил Непомнящий. Взамен предлагалось условно-досрочное освобождение - УДО. Непомнящий даже не поверил: - Как? Мне? Условно-досрочное???

- Да-да, досрочное, - заверил Ветерок, - Дело важное, как ты понимаешь …

Белла накрыла стол, «откуда не возьмись» - а точнее из-под стола - появилась огромная бутылка самогона. Самогон был местной выделки, и по местному же поверию его полагалось заедать исключительно только пересыпанными толчёным хреном медвежьими окороками. Окороков – не было, зато Непомнящего «мигом» отрядили в промзону – там был магазинчик, не закрывавшийся даже на ночь. Бородавка смотрел на эти приготовления, «воистину» домашние и «воистину» семейные, «чисто автоматически» щупал взглядом вполне приятственный зад Беллы Магомедовны, а сам думал:

«А если подставят? Не бывает же УДО за такую мелочёвку! Да мало ли кто тут кого гребёт лопатой, пока начальство смотрит в другую сторону?!?»

Наверное, такие же подозрения были у «Чушка». Бывший учитель хотел, было, отказаться от участия в расправе – «Я ведь почти освободился, мужики! Нафиг мне это надо?!?» - однако Ветерок удержал его в повиновении:

- Ты хочешь в барак, дружище! Хочешь, да? Или ты там ещё не был?

Белла накормила мужиков бутербродами с колбасой и жареной курятиной, выпила стакан самогонки. С сивухой и бутербродами на «автозоне» никогда проблем не возникало – почти все из «контингента» свободно ходили по промзоне, и даже ездили в город - зато о спокойном человеческом общении здесь давно позабыли. До шести утра, шёл негромкий, грустный разговор «за жизнь». Сидеть оставалось недолго. Вся четвёрка – да что с «абвером», что без «абвера» – освобождалась через год, поэтому каждый из сидельцев грустно рассказал свою историю.

Ветерок оказался никаким не актёром драматического театра, и даже не профессором, а элементарным содержателем притона.

- Но только для мальчиков! - улыбался Ветерок, - Девочками я интересовался нечасто.

Игорь Непомнящий отрывисто, как ворона каркает, рассказал, что никогда бы ни сел, если б не «кенты»: они подставили его на пару с приятелем, а сами скрылись, чтобы позже сесть по другой статье, ещё более тяжёлой. Над приключениями дурня-Непомнящего Ветерок немного посмеялся, однако по-настоящему смешным оказался «подвиг» бывшего учителя физкультуры: «Чушок» установил «шпионскую» видеокамеру в душе для девочек, а потом открыл в интернете торговлю видеозаписями. 

- И, что, покупали? – спросил Непомнящий, парень очень «прагматичный».

- Да, покупали, - кивнул «Чушок» и тут же добавил: - Пока камеру не нашли …

- А ты у нас кто? – спросил Ветерок Бородавку, - Когда ты сюда пришёл года три назад, нам добрые люди с общего режима сказали: «Геннадий Петрович – единственный на нашей «зоне» маньяк-убийца!» Это правда, Геннадий Петрович?

- Та баба сама померла, - глухо отозвался Бородавка, - У неё  сердце было ни к чёрту, и пила как лошадь. А посадили меня за то, что я со своей бабой плохо жил.

- Это как? – удивился Непомнящий.

- Ну, тебя, вот, «кенты» подставили, а меня бабы, - объяснил Бородавка и сжал кулак почти до хруста, - Вы, мужики, меня не поймёте, - («Да куда уж нам тебя понять!» – сыронизировал Ветерок), - Но, когда я выйду, буду резать …

Белла поперхнулась бутербродом, покраснела и, выплюнув на ладонь что-то очень мало аппетитное, весело заметила:

- Тогда – до скорой встречи, Бородавка! Ещё свидимся на общем режиме…

- Ох, болен наш мир! – саркастически молвил мастер-механик и вдруг сказал Бородавке с поразительным ехидством: - Ты только Чикатилу с Годзиллой не путай, ладно? Чикатило – то был маньяк, а Годзилла – это, братец, рептилия! – Ветерок хлопнул ладонью по заставленному посудой рабочему столу нарядчицы, - Так! Всем спать, мужики! В восемь подъём. Потом за дело!

Тюрьма вырабатывает в человеке качества, которыми «вольный» гражданин мог бы выделиться в любом обществе – даже в самом крутом и авторитетном! Это и свойственный большинству «зэков» беспредельный цинизм, и подлинное человеческое бесстрашие, позволяющая безжалостно вскрыть брюхо любому, кто покусится на твою честь, а ещё это склонность к кровавым интригам, от которой многие, сидевшие в заключение, не могут избавиться до самой своей кончины. Однако главные черты неавторитетного «зэка» – это максимальная «включённость» в систему и абсолютная, буквально животная непритязательность. По приказу Ветерка все поставили стаканы на стол, и разошлись по углам. Каждый, кто как мог, устроился на ночь. Геннадий Петрович лёг на стульях, «Чушок» постелил на пол полушубок, в котором пришёл с лесобиржи, а Непомнящий, нисколько не смущаясь, лёг на голом бетонном полу. Белла выключила свет, и через десять минут в комнате выдачи нарядов раздавалось только сонное посвистывание дяди-Ветерка.

А через пару часов, сделав своё чёрное дело, вся «шерстяная» четвёрка (под бешеный лай собак и сирену «Скорой помощи») очень тихо, через известную только им дыру в заборе, эвакуировалась на территорию складского хозяйства. Там заключённые переоделись во всё новое, получили ящик водки и новый наряд, согласно которому они числились теперь на разгрузке ценных грузов, получаемых «с реки». Это давало право выезда за пределы колонии. А весной всех четверых «за хорошее поведение» освободили.

- Тогда, когда были у нарядчицы, ты правду сказал? - спросил «Чушок» Бородавку. Прапорщик Татарин провожал их до автобусной обстановки, хитро ухмылялся, поглаживая усы широкими ладонями – вот шельма хитрая-нерусская! А ведь «спасибо» ему, жулику!!!

- Мстить буду! – решительно ответил Бородавка, - Пойдёшь со мной?

- Ты чё? Баб резать? - ухмыльнулся «Чушок», - Нетушки, кобель под градусом, я домой поеду, к детям …

Гора под названием Магнитная была теперь густо-чёрная, будто состояла целиком из угля-антрацита, и уже не казалась такой уж непоколебимо-страшной и громадной, как тогда, в первую зиму. В обход горы, петляя среди каменных валунов и завалов, бежала широкая асфальтовая дорога, проложенная зэками ещё в сороковые годы. Тогда здесь предполагали построить целый комплекс по переработке какой-то руды. Никакого комплекса так и не построили, зато дорога получилась просто на славу. За всё время пребывания Бородавки в Любахинской колонии там не случилось ни единой автокатастрофы; даже вечно пьянющие хмырики из автохозяйства местного лесхоза и те возвращались домой всегда живыми и даже здоровыми.

Грустно посмотрев на гору, Бородавка подумал:

«Вот я и сбежал из этих мест! Кто бы поверил: пять лет без года! И три – в Ишимском остроге, где люди, как звери, грызутся. Эх, судьбинка моя! Что дальше-то будет, вот ума не приложу!!!»

Вдалеке показался автобус, междугородний «Мерседес», похожий на большой воздушный лайнер. Красавец, да и только! Работать бы на таком – эх, да все наши мужики вусметь обзавидуются! Бородавка забросил на спину тощий рюкзак с пожитками, посчитал в кармане мелочь, и - замахал руками. Автобус остановился, приоткрылись остеклённые немецкие двери.

Куда ему ехать, бывший заключённый не знал. К родителям - не хотелось. К девушке, жившей в городе, он ехать передумал. «Ну её в баню! Россия - велика!» - думал Бородавка, улыбаясь контролёрше, женщине воистину советской и провинциальной: колеся по всей Пермской округе на иностранном автобусе с белой обшивкой сидений, она выглядела так, будто одевается в самом захудалом «сельпо». Или она так одевалась из принципа?

- В этой стране все люди пригодятся, верно, тётя? – спросил Бородавка. Тётка тут же встала в стойку, словно ищейка! – Я до Перми поеду. Билетик дайте, пожалуйста. А вообще мне бы по пиву …

1.

Я родился и вырос на погосте. И не сочтите за преувеличение. Мой отец был сторожем и дворником в молельне евангельских христиан-баптистов. Их община в моём родном городке Неренга была, наверное, самая большая в Тюменской области, и главная её специфика заключалась в том, что добрая половина верующих происходила из числа бывших и нынешних сидельцев Нерингской исправительной колонии. И мой родной отец в их числе далеко не исключение. За дерзкий «скок» в «счастливом» 1970-м он получил 8 лет, и отсидел строго от «звонка до звонка» - ему даже ещё «прибавили» два года, как он говорил – «за хорошее поведение». В лагере проповедовал Терезий Кравченко, пастор, которого я почти не помню, хоть и посещал в детстве его воскресную школу при благотворительном христианском центре «Надежда мира». Это был странный тип. Из «образованных». То ли поляк, то ли уроженец «буржуазного» Львова. Там сразу не поймёшь. В благотворительном центре, кроме него, было ещё несколько не совсем русских и тоже очень образованных людей, и все они выглядели загадочно, как иностранцы из далёкой страны. Кстати, этот самый Терезий тоже отсидел не меньше отцовского, и тоже, по-моему, в здешних лагерях. Только это было после 1945 года, и статья была №58, сталинская, теперь уже не существующая. Короче, «контрик» он был, этот пастор Терезий Кравченко, но человек – что надо! Его все уважали.

Маленьким я катался на трёхколёсном велосипедике по кладбищу и громко читал надписи на могилах. Кладбище в Неренге было очень знатное – не хуже, чем Ваганьковское в Москве! После ликвидации лагеря со всей его крайне запутанной системой номерных «командировок», «пунктов», лесоповалов и временных «мест размещения» Неренга считалась самым перспективным городом Тюменской области. Туда слетались буквально со всей страны, женились, вили гнёзда, а потом – горько жалели, что променяли родную Тюмень, Москву, Киев или даже Ашхабад на этот непочатый край гнилых болот и грязной лесотундры. А холодный климат и депрессивный полусумрак этого захолустного тюменского местечка быстро сводили людей в сырые и очень неглубокие могилы. И – каких разных людей! Я и теперь хорошо помню молодого и симпатичного инженера-железнодорожника из Вильнюса - его надгробие представляло собой довольно высокий и подробный макет католического собора! - и могилу весьма знаменитого в своё время «начлёта»: неизвестные люди возвели над ним настоящий монумент с рыкающими львами и парящими самолётами! А был ещё круглолицый и инженер-деревообработчик из города Ленинграда – Владимир Владимирович Лысов! Судьба так распорядилась, что ему тоже не довелось вернуться домой, на свой милый сердцу всякого питерца Васильевский остров. А чуть позже рядом с ним была похоронена его местная подруга - совсем молоденькая, почти девочка в сравнении с инженером …

Молодой военный железнодорожник майор Громослав Валентинович Войцеховский собирался строить в Неренге большое современное депо, железнодорожный вокзал и даже какую-то особую и почти секретную электростанцию. Но в городе все отлично знали, что он отдал богу душу, так ничего и не построив (зато в Неренге жил его сын Вадим, носивший фамилию матери Есенчук, скромный обыватель, абориген этих заболоченных мест и «заслуженный» депутат местного совета). Об инженере Лысове я ничего не знал тогда, и почти ничего не знаю сейчас, хотя его могила и была на местном кладбище самая красивая. Году приблизительно в 58-ом он заведовал лесообрабатывающим предприятием, потом сильно проворовался и уже не мог найти иного занятия, кроме председательства в районном Обществе национальных охотников-промысловиков. Там-то он и свёл драматическое знакомство с местной «принцессой Покахонтес» – красивой девушкой по имени Альфея, родившей ему сына. Как назвали сына, и куда же он, в конце концов, подевался, в городе говорили и так, и сяк, и этак, и разтак, и не понятно как – ну, в общем, почти никак!

Зато о таинственной смерти Альфеи, девушки, наделённой, как видно, немалой долей природного лукавства, коренные уроженцы местной лесотундры выражались коротко и вполне определённо:

- Тык понятное ж дело – убили! Они ж тута – во, какие тута были все! Да вся их семья. А эти-то? Пойди ж ты тута? Они - ходють и смотють! Ну, эти, бывшие заключённые! А отец её у местного народа был из родовой знати. И мать – у местного народа тоже вроде знати. Богатые! Тама, - махали они руками, - усе богатые ходють! В городе из ихних – живут тока бедные!

В убийстве гражданки Альфеи Лысовой обвинялись сначала некий уроженец лесотундры, а потом три субъекта, недавно вышедших из заключения – все из числа «неисправимых»! - но кто был убийцей на самом деле, следствие так и не выяснило. Ребёнок, рождённый ею от инженера, бесследно исчез примерно тогда же.

Что касается местного «начлёта» Петра Киликиди, «сталинского сокола», мыкавшегося после военных неудач 1941-го года по сибирским аэродромам, то он был первым пилотом, посадившим в этих краях американский «Дуглас-Дакота», на котором летало тюменское лагерное начальство во главе с генералом Бутовым (умора: комбриг-чкаловец возил комбрига-бериевца!), затем в этих краях неслышно присел белоснежный Ан-12, единственный в Неренгском авиаотряде транспортный самолёт, и управлял этим самолётом опять-таки Пётр Пантелеевич, и, наконец, под самый занавес своей продолжительной воздушной карьеры, в 1962 году товарищу Киликиди удалось с огромным напряжением и рекордным риском для жизни посадить на местном аэродроме первый в мире реактивный пассажирский самолёт Ту-104, на борту которого находились первые «стройотрядовцы» из Москвы и Ленинграда.

Всезнающие тюменские краеведы во главе с учёным мужем по фамилии Кащенко рассказывали потом, что чуть ли не половина этого несчастного стройотряда (а особенно милые столичные девушки) пребывала в состоянии, близком к буйной истерике:

- Они спускались по трапу бегом и уже совершенно «никакие» - ну, прикинь, да? - и даже внизу продолжали орать, как психи: «Спасите!», «Мы разобьёмся!» и всё тому подобное. Им перед полётом устроили банкет с руководством московского обкома, так они потом весь самолёт заблевали! А один парень напал на «начлёта» с криком «Камикадзе!» Его едва оттащили, прикинь!

Самолёт встречал эстрадный оркестр из числа бывших «зэков» под руководством ленинградского джазиста Рэя Соломоновича Марка (ждавшего скорой реабилитации) и – с ними - бывшая солистка астраханской филармонии Нина Остаповна Грицацуева; реабилитация ей не грозила, поэтому она с усердием выводила во весь свой недюжинный эстрадный голос – как революционную песню на митинге:

               Ра-асцвета-али яблони и гру-уши,
               Поплыли туманы над рекой …

Позади оркестра из двух десятков джазовых «контриков» тесно выстроились «товарищи встречающие» - толпа весьма и весьма нехилая! - все до одного люди пожилые, изношенные, корявые, циничные, все в одинаковых деревенских пиджаках по колено и надвинутых на глаза кепкочках в мелкую клеточку; среди них наблюдались две весьма известные городские фигуры – старый, ещё довоенный «вор в законе» по прозвищу «Иван-Дурак» и переодетый в штатское главный районный сыщик Вениамин Карлович Рейзнер, в последствии генерал-майор милиции и шеф тюменской «уголовки». Дядя Веня Рейзнер явился на аэродром, чтоб «кабы чего тут не вышло», - дело в том, что встречать долгожданный самолёт с «большой земли» собрался буквально весь проживающий в городе «контингент спецнадзора и учёта»!

               Вы-ход-и-ила на берег Катюша,
   На высо-окий берег на круто-о-ой!

Некоторых стройотрядовцев уже на земле болезненно вытошнило – причём это произошло прямо перед жадно нацеленными на них объективами визжавших от восторга советских кинохроникёров; на аэродроме города Неренги снималось увлекательнейшее кино – оно называлось «Молодость на марше: коммунистический позыв миллионов!» Интересно, а Никите Сергеевичу Хрущёву, главному кинозрителю Советского Союза, это зрелище показывали или же нет? А, если показывали, то – что сказал Никита Сергеевич???

В общем, даже в ссылке Пётр Пантелеевич Киликиди оставался героем и рекордсменом! Потом «сталинский сокол» сильно состарился, заболел, и был назначен начальником аэродрома, которым и оставался до самой своей смерти в декабре 1982 года, всеми давно позабытый. Говорят, что сестра Киликиди одесская поэтесса и журналистка Тамара Гущина-Губерман хотела отправить гроб с его телом на родину, в солнечную Одессу, однако об этом и речи быть не могло. Городское начальство в лице председателя местного совета Вадима Ветошкина поспешило с похоронами, заявив, что за столько лет жизни в Неренге комбриг Киликиди стал таким же «местным жителем», как любой из бывших заключённых. Сестра «сокола» обиделась, но промолчала. А что сказать? Ведь это правда! От города, кроме тюрьмы и стоящего посреди тундры гражданского аэродрома, к 80-м годам не осталось почти ничего. Только могилы, могилы, могилы, и ещё раз могилы. И бывшие «зэка».

Кстати! Когда, наконец, скончался «горячо любимый» Леонид Ильич Брежнев, городская котельная не гудела, как ей полагалось, «в знак скорби», бесполезно стравливая пар в атмосферу, а по-прежнему тихо и справно обогревала спящих с утра пораньше горожан. Почему? А потому что днём раньше не стало Ветошкина, а Вадим Ветошкин был очень важной фигурой на Тюменском Севере. Короче: в местном горкоме КПСС не знали «по кому голосить». А тут ещё представился известный на весь Советский Союз тюменский писатель-краевед Матвей Короедов, Ветеран Труда и Герой Войны! Да, вот случилась же этому паразиту представиться так не вовремя! И что теперь прикажете делать? В конце концов, товарища Ветошкина похоронили, поставив над могилой серый «кирпич» со звездой Героя Социалистического труда, а траур объявили – так уж и быть! – по Леониду Ильичу. Накусь-выкуси, краевед Короедов! 

- За Вадима Ильича! – поднимали стаканы воротилы тундряной экономики и районного администрирования, - Он ведь почти наш ровесник - с 1933 года! Пусть земля ему пухом …

Я смотрел на норковые ушанки городских чиновников, сидевших на скамейках вокруг серого камня со звездой, и не понимал: «Почему они так горько скорбят по Ветошкину?!» Оплакивают ли они свои годы, уже не молодые, или им и впрямь жалко этого зловещего партфункционера, да разрази гром его «кирпичное» надгробие?!? Впрочем, понимать всё это было совершенно необязательно. Для чиновников неренгского горкома партии, заражённых местничеством и не выбиравшихся никуда дальше Тюмени, Вадим Ильич Ветошкин был много ближе «горячо любимого Леонида Ильича Брежнева» - и это несмотря на то, что «Леонида Ильича» они, скорее всего, горячо любили, а «Вадима Ильича» почти наверняка ненавидели – такой уж он был «матёрый человечище», крайне неуживчивый и неуступчивый! 
   
А позади городского кладбища была исправительная колония. Каждую пятницу за ворота ИТЛ выкатывался старенький ГАЗ-53 «Хлеб-молоко» и живо направлялся за 20 километров от Неренги, на ферму гражданского аэродрома. Завидев грузовик, я всегда пристраивался слева, и быстро мчался на велосипедике по заснеженной обочине, силясь непременно обогнать его. Глупости! Как я мог обогнать грузовик, да ещё с таким водителем, каким был «Мошенник», - Егор Карпов, отцовский приятель по отряду. Его и на большой легковой машине не догнать, не то, что на «велике», этой убогой колеснице детства. Зато как я старался! Как я крутил педали! Егор Карпов – мужчина широко ухмылявшийся, с лицом тёмным, словно копченым на огне, – далеко высовывался из окна своего грузовика и кричал без всякой лирики в голосе:

- Бородавка! А ну тикай отсюда! Вот батьке скажу, гонщик фигов …

А я гнал, и гнал, не слушая, пока ноги не уставали. Карпов был родом из Арзамаса, а арзамасцы – это самые крутые шоферы на белом свете. Во всяком случае, он сам так говорил. О том, что он был «бесконвойный», я узнал достаточно поздно - только годам к двенадцати. Зато прозвище «Бородавка», нечаянно прицепившееся к моему отцу на второй год заключения, по воле «Мошенника» Карпова стало второй моей фамилией. Вообще же, меня звать Геннадий Петрович Михайлов.

Спешу представиться!

Моим лучшим другом тех лет был Тима Езеров. Его отец, выйдя на короткое время на свободу, причинил столько зла случайным людям, что в тюменской милиции его чуть не убили. Полтора года он находился в СИЗО области, а потом его этапировали назад в Неренгу с новым сроком и пометкой «склонен к побегу».

- Настоящий мужик, не то, что другие! - шептал Тима на уроке математики, немного склонившись в мою сторону. Было это незадолго до прихода во власть «последнего царя на Руси - Михаила Меченого», как называли Михаила Сергеевича Горбачёва неренгские катаржане. Но над доской до мих пор висел портрет Брежнева в траурной рамке. - У него заточка в половину этой линейки. Из ложки. А тот мужик, который Коля-Лупатый, обещал …

- Геннадий, иди к доске! – требовал учитель, и я, не дослушав, что обещал тот зловредный Коля, покорно тащился отвечать урок. Тима же просто сгорал от нетерпения. Вообще, нетерпение было главной бедой Тимофейки Езерова, сына потомственного русского арестанта. Потом, уже годы спустя, Тимофей окажется за решёткой именно из-за своего горячечного недержания сил и эмоций – ему не терпелось жить, не терпелось видеть, не терпелось знать и, конечно, не терпелось действовать. Нне терпелось, и всё! Он вёл себя как дикий волчонок, впервые ощутивший силу в мускулах. Я же в то время – наоборот! – всего боялся. И на многое строго не соглашался. И многое не любил. Например, я не любил учиться. Мне так и хотелось сказать этим полунесчастным и глубоко захолустным учителям-педагогам: «Не стану я «учёным», хоть режьте меня!» - однако я хорошо знал, что учитель математики Зуев вряд ли оценит мою готовность принять муку за науку.

- Учись на гармошке играть, Гена! Садись. Два …

- Надо говорить – присаживайся … – произносил я с очень характерным «развальцем». Некоторым из педагогов почему-то казалось, что это «развалец» - якобы типично московский. Вот уж не знаю, так не знаю. «Реальные пацаны» из старой тушинской «урлы» и «знатные люди» с Оврагов и Разгуляя, вроде бы, никогда так не говорили. Их речь вообще весьма сложна и причудлива. Примерно также ведут беседу их младшие «коллеги», современные российские гангстеры - солнцевские, кунцевские и измайловские. Я же, на самом деле, эту свою странную речевую особенность, которая впоследствии всех столь удивляла, усвоил, слушая, как разговаривают взрослые жители Неренги, бывшие заключённые.

- … Мне нравится работать руками! – добавил я всё с тем же возмутительно-хамоватым «развальцем» и только теперь покорно потащился к Тиме – дослушивать его глупую историю про какого-то Лупатого. Учитель Зуев, надо сказать, немного остолбенел от этого моего признания; а я же – наоборот!  - после этого всего очень зазнался и загордился: ведь все мои одноклассники – все, кроме Тимки! – усиленно делали вид, будто станут Маяковскими и Менделеевыми, а мы с Тимкой были истинными сынами своих отцов-заключённых, и нам на роду было написано или воровать, или тяжко вкалывать глубоко «в горе»:

- Да, мне нравится работать, а эту вашу «науку» я не знаю …

- Просто, наука создана не для таких дураков, как ты! – ехидно произнёс Зуев, и с этого момента я возненавидел его всем буквально сердцем. И ещё бы не так! Какой-то «фраер», надутый дурак в интеллигентских очках, который поехал учительствовать в нашу глушь, чтобы уклониться от призыва в армию, - и он ещё пытается меня чему-то учить?!? Меня! А что мог бы сделать этот Зуев, попади он в руки Тимкиного отца? Да только ныть, как зуб, и «визжать свиньёй», сидя на «пере»! Не мужик он! Хоть я и был в те годы совсем мал, однако всё видел и всё понимал. Наверное, это неизбежный удел всех, у кого родители получили образование за решёткой.

- Внимание сюда! – Учитель Зуев медленно обвёл взглядом ряды парт: - Я знаю, что многие из вас – дети заключённых в третьем, а то и в пятом поколении. Это совершенно неизбежно в такой стране, как наша несчастная Родина, и в таком городе, как Неренга, созданная благодаря товарищу Сталину. Сталин – это Дьявол. Помните, дети: в каждом из вас живёт и побеждает его маленькая дььявольская частичка. Когда Сталин умер, мой отец даже плакал, стоя на коленях перед его портретом на стене, а потом он совершил преступление и вернулся из лагеря с портретом Сталина на груди … - Учитель шагнул из-за стола и оказался - длинный, очень благостный, в стройном светлом костюмчике – прямо перед средним рядом парт, - Теперь меня интересует, - говорил он, как депутат на выборах, - только один вопрос: как вы станете налаживать свою жизнь? Россия заражена чёрным негативизмом. Некоторые особо бойкие уже сейчас предлагают конвертировать товарища Сталина во что-то принципиально новое, совершить тем самым определённый поворот в сознании и культуре, и, в частности, полностью отказавшись от некоторых общепризнанных норм социального поведения. И есть весьма нешуточная угроза, что у этих людей всё может получиться, понимаете? Вот, только что мы стали свидетелями того, как маленький мальчик Гена Михайлов заявил о своих намерениях. Это заявление было, я бы сказал, не совсем тривиальное, в чём-то даже программное …

- Да? – промычал я с недоверием, а сам подумал, не ища в своей мысли противоречий:

«Не виноват мой батя! Это жизнь у нас - дерьмо!»

Прежде такие мысли не появлялись в моей небогатой разумом голове, да и отец мой, сидевший за взлом квартиры (и заочно за другие грехи, похлеще взлома!) никогда не рассуждал о своей невиновности. Скорее уж, наоборот – он слёзно каялся в грехах перед своим исповедником, отцом Терезием. Неужели же, этот учитель Зуев желает исповедовать меня точно так же, как отец Терезий – отца моего? Нет-нет, я совсем из другого мира, а тот мир, которому всецело принадлежал Зуев со всеми его интеллигентностью и очень сложными науками, уже в те годы напоминал Атлантиду накануне вулканического извержения.

- Нет, вы не дождётесь, что я начну у вас учиться, - прервал я пространные рассуждения интеллигентного человека, - Всякие учёные учили нас, учили. Нам всегда говорили – учись коммунизму! А теперь все мы сидим в жопе! Я учиться не буду, гражданин начальник. Я буду, как мой батя, работать руками.

- Да? – спросил Зуев.

- Да! Я стану богатым и буду красиво жить на Гавайях. А вы …

- Хорошо! Пусть будет так, как вам угодно, - сильно смутился учитель, эта жертва остракизма истории. Тима Езеров – тоже ведь сын заключённого! – долго, с придурью ухмылялся, глядя на него, несчастного упрямца в стройном светленьком костюме, а после уроков пожал плечами и назвал его «чудиком-дуриком»:

- Да ты погоди, - покривлялся Тимофей, - Его посадят!

- Да кто ж его посадит? – отвечал я в том же духе, - Ты же видишь, что он - памятник …

А Тимофей продолжал кривляться, и отнють не весело:

- Гы-гы-гы …

Математик Зуев в тот же год внезапно уволился с работы и уехал к себе в Тюмень. Рассказывали, что он сделал неплохую карьеру, переехал в столицу, успешно женился, а в конце 90-х годов подался в Торонто, в Канаду, увезя собранный своими руками краеведческий архив по Тюмени. Немалую часть архива составляли документы Неренгского исправительного лагеря и каторжной тюрьмы на реке Ишим. Потом Зуев выпустил всё это отдельной книгой, наделавшей шуму не меньше, чем «Колымские рассказы» и «Архипелаг ГУЛАГ», вместе взятые, однако взглянуть на неё мне так и не довелось. К тому моменту я уже сам находился в диком Ишимском остроге. 

2.

В 18 лет меня, как и Тимку, призвали в армию. Там я впервые услышал слово «пересылка». Голодные, как звери, и накануне крепко битые старослужащими мы бежали под крики прапорщиков и сержантов к баракам, а там обрюзгшие офицеры в петлицах всех цветов радуги распределяли нас по своим и чужим частям. Тимка поехал в город Оренбург, а я в Краснодарский край, в мотострелки.

Повезло мне или не повезло, я того не знаю, но полк, принявший меня в свои объятия, был, несомненно, «второй родиной» для всех дебилов и негодяев, которых призывали в армию позней осенью 1996 года. Шла война в Чечне, и весь этот ушлый сброд готовили бросить в бой за демократию.

Когда я, наконец, покинул учебную роту, полковым командиром взамен прежнего полковника-мотострелка был назначен офицер из бывших десантников, довольно пожилой и малоразговорчивый человек, с угрюмым квадратным лицом всегда красного цвета. Начальник он был вполне компетентный и добросовестный, однако умом не совсем удался. Он просто изумлял тупой своей ограниченностью и полным отсутствием какой-либо фантазии. Зато «человек №2 в полку» - подполковник Иван Козач, длинный усатый пижон, похожий на почтальона Печкина, считался ворюгой не хуже большинства судимых, однако умением выворачиваться из трудных ситуаций он мог поспорить даже с самыми неподсудными из воров. Командир боялся его, как огня.

Моим непосредственным командиром был прапорщик Высокий. Он очень напоминал Леонова в роли «джентльмена удачи» Доцента – коротенький, хриплый, как фагот, с низеньким широким лбом и очень большими щеками. Через год и три месяца его должны были уволить на пенсию, а он как был, так и оставался всё ещё простым армейским прапорщиком. Даже не «многоуважаемым товарищем старшим прапорщиком» в десантных ботинках «made in USA», с хронометром фирмы «Orient» и в тёмных очках «Gorgio Armani», взятых на прокат у пресловутой «капитановой жены» - библиотекарши! - а - самым простым, почти беззащитным! По поводу заметного отставания в служебном росте товарищ прапорщик предпочитал пошленько отшучиваться, зато свою фамилию, которая решительно не шла ни к его облику, ни и к его физиономии, он считал подарком откуда-то свыше. И ведь действительно: у кого ещё такая странная фамилия - Высокий?

- Геннадий, ну-ка мухой принеси то! Геннадий, ну-ка мухой гони это! – приказывал или просил товарищ прапорщик. Я считался неплохим строевым стрелком, и даже с квалификацией механика-водителя БМП, но командиры держали меня как «трудящего бывшей Советской Армии». Трудиться приходилось буквально за троих. Именно там, в полку, я по-настоящему привык к физическому труду, оценил его по достоинству и ощутил неизъяснимое чувство гордости за то, что я могу руками придумать то, чего никто не может придумать головой.

Прапорщик так и говорил, любуясь моей работой:

 - Геннадий, есть талантище у тебя – руками думаешь! Даже жаль такого бойца в бой отправлять. Ты в хозяйстве нужен … 

А я в бой и не рвался – это мне разве надо??? Только лишь по истечении второго года службы меня, наконец, зачислили в какую-то роту, направлявшуюся в качестве пополнения в Чеченскую республику – прямо в район Введено! Но на этом моя служба почти закончилась. Я  как-то раз встретил знакомого контрактника Николая Лузгачёва, второго огнемётчика из моего взвода – скотина он был та ещё! Ну, разговорились, порешили вечером сгонять за пивом в «самоволку». Дело-то оно вполне «наше», привычное! Николай парень сильный, грубый, зубастый, на коня похожий. Я не очень-то и верил этой образине, однако в нашем полку было принято так, что все контрактники служили за сержантов – это в связи с недостатком последних в штате подразделения. В общем, ефрейтор Николай Лузгачёв был как бы моим вторым командиром. К тому же, тогда, в далёком теперь 1996 году, контрактники были ещё довольно в диковинку.   

- Займись делом, Генка. Не хочешь? – заорал он, нависая надо мной, как зверь лютый над зайчиком, - В нашей чёртовой сорок седьмой «бешке» пушечка не фурычит…

Мне хотелось ответить ему: «Я, что тебе, «спец» по пушкам, что ли?!? Ты зайди к линейному механику!» - но я только скромно промолчал, отвернув морду: - «А ну его к дьяволу!»

Мы подошли к палаткам. В одном месте стоял остов «учебного» танка, по которому проводились стрельбы из автоматических пушек БМП «Гром» и прочего вооружения нашей любезной мотопехоты, а рядом была громадная яма, в которую постоянно кто-нибудь падал. Как-то раз в неё «нырнул» старенький командирский УАЗ соседей из ремонтного батальона, - так потом технику даже списывать пришлось, так она была избита-искалечена! Я тоже по неосторожности чуть было не свалился в эту ямищу, не понятно кем, когда и зачем тут выкопанную.

- Смотри в оба, раз-зява! – гакнул контрактник. Почему-то все контрактники предпочитают громко орать, - Смотри сюда …

Слева от БМП был холм, где стояла КШМ отдельного полка связи. 30-мм пушка была направлена прямо на стенку КШМ. По БМП-2 ползал ефрейтор Губанов, открывая и закрывая люки. Взглянув на меня, он быстро, как кролик в нору, нырнул в башню. Я медленно полез следом за ним, готовясь спросить «Что тут у тебя, Евгений?» - а я с Губановым общался только по-товарищески! - и вдруг рядом:

- Тр-р—р-р-ба-бах!

От неожиданности я буквально провалился внутрь БМП, а стальная крышка башенного люка так врезала мне по ладоням, что я некоторое время сам себя не помнил. Пальцы, тем не менее, уцелели. Зато на самом дне боевой машины загадочно улыбался ефрейтор Губанов, уроженец Москвы и единственный москвич во всём полку, жулик, каких ещё поискать надбно.

- Это что? – спросил я. Губанов – испуганно улыбался.

В конце концов, я высунулся из башенного люка и увидел, что очередь из пушки вспорола кунг командно-штабной машины, как пустую жестянку из-под топлива. И только солдат-водитель полка связи оторопело таращился на меня из кабины. Ну, всё, брат, приехали! Теперь нам с Губановым – суд да тюрьма!

- Быстро вылезай! – орал незнакомый офицер, даже не связист, а вообще откуда-то из технических войск. На меня бешено набросились незнакомые солдаты. Чертыхаясь на все лады, они схватили меня за ворот и потащили из башни – а парни были, между прочим, весьма неслабые! Каждый из них очень напоминал хорошего бычка-переростка.

Внизу уже распоряжался подполковник Козач:

- Сюда его, сюда, негодяйчика такого! Пусть посмотрит…

Меня швырнули вниз, в грязь, раскатанную гусеницами БМП, под ноги прекрасно одетого и – главное! – обутого подполковника. Перед кунгом лежали два неподвижных тела. Это были капитан войск связи из уральского полка – пушечной очередью ему размозжило голову – и мой непосредственный и почти любимый начальник прапорщик Высокий. Ему вкололи очень большую дозу промедола, поэтому он был в состоянии разговаривать.

Прапорщик хрипел, откашливаясь кровью:

- Всё, отслужился! Пора музыку заводить! Марш «Прощайте, мои помидоры». Знал ведь, что меня попробуют грохнуть! Киллеры хреновы! Закурить дайте …

Один глаз висел на красных нитках, половины лица не было.

- Это ты виноват, - сказал мне подполковник Козач, - Пойдёшь под суд.

О гаде Губанове, спрятавшемся внутри БМП, я как-то совсем позабыл. А они даже и не посмотрели, есть ли в боевой машине ещё кто-нибудь. Герой-контрактник Лузгачёв устроил, чтоб «не связываться», героическую ретириаду, а меня потащили волоком по дерьму и грязи на временную гауптвахту, где сдали на руки полковому «затейнику» капитану Орловскому. Кто-то из бычков-переростков снял с меня часы, другой попытался снять с меня брюки; а ещё один героический боец Красной Армии предложил посадить меня на цепь в туалете, прямо возле унитазов – это чтобы все меня «мочёй поливали»! Впрочем, капитан Орловский - человек был не только румяный и весёлый, но и вполне порядочный; никаких диких выпадов он в своём присудствии не допустил. Вскоре бычам-связистам тоже пришлось ретироваться. 

- Попал, трудяга бедовый? – спросил капитан, выразительно махнув ключами от камер, побеленных и покрашенных, между прочим, моими руками. И двери с замками тоже ведь я вставлял – капитана даже хвалили за работу! - Ничего, посидишь, как все, а там всё выяснится. Не нервничай, Генка. Идём со мной …

Так я первый раз «сел» - вместо того, чтобы поехать с ротой в Чечню и восстанавливать там конституционный порядок – всем врагам на страх! Но и сидел я тоже не долго. Вскоре оказалось, что вина в инциденте совсем не на мне – а я даже и не успел залезть в башню! – а совсем уж на другом солдате, бортовом стрелке, которого в момент выстрела даже нигде поблизости не было: он был в увольнении. Его обвинили в том, что он оставил пушку заряженной и не проставил её на фиксатор. Парня – помнится, родом с Читинской области – осудили, а меня выпустили и вернули на хозяйственную работу в полк, к тому моменту сильно поредевший: все ушли на фронт.

Кстати, каверзный подполковник Козач исключением не был. Он тоже отбыл на войну (и вернулся, помнится, полковником и даже Героем России). Зато Губанова я неожиданно повстречал в части. В том же месяце, когда осудили парня из Читы, его торжественно произвели в младшие сержанты и тут же, «на скорую руку» демобилизовали. В тот год он был, кажется, почти единственный «дембель» в полку; остальным нашим мотострелкам, было как тому медному котелку - служить, и служить. Я провожал его взглядом исподлобья, потому как уже знал всю подноготную той очень гнилой истории: между завхозом прапорщиком Высоким и командиром 2-ого батальона подполковником Козачем случился конфликт – конфликт двух непорядочных людей, в котором Губанову предлагалось сыграть роль наёмного убийцы. Вот он и «сыграл» эту роль - в силу своих талантов и возможностей …

- Ещё встретимся! – говорил Ренат Азумов, доставшийся мне в помощники по хозяйственной работе, отъявленный слюнтяй и доносчик, зато очень работящий и исполнительный пареняга родом с татарского города Мамадыша. Накануне отъезда из части Губанов и сержант Самохин «отмечали» производство, и солдата Азумова заставили изображать вместе с новобранцами «дембельский поезд» - то есть, бегать и гудеть, размахивая банными вениками. Потом кого-то послали за мылом.

Азумов был из позапрошлого призыва, к тому же нерусский, так что вся эта «гулянка» ничем хорошим закончиться не могла. Я вмешался, «поезд» разогнал, участвовавшему в бесчинствах дежурному по казарме разбил лицо кулаком. Губанов был так пьян, что даже стоять на ногах не мог. Я заставил сержанта Самохина носить его на себе, как «раненого бойца», а потом ещё раз надавал в «дыню» дежурному. Тот бросился на меня с вилкой, которая оказалась на проверку не столовым прибором, а настоящей бандитской заточкой (творение рук соседей из ремонтного подразделения). Сержант швырнул Губанова на пол и тоже напал на меня – а у него «как-никак» 2-ой разряд по боксу! Эти двое мигом загнали меня в угол и принялись тупо мутузить – то в лоб, то в челюсть, то в «душу», то в «мясо».

Что до меня, то я был в тот день даже без штык-ножа!      
   
В общем, если б Ренат не позвал дежурного по части, а тот не привёл бы с собой наряд из комендантской роты во главе с тем же самым контрактником Лузгачёвым, то мне пришлось бы, наверное, «закукарекать» вместо новобранцев. Единственное, что в тот вечер доставило мне превеликое удовольствие, так это пьяная участь Евгения Губанова. Он и сержантом-то пробыл всего три дня, и демобилизовался не как «все нормальные люди». За ворота части его «вынесло» без лычек, с рукой на перевязи и с лицом, крепко «оттоптанным» моими сапогами.

Короче, герой, да и только!

- Козёл поганый! – сказал я, искренно желая, чтобы этот негодяй не доехал до Москвы, чтоб в дороге с ним что-нибудь случилось. Дежурный ефрейтор ещё сидел под замком; ночью мы с рядовым Азумовым собирались навестить этого воина. 

- Прапорщика жалко, - проговорил Азумов, - Воровали-то почти все, а на хозяйстве-то был только он. Вот, его и прикончили…

- Как на Сицилии? – спросил я невпопад.

- Да, только хитрее, - пожал плечами Азумов, - У нас всё – хитрее, чем у нормальных людей…

- Понял. А из нашей роты кто крал?

- Из нашей, вроде, никто, а из других – многие! Почитай, что вся полковая разведка крала, - доложил Азумов, - Там и боеприпасы к АК-74, и заряды к РПГ, и вещевое имущество. А разведчики даже «секретку» выносили - вообще ничего не стеснялись!

Я наигранно удивлялся:

- Да ну!

- Ну да, Геннадий!!! – скуксился рядовой, - Это их так настроил наш комполка. Ведь его сын – это тот самый «Рекс» из роты разведки - лейтенант по кличке «Рекс», который вечно голый по пояс разгуливает – видел же? И ещё в фуражке набекрень! Он дружит со «Стаканом», «Дотом», «Овощем» и «Дермандонтом»! Знаешь таких парней? Настоящие разбойники … 

Да, есть такие парни в русских селениях! Я даже захохотал, взявшись руками за живот. Кликухи-то очень даже знакомые! «Стакана» так прозвали за его дремучий алкоголизм, каким-то облазом благоприобретённый в неполные 20 лет, «Овощ» и убогий мерин по прозвищу «Дермандонт» были обыкновенными деревенскими полудурками, каких в армию призывают просто ради смеха, а парень «Дот» получил это своё наименование за чрезвычайно широкий и толстый лобешник. Была у меня с ним как-то раз встреча на равных – ещё в самом начале моей службы – и я неплохо знал физические способности этого «лба» в кирзовых сапожищах 45 размера. Да ему можно даже стучать по лбу молотком, и то он ничего не поймёт и не почувствует – такая у него «мыслительная система»! И его дружки примерно такие же! Вот бы собрать их вместе, да и отправить всем кагалом в Чеченскую республику Ичкерию, в самый страшный горный район, рубиться насмерть с «духами», а они, уроды здоровущие, в России толпятся и молоденьких пареньков ночами доводят до самоубийства!

- Ну, ладно! – сказал я, махнув рукой, - Ты это … подежурь за меня часок-другой. Я скоро приду. Ок, Ренат? Если что начнётся, звони сразу на кухню.

Я передал ему кастет, который раздобыл накануне у соседей из ремонтного батальона, мастеров на все криминальные руки, а сам после построения направился не в дежурку, а к сержанту Самохину, только что отпущенному с гауптвахты. Я нашёл его в столовой. Он аппетитно и очень обильно кушал в присутствии трёх стоявших навытяжку новобранцев, абсолютно немых и, вероятно, как звери, голодных. Я посмотрел, нет ли тут поблизости кого-нибудь чужого:

- Привет, Самоха! Я, вот, вишь, тебя искал …

- А я чукчей дрессирую! - ответил Самохин, как ни в чём не бывало, даже заулыбался во весь корявый рот, - Хочешь, Геннадий? Пирожки, вот, скусные есть...

Из оружия у меня был только круто заточенный на станке штык-нож (теперь-то я с ним не расставался ни на секунду!), а сержант отлично владел рукопашным боем. Тем не менее, я ударил первым. Зачем я это сделал? Не знаю! Наверное, это от врождённой ненависти. Я просто подошёл и со всей силы врезал ему по морде. Надо признаться, я ждал схватки, бойни, ждал, что кто-нибудь непременно вызовет дежурного по части, но не только дежурный по кухне промолчал – хороший, кстати, парень - но даже Самохин в ответ и не пикнул. Он залез под стол и целый час из-под него не вылезал. Вылезать было «нельзя». Что ж, по крайней мере, парень он был неглупый. Ведь если бы он показался из-под этого чёртового стола, то могло бы запахнуть уже не пирожками, а – вырванными из брюха кишками! И уже не важно, кого бы из нас в итоге осудили, а кого бы отправили домой в плохо запаянном цинковом ящике. Вина была бы - его, а не моя!

Вернувшись в «дежурку», я сказал Ренату:

- Запомни, боец Советской Армии! Никогда нельзя доходить до крайних крайностей! Но, если ты доходишь, значит надо бить первым! Иначе тебе конец! Ты всё понял?

Мне неизвестно, что именно понял Ренат Азумов, но для меня с того самого момента ничего «секретного» и «непонятного» больше не было. У меня не осталось никаких ниллюзий. Теперь я знал о жизни всё, или почти всё. Когда-нибуль наступает такой ответственный момент – этакая точка саморазоблачения! - и, что удивительно, чаще всего человек доходит до этой «точки» именно на службе в армии. И ведь правда, наверное, что «мальчики становятся мужчинами под громкую команду старшины»! Главное, чтобы старшина не был гомосексуалистом.

Через пару недель после инцидента с сержантом Самохиным меня вызвали в штаб полка. Там от лица командования части и - «лично от моего лица» - мне вручили ценный подарок, и правда очень ценный – новенький мобильный телефон «Моторола», прям как у «новых русских»! - после чего предложили нечто такое, что некоторым штатским даже и во сне не приснится; нечто такое, что никогда не предложили бы Самохину. Мне предложили поступить на службу в армейский спецназ. Или «почти» в спецназ.

- Мы о вас самого хорошего мнения, - «обрадовал» бывший десантник, - Можем направить вас в спецшколу прапорщиков Северо-Кавказского военного округа. Военная косточка в вас есть. Армии нужны сильные люди. Война к тому же, – повёл бровями полковник, - Заодно доведёте до совершенства знание хозяйственной части полка, к новому положению попривыкнете …

Ему казалось, что после удара вилкой в пряжку ремня и почти контузии, полученной благодаря вмешательству Самохина, я останусь в армии навеки вечные. Что ж, со многими так и случается! Уходить - трудно. А, тем более трудно, если все два года службы трудился за семерых - буквально до кровавых мозолей! Но страна модернизировалась. Я радовался свободе не меньше других сограждан, и прятаться от неё, родной и желанной, в «рядах СА», с гарантированной водкой и селёдкой, было просто невмоготу. К тому же дома царил непорядок. Отец сильно пил. Те деньги, которые не шли на пропой, он сдавал в общину. Мама болела туберкулёзом, а отец, вместо того, чтобы покупать лекарства, читал молитвы, спьяну путая баптизм с кришнаитством.      

- Михайлов, ну что ты будешь ТАМ делать?!? – не унимался бывший десантник, - Ты же ТАМ два года не был! Ты знаешь, что творится на «гражданке»? Там убивают! Там зарплату не платят! Там Черномордин, Гайдар и Чубайс водят хороводы на костях павших героев войны! Там же криминал! А на каждом шагу – сионисты и пособники международного империализма, типа еврея Немцова и японки Хакамады! Ты знаешь это? Политинформацию же проходил, так? Значит, знаешь! А служба в армии, Михайлов, даёт бойцу знание текущего политического момента …

«Выткек весь твой клей «Момент»!» - хотелось сказать ему, но я, разумеется, промолчал. Всё-таки не так уж и плох был этот красномордый полковник, оставивший по здоровью слжбу в десанте. Отвратительным типом был его единственный сын, молодой лейтенант по кличке «Рекс»; вечно пахло какой-то мерзостью от его персонального водителя, которого все звали Димос Грибасов – он, что там, действительно клей «Момент» нюхает напару с отцом-командиром?!? – все старшие полковые офицеры за исключением Орловского, только недавно произведённого в майоры, были законченными алкоголиками и дегенератами; и, наконец, постоянной клиенткой сумасшедшего дома была жена полковника, женщина в глубоком климаксе. Зато сам товарищ полковник был – весьма «ничё», вполне нормальный немолодой уже мужик с очень плохим здоровьем. Умом лишь не удался, но ум офицеру не всегда обязателен, правда ведь?   

- Не, я лучше домой. Разрешите идти? – Я лихо, «по-казачьи», как это мы выучились у местных призывников, козырнул командиру.

Это ему ну жуть как понравилось:

- Ишь, ты орёл! Вот, ты махнул бы этак нашему бригадному на смотре, и цены бы тебе не было, боец Михайлов! – Крепко выругавшись, комполка сразу отвернул от меня кирпичное своё лицо и по громкой связи вызвал в кабинет весёлого капитана Орловского. - Ты, Михайлов, пока свободен. Скоро будешь дома …

3.

Солнце раскалилось добела, и было особенно душно от полнейшего безветрия и запаха загнивших мусорных куч. По стлоличным улицам, сердито ревя, сновали машины. Некоторые из них были такие нарядные и затюнингованные, что их можно было показывать на ВДНХ вместо ракет и спутников. Но сегодня владельцы многочисленных «Фольксвагенов», «Тойот», «Джипов»,  «Вольво» и почти фольклорных 600-х «Мерседесов» молились только за здравие бортовых кондиционеров. А иначе – смерть!

Накалились до предела страсти человеческие. Я всем нутром чувствовал, что сегодня преступлений в состоянии аффекта, а также мелких краж из машин и магазинов будет ей-богу навалом. Москвичи – такие, какие они есть на самом деле – потоком текли мне навстречу, и я, как всякий человек в форме, ловил на себе то оценивающий взгляд мелкого грабителя, то злой прищур вора-рецидивиста, то опасный «вызов» хулигана-гопника, которого ещё вчера лупцевали в милиции. А на моей парковке – ну, там целая «малина», так её разтак-перетак! Целый «Владимирский централ»! 

«И ветер северный! Только свежее почему-то не становится!»

Я переключил тангенту на рации:

- На связи…

- Проверь красный «Мерс» у кафе «Мороженое», - прохрипел «Кенвуд», - Если ничего не найдёшь, просто посторожи его, потом расскажешь, чей он …

… Из Неренги я уехал очень скоро. Вернувшись из армии, я увидел, что меня дома не очень-то и ждали, притом – это самая лёгкая характеристика того убогого зрелища, что предстало передо мной в отчем доме. Отец в пьянстве своём давно дошёл до точки, за которой была неизвестность, а мама показалась мне человеком совсем чужим и, главное, безнадёжно нездоровым. По-моему, даже «суетиться» вокруг неё было давно уже поздно. Они, часами простаивая на коленях, воздавали хвалы Богу, доходили до истерического исступления, рыдали и трясли головами, а мне хотелось сказать - то ли им, то ли Богу (а, может, всем троим сразу!):

- Вы! Кончайте! Вы, что ли, не понимаете, что всё это уже давно закончилось?

Чтобы больше не видеть потухшие мамины глаза, чтобы больше не читать записи в её медицинской карте, я переселился к Тимке, тоже «дембелю», и больше в своей квартире не появлялся.

- Не могу на них смотреть, - говорил я Езерову, - Они ведь верующие, как в монастыре. А я – не верю, понимаешь? В полку я ночью на дежурствах думал, что приеду совсем другим человеком. А они? Они – прежние, и даже хуже, Тима …

- Моему батьке скоро на волю, - договаривал за меня Тимка Езеров, старший сержант ПВО, - И тоже не знаю, как его  встречать. И мама вообще не рада …

Да уж, армия нас перепахала. Городок Неренга стал для меня с Тимофеем местом столь же отвратительным, как страшное чёрное кладбище за окнами его хрущёвской квартиры. Но как жить? Где работать? Во что верить? Или взять, что ли, и с маху жениться, как это сделали многие из наших друзей? На первой попавшейся! Но ведь все наши подруги были уже замужем. И – какие там подруги, прости господи?!! У меня до армии никого не было. А Тимка ещё в школе сменил их пару-тройку, поэтому ему после службы было особенно тяжко и тоскливо: и Ленка была замужем, и та, которая Татьяна, и даже эта, которая всё писала ему на  батарею в холодной оренбургской степи, а потом вдруг взяла да сбежала от родителей в Тюмень, – красавица Влада Лазарева!

Тимка говорил, что она давно уже на панели, но мне почему-то не верилось. Мне было проще вообразить, что она гработает на центральном телевидении. «А как же я, братцы? – тоскливо «вещал» Тимка Езеров, - Обо мне кто теперь подумает, ась? Я ведь – здесь, я – вернулся! А меня – словно никто не видит!!!»

- Ты, что, Карлссон, который живёт на крыше? – усмехнулся я, услышав от него такую жалобу, - Помнишь: «Чем я хуже собаки?» 
 
- Поехали? – предложил Тимка, - Есть у меня дружок по службе – москвич…

- Опять, что ли, москвич?

- В смысле - опять? – не понял Тимка и чуть не задохнулся от нахлынувшего на него энтузиазма, - Девок нет, работы нет, родичи спились. И – вообще, блин! Это не город, а какой-то баптистский монастырь! Даже водки в продаже и то не бывает!

- Странно, что спились…

- Да это спирт с лесопилки! - крикнул Езеров, - Ты, что, не видишь, что они пьют?! Бодягу какую-то. Поехали в Москву, а? Будем жить, как все люди!

За окном – черно, как в погребе, ревёт пурга, в стёкла бьются мелкие лирические снежинки. Это Неренга, разгул заполярного февраля. Мы пили дрянной портвейн «555», ели невероятно вкусную северную рыбу, и решали, как нам жить дальше. Тимкина мама, уважаемая Ефимия Евгеньевна, смотрела, как много мы пьём, и всё удивлялась, что «в Оренбурге пьют водку с анашой»; однако же, когда под стол отправилась очередная бутылка, она тут же принесла из холодильника новую, пронзительно холодную, заботливо помытую под краном. Это означало, что теперь Тимка – в доме хозяин! И уезжать никуда не надо! Да хоть вожжи бери!!!

- Нет, уж пора, - шептал Тимофей, - Иначе мы оба тут навсегда останемся.

И мы - поехали! Буквально погнали! Весной 1998 года мы сошли на перроне Казанского вокзала и, гружёные всяческим домашним скарбом, поплелись по улицам столицы. Одеты мы были – очень так себе, Тимка даже не расставался с высокими армейскими ботинками, которые купил в Оренбурге накануне демобилизации. Однако «деревенщину» в нас никто так и не заподозрил. Северяне (даже такие, как мы, из категории совсем захолустных!) очень урбанизированы, поэтому к столичному быту привыкают быстрее и проще жителей городков, городов и всяческих «челябинсков» с их масштабами и «собственной» гордостью. А уж коренные москвичи, в свою очередь, довольно легко привязываются к промышленным городам Заполярья. Это я воочию увидел годы спустя, когда жил в городе Норильске. Многие в нашей бригаде были в прошлом жителями Реутово, Люберец, Балашихи, а то и вовсе Переделкино.

В первом же дворике я остался сидеть на лавочке и сторожить нашу поклажу, а Тимка пошёл в риэлтерскую контору – снимать жилплощадь. К вечеру он вернулся, сообщив, что квартира – в кармане. Дело за малым: взять такси и поехать в Строгино! А это не близко – дальний северо-запад города. И метро там нет.

- Зато «ментов» поменьше, - нашёл пользу Тимка, - А завтра – к дружку!

Армейский подарок и армейский дружок – вот две несходные вещи, которые способны изменить судьбу человека. Подарок – мобильный телефон – наутро соединил Тимку с Владленом, а Владлен сообщил нам адрес, на который мы должны явиться вечером в пятницу. С этого визита и начиналась наша неспокойная московская жизнь – визита в офис потенциального работодателя.    

- Только вы оденьтесь нейтрально, - посоветовал Владлен, - Не пижоньте. В галстуках вообще не приходите. Сами ж понимаете! У нас же охрана, а не Академия живописи, ваяния и зодчества …

Офис в цокольном этаже высотного дома на проспекте Андропова являл собой живой монумент комфорту и порядку. Там было очень чистенько и прохладно, особенно – в полутёмном коридоре, вроде тюремного, в конце которого стоял на часах вооружённый пистолетом молодой парень-секьюрити. Это и был офис средненького и весьма сомнительного ЧОПа «Зенит», в котором работал бывший сержант-радиотелеграфист Владлен Овсянкин, армейский Тимкин дружок. Он также сказал нам, что хоть они и называются «Зенитом», однако с репутацией футбольных фанатов в их ЧОП тоже не принимают: 

- И сами понимаете, почему. А «фантиков» мы вообще не любим. Пойдёмте к моему старшему …

Инспектор охраны, мужчина, похожий на дореволюционного циркового борца – усы закручены вверх, волосы густо смазаны бриолином, в плечах косая сажень, туловище толстое, как у медведя, ручищи, как два свиных окорока, а вес больше 100 кг! – с пониманием встретил нас, безработных армейских дружков, и сходу поставил «всех в известность», что завтра же начнёт «наводить» о нас «справки»:

- Конечно, вокруг - туфта и демократия, и ничего не ясно! Однако вы уж не злитесь, пацаны! Вас, таких, очень много, а я, - произнёс он с очень сильным ударением, - люблю ясность! Так вот что – оставьте «ксивы» на столе, и – до скорой встречи! Я вам позвоню. Советую не сидеть дома - знакомьтесь с культурными достопримечательностями города Москвы. Советую съездить в Кубинку, в музей погранвойск, а потом на ВДНХ … 

Мы вышли из его кабинета и замерли в тупом напряжённом недоумении. Разговор с начальством занял всего три минуты. Три минуты!!! Что ж, с точки зрения российской бюрократии, этот инспектор охраны был подлинным «реформатором» - ну, не начальник, а прям какое-то «гласность» и «ускорение» в одном стальном флаконе! Но как с ним работать-то, раз он такой сильный и быстрый? Он вообще – кто, и он - какой? Судя по физическим габаритам, он одним ударом в гроб уложит, этот могучий инспектор охранного предприятия!

- Да, он это сделает! - объяснил «секьюрити» Овсянкин, - Но вообще-то он в нашей фирме человек относительно новый, и довольно заковыристый. Кто-то из боссов служил с ним на Дальнем Востоке, вот поэтому и пригласили мужика в наш «Зенит». Кстати, он неплохой тренер по атлетическому спорту. Зато служит в ЧОПе полковник Фрол Михайлович Козлов, он-то, скорее всего, и будет за старшего. Кто такой Козлов? Он - пенсионер КГБ, киевлянин, и уже немолод. Уж он-то, пацаны,  и попроще, и даже подобрее этого Саши Кыша …

Я не совсем расслышал фамилию инспектора, однако – какой я её услышал, такой она и оказалось. Мужчину с круто закрученными усами и мощными статями Поддубного-Заикина звали просто и лапидарно - Александр Ильич Кыш. Всё было бы совсем ничего, но он 15 лет прослужил в погранвойсках. У «зелёных фуражек» и юмор «зелёный». Интересно, какое прозвище ему дали в родном погранотряде? Действаительно, что ли, «Майор-Саша-Кыш-Отсюда»? Это не очень смешно! Это какой-то отрыв от реальности! А этот киевлянин откудова взялся?!?

Впрочем, бывшего связиста Овсянкина тоже выделяло нечто такое, что могло вызвать улыбку. Но улыбку «специалиста». Глядя на него, тощего очкарика с очень мягкими манерами и вкрадчивым голосом, я никак не мог понять: как его вообще призвали в армию?!? Владлен – имячко, тоже мне! – казался студентом мехмата, но уж никак не сержантом отдельной роты связи войск ПВО. Такие – не служат. Даже самые либеральные из командиров просто терпеть их не могут, этих манерных слюнявых очкариков. А уж – как их ненавидит казарма?!?

- А ты откуда его знаешь? – просил я Тимку, - Ненадёжный он. Какой-то «доходяга» …

- Сам ты «доходяга»! – огрызнулся Тимка, - Он был начальник поста. Да мы на батарее - от призыва и до «дембеля»! От-те-нате, товарищ старший лейтенант! Р-раз-два-р-раз-два! Он не «дохлый», понял? - продолжал Тимофей, - Владлен нам помог «отмазаться», когда с казахами были проблемы. На нас тогда «неформалы» с той стороны границы так наезжали, что, если б кто-нибудь воспринимал эти вылазки всерьёз, то был бы, бля, ещё один типа инцидент на острове Даманский – понимаешь? А Овсянкин – прикинь! – засел раз с автоматом на пригорке, и – всё тут! Казахская шпана с дубьём и ножиками больше границу не переходила. Потом приезжал их командир, бывший «мент», качал права с нашим командиром, а Владлен, тем временем, подрядил пацанов из русской деревни – и русских, и даже нерусских! – и те натурально похитили казахского водителя вместе с его бронемашиной. Их комбат вышел на крыльцо и, главное, спрашивает: «Что тут происходит? Где БТР?» - «Это ВАШ криминал беспредельничает! – отвечают наши, - Если вы не наведёте порядок на своей стороне, тогда мы начнём наводить порядок у себя дома! Поняли? А это вам всем боком выйдет!» Казахскую бронемашину, тем временем, перегнали через кордон и там сбросили под откос, а механика-водителя раздели догола и пустили в степь с криком «Слава Назарбаеву!» Вот, какой он, Влад Овсянкин! Ты не смотри, что он умный. Он – может!!!

- Да ладно ты, Тимофей! – Я не ожидал от старого друга такой горячности. Мне подумалось: «Неужели этот прохиндей Овсянкин ему дороже старого дружка Бородавки?» - и я тихо напомнил другу Тимофею: - Раньше ты таких «пацанов» даже за людей не считал …

- То было раньше, - пояснил Тимофей. Через неделю служебный микроавтобус «Зенита» развёз нас по новым местам службы. Тимофей был направлен в «группу быстрого реагирования», чему, конечно, посодействовал Владлен, а меня высадили в пятнадцати минутах езды от нашей с Тимофеем квартиры – возле служебного подъезда большого торгового центра, который, как мы успели выяснить, имел обиходное название «Енот». На самом деле он звался «Супермаркет на Северо-Западе», и принадлежал не каким-нибудь маргиналам, которые голые бегают по степям, а современным российским гражданам, «уважать» которых входило в мои прямые обязанности.

- Хозяин ещё появится, - заявил мне «старшой», перед которым я стоял строго навытяжку и даже дышать остерегался, - Его фамилия – Шалимов. Он владеет и рынком, и супермаркетом, и стоянкой. Тебя господин Шалимов пока не видел, но я - тебя беру. Всё понял? Вопросы есть, Михайлов?

- Никак нет.

Как звали «старшого», мне было совсем неважно – он ничего не решал и ни в чём не разбирался. Зато держался этот субъект из службы безопасности торгового центра, прям как шкипер на мостике шлюпа «Примроуз» – этакий благородный сэр Лион Паунд из романа о морских приключениях. Не хватало только парадной формы с эполетоами, шпаги и подзорной трубы и ещё громадного негра-трубача, выдувающего «Боже, храни королеву».

- За техникой и спецобмундированием подойдёшь в техчасть к Румано, - распоряжался этот самый «старшой», - Кыш сказал, чтобы тебе выдали. Обмундирование у нас – один комплект на год. Учти это, Михайлов. Мы даём новьё только по мере износа старья … 

Товарищ Румано был мужчиной, очень похожим на свою фамилию, – большой и румяный, словно каравай. Конечно, можно было сравнить его с негром, но на негра он как раз похожим и не был. Зато вокруг него живо вертелся некий молодой шельмец очень мелкого росточка, с которым я никогда бы не стал откупоривать бутылку крепкого ямайского рома. Этот типчик с крайним любопытством изучал мою внешность – и так изучал, и этак тоже! Срисовать, что ли, хотел, шельма быстроногая?!?

- Ты, надеюсь, хорошо видишь и слышишь? А то у нас тут был один – сразу после Чечненской республики! - небрежно произнёс товарищ Кыш, когда я снова появился в его кабинете, - Ничего он не понимал. Пришлось его выгнать. Ты - книжки читай, интересуйся современным изобразительным искусством. С девками не путайся. Это я тебе строго запрещаю! В Москве - всё доступно за не большие деньги – не город тут, а Содом и Гоморра! -  но голову, брат, держи в холоде. Ты всё понял?

- Так точно!

- Пока свободен, боец Михайлов! Завтра в восемь будь у меня в кабинете.

Так я поступил в охрану «Енота». Я отвечал за порядок на автостоянке. «Старшой» донимал меня проверками и расспросами, ходил кругом меня, как призрак, но я почти не замечал его присутствия на территории. Потом он перевёлся работать в офис, и с тех пор я слышалш его в основном по телефону. Тимка тут же доверительно передал мне, чтоб я не возмущался по этому поводу: это - признак высокого доверия!!! Впрочем, я и не собирался возмущаться! Мне даже хорошо стало от того, что этот парень, похожий на героя дешевого романа о пиратах, стремительно отчалил в неизвестном направлении (вместе с помощником, кстати говоря!). Зато теперь непосредственным моим начальником оказался – нет, не ветеран КГБ, которого я ждал с нетерпением и о котором постоянно рассказывал нам Овсянкин, а - этот самый крутой запасник погранвойск Александр Кыш. Он в самый первый день нашей совместной службы сообщил мне – типа как «по секрету»! - что «сачкование» станет «строго пресекать в корне». Что ж, примерно так оно и оказалось. Ни минуты покоя, ни часа свободы! Инспектор Кыш был силён не только в плечах; «уставом» он был много сильнее, чем мускулами. Во всяком случае, более въедливого и дрянного начальника (и, к тому же, со всеми признаками крутизны и чисто начальственной подлости) я, прослуживший два года в «диком» стрелковом полку, даже вообразить себе не мог.

- Это ещё ладно! - утешал Тимка, - Ты у нас в Оренбурге не служил. Там зампотехом был капитан Виктор Гальченко, выпускник Полтавского артиллерийского училища, натуральный такой казак-запорожец. У него в кабинете та-акая шашка висела …

- А у нас был подполковник Казач, - вспомнил я, мысленно сравнивая Кыша и Козача: а ведь похожи, ш-ш-акалюги!!! - Н-да, Тимофей! Чтоб им пусто было обоим. А у тебя-то кто начальник?

- Был – твой, а теперь Козлов, чтоб ему! Хрен забодучий! Не старый ещё дедок, и очень похож на академика Зелинского из учебника, интеллигент, хитрюга, но тоже с Украины. Вообще, не такой уж это плохой народ, хохлы то есть. И жаль, что отсоединились. А то махнули бы мы оба в Киев! Да, Генка?
 
Я спросил:

- И что б ты делал в Киеве? - Мои-то предки были киевляне, причём ни то в третьем, ни то и пятом поколении! – Киев – эта та же Москва, только без Кремля и «понтов», понял? Мой батя оттуда родом …

Тимофей немного помолчал, что-то прожевывая в непроглядной темноте (а разговор происходил, надо сказать, глубокой ночью – обоим неспалось, хоть тресни!), а потом вдруг заявил вполголоса, и словно совсем по другому делу:

- Не знаю, Геннадий. Мы как из зверинца выскочили. И мчимся куда-то, как-будто башку потеряли. И вся страна так же мчится. Всё – перестраивается на новый лад! Это тебе – всё равно, Генка, лишь бы бабки платили, а я об этом думаю каждый день. Ведь для чего-то мы родились, верно? Не просто же так? Не от глупости папиной-маминой, правда ведь? Вон, сотни пацанов гибнут в перестрелках – просто так, ни за что. Ларёчники и  понтовщики их кровью умываются! Вон, опять охранника на рынке цыганята зарезали. Андрея Власова! Слышал о таком? В МПГИ учился на философа. Ну, вот! Напали сзади - прикинь? – и всю шею бритвами исполосовали. От кадыка до самого уха! А ведь он хотел – как лучше, а не «как всегда». Он девчонку-продавца у них отбил: они её в контейнер с луком заперли за недостачу, и хотели кому-то продать натурально! Как рабыню. В Турцию, что ли? Я не знаю! На рынке потом все говорили, что она жила совсем одна, и за неё некому было заступиться! Понимаешь? Андрей – заступился, и погиб почём зря!

Я с некоторым неудовольствием спрашивал, совсем не понимая его настроения:

- Эй! Чего ты хочешь? Революцию закатить? Так уже была одна революция – октябрьская!

- Помнишь, Базаров в романе говорил, что обстоятельства сильнее людей? Помнишь? Я, вот, думаю, что это УЖЕ не обстоятельства. Это уже люди такие! – объяснил Езеров, но я, кажется, совсем не понимал, что именно он хочет мне объяснить:

- Это тебе надо?

- Надо!!! – вспылил Тимка и, казалось, чуть не выпал из кровати, - А тебе не надо? Не надо, значит, молчи там себе в тряпочку. И вообще! Врёшь ты всё, Гена! – внезапно заметил он уже в тоне дружеского примирения, - Ты ведь тоже уезжал из Неренги не только за компанию со мной, но и – так, из своих убеждений. Верно? Иначе – с чего это ты домой не пишешь??? 

Надо сказать, что о своих «убеждениях» я ничего не знал. И я совсем не удивлюсь, если окажется, что у меня их не было. Но я был достаточно осведомлён, и понимал, что с появлением такого человека, как инспектор Александр Кыш, моя жизнь обязательно даст «козла». Ей-богу знал! Вообще, мысли о жизни, о судьбе одолевали не только неуёмного энтузиаста Тиму Езерова. Просто, в моей голове они появились не до службы, как у него, а сразу после, а навязчивыми стали в то любопытное время, когда я проживал в городе Норильске. Короче, в этом плане я оказался не лучше и не хуже старого моего товарища. Как я к ним относился? Очень по-своему! Это, наверное, Тимофею казалось, будто что-то надо изменить и исправить. Мне ничего исправлять не хотелось. Я нигде не учился, не увлекался книгами, не смотрел «умные» телепрограммы, не ездил в Кремль (как все «не-москвичи» и «гости столицы»), и, тем более, не испытывал женания изучить все станции московского метро. Ещё я совсем не верил в судьбу (это потому, что не представлял, что это такое.) Но жизнь всё-таки требовала от меня, дворового пацана, чтобы я стал взрослым. Не «убеждённым», как тот же Тимка, который был, в сущности своей, мало неразвитым и ни в чём не талантливым парнем, наделённым, как в наказание, большущей фантазией, а - именно что взрослым! То есть таким, каким был взрослый человек Александр Кыш, мой непосредственный босс, и – почти моя судьба на тот короткий отрезок времени. 

- Проверь красный «Мерседес» у кафе «Мороженое», - снова прохрипел мой служебный «Кенвуд», - Если ничего не найдёшь, просто посторожи. Потом расскажешь – вместе посмеёмся! Отбой!

На парковке с утра пораньше – ну просто «малина в шоколаде»! Не хлебнув чуток «Амаретто», ты там ни в чём не разберёшься! Какой-то «шнырь» разбил окно в фирменном грузовичке доставки, но ничего не похитил. Это странно! Наверное, это сделал кто-то из грузчиков. Ведь грузчики – народ пришлый, случайный, нередко судимый. А в полдень – неожиданный вызов милиции. Милиция, собственно, застала меня врасплох (я как раз пил кофе с автомеханиками): оказывается, женщина не нашла в своей «Ауди-100» каких-то личных вещей. Ну, это здесь бывает! И даже странно, если за день не взламывают хотя бы одну машину! А потом кавказский мужчина корпулентной внешности – в свеженькой бежевой рубашечке от «Гуччо», расстёгнутой до самого пупа, и с золотой цепью – круто «помахался» с двумя типичными подмосковными «братками», приехавшими на невероятно красивом джипе «Чироки-Лоредо». Если б началась стрельба (а такое здесь тоже бывает!), то виноват во всём был бы я, и только я, охранник этой чёртовой парковки.
    
- Что за «мерс»? – хрипит рация у меня на поясе.
   
- Номера области, - отвечаю, - Не «пацанский», не битый. Подъехал пару минут назад. Внутри – никого. Приём?

- Будь рядом. Потом расскажешь, кто на нём приехал.

Я ошибся, когда сказал, что внутри «Мерседеса», уткнувшегося радиатором в стену кафе, никого нет. Там была девушка - примерно моих лет, круглолицая немного упитанная блондинка в полупрозрачном топике с цветочками и совсем маленьких шортах, сделанных из джинсовой ткани. Мне даже показалось, что это не шорты, а просто старые джинсы, которые хозяйка обрезали по самое «прости, господи». Что ж, мода не всегда поспевает за ножницами.

И что мне делать? Развернуться и как ни в чём не бывало пойти назад, в свой разогретый донельзя «стакан» на углу парковки и снова смотреть, как грузят сумки в вишнёвый «Ленд-Круизер-80»?

Нет, уже поздно! Я был обнаружен.

Боковое стекло «Мерседеса» плавно опустилось, и голос с выразительным украинским произношением окликнул меня:

- Тебе шо не нравится? Поди сюда-а …

Она пила квас из пластиковой бутылки и с весёлым интересом рассматривала мою униформу охранника частного предприятия. Я прицепил рацию к поясу, задвинул за спину плоскую дубинку-металлоискатель и с равнодушным видом подошёл к машине.

- Просто, наше начальство беспокоиться, – сказал, склонившись к окошку, - Тут что не день, то грабежи и угоны …

- А-а-а! – протянула незнакомка, - Жарко, охранничек. Небось, работы много? Квасу хочешь?

- Пойдёт! – сказал я, почему-то подумав, что до «гальюна» в случае чего добегу за минуту. Впрочем, что за дурацкие мысли лезут в мою голову?!?

- Пей давай, - указала незнакомка, - Весь красный от жары. Даже твоя «бухтелка» расплавилась…

«Бухтелкой» она назвала рацию.

- Тебя как зовут? Я Геннадий, работаю здесь парковщиком …

- Светлана, - представилась она, высунувшись в окно машины чуть ли не по пояс. Бутылка кваса вернулась в салон «Мерседеса» и заняла законное место справа от водительского. Это означало, что сейчас кто-то придёт. Но кто?

- Кинг-конг! – шутя, всплеснула руками моя новая знакомая, - Кинг-конг – это такая большая злая обезьянка, которая рушит небоскрёбы!

- Это твой парень, что ли? – Со мной случилось нечто неожидаемое: я начал ДУМАТЬ вслух! – Ну, эта мартышка, то есть … - С уважением оглядев «Мерс» гражданина Кинг-Конга, я подумал (и на этот раз не вслух!), что с такой «мартышкой» мне не потягаться: - Ну, классная тачка у него. И цвет хороший.

- Да ну! – откликнулась Светлана, - Старьё ужасное. За зиму весь проржавел.

Светлана казалась не «модницей» и не «хозяйкой дорогих вещей», как любая девушка на этой автостоянке. Она была кем-то вроде Афродиты, вряд ли стеснявшейся своей наготы. И в правду!  Одежды на Светлане было даже меньше, чем позволяла погода. Впрочем, это было вполне мило и весьма «комильфо».

- Стрижка у тебя стильная, - похвалил я её причёску, довольно пышную и кучерявую, - Это класс, я те говорю …

Я крутовато отгнул большой палец – типа «о,кей, май бэби!» - а она немедленно провела ладонью по волосам, - обычный жест опытной молодой женщины, то ли смущённый, то ли горделивый.

- Дружок! - наконец, отозвалась Светлана, - Я сегодня даже не умывалась, а ты мне о какой-то там стрижке говоришь …

В этот момент дверца с противоположной стороны открылась, и на сиденье рядом со Светланой плюхнулось ещё одно прекрасное создание – маленькая, строгая на вид брюнетка с длинным острым носом и ярко накрашенными губами. Внешне она напоминала Нелли Фуртадо, мода на которую началась пятью годами позже, а причёска этой девушки была и впрямь образцом искусства дорогостоящих столичных парикмахеров – нечто с большим зачёсом на уши и высоким «коком» в стиле Элвиса Пресли! – короче, «Московский бит», группа «Браво»! Кстати, мода на «Московский бит» и романтику Москвы 60-х годов уже затихала, а вскоре и затихла вовсе. И что, спрашивается, она в этом нашла? Ничего не понимаю! Впрочем, что тут понимать?

- Познакомься – Рита! – представила её Светлана, - Она русская из Риги. А я, как ты уже понял, с Украины. Сейчас Кинг-конг явится. Хочешь с ним побеседовать?

- Ну, не очень …

- Тогда – на! – Она дала мне визитку, на одной стороне которой были два телефонных номера с множеством добавочных чисел и загадочная надпись «Цирк «Лас-Вегас», а на другой – фиджийская русалка и надпись «Диспетчер Света», - Позвони по любому из номеров и спроси меня. Ну, в крайнем случае, Риту!

- Риту? – переспросил я. Света усмехнулась:

- Она тоже пока не замужем! Так что – звони, хлопец!!!

Я ещё не знал, что такое «Цирк «Лас-Вегас», и, признаюсь, был крепко разочарован тем, что прочёл на визитке: «Они, что, в цирке работают, что ли?» Но надежда, как говорили классики, не умирает прежде влюблённости. В конце концов, отступить -  никогда не поздно (как и отсидеть – шутка такая!). А девушки у меня, кстати, не было совсем, хоть мне и исполнилось на тот момент целых 22 года! Возраст, когда забывается детство! В общем, я решил, что завтра обязательно позвоню по одному из этих непонятных телефонных номеров!

- Так вы работаете на телефонах?

- Ну да, - ответила напоследок Светлана, - Мы берём только заявки.

- А заявки - на что? – Я не терял прямоты и наивной наглости не только в казарме, где судьба знакомила меня с всякими «губановыми», но и здесь, где «губановых» пока не наблюдалась. Но в тот момент, когда Светлана готова была что-то сказать, на ступеньках кафе «нарисовался» какой-то невероятных размеров громила в красной, как у палача, рубахе навыпуск. На акробата он был, прямо скажем, не похож. Шею могучего субъекта украшала «голдовая цепура» толщиной в два с половиной пальца. Тут я как-то сразу понял, что это и есть тот самый «Кинг-конг». Да уж, хороша «мартышка»! И стоило ли ехать в Москву и устраиваться в охрану, чтобы любоваться этим обезьяньим существом в рубахе «не подходи, мля, а то зарежу»?!? В моей родной Неренге с её уголовно-лагерной наследственность встречаются даже и не такие мордовороты.         

«Свобода, мать её так!»

Я ухмыльнулся, на всякий случай отцепил от пояса дубинку, и, высвистывая всеми лёгкими марш «Прощание славянки», медленно пошагал на территорию автосервиса, к мастерам Грише и Егорычу – пить кофе. А вечером Александр Ильич Кыш потребовал от меня письменного доклада о той машине, которая стояла возле кафе, и ещё о трёх похожих машинах, включая ограбленную «Ауди-100». Он, тоже напоминающий огромную обезьяну, говорил мне, очень похожему на сторожевую собаку:

- Ты это брось! Знакомиться с девками положено после отбоя. А с такими, как эти, вообще осторожно, молодой человек. Этот Кинг-конг – из таких подонков, что ты со своим полубандитским «хлебалом» и тощими ручонками его в жизнь не перешибёшь! Скорее он тебя поломает, босота тюменская! И господин Алексей Николаевич Шалимов тобой не доволен. Я думал, что подержу тебя где-нибудь не на виду – на стоянке, к примеру - а потом поставлю на ответственную линию, а от тебя и на стоянке проку нет. Кто устроил драку с кавказцем? Что за молодчики? Опять приехали на синем «Чироки»? Ты там всемарки машин выучил, что ли? Тебе надо не машинами любоваться, а чётко и своевременно предупреждать противоправные действия! Взрослый парень, в армии отслужил, как мужчина, а - глупости делаешь, словно ребёнок. Следующий раз они приедут, ты так им и скажи: порвём вас, млядь, как Тузик грелку! Они – те, которые ездят на «Чироки»! - не лохи деревенские, и всё поймут, как надо! А, если не поймут, то …

Тут он оборвал свой монолог и взял трубку телефона. Я заволновался. В молодые годы это со мной ещё случалось. Я ждал какого-то потрясения, которое может недёшево мне обойтись. Примерно так и случилось. Положив – а, скорее, сунув! – телефонную трубку на место, Кыш вытащил из полки стола фотографию и небрежно бросил её на стол – прямо передо мной появилось улыбающееся лицо парня моих лет, в новой матросской тельняшке, крепко забритого и очень-очень худого. По всему было видно, что или матрос, или морпех.

- Этот человек убит, - тихо сказал Кыш, - И убил его Кинг-конг. Парня звали Юрием. Убит он острым предметом, наподобие шила. Удар был сделан наверняка.

- Это как понимать - наверняка? - спросил я только для того, чтобы что-нибудь сказать. Отставной майор-пограничник продолжал живописание его смерти:

- Удар был нанесён чем-то вроде шила, но шила не простого, а, как говорится, «золотого». Это такая очень длинная и тонкая игла, примерно как в медицине – чуешь? И, потому, что иглу вращали в ране, были повреждены нервные пути, что привело к параличу дыхания и моментальной смерти парня. Тебе страшно?

- Никак нет.

- Хочешь поучиться на деле кое-чему полезному? – спросил Кыш уже практически напрямик, безо всяких «рычалок» и «пужалок» с многочисленными иносказаниями, - Например, сыску? – Я молчал, упершись взглядом в улыбающееся лицо на фотографии, - Никто тебя не заставляет, но сыск - работа для настоящего мужчины. А «святиться» на стоянке тебе больше не надо. Господин Шалимов не очень-то и хочет видеть твоё поганое «хлебало». Понял, ты?

- То есть, я уволен, так, Александр Ильич?

- Пока нет, но готовься именно к этому! - Кыш убрал фотографию в стол и заговорил так, будто продолжал уже начатую беседу: - Я бы хотел, чтобы ты познакомился с этой Светланой. Девчонка – ничего. Красивенькая сучка. Она ж на тебя «запала», верно? И тебе, таким образом, будет нетрудно узнать что-нибудь об этом парне, о Кинг-конге, и ещё о других парнях, с которыми он хорошо знаком. Собственно, они-то нам и нужны, как ты понимаешь. Работа, которую я тебе предлагаю, нехитрая, зато будет очень хорошо оплачена. А со временем мы сделаем тебе соответствующую рекомендацию на поступление в «органы». Хорошая перспектива, а, Геннадий?

Странно, но все начальники, которых я встречал в армии и после армии, непременно хотели видеть меня военным. Хотели, чтобы я пошёл в школу прапорщиков, после которой меня ждал бы «спецназ», или устроился в загадочные «органы», в которых тоже немало всяческих «спецназов». Я даже не знаю, что больше привлекало во мне командиров – моя угрюмая пацанская отверженность и принципиальное нежелание учиться в институте, или мой полубандитский облик, вполне «годный» для войск специального назначения? Вообще, в то время я был привлекателен именно для людей «командирского» типа. Они находили во мне надёжного, очень молодого и лишённого всяких амбиций исполнителя. Это позволяло весь риск и всю ответственность складывать на меня, беспонтового «бойца» Михайлова, а деньги и «блат» оставлять себе, снисходительно говоря при этом:

- Ты – обойдёшься, Гена! Но ты – молодец. У тебя - будущее…

Прочие начальники, которые лезли распоряжаться моей жизнью (к примеру, миллионер Шалимов, которого приходилось видеть почти ежедневно), видели во мне как раз то, чем я, собственно, и являлся, - а именно Бородавку, сына вора-рецидивиста! Может, они и рады были бы протянуть мне руку дружбы (в конце концов, разница между мною и тем же Шалимовым с его «стрелочным» жаргоном была невелика), но ими руководили такие новые в нашей стране понятия, как КОНЪЕКТУРА и СОБСТВЕННОСТЬ. Они были очень круты, но богаты, я тоже был крут, но беден. Жаль, конечно, но ПРАВДА и СЫСК тоже были на их стороне. И, наверное, именно из-за этого – то есть из-за них, козлов-начальничков! - я и оказался, в конце концов, в Ишимской исправительной колонии. А, чтобы я больше никогда оттуда не вылезал, в моё «дело» была вшита некая бумага провокационно-двусмысленного содержания, из которой следовало, что я, осужденный как простой хулиган, являюсь «всего-навсего» серийным душителем женщин. Круто, не правда ли? Надо отметить, что своими глазами я этот документ не видал и, кто его автор, - не знаю тоже. Но мне и сейчас интересно было бы узнать: это какой же такой страшной-престрашной глубины должна быть разделяющая людей социальная ненависть, чтобы с некоторыми представителями российского общества (и, смею заметить, далеко не с самыми худшими его представителями!) расправлялись столь жестоко и цинично, как это сделали со мной?!? И сколько же лжи должно быть растворено в человеческом мире, чтобы все эти жёсткие и циничные расправы происходили так открыто и безаппеляционно, при молчаливом согласии и одобрении абсолютного большинства?

Это должно быть целое Море! Огромное Море лжи и зла!

Но я никогда не был социалистом, чтобы всерьёз критиковать эту систему. Социалист – это человек убеждённый. Он нашёл бы выход, а я - нет! Я был ельцинским «россиянином», простым участником проекта под названием «Наша Новая Россия» (этакая «Наша Раша», но «только для русских»), и, если этот проект в чём-то меня и не устраивал, то обвинять в этом я имел право только самого себя. Да-да, только себя! А – кого бы вы стали винить на моём месте? Кого-то другого? Некоего «третьего», который «во всём виноват»? Ну, это вы бросьте, уважаемые товарищи! Найти кого-то «третьего» и с диким воем закидать его кирпичами, - желание абсолютного большинства, только до сего дня это почему-то не приносило никакой пользы. В конце концов, сколько не бунтуй против действительности, действительность остаётся неизменной, как тот самый кирпич, которым ты вооружился, а все мы как были, так и остаёмся всего лишь пассажирами на этом огромном океанском лайнере русской жизни. Ну, а куда следует наш непотопляемый «Титаник», известно только кэпу, коку, и, конечно, крысам, весело пирующим в нижних палубах. И, конечно, наш маршрут прекрасно известен айсбергу, мелькающему где-то вдалеке …

4.

Наконец, я решился на визит в офис «Лас-Вегаса». Конечно, на проверку это был не «цирк» (хотя «цирком» можно было назвать любой бизнес в Москве 90-х годов), а элементарный «секс по телефону». Навстречу мне появилась та самая Рита из Риги. Светланы не было. Рита сказала, что Свете стало плохо и она осталась ночевать у знакомых. «Ну-ну!» - произнёс я в ответ. Я изучал Риту. Рита изучала меня. Конечно, она была интеллигентка: тип, не вызывающий сомнений. Тогда, в полутёмном салоне «Мерседеса» я видел только её ноги в тёмных чулках, длинный благородный нос и причёску в «стиляжском» стиле «ретро-бит», зато теперь мне открылось и всё прочее: я увидел, что глаза её светло-синие, с каким-то неопределённым выражением. Я отметил, что у неё очень гибкие пальцы. Следов от инъекций не было, но мне почему-то тутже  показалось, что Рита была бы не прочь проглотить «кислоты» - это было почти обязательно в Москве 90-х годов!

- Заходи, - предложила Рита, - Кофе будешь? Сам налей, пожалуйста …

Известно, что жизнь взрослых и чем-то занятых людей всецело зиждется на визитах в гости. Это ещё Мамин—Сибиряк когда-то подсмотрел, а потом записал в книжку о приваловских миллионах. К тому же, если тебя приглашают в гости, то уже никто и никогда не спросит, кто ты такой и как тебя зовут. Даже криминальный громила Кинг-конг будет спокойно сидеть в углу, пить виноградную «Фанту» и молчать, заткнув уши наушниками: а оттуда только и раздавалось, что техно-электрическое «у-а-дынс-дынс», да «дынс-дынс-у-а-у-а»!

«Бони Эм», что ли? - искренно дивился я его музыкальным пристрастиям, - Да, а коллективчик-то почти неубиваемый! Все кругом стареют, даже такие, как «А-Ха» и романтик Роберт Майлз, а эти чёрные бабы только жиром покрываются! Гы-гы-гы … »

- Светка выйдет на смену завтра с 22-00, - говорила Рита, обходя, тем временем, столики с телефонами, - Если выйдет! Девчонки пока не собрались. Ты когда-нибудь звонил в такую фирму? Не советую. Знал бы ты, какие крокодилы тут работают. Одна недавно умерла от передозировки. Сказали – «лекарства», а на деле это был чистый «герыч», смешанный с какой-то дрянью, купленной на Савёловском. Её звали – Леся Коваль, - зачем-то добавила Рита и пожала плечами. Я спросил, как её фамилия и услышал: - Маргарита Рауш. Клёво, да? А Светка у нас – даже не Коваль, а настоящая украинская пани Коваленко. Интересная фамилия? (Теперь она явно иронизировала!) Но Светка – правда настоящая хохлушка …

- Я родом с Тюменской области. Там, у нас, неподалёку от села Баишево Ермак похоронен! - нашёл нужным сообщить я. «Да ну?!?» - искренно удивилась девушка. Я продолжал: - Но мои предки тоже из Киева. А моя бабушка и сейчас там живёт. А вы здесь давно, да? В Москве? Третий год? Ну-у-у … Вы на Хорошевском шоссе работаете, значит? Это – далеко от моего дома. Я живу в Строгино, прямо возле Троице-Лыково, знаешь такое место? Там дальше – окраина, старый монастырь, Палеха, Лагутино и Рычковка, где в древности красивые иконы рисовали …

- А мы со Светой живём в Ясенево, ну почти в Тёплом Стане, - сообщила Рита, да таким тоном, будто стык Ясенево и Тёплого Стана был второй моей родиной! - Вечером, если ты хочешь, заезжай, Геннадий. Будут ребята, и Светка тоже придёт ...

- А ты думаешь – я за ней зашёл? – ухмыльнулся я, пристально глядя на Риту. Она сделала шаг мне навстречу и в неуверенности замерла, скрестив руки на груди. Наверное, ей казалось, что это смотрится очень красиво. Кинг-конг был немым и глухим свидетелем нашей беседы. Но в этот момент он словно проснулся. Отхлебнув побольше «Фанты», он уставился на Риту ничего не понимающими глазами. Теперь из наушников на его лысой голове гремел вышедший из моды дуэт «2 эн Лимитет» - песенка из славной осени 1994-го года!

- Хорошо, вечером буду, - сказал я и, попрощавшись только с Ритой, быстро вышел из офиса. В тот день, помнится, было очень сильное яркое полнолуние, поэтому вечер я надеялся провести, как говорят в таких случаях, лучше всех на свете. Так и оказалось! Я доехал до Литовского проспекта на такси, держа в руках, как герой-любовник, корзину фруктов, печенья и больших круглых шоколадных конфет (чтобы смотреться чуть пореспектабельнее, конфеты я взял подороже, и - только импортные, в ярких упаковках!), ну а, чтобы это всё стало сюрпризом, сверху я положил большой букет цветов – типично московских астр и пионов. Кроме того, при мне были три бутылки итальянского шампанского (это для девушек!), а уже на месте я приобрёл (дополнительно и «чисто» для себя) литровый «пузырь» очень модной тогда клюквенной водки «Финляндия». На этом все мои деньги тут же закончились, и в 21-00 я стоял перед чёрной железной дверью под номером «69».      

- Свои! Открывайте!

Дверь открыл парень из тех, кого принято называть «мурло». Есть такая категория штатских. С такой, как у него, физиономией можно, к примеру, выступать в цирке или даже сниматься в кино – разумеется, в смешном кино. Он назвался Олегом Колесовым, и по некоторым повадкам я признал в нём «сотрудника». Может, бывшего, а, может, и очень секретного, но – обязательно «сотрудника». В детстве, общаясь со взрослыми людьми (как судимыми, так и не очень) я узнавал представителей этой «профессии» даже не по виду, а по запаху: они пахнут как-то особенно чисто, словно тюрьма или, допустим, больница. В ЧОПе всякие «сотрудники», и бывшие и нынешние, окружали меня всю первую половину рабочего дня, но только этот тип, который назвался Колесовым, выразительно напоминал что-то очень знакомое, уже почти забытое на вкус и цвет. Но - что это?

- Заходи, - предложил он, закрывая за мной дверь. Колесов был ниже меня ростом и лет на 10 старше. На нём был шитый по фигуре светло-серый итальянский костюм и мягкая бежевая рубашка. Галстука не было, зато на шее блестели три золотые цепи, а на поясном ремне - там, где обычно носится кобура с пистолетом – покоился увесистый и сильно «немолодой» пейджер «ВессоЛинк». Улыбкой Колесов напоминал «мента» с коробки музыкального сборника «Блатной», однако «блатным» он, скорее всего, не был. Мне показалось, что это был какой-то торгаш, «сексот» из числа «деловых». Такие типы «бункеровались» у меня на автостоянке буквально каждый божий день и я привык смотреть на них только с сожалением. Больные же они люди, мать их разтак-перетак!

- Давай свою ношу, проходи, присаживайся…

Все были налицо: Светлана Коваленко, как всегда одетая так, будто она совсем не одета, Рита Рауш, прикатившая много раньше меня – с пивом «Холстен» и закусками (её вкусу, как я потом выяснил, можно было доверять с закрытыми глазами!), две одинаковые блондинки с хорошо поставленными голосами (впрочем, они представились не сразу: «Я Таня!» - «А я - Танечка Чемоданова!» - сказала вторая блондинка, та, что показалась мне покрасивее первой), и угрюмо молчащий громила Кинг-конг, который исполнял обязанности охранника и офис-менеджера, а ещё, кажется, немножко дружил с девушками. Ещё прикатили «юрист-бухгалтер Люся Никифорова» (она так представилась), некая очень смуглая снобическая личность по имени Катарина (но, к счастию, не Витт), и ещё какая-то пышная и очень «мадонистая» блондинка в белом шуршащем мини, назвавшаяся Камиллой Сагаевой, поэтессой – более похожая, впрочем, на эскорт-девицу экстра-класса. «Блатной» Олег Колесов был второй после Кинг-конга и, пожалуй, самый последний из завсегдатаев этой незамысловатой «тусовки».

- Дружок, к нам иди, присоединяйся! - разрешила Светлана, и с этого момента я превратился в того самого «третьего», который, как свидетельствует житейская практика, лишний в любом обществе. Весь вечер шла безудержная гульба. Самым лучшим выпивохой оказался я, лучшие анекдоты знал Колесов, лучше всех смеялась Светлана, а самым-пресамым танцором показал себя громила Кинг-конг! Под утро, когда я, вроде бревна, подпирал стенку и думал только о завтрашнем тяжёлом пробуждении, мне вдруг стало известно, что Кинг-конга зовут вовсе не Кинг-конг, а Валерий Бочкин, что он сын известного театрального деятеля и в детстве ходил в какую-то знаменитую эстрадную студию при свердловском ТЮЗе. Что ещё за студия???

«Кто бы мог подумать, что этот «шкаф» пел и плясал!?» – думал я, занимая место в углу комнаты. Светлана напилась и уснула, а Кинг-конг скакал под «Бони-Эм» до самого утра. То с Люсей, то с Камиллой, то один, сам в своё удовольствие. Наконец, и его сморил сон. Он потащился на кухню, где живо хозяйничали Рита с Катариной, выпил «ещё чуток на посошок чего-то с пиконом» и рухнул в кресло, забытое в коридоре. Колесов был пьян не меньше моего, но на ногах держался, как трезвый. Он вышагивал по квартире вразвалочку, будто воришка времён Бени Крика, и этак себе очень невежливо, как говорится, «по-медвежьи» посматривал в мою сторону.

«Да, этот чёрт никогда не свалится!»

Я же стоял у стенки, словно истукан. В моей голове всё «пело и плясало», как несколько часов назад:               
               
                Мамонтиха чиркнула письмо
                Погибаем, дескать, здесь зря
                В ледниковой тундре западло:
                Бивни отпилили «мусора».

                Что-то птерадактели козлят,
                Бронтозавр стал совсем борзой.
                Мамонтёнок, ждём тебя назад
                В наш забытый богом мезозой!

«Песенка о мамонтёнке», которую спели на два голоса Колесов и Коваленко, звучала почти зловеще, как настоящий «русский шансон». Впрочем, Света пела неважно – ни голоса, ни выразительности! – зато, вот, Колесов хрипел, как старый вор на галерах.

«Тоже театрал, значит!»

- Все мамонтята давно спят! – острил Кинг-конг голосом слонёнка из мультфильма про гимнастику для хвоста, - Кстати, а что за дурь такая?

- Это из нашего институтского КВНа! – отвечала Рита, - Текст написал один клёвый парень из команды – Жендос Кучеров, муж Ленки-Коленки. Они месяц назад поженились – прикинь, а, Светка?!? – Светка ничего не «прикинула», зато блондинки дружно заворчали, медленно водя плечами. – А ещё у него ещё есть «Владимирский централ», только от лица паучка. Это пародия такая, - быстро объяснила Рита и чуть не выплеснула коктейль себе на юбку, - Да-да, ты прикинь - паучок из Владимирского централа!!!

- А-а-а! – с удивлением отвечал Кинг-конг, а я мотал головой, пытаясь вытрясти это «а-а-а» из черепа. Вот, так наваждение! Все давно спят, а у меня внутри «акает» этот вышибала из Екатеринбургского Театра юного зрителя. Опять обман слуха и памяти. А это кто такой? Опять этот Колесов?

Я «отклеился» от стены и зачем-то взял со стола вилку для рыбы (ею цепляли огурцы!). Потом бросил вилку и потянулся за ножиком для сыра (он мне погазался наиболее жёстким и надёжным из всег того, что лежало на столе). Но - зачем мне ножик? Для чего? Я видел перед собой Колесова, и чувствовал, что ненавижу его так, как никогда никого ненавидел с самого момента сотворения мира.

«Сволочь поганая!»

Но – нельзя! Добрый паучок недаром живёт во Владимирском централе - он тоже кого-то зарезал! А этот «мамонтёнок» пускай гуляет себе, пока мама не против. Рано ему ещё «баю-баюшки-баю». Мне, вот, в самый раз было бы прилечь на пару-тройку часов. А как я иначе до дому доберусь? Но - где? Хоть бы диван освободили, сволочи, от курток и жакетов, а то ведь завалили его до потолка! И пить больше нечего!

Я бросил нож на пол, и ногой отправил его далеко под диван. К чёрту наваждения, сказал я самому себе, к дьяволу холодное оружие! Из-за него столько душ изломано-исковеркано! И этот Колесов тоже весь исковеркан, - этот корявый, циничный и озлобленный «стукач» Олег Колесов!

Я вымыл под краном морду, вызвал такси, оделся и спустился вниз. Было самое раннее московское утро, когда проезд стоит или слишком дорого, или не стоит почти ничего. Нередко всё решает водитель, который приедет на вызов. Но я был сильно пьян, поэтому таксист сперва не хотел меня везти, а потом запросил такую сумму, за которую можно было развести по Москве всю нашу пьяную компанию.

- Командир, имей ты совесть! – просил я, тучей нависая над водительским окошком, - Ты в армии служил, мужик? Мне через 4 часа заступать на дежурство, понимаешь? Если я не приеду, то мне будет натуральный пипец!

- Да тебе и так пипец! – смеялся водитель, немолодой и болтливый мужик весьма «нордической» наружности. Этому Штирлицу в полосатой кепке надо было ехать на вызов (его рация вся уже изоралась, вызывая «машину 12-98»!), но я крепко держался за рамку водительского окошка и униженно просил его:

- Нет-нет, ты ре-реальную цену назови!

- Да иди ты! – громко произнёс водитель и тут я бешено рванул дверцу на себя. У водителя даже рот распахнулся от удивления, когда я потащил его из машины на «свет божий». Мужик закричал, да так горестно и несчастно, что все беспечные птицы-голуби, ещё секунду назад громко порхавшие над нашими головами, дружно расселись по веткам и замолкли, в тупом изумлении глядя куда-то вниз: что-случилось?-ур-р-р-р-к!-что-случилось?-ур-р-р-р-к! 

- Сейчас ты у меня сам всё узнаешь, козёл!

Некоторое время мы боролись возле его «Волги». Мужик оказался не хлипкий. Но, в конце концов, я прижал его к асфальту и со злости так «отделал» ногами, что после моей «артподготовки» он даже подняться на ноги не смог.

- Спи, мамонтёнок! – сказал я ему, - Мама-диспетчер г-гулять не ве-е-лит!

Зачем я напал на таксиста, «по совести, не знаю». «Но прокуроры, видимо, правы»: этот гад здорово вывел меня из равновесия! А равновесие означает нечто большее, чем просто тишина и спокойствие. Это чувство комфорта и личной независимости. А я, разговаривая с этим болваном, был спокоен только за свою независимость.

В общем, так ему и надо, Штирлицу в кепке! Он сам виноват во всём, что с ним случилось! В конце концов, надо было не торговаться, а мигом уезжать!

 - Дурак ты, мужик! - сказал я водителю и с треском разбил об асфальт его радиостанцию «Soni». Потом, немного подумав, я подобрал аккумулятор от его «соньки» – штучка весьма полезная, в хозяйстве может и пригодиться! – и ещё раз с удовольствием процедил сквозь зубы: - Дур-рак! Т-так тебе и надо, бестолочь!

Домой я добрался на белом универсале марки «Мерседес», сторговавшись на сумму втрое меньшую, чем запрашивал тот Штирлиц на «Волге». Я был пьян и зол, мои ладони были вымазаны в крови, а в кармане (как кистень разбойничий!) - хранился тяжеленный квадратный аккумулятор, прихваченный в качестве трофея, но «частника» все эти дела не волновали. Он тихо и добросовестно довёз меня до адреса, взял деньги и уехал.

Когда же я добрался до нашей с Тимофеем квартиры, то первым делом обнаружил, что теперь я живу в ней совсем один: мой друг детства Тима Езеров внезапно исчез со всеми принадлежавшими ему вещами. Он забрал даже свои старые десантные ботинки, хотя последнее время они стояли на кухне – прямо возле мусорного ведра. Я присел на его кровать и вполголоса выматерился. «Значит, армейский дружок Владлен тебе ближе, чем я, Бородавка? – думалось мне не без раздражения, - Мы же были – как братья! Сука ты, Тимофей!!!»

В 11-00 я, с «деревянным» после перепоя лицом, вышел на дежурство. А через сутки всё повторилось заново, и в моей так и не прояснившейся за 24 часа голове стало, признаюсь, совсем темно и «глухо». Я стоял в углу и сладко фантазировал. Что мне чудилось? А то самое! Подобные «фантазии» помогают мужикам не сойти с ума в заключении. Мне чудилось, что я занимаюсь сексом с Ритой, а потом со Светланой, притом это было не что-то жалкое и традиционное, как это уже было у меня с Люсей-бухгалтером, а настоящая, циничная «групповуха» с элементами жёсткого BDSM. Знаю, что некоторым девочкам, особенно пухлым и чувствительным, иногда «такое» и нравится, а ещё я где-то читал, что Лаврентий Берия иногда «любил» женщин именно «так». Но прямо передо мной торчало блатное «мурло» Колесова. При одном взгляде на него горло моё перехватывала судорога, а руки сами тянулась к уже кем-то извлечённому из-под дивана столовому ножу.

«Ну, тварь!»

В конце концов, пьяный Колесов, сам спросил у меня, почему я смотрю на него «как дерьмо». Впервые слышу, что у «дерьма» есть глаза! А, если и есть, то только такие, как у Колесова!

- Ну и дружка вы нашли, дорогие наши девочки! – качал головой Колесов, - А потом ещё небось замуж за него пойдёте! Я-то, может, и не против. Но, может, Михайлов мне объяснит, в чём тут дело! А то ведь я могу и сам узнать – чисто случайно …

- Чисто – чего-о?

Мои фантазии умчались быстрее ветра. Теперь – только вперёд! На штурм! Но схватиться с Колесовым оказалось всё-таки не судьба. Вмешался Кинг-конг, который был, на самом деле, очень спокойным и уравновешенным человеком, никогда не допускавшим буйства и скандалов. Он тихо сказал Колесову: 

- Ты это брось! Он тебя убьёт!

Девушки громко смеялись, раскачиваясь в обнимку, а Колесов улыбался мне своей бесподобной «блатной» улыбкой, в которой я замечал что угодно, кроме миролюбия. Впрочем, от всякого  прохожего на московской улице Олега Колесова отличала только «блатная» маска, которая, словно короста, присохла к его лицу. Во всём остальном он был «как все», парнем не лучше и не хуже многих других парней: способностей и талантов этого человека хватало только на несложную спекуляцию и мелкое доносительство в «органы», а это «огненная вода и мелкая бижутерия» нашего общества, - то самое, за что нанимаются сами, и за что нанимают других. Dixi, как говорили классики!

- Не ссорьтесь, мальчики, - ласково просила Камилла, - И ты, Гена, не ссорься! Тебе нельзя ни с кем ссориться …

- А я и не ссорюсь, Камиллочка! – отозвался Колесов, - Это он зырит на меня, как волчара. А рожа у него – вы гляньте, какая! Так бы и дал по ней ногой …

- Я тебя похороню, гора горбатая.

Этот мой ответ произвёл на «общество» такое впечатление, что на несколько минут я чувствовал себя очень нехорошо. Однако Колесов отвернул своё «мурло», чем доставил мне неслыханное удовольствие. Камилла слезла с диванчика и пошла закрывать форточку. Колесов - молчал! Он был, как я, сильно разочарован. Но ему, в отличие от меня, приходилось помалкивать. В общем, это было как в случае с сержантом Самохиным, которого я повалил под стол! Как он не имел права вылезать, так и «стукач» Колесов не имел никакого права вызвать меня на «разговор». Тут не его была сучья «власть».

В дверях, тем временем, появилась Светлана. Она заметно пошатывалась и говорила, что хочет в туалет. Олег, «блатная» улыбка которого казалась теперь изрядно виноватой, повёл её в уборную. Интересно, чем они там занимались - столько времени?

«Да уж, счастливчики! Часов не замечают!»

Впрочем, то, что у других – даже у шлюшки Камиллы! - было бы глупо и неуместно, у неё смотрелось вполне уместно и естественно. Кстати, другим её отличием, уже куда менее «естественным», была тяга к спиртным напиткам. Именно «тяга». Если мои подозрения по адресу Риты никак не оправдывались, и ни за чем, крепче сигареты с ментолом, я так её и не застал, то Светлана уже в первый день нашего знакомства огорошила меня умением потреблять спиртное не рюмками и не хрустальными напёрстками, а - гранёными стаканами, которыми и мой отец-пьяница мог бы поперхнуться. Кто, который из прошлых любовников, научил её пить? Или - сама? Но в том, что у неё было немало поклонников, тоже, кстати, сомневаться не приходилось. На неё и сейчас, кроме меня, претендовали ещё двое кавалеров – и, в частности,  этот Колесов! Кстати, Камилла Сагаева тоже не очень-то и доверяла её детским причудам.
 
- Света - наполовину ненормальная, - говорила о ней Камилла, проститутка по профессии и парикмахер по призванию, - На неё все вешаются, вот она и задаётся, дура. Олег ей карьеру делал, предлагал в Данию поехать, а она вместо него стала жить с Игорем Пантыкиным. Какой Олег? Ну, НАШ Олег! НАШ! Он раньше был «опером» в Книне, потом открыл фирму с мальчиками, но дело не пошло. Он – бисексуал и очень неглупый мужчина, но коммерсант такой же, как я, как ты, как она, и как любой другой в общественном транспорте. Теперь ходит да ходит, словно кот кастрированный! И пьёт много …

Так-с!!!!

- Кто такой Игорь Пантыкин? – спрашивал я, ловя удобный момент, - Друг Колесова?

- Нет, просто работал у Ибрагима Валетова в офисе. А-а-а! – Камилла махала ладошками, - Колхоз какой-то! Раньше был «рулём» у друга Колесова. Не помню, как его звать. У Таньки Чемодановой спроси – помнишь Таньку? Ну, их у нас ведь две, Таньки то есть: одна так себе – на тонких ножках, а другая – это та, которая похожа на крошку Гвен Стефании. Она к нам тогда приходила – не помнишь, что ли? Кстати, Танька Чемоданова в постельке – «ничё». И многое - «позволяет». У нас мальчики пробовали – рекомендуют! И – не очень дорого, и - вроде как просто с девушкой переспал! Просто, ей надо заранее сказать, что ты от неё хочешь – понял, Геннадий? Ну, так вот! Кроме того, Чемоданова всех мальчиков наперечёт знает. И того парня – тоже. Имя того парня – Камиль, да? Или Камаль? Или даже Гамаль? Нет, я не помню. Ну, это надо у неё спрашивать! Он родом из Сибири. На вид - как мертвец, окоченевший и страшный. Кстати, тоже бывший Светкин кавалер …

- А кто такой Ибрагим Валетов?

- Авторитет с какого-то рынка. Тоже какой-то нерусский, но у него русскоязычная жена, красивая такая женщина, но она с Кавказа … Наша Катарина была с ним на курорте – приехала вся такая несчастная и загорелая, как негритянка. Загарище с неё по-моему до сих пор не сходит!
 
- Хорошо, а кто же тогда Рита? – спросил я, юмористически усмехаясь в ладошку. Интересно: что она могла мне ответить?

- А ты сам смотри, - «ответила» Камилла, приятно улыбаясь, - Что видишь, то она и есть …

Действительно: Рита – это совсем другой человек. В отличие от избалованной вниманием Светы, Рита, наоборот, сама очень легко демонстрировала людям, что кто-то ей нравится, а кто-то нет. Это было, может, и не совсем по-женски (и уж точно не в стиле девушек-космо!), однако смотрелось это очень мило и – нглавное! – что вполне по-людски. Меня смущало только то, что она вела себя, как «девочка из хорошей семьи», тогда как я, к примеру, был далеко не кавалергард. После работы я иной раз напивался до чёртиков, и это меня не смущало, а на работе я ругался матом, хватал людей за глотку и вообще «работал» не головой, а кулаками (я торчал, как и прежде, «вышибалой» на автостоянке, а забот и настоящих опасностей так хватило бы буквально на троих таких, как я, «бойцов»!).

В общем, я ей определённо нравился. Но что она хотела во мне найти?

Неужели, она из тех красивеньких и аккуратно одетых девочек-отличниц, которые сразу после школы выходят замуж за отсталых и бритых, как каторжные, дворовых пацанов в кедах и трениках? Даже я ненавижу эту категорию! Неужели она из тех, которые стоят в сторонке и сплетничают, изображая из себя невесть что, пока их супруги-гоблины весело ржут и толкаются на лавочке у подъезда? Неужели, Рита Рауш из «этих» дурочек, которых иной раз до боли жалко? Если так, то её судьба уже предопределена. Ох уж, эти «дамы» дворового «света»! Они, любимые и часто единственные дочери мелких механиков из депо, простых «водил» и затрапезных педагогов часто и не видели в жизни ничего лучше «Толика-Кролика», «Лёхи-Чеснока» или «Сявы Андреевича Глазырина», поэтому выходят замуж «по-настоящему» только после 30 лет, уже до слёз разочарованные, почти некрасивые, «облатыканные», как базарные торговки, с престижным университетским образованием, высокооплачиваемой работой и - «спиногрызами», ворующими сумки на автостоянках. А их новые мужья, немногочисленные «кавалергарды» русских дворов и закоулков, потом таскают этих мелких бесов по всем школам и гимназиям, пытаясь хоть как-нибудь внести в их заблатнённые головы азы культуры и элементарной грамотности.
 
«А я – тоже из этих, что ли? Ну, да, похоже на правду … »

Другая мысль, мелькнувшая в моей голове, была дидактически-верная (ну, прямо как по писаному!), а ещё воистину «московская». Это как в Америке встречается нечто типично «вашингтонское и евангелическое» (я это по «телику» слышал), так и у нас в России некоторые мыслят строго «по-сибирски», «по-ленинградски», «по-дальневосточному» или же, к примеру, «по-московски», то есть в границах МКАДа или даже Садового кольца. Тут меня смех пробрал до косточки. А ведь тоже правда, что Москва не только «молодит», но и развивает! Я вспомнил музей «последнего русского интеллигента» Булата Шалвавича Окуджавы на улице Кулакова, куда Маргарита водила меня для моего же «культурного развития»:

«Интеллигенты поют блатные песни не потому, что им нравится «сидеть» за решёткой, а потому что отцы наших интеллигентов – дворовая «урла». Ведь наши, «совковые» интеллигенты рождаются как исключение из общих правил, верно? То есть, должен был родиться вор, а родился интеллигент! И по той же причине они все до одного либералы! Это – их протестная наследственность, полученная от родителей. Их острая шпага, направленная в брюхо трудящихся. Как народ с ними обходится – общеизвестно! С 1917 года интеллигент не имеет у нас никаких прав. И не важно, Булат Окуджава он или он лаборант в районном СЭС! Прав у него нет ни во дворе, где мужики ставят «тачки», ни в кабинете, где мужики «рулят» вопросами!»

Впрочем, что она хотела «найти» во мне, я узнал довольно быстро. Светлана видела во мне друга, и только друга (ей и Колесов-то был не очень приятен!), зато Ритины притязания на меня стали такими смелыми и откровенными, что я вскоре капитулировал – благо, что квартира в Строгино позволяла «развернуться» не только двум неженатым парням-«дембелям», но и бездетной молодой паре! Зато с первого дня нашего сожительства Рита стала «лепить» из меня что-то своё, ею очень желанное. Сначала я переоделся в недорогой, но броский костюм чёрного цвета, который носил при белой рубашке, но без галстука. Потом к этому похоронному облачению «от Джорджио Армани» добавилась не за дорого купленная, но видная издалека золотая цепь в мизинец толщиной, а ещё грубый массивный перстень, именуемый в народе «гайкой». Всё это «рыжьё» придавало мне видимость «менеджера» богатой фирмы или «активного члена ОПГ», что нередко означает одно и то же. Оставалось лишь приобрести «тачку», «BMV-318i» или сильно тюнингованную «Субару-Импреза» густо-чёрного цвета, затонированную до чертоты в салоне, и вся моя внешняя видимость обрела бы форму, весьма весомую и всеми уважаемую.

Вот, значит, кого она желала во мне найти! Что ж, Рита, конечно, умница и, в сущности, очень добрая и заботливая девочка, но фантазии у неё оказалось ровно столько же, сколько у большинства неренгских девчонок, наших с Тимой подруг детства, вышедших замуж за наших же с Тимой друзей детства, - убогих «шпанят» и потомственных «отморозков» из захолустного городишки, которого даже и на карте-то нет.    
 
- Ну-ка покажи мне эту штуку! – потребовал от меня Александр Кыш, когда я появился с докладом в его кабинете, - «Гайку» свою бросай-ка сюда и отойди подальше! Что-то она мне сильно знакома. Чуешь, чем пахнет? – спросил он у старичка Козлова, сидевшего рядом с ним. Фрол Михайлович, пока я стягивал перстень с пальца, внимательно и строго смотрел на меня. Сейчас мне почему-то казалось, что, если на Фрола Михайловича надеть старинный парик и треуголку с перьями, то бывший гебист запросто мог бы играть старинных вельмож в каком-нибудь драмтеатре – такая, вот, любопытная была у него внешность! Зато в остальном …

– Это «жу-жу» неспроста! – произнёс полковник КГБ и перевёл взгляд на Кыша, - А пахнет эта штука кровью, дорогой Саша …

Перстень зазвенел об стол, и Саша Кыш ловко поймал его «одной левой» - словно комнатную муху. Посмотрел сам, и заботливо показал Козлову. Усы майора затопорщились так, словно он был не пограничником, а, по крайней мере, царским гусаром. Козлов ухмыльнулся – тоже очень довольный:

- Вот и «эврика»! – сказал старичок, - Нашли! - И, обращаясь ко мне: - Ты где это взял, а, Геннадий? Признавайся, как на исповеди! И где ты так вырядился, что от тебя все добрые люди шарахаются? Нам уже на тебя тут пожаловались слегка ...

- Ты не пугай парня, Фрол Михайлович! – в шутливой форме попросил инсперктор Кыш, - Он и так места себе не находит!

Собираясь на проспект имени Андропова («на ковёр», как говорят люди постарше) я даже и не подозревал, что мой новый внешний вид вызовет у начальства охранного агентства немалые подозрения: «Ты теперь у нас – КТО и ЧЕЙ?» Что ж, оказывается не только в метро или в трамвай в таком виде не сядешь, но даже и начальству теперь не угодишь! «Что тут особенного? Теперь все так ходят!» - хотелось сказать им в ответ. Однако на вопрос Фрола Михайловича я только легонько пожал плечами и сказал, что костюм и перстень подарила моя девушка.

- Это которая из двух? – начался допрос, иногда очень грубый, - Которая - Маргарита Рауш? Красивая фамилия! А откуда у неё это колечко? Не знаешь. Надо узнать. Кто такой Колесов? Похожь, значит, на доносчика? Стукачёк? Мы учтём, спасибо! Спекулянт? С какого рынка? В Митино! У него своя фирма «Резерв»? Та-ак! Лет тридцати пяти, на вид очень «блатной», работает на какого-то Валетова? Бисексуал? Вот, как?!? Где живёт? Ты его мобильный можешь узнать? Мы ему зараз «партнёров» отыщем, ха-ха-ха-ха! Обязательно узнай, и вообще «пощупай»-ка этого мужика: а вдруг он шелудивый? Даже поколоти его, раз он тебе так не понравился. Всю морду ему разбей! Мы не заругаемся! Ха-ха-ха-ха! Так, Кинг-конг – это у нас кто? А-а! Это, значит, Бочкин? Сын актёра! Знаем такого! Собираются, значит, на Литовском проспекте и гуляют всю ночь напролёт? Пьют, значит, вкусно кушают, и  немножко по постелькам лежат, верно? Сибариты какие, весельчаки, почти эпикурейцы! Но мальчиков там определённо не хвата-а-ет … да! Ты  там, небось, всех тамошних девчонок уже по второму кругу употребил? Мы тебе зави-и-дуем! Привилегия молодости, да … А квартира-то кому принадлежит? Не знаешь? Перечисли фамилии: кто там ещё бывает? Никого??? Так!!! А кто-нибудь ей звонит или она постоянно звонит кому-нибудь? Гм? Ну, всё ясно, Геннадий!

Допрос – как начался, так и закончился. Фрол Михайлович в неуверенности снял очки и положил их рядом с моим «загадочным» перстнем.

- Как тебе боец? – спросил Кыш у Козлова. Кажется, он тоже праздновал победу! - Справляется паренёк со спецзаданием или не справляется? 

- Конечно, справляется. Но надо ещё чуток поработать…

- Над внешностью он хорошо «поработал», - ответил Кыш, глядя на меня словно поверх усов: их тонкие и острые кончики находились где-то возле глаз инспектора, - Теперь боец Михайлов выглядит как настоящий «браток».

- Внешность надёжная, - согласился Козлов, в прошлом контрразведчик, - Но и тут надо поработать, соблюдая, однако ж, меру. Этак  паренёк просто ХОРОШО оделся – и по форсу, и по моде! – а, если слегка перегнуть, то будет ни дать и не взять гангстер, «браток» из «солнцевских-лиговских». 

Александр Кыш подвинулся ближе, сложил руки на столе:

- Берёшь этого Павку Корчагина? Чекист что надо!

- Пока не возьму. Нет, - отказался Козлов и перевёл взгляд на меня, даже вспотевшего от напряжения. Следующее было адресовано мне, и только мне:

- Геннадий! Этот перстень принадлежал Юрию Панкину. Тебе о нём должны были рассказать – морской «погранец» с Камчатки. Помнишь? Он работал у нас. Теперь ты у нас работаешь, и, я бы сказал, что это у тебя это получается немного половчее, чем было у Панкина, - Отпустив ещё пару аналогичных комплиментов, Козлов перешёл на самое главное: - Знай же: люди, с которыми ты познакомился, не просто шпана мокрохвостая, а - часть очень большой и сложной «системы»! Колесов и Бочкин – сутенёры. Таким образом, Света и Рита – это их бывший «товар». А кем же ещё они могли быть рядом с ними?!? - Козлов примирительно развёл руками, - Итак, ты хочешь с нами работать? Если не хочешь, то говори прямо, мы тут редко обижаемся …

- Тогда, Фрол Михайлович, я имею право на два вопроса, - уверенно заявил я, понимая, что, если не задам те вопросы, то или останусь в дураках, или совсем никак не останусь. Сгину, как сгинул Юра Панкин. А перстень, в свою очередь, перейдёт новому владельцу, как это один раз уже случилось.

- Давай я угадаю, что ты хочешь, - решил Козлов, уставившись на меня так, будто я сказал что-то неприличное, - Ты ведь знаешь, что значит по-французски «c toc»? И ещё есть такая фраза: «Il faut annoncer un homme possible». Её бесполезно набирать на компьютере: компьютер автоматически переправляет все слова с французских на английские. Так вот, Михайлов, когда ты переведёшь её на свой уличный язык, - подчеркнул бывший контрразведчик, - то у тебя не останется никаких сомнений. Ты либо пойдёшь до конца, до Великой победы, либо сбежишь к себе в Неренгу. А пока – садись и пиши заявление об уходе «по собственному желанию». На автостоянке ты больше не работаешь. Выходное пособие мы тебе, так уж и быть, выпишем. Ты ж теперь человек семейный, так? Садись и пиши!

- А где ж я теперь работаю? – спросил я, и вскоре услышал:

- Ты ведь «трудящийся бывшей Советской Армии»! И штукатур, и каменщик, и плиточник, и двери ставил лучше всех – совсем не скрипели! Вот и пойдёшь строить дома. Фирма хорошая, комсомольская братва плюс ударный паёк …

- Это неплохо для твоей конспирации, - живо подхватил инспектор Кыш, - Продолжишь общаться с этими типами, потом  продвинешься куда повыше, а уж мы, Геннадий, будем за тобой наблюдать. Но учти: от нас - ни шагу! Как только мы узнаем, что ты «выбрал свободу», мы сходу отдадим тебя Кинг-конгу и его товарищам. А товарищи у него – мама не горюй. Понял, боец Михайлов?

- Так точно.

- Теперь - шагом марш к товарищу Румано! Сдашь ему спецтехнику.

Перстень остался у Кыша. Что ж, «гайка» - не проблема: Рите скажу, что потерял, а Светлана и прочие, наверное, ничего не заметят. Но устройство мира, в котором я прожил 23 года, озадачило меня и разочаровало. Раньше я знал, что мир делится на «воров», «ментов» и «мужиков». А теперь я на деле узнал, что в реальности кроме этих «категорий» встречаются существа из мира буквально «потустороннего» – то есть, «фантомасы». Никогда б не подумал, что буду одним из них! Тем не менее, через неделю Александр Кыш нашёл меня в офисе возле Южного порта и - тайком от Риты! - проконсультировал: оказалось, что его интересуют некие личности из Лыткарино, известные под прозвищами «Волк» и «Шестой», причём «Волк» - давний приятель, любовник и собутыльник Светы Коваленко, и именно он-то и спаивал её на протяжении целого года, пока не добился потрясающего результата, а некто «Шестой» - это вообще «что-то с чем-то»: он родился в лагерном посёлке под Кустанаем, а папа его был одним из самых знаменитых «крёстных отцов» бывшего Советского Союза. «Шестой» не представляет большого интереса, зато он вовсю дружит с неким Топоровым из Новосибирска и с какой-то богатой финансисткой по фамилии Солтецевич, а ещё среди его друзей значится некто Камиль Смаилов, «крутой» из всем известной Казанской ОПГ …

- Боец Михайлов, вы обязаны вовремя оповещать нас о появлении на Литовском новых людей, – гремел командный голос Кыша, - Мы уже отмечали задержки в вашей работе. Это - нехорошо. Учтите свои недостатки, боец Михайлов, работайте над собой! Кроме того, ваша миссия заключается в том, что вы обязаны быть под рукой. В любую минуту оперативная ситуация может поменяться – кардинальнейшим образом! - и тогда вы нам понадобитесь. В общем, действуйте и будьте всегда на связи …

Я мысленно ответил «Яволь, мой фюрер!», и - тут же заметил (с удивлением!) нехорошую искорку в глазах Кыша: инспектор ПОЧУВСТВОВАЛ мою неприязнь и иронию! Да, всё-таки кое-чему его научили в армии – тут не поспоришь! А с другой стороны, именно профессиональная проницательность и подсказывала инспектору, что со мной работать можно: он с самого начала лепил из меня нечто вроде Васи Куралесова из мультфильма про «жу-жу-пчёлы», и отлично знал, что я его не подведу! Что же касается той «миссии», которую он на меня возложил, то она оказалось вполне «выполнима», притом я, боец Михайлов не ощущал себя ни агентом, ни шпионом.  Это было справедливо и само по себе неплохо. За кем было «шпионить»? За девчонками? Да ну же! Не смешите меня! В сущности, это были не лишённые привлекательности молодые и беззаботные московские шлюшки, у которых совсем не было постоянных кавалеров, зато им очень не терпелось в ближайшие год-два завести семьи. По крайней мере, моя Рита ни о чём другом и не помышляла. За кем ещё шпионить? За Кинг-конгом? Да какой он «враг», раз так легко принял меня в свою компанию? Другой бы долго проверял меня по всем своим каналам, а этот-то … ох, он небось, даже своих друзей не оповестил о том, что его девчонки нашли себе новенького приятеля – человека в форме оханника! Да, сразу видно, что парень он несудимый, да почти ребёнок в сравнении со мной. Поверьте: я бы никогда не допустил такого промаха … 

5.

Каким я был в 1999 году? Совсем не «гламурным». «Гламур» (то есть, когда убогое «бычьё» и быдло притворяется интеллигенцией) вошёл в моду гораздо позднее, а тогда, в самом конце 90-х, «гламуром» щеголяли только гомосексуалисты, женщины-депутаты и студенты самых дорогих московских ВУЗов (благо, что других в Москве не больше десятка). Что касается меня, почти неприкаянного, то я напоминал бойцовую собаку. Разница лишь в том, что теперь я числился не охранником в «Зените», а штукатуром и плиточником в московском филиале турецкой строительной фирмы «CBM» и работал в основном на дорогостоящих перепланировках офисов.

- Иногда не верится, что я готов был избить дубинкой кого угодно, и даже собственного отца-зэка! – однажды признался я Рите, не помнившей, что по профессии-то я был охранником, - Но форма, конечно, придаёт уверенности. В ней ты чувствуешь себя человеком, которого уважают. А кто тебя будет уважать, если на тебе спецовка непонятного какого цвета?! Такая тема! 

- Тогда зачем ты ушёл со стоянки? – спросила Рита. Мы лежали в постели, утомлённые от любви, а разговаривали, как все современные люди, о работе и зарплате, - Кстати, ты мог бы пойти к Колесову. Но – раз вы поругались…

- Нужен он мне, присосок! На стоянке я чувствовал себя специалистом. Я и на стройке не посторонний, но одно дело – охрана, а другое – ставить стенку в гараже. И за деньги, в два раза меньше, чем на автостоянке…

- Куда ты перстень-то дел? Помнишь – я дарила?

Ещё целый час мы не могли заснуть, глядя в тёмный потолок. Вот она какая, семейная жизнь, которая у нас с Ритой тянется уже целый год. Тёмный потолок! Не многие способны выдержать такую жизнь. Отсюда - разводы, семейные драмы и внезапные уходы из семьи. Отсюда и угрюмое, чисто домашнее пьянство как главный признак скуки в отношениях. Оно же – что парадоксально! – самый верный признак наступившего достатка. 

- Лучше скажи, откуда ты тот перстенёк взяла, - спросил я, приподнявшись на плече. Рита молчит, не желая мне подыгрывать. Сейчас, как она думает, посыплятся вопросы о Колесове, о фирме «Лас-Вегас», в которой не к лицу работать, если ты замужем, и, конечно, о безалаберной и вечно полуголой Светке, на которую «все бросаются». Но Света, частая гостья у нас в Строгино, и так вызывала у Риты Рауш нешуточные беспокойства. Я всё видел, и разумно молчал.

- С этим перстнем один ходил парень с Дальнего Востока, - тихо объяснила Рита, - Он был «крутой» и лез не совсем в свои дела, и кто-то из друзей Колесова его убил. Кажется, Игорь Пантыкин. Но это я по секрету говорю, - предупредила Рита, - А перстень подкинула Бочкину Светка. Неизвестно, откуда взяла! Валера всё заметил. Перстень оказалась у Камиллы Сагаевой, а та подбросила его мне – просто в ящик стола.

- Так я, значит, носил вещь с трупа?

- Почему – с трупа? – пожала плечами Рита, - Нет, не с трупа. А, может, и с трупа! Я не знаю. Но кольцо было очень красивое. Какая разница, откуда оно…

- А ты понимаешь, что оно - «вещдок»? – спросил я, вставая с кровати, - Оно, возможно, в розыске. А я его носил при всех!

- И что? - невозмутимо молвила Рита – ох, глупенькая! – Ты же не умрёшь от этого. Зато ты так хорошо смотрелся, что все девчонки ахнули.

Я не откликнулся на её слова ни взглядом, ни жестом, ни, тем более, словом. Не хватало ещё поссориться, чтобы потом неделю ходить, как кот, кругами, испытывая приступы мужской гордости. Нет, не надо! Она что-то говорила, а я сидел на постели и молча курил «Винстон». Потом она пошла в ванную, и я услышал её голос – уже очень явственно:

- Тебе больше нечего мне сказать, Гена?

А что сказать? Общаясь с «крутыми» и ранее судимыми, надо помнить, что из всего сущего они извлекают для себя выгоду, и только выгоду. И даже я, сам не судимый, и, в общем-то, очень простой парняга, «просто так» ничего не делал. Странно, но за целый год нашей молодой совместной жизни Рита так ничего и не заметила. Ох, уж эта русская  интеллигенция! Живя в России, необходимо знать, что самые расчётливые дельцы и жулики родятся не в бывшем Институте советской торговли и, уж тем более, не в Тимерязевской академии, где училась моя Маргарита. Они приходят из лагерей и тюрем! Там, далеко за решёткой и находятся основные наши университеты.

Кстати, этот факт, похоже, не брался в расчёт и российским правительством, доверчивость которого привела годом раньше к громкому отказу платить по счетам – к так называемому «дефолту». Впрочем, от доверчивости тоже бывает польза. Рита почти случайно «сдала» мне вероятного убийцу Панкина, а ЧОП «Зенит», почти случайно пострадавший от «дефолта», теперь ограничивал свою активность только теми направлениями, где ему платили солидные компенсации. Так что, два неважных сутенёра, топтавшихся на периферии какой-то подмосковной ОПГ, почти перестали интересовать инспектора охраны Кыша.

- Рита! – В комнате было темно, из коридора проникал очень слабый свет, напоминавший нечто потустороннее. Мне подумалось:

«Хорошо быть фантомом! Ох, как бы я «вломил» этому Кышу, не будь он таким силачом! И странное тоже дело: сорокалетний мужик, бывший офицер-пограничник, качает мускулы, словно подросток из ПТУ! Те качают мускулы ради «тёлок». А он? Каким «тёлкам» хочет понравиться этот старый «мерин» с государственной границы?»

Что-то прошуршало мимо меня, будто крылья большой летучей мыши. Это Рита вернулась из душа. Я погладил её по спинке, по мокрой коже, под которой отчётливо чувствовались тонкие косточки, однако в ответ Ритка крикнула:

- Не смей! Чего ты хочешь?

- Хочу извиниться, - сказал я, - Извиниться за всё то, что сделал или сделаю. А то, знаешь, я веду себя по отношению к тебе, как свинья, а ты пытаешься сделать, как лучше. Знаешь, - произнёс я другим голосом, - Мне эта твоя компания очень не нравится. И это кольцо, мать его! Всё криво …

- Считай, что ты извинился, - позволила она, - А эта компания, которую ты так не любишь, относится ко мне не лучше, чем ко всем остальным. Я сама хочу от них уйти. Всё равно вся их «дружба» - это всего лишь пьянство!

- Да, пьют они много. Это точно…

- И тебя спаивают, - продолжала Рита, - Тебе лет всего ничего – я даже старше тебя! – а ты пьёшь, как сорокалетний! Мне даже иногда кажется, что тебе и есть 40 лет! Бросай, слышишь меня? Или будем по-другому разговаривать!

- Что? – Я даже не заметил, что она на меня смотрит! – Если ты будешь громко кричать, то тебе обязательно приснится что-нибудь страшное, - произнёс я, не скрывая вражды к её словам, - Потом опять проснёшься, и будешь пищать, как мышка-норушка. Мне завтра на объект. А тебе на лекции. Спать пора, Ритик …

Утром, посмотрев по ТВ «Новости», я невольно усмехнулся:

- Ну, надо же, какие дела творятся!

ЧОП «Зенит» был назван в числе 15 охранных предприятий Москвы и области, лицензии которых могут быть отозваны.

- Слыхала, что с ЧОПами?! Мою «кантору» хотят разогнать!

Рита выглядела неважно, делала всё не так, как обычно, но я никак не мог уловить, в чём тут дело. Может, она чем-то заболела? А, может, я чем-то обидел её накануне вечером?

Но - увы! Рита совсем не слышала, что я ей говорю.

- Ну и ладно! – сказал я, в конце концов, - Меньше мороки и печали…

К полудню я, как всегда, выключил мобильный телефон и поехал на проспект имени Андропова, к начальству. Александр Ильич встретил меня вопросом:
 
- Тебе девушку не жалко, а, дон-жуан дворовый? Этих-то «котов» мы можем оприходовать хоть завтра - надо бы время найти, чтоб ими заняться! Но соучастницами станут и Света, и твоя Рита, и ещё бог весть кто вместе с ними. А в ходе следствия может всплыть та-акое! – припугнул инспектор, - что даже тебе, весельчаку, станет не до хохота. Видал «Новости» на «ТВЦ»? Нам тоже, братан, уже не до смеха – нас закрывают, притом так, что никто не позавидует! Это, наверное, нашего шефа Бакова кто-то из Госдумы прижучил. И правда ведь – не поспоришь! Ведь мы не ОБЭП, а всего лишь частная охранная фирма и заняты чистым сыском – как Эйс Вентура из фильма!

- Частным сыском? – тихо спросил я. Инспектор, усмехаясь, покачал головой:

- Нет, чистым, Гена! Никакой бюрократии, никаких адвокатов и прокуроров с их слюнявыми челюстями и мышлением на уровне третьего курса академии МВД. У нас всё чисто! Да, мы иногда нарушаем. Но мы нарушаем не больше, чем тот же ОБЭП и все прочие вкупе с ними, взамен делая то, чего они никогда не делали, только – в порядке коммерческого сыска. Жаль только, - грустно признался инспектор, - что мы плохо востребованы в обществе. Народ у нас, видишь ли, Гена, поганенький – чаще молится за преступников, чем за честных «оперов-сыскарей». И кто виноват? Иосиф Сталин! Этот козёл всю страну прогнал через «зону», всем приказал жить по понятиям. Вот и живут … 

Я немного задумался. Исторические люди не бывают в чём-то виноваты, даже такие, как Адольф Гитлер, а уж победитель Гитлера товарищ Сталин всегда был в моём представлении фигурой подлинно исторической. В конце концов, я помнил учителя Зуева, назвавшего Сталина Дьяволом: разве Дьявол виноват в том, что делают люди? Разве он виноват, что Колесов пишет доносы, а Светлана – пьёт, как лошадь, и часто уже с утра шатается, как «клён кудрявый»? Разве он виноват, что Олег Колесов каждый раз предлагает ей какое-то непотребство? Если б Дьявол знал, что делается на планете,  тогда порядка было намного больше, и мне бы уже не пришлось искать оправдание всему тому, что я видел вокруг себя!

- Ну, ладно, парень! Нагрузил я тебя, как ослика, а ведь нам надо о деле поговорить, - Александр Кыш, сидевший за столом, сильно качнулся в мою сторону, - Убийство Юры Панкина с сегодняшнего дня можно считать почти раскрытым. У нас нет только инструмента, которым его прикончили, а всё остальное уже есть. Мы можем всё решить сами, а можем отдать это дело в «органы» - с подобающим «респектом и уважухой». Они это любят. Но тогда вы все гуртом пойдёте под суд. Тебе что больше нравится?
 
Но вопрос остался без ответа. Я взял «тайм-аут». Я приехал домой без пяти восемь вечера, и был раздражён этим разговором, как каким-нибудь укусом пчелы. Хотелось взять что-нибудь - лопух или бутылёк с йодом и «полечить» эту почти физическую ранку, нанесённую мне инспектором. «Полное дерьмо!» Если говорить о Юре Панкине, убитом явно при пособничестве Светланы, то, кто убил его, и почему убил, осталось для меня неразрешимой загадкой. И что за Пантыкина «сдала» мне Рита? Кыш громогласно утверждал, что «дело» уже «закрыто», однако он и фамилии-то такой не знает - Пантыкин! Кто это такой?!? Понятно лишь, что Юрий Панкин и Олег Колесов были друзьями, и очень большими друзьями! А дружба, как и служба, имеет в нашей стране обратную сторону.

Кстати, кто уж очень легко доказал это правило, так это незабвенный Тима Езеров. На следующий день я увидел его на набережной в Нагатино. Я уж и не надеялся, что он когда-нибудь появится, как вдруг средь бела дня Тимка выскакивает из старого белого универсала с квадратными фарами – «Форда-Гранада», что ли? - и с диким воплем бросается мне навстречу – ну, у него, как всегда - «спешите видеть!»:

- Генка, браток! Ты – откуда? Я только что о тебе думал…

Я пошутил в ответ:

- И я тоже! У дураков мысли сходятся.

Выглядеть «очень серьёзно» мне было слегка не по ситуации, поскольку мой внешний вид никуда не годился. Ведь если я был только похож на бандита – и то стараниями интеллектуалки Риты! - то Тимка смотрелся как типичный «боевой слонёнок» из ближнего Подмосковья, «распальцованный» по полной программе.

- Друган, давно не виделись. Ты меня извини – занят…

Теперь он принадлежал к тем людям, на которых косо смотрит милиция. Из длинного белого автомобиля, в котором приехал Тима, выглядывали неуклюжие квадратные физиономии в чёрных очках; на асфальт летели плевки и окурки.

- Мы «спецназ» - долги возвращаем! – безумно радовался Тима, - Суды ж не работают ни черта! Обленились, взяток наполучали. Вот, мы за них и работаем по Москве и области. - Он посмотрел на Риту, ухмыльнулся и тут же перешёл на другую тему: - Ты извини, что я с «хаты» смотался, даже не попрощавшись. Не до того было. Владлен срочно звал! Но я позвоню, хорошо? Там гульнём, детство вспомним! Батя-то мой – помер, знаешь? Тебе от родителей привет! Я маме звонил, она спрашивает: «Чего Гена мамке не пишет?» Да ты вообще зазнался, я смотрю! Мог и написать бы, маме-то! Она ж за тебя волнуется!

Он похлопал меня по плечу, ещё раз взглянул на Маргариту и вихрем полетел к белому универсалу, очень похожему на катафалк. Вскоре Тимофей Езеров отбыл по своим «делам», а Рита, лирически улыбаясь, сказала мне:

- Это и есть твой друг детства? Ему - конец, этому твоему другу…

Честно признаться, я не хотел соглашаться с её мнением – высказанным, тем более, столь в тоне столь категорическом! Рита – многого не знает. Её родители – непрактичные полубедные люди, занятые интеллектуальным трудом и гордые лишь тем, что живут в «Евросоюзе» (то есть в Риге!), а Тимофей родом из потомственных воров. Такие вьюноши даром не пропадают. Они выбираются из всех проблем, только благодаря «бубновой» наследственности, которая при умной голове и крепких нервах бывает не хуже воронёного «ствола» да «пера» на кармане. Но всё-таки я просчитался! Получилось именно так, как говорила умница Маргарита. Инспектор Кыш вызвал меня в кабинет и потребовал, чтобы я написал расписку о каком-то «неразглашении». Он объяснил мне смущённым тоном:

- Понимаешь, Тимофей Езеров попал в нехорошую историю. Мы тебе и говорить-то об этом не хотели, но Фрол Михайлович побоялся, что ты и сам всё узнаешь. Вы же с самого детства дружили, так? Росли вместе? Вместе в школу ходили? Да?

- Да.   

Я подписался под написанным от руки документом, и передал его Кышу. В кабинете было тихо; лишь гудел вентилятора в системном блоке начальского «Пентиума-4».

- Тима сам во всём виноват, - продолжал инспектор в том же тоне, - Эпизод за эпизодом - шантаж, вымогательство, покушение на убийство! Об одном эпизоде я умолчу. Их взяли в Лыткарино. Его и бывшего нашего работника Мишу Гованюка. Знаком с ним, да? У обоих изъяли «ТТ» производства КНР, наручники и ещё шприц, заряженный какой-то дурью. У Тимофея отец ведь сидел за тройное убийство, верно? – грубо спрашивал Кыш, - Странно, что его не грохнули. И ты тоже ведь из этих самых - из сыновей судимых, так? В вашей чёртовой Неренге, по-моему, несудимые и не родятся, верно?

Я кивнул, не находя никаких слов. Действительно: две трети жителей моего города – блатные или приблатнённые. И многие остаются такими, даже переселившись в Тюмень или в Москву. Но почему же с Езеровым случилось то же, что и с его отцом-уголовником? Ведь он не «урка», а - энтузиаст, вроде Феличе Ревареса из романа «Овод» или, к примеру, Павки Корчагина?!?

- Ну, ему до Овода, допустим, как до Луны канать пешим драпом! – важно вымолвил Кыш, - А Корчагин – персонаж неоднозначный. Кем бы он стал, не будь у нас в стране революции? Да бандитом, вроде твоего дружка! Но, - пожал плечами инспектор, - Езерова мне всё равно жалко. Это был парень с пониманием, с сильным интересом к жизни! Чувства атаса только не было, а так, - прикинул босс, - получился бы из него настоящий член нашего общества, а не тупой «зэкарь» …

Я предположил:

- И Владлен, что, тоже в тюрьме?

- Ки-то? – кривляясь, спросил Кыш, и тут же с возмущением прокричал: - Владлен Овсянкин на боевом посту! Он с вами обоими и на одном гектаре не сидел!

- Я просто спросил …

- «Просто» больше не спрашивай! – гремел командирский голос Александра Кыша, - Владлен у нас – лучший «кадр», талантище, выходец из элитной московской семьи. Не то, что ты с твоим мокрохвостым дружком! Как там девки эти, Светка и Ритка? – Кыш смотрел на меня так внимательно, что я заподозрил что-то недоброе. – Ты придумал ответ на мой вопрос? Историю с Юрой Панкиным мы оставили, в общем-то, на твоё решение. Что ты нам скажешь, то и будет. Итак, что ты решил, Геннадий?

- Вам надо отомстить? Обязательно?

- Безнаказанность, - прогремел Кыш, - рождает вседозволенность! «Котов» и девчонок надо «наказать»: они моего бойца завалили. 19 лет парню! А ты, значит, считаешь иначе?

- И девчонок - тоже?

- В первую очередь! – гакнул Кыш. Лицо инспектора стало очень красным, словно помидор. Видимо, у инспектора подросло давление. – Они больше всех виноваты: они – женщины! – кричал инспектор, - Короче, они должны думать поострее мужчин. А ты с ними миндальничать предлагаешь, ловелас дворовый! Или ты думаешь, что мы тут только пьём водку и ничего не понимаем?!? Не только пьём, но ещё и думаем!

Я вылетел из кабинета, и внезапно догадался, что теперь должно произойти что-то очень нехорошее. Но что именно? Нет, я, скорее всего, не пострадаю – не те зубы у Кыша, чтоб меня схапать! - однако от спокойной семейной жизни придётся отказаться раз и теперь, наверное, навсегда. И, наверное, придётся уехать из столицы. На время. И надо увозить Риту. Обязательно. От Кыша можно ждать и плохое, и хорошее, но он имеет привычку именно к плохому. Кстати, этим инспектор охраны не очень-то отличается от того же Колесова, так что надо спешить, спешить, пока не поздно!!!

«Ты это не сделаешь, сукин сын!»

В коридоре ко мне подошёл Владлен Овсянкин. Он был в элегантном белом костюме, при полосатом галстуке с голубым отливом, однако манеры выдавали в Тимкином армейском дружке не москвича-интеллигента, и не артиста, и даже не менеджера из тех, кто глотку перегрызёт за руль с копейками. Я видел перед собой настоящего «доктора» - интеллектуала преступного мира! Мой отец звал таких парней «медведями» или «фармазонами», и говорил, что они бегут на два шага впереди, и всегда в курсе, откуда дует ветер.

Владлен потянул носом воздух, насыщенный офисными ароматами.

- Ты чувствуешь?

- Что?

- Какая-то вонь, Бородавка!

- Я знаю - откуда! – осенило меня, и я побежал вниз, на первый этаж офисного здания. Только там, в полустеклянном фойе, работала сотовая связь. Остальные помещения ЧОПа были защищены специальными экранами. Внизу, возле целой стенки из американских телефонов-автоматов я выхватил «Моторолу» и набрал номер в Строгино.

Молчание. Тогда я позвонил Светлане. Она оказалась дома.

- Рита - не знаешь, где?

- Едет ко мне! – удивлённо прогудела любительница пить водку и гулять голышом, - А что случилось?

- Никого к себе не пускай!

- А что случилось, Генка???

- Колесов у тебя?

- Ещё нет. Он скинул сообщение, что едет ко мне с какими-то друзьями. Он везёт мне …

- Что везёт? С какими, блин, друзьями? – кричал я в ответ, - Не открывай ему ни в коем случае. Я скоро буду у тебя.

Ну, всё! Теперь пора спешить. В общем-то, мои подозрения могли оказаться крайне ничтожными. Ничтожной казалась моя служба в ЧОПе. Миллионы людей находятся в лагерях, но они же не считаются «ворами» и «урками». Десятки тысяч добровольно доносят во все «инстанции» (и, уж тем более, охотно работают на всевозможных «частников»!), но они не становятся от этого генералами ФСБ или МВД, и даже Мата Хари не бывают. Так какой может быть спрос с меня, бывшего частного охранника, которого подрядили «стучать» на кого-то?

«Я ведь даже оружия не получал! Я был, по существу дела, самым обыкновенным парковщиком, отвечавшим только за тот самый вишнёвый «Ленд-Круизер», в котором ездит чиновница из аппарата правительства Москвы! И, кажется, никто, кроме Светы, в форме меня не видел. Да, вроде бы, никто! Так какой с меня спрос, раз всё так гладко? Никакого! Ии пресловуто-неуловимые новосибирские финансисты, о которых говорил Саша Кыш, тоже остались для меня загадкой! И всяких «Волков» я тоже пока не встречал … Однако, хоть оно и так, мне всё равно надо бы Светлану забрать из этой грязной блудиловки! Тем более что она-то видела меня в форме – ТОЧНО ВИДЕЛА! – только, слава богу, забыла об этом рассказать Колесову! Или она всё-таки рассказала? Или всё-таки не только она видела меня в форме?!? Ой, чёрт! Ну, тогда надо тем более спешить, а то фиг его знает, каких «волков» везёт ей этот стукач … »

«Хорошо сказано – забрать!!! – появилась другая мысль, тоже очень скверная; кроме того, она откровенно полемизировала с первой мыслью! - И – куда дальше? Рвать в Неренгу? Ну, да! Там всё родное. Там – шпана, там - безопасно. Кто туда приедет, тот там и останется. Я это им устрою. Но почему ты паникуешь, Бородавка? Что ты такого натворил, что Кыш или Колесов должны пойти на тебя с ножиками? Да они тебя забоится – сам же знаешь, брателло! Ты их всех порвёшь!!!»

«Ну, нет! Причём здесь Колесов? – подумалось заново, - Он-то здесь почти не при чём. Это ОНИ могут натворить что угодно», - ответил я на свой собственный вопрос, но – почему ОНИ должны что-то «натворить», я не знал. Вообще в причинах и следствиях, владеющих нашим бренным миром, я видел не больше пользы, чем в зигзагах линий на ладонях. Я даже не замечал, что всю последнюю неделю события текли мимо меня. Я мчался в такси на далёкий Литовский проспект!

Вот он, аквапарк «Трансвааль», который в будущем обрушится на головы своим посетителям (тоже ничего заранее не знавшим), а вот и наполовину синяя многоэтажка с подъездами точь-в-точь как в старом добром фильме «Ирония судьбы или с лёгким паром!» - там площадки этажей втрое шире кухонь и прихожих! Квартира под номером «69». Звонок, похожий на трель безумной канарейки. Я бешено кричу: «Светлана, открой! Это я, Бородавка!» Оно само сорвалась с языка, моё детское прозвание. Я его не звал из тёмных покоев памяти своей. И вдруг вместо вполне ожидаемой Светланы (пусть даже вдрызг пьяной – уж я всегда смог бы привести её в состояние абсолютной трезвости!) мне открывает дверь Олег Колесов - нагло ухмыляющийся.

Я этого ожидал. Правда-правда! Но не предвидел.

- Ты чего тут делаешь? Пусти …

Но он не пускает, толкается, широко улыбаясь.

- Мне надо к Светлане.

- Чего тебе? – сладко улыбается Колесов, - Зачем тебе?

Терпения уже не хватает. Как говорил об этом знаменитый поэт, «Я опускаю бессильные руки!»

- Пойдём, поговорим, пока не поздно…

- Говно вопрос!

Мы спустились на этаж ниже, и Колесов нагло спросил, став напротив меня:

- Слушай, что ты выпендриваешься, пацан? Чего ты лезешь, куда не надо. Тебе, что, больше всех надо, что ли, а-а-а?

- А если надо? – спросил я, - Что тогда? Вызовешь милицию, да?

Тут мы сцепились, как две угоревшие кошки, и кубарем покатились вниз. Он был не столь силён, как я, но я был не столь опытен, как он. Через минуту мы снова стояли друг против друга: я не смог уклониться от прямого удара в лицо, а Колесов пересчитал головой все ступени. Зато между нами лежал предмет, в котором я – да лопни мои глаза! – отчётливо распознавал милицейские «корочки». Они! Никакой ошибки быть не могло! Невероятным было другое: они выпали из кармана Олега Колесова! Значит, мои подозрения всё-таки не напрасны? И что там написано? Что он – тоже инспектор, как Александр Кыш? Что он тоже прячется среди знакомых и полузнакомых людей, тихо дожидаясь своей очереди быть разоблачённым? Что он тоже прощелыга и дурак, решивший стать «чекистом»? Тихий «стук в дверь», вроде меня самого?

Мой внутренний голос громко требовал: всё брось и уходи! Если ты сейчас уйдёшь, то ему самому придётся писать все возможные и невозможные рапорты и объяснительные. А, если останешься, то будешь тем самым «третьим», который всегда во всём виноват! Беги! Или ты, парень, совсем «тормозной»?

Наверное, и впрямь надо было «линять», и как можно быстрее. Но мне всё-таки хотелось доиграть этот спектакль!

Колесов не сразу заметил потерю, а, когда заметил, было поздно: я их уже подобрал и с удовольствием раскрыл, как книжку, «на самом интересном месте»:

- О-о! Так ты старший лейтенант Игорь Пантыкин? – Моему удивлению не было границ! – Ты, значит, оперработник из Книна? Или ты всё-таки Колесов, мелкий палаточник с рынка в Митино? Как мне тебя называть?

- Не твоё дело, - хрипел мой противник, злой, как паук тарантул, - Дай сюда документ, и будем считать, что ты сюда не приходил, а я тебя не видел …

Но я настаивал:

- Нет, ты скажи, как тебя звать-величать. Ты Пантыкин или Колесов?

Снизу медленно поднималась очень важная толстая женщина с туго набитыми кошёлками – типичная москвичка из тех, которые, чуть что, оглушительно орут «Милиция! Милиция!». Мы молча пропустили это дворовое чудовище, а потом всё начали заново. Я – тихо, с угрозой спрашивал, Колесов – молчал, грозно ощерившись. Это «дознание наоборот» могло продолжаться сколько угодно времени, однако у меня оставался очень важный аргумент против Колесова: из тех двух документов, которыми он пользовался (гражданский паспорт или служебное удостоверение?), один был наверняка ненастоящим, подложным. Теперь мне надо было узнать, какой именно, ну а далее можно было делать определённые выводы.

- Может, ты мне всё-таки расскажешь, что за штуку я держу в руках? – произнёс я, показывая Колесову удостоверение, - Я ведь могу и по-другому узнать. И тебе это обойдётся очень дорого. Либо тебя «менты» посадят, как «оборотня в погонах», либо на тебя наедет Кинг-конг со своими дружками. А Кинг-конг, как ты знаешь, парень очень доверчивый, но работает-то на Валетова. А Валетов, если не ошибаюсь, «держит» рынок, на котором ты держишь свои палатки. Он с тобой церемониться не станет.

- Ишь ты, ловкий какой пацанёнок! А я тебя – вот так! – Тут он попытался «изобразить» какой-то очень невероятный удар ногой (позаимствованный, наверное, из арсенала «людей-x»), однако сила была уже на моей стороне. Его нога без пользы хлопнула подошвой о стену, а я в ответ крепко «хлопнул» Колесова по физиономии. Тот с противным визгом покатился вниз по лестнице.

- Что, плейбой, - сказал я фразой из совсем другого фильма - «Улицы разбитых фонарей», - Теперь ты вспомнил, кто бабушку-то убил?

Внезапно раздался громкий шум. Сверху один за другим попрыгали какие-то крепыши в спортивных костюмах всех цветов и «брендов». При появлении этих молодцев у меня мороз пошёл по коже. Кто они такие? Парень, который был ближе ко мне всех, выплюнул сигарету и поднял руку с револьвером. Реактивная струя газа не очень-то и сильна, однако при попадании в лицо она действует не хуже резиновой дубинки «ПР-24». К тому же, было невыносимо жарко. Я рухнул на пол, оказавшись буквально погребённым под телами этих нервно сопящих парней с газовыми «пушками». Через минуту на мне застегнули наручники. 
   
- Это ещё кто? Нет! Сейчас всё выясним! - слышал я голос «старшего» и готов был поклясться, что этот голос я уже где-то слышал. Или я сошёл с ума, и мне всё это почудилось?

- Бери его! И того тоже! Кстати! Надо им побои оформить!

Меня накрыли пропахшей бензином тканью, и в таком-то смешном виде (сонно бурчащего, с огромными «сосульками», висевшими из носа, на заплетавшихся ногах!) быстро вывели из подъезда.

- Сейчас мы прокатимся, - пообещал «старший» тем же очень знакомым голосом, - Ты только не верещи, понял? А то мы люди серьёзные.
               
6.

До пресловутого тюремного «холодильника» меня сопровождали двое оперативных работников. Первый был ещё молод и носил свитер весьма примечательной расцветки: такими бывают, кажется, собаки-ризеншнауцеры – «перец с солью»! Ещё пару лет назад он был выпускником юрфака какого-то весьма престижного института, а теперь медленно превращался в неуёмное подобие служебно-розыскной собаки. Второй «опер» был, наоборот, немолодой уже  мужчина с толстым и белым сурово-презрительным лицом, напоминавшим непропеченную булку. Он был прост, как сельский лапоть, и опытен, как старый вор, прошедший все этапы. Этот «архангел» (наверное, знакомый многим поколениям «воров») с неподражаемой ловкостью трепался на лагерной «фене» (которую я-то знал только со слов отца!), и постоянно ловил меня на противоречиях. А мне и сказать-то было нечего:

- Не знаю. Не видел. Не был. Не привлекался…

Словом, я «ушёл в отказ». Тем не менее, меня не «ломали», как следовало бы ожидать. Единственное, что «опера» себе позволяла – это был «холодильник». Словом «холодильник», которое в сталинские времена звучало хуже приговора, они величали камеру-одиночку.

- Посиди пока у нас, работничек…
 
А камера - камера как камера! Самая обычная камера ИВС. Сидеть в ней было не более приятно, чем проживать в давно не ремонтированной «хрущёвской» квартире. Не хватало только обоев с пляшущими поросятами, популярных при Никите Сергеевиче, и совмещённого санузла с железной раковиной (из санузла – и прямо в раковину - бульк!). Кстати, санузла в камере совсем не было, никакого! И каждый божий день скрипела дверь, отворяя для меня «свободу» с её кисловатой гастрономией и длинными бюрократическими коридорами, только пройдя которые, можно было, наконец, сходить по «экстренной надобности». Грустно, холодно, голодно. Однако я никогда не чувствовал себя так свободно, как сейчас, в камере временного содержания. Может, это звучит глупо и парадоксально, однако это – святая правда!

Кто не был, тот будет, а кто был, тот не забудет.

А вообще с этой «свободы» на мой кош перепадало немного – зубасто-усатая физиономия старшины, похожего на пресловутого Мистера Гаджета из журнала «Популярная Механика», и следственное «дело», которому никто не предавал особого значения. Впрочем - «кантора пишет», и пишет без остановки! Меня обвиняли в убийстве. Не буду «зацикливаться» на том факте, что я никого не убивал. Это - само собой. Дело в том, что меня обвиняли не в убийстве президента Кеннеди (или, к примеру, жирного «барыги», известного по публикациям в изданиях «Бизнес-Пресс» и «Коммерсант-Долги»), а в убийстве некоего неназванного лица, случившемся на почве непонятных отношений личного порядка!

Скажете, невероятно? Да, невероятно. Но разве невозможно? 

Впрочем, какая разница? Оперативникам бы – «по сто грамм и не мотаться по дворам», как поётся в их любимой песенке из сериала, и – вообще домой пора, а то дочь соскучилась и ужин стынет! А я – да чтоб я сдох в этом чёртовом «холодильнике»!

Однако переводить в СИЗО меня тоже не спешили. Странно…

На третьем допросе мне пришлось ввергнуть «министра» в некоторое замешательство: я рассказал, что три года работал в частном охранном агентстве «Зенит». Всё бы хорошо, но мне пришлось удививляться больше следователя, когда «опер» в свитере «от Ризеншнауцера» хмуро заметил, что такого агентства больше и в помине нет: даже если и я работал на них, то спрашивать теперь «почти» не с кого! Лицензию у них отобрали, ткак что мои боссы Кыш и Козлов ликвидировали ЧОП «Зенит», создав вместо него два новых агентства частной охраны - «Рысь» и «Ручей». Я в ответ посмеялся. Я сразу сообразил, кто какое агентство возглавил. На названии ЧОПа «Ручей» явно «отдохнула» фантазия киевлянина Фрола Михайловича Козлова. Что до Александра Ильича Кыша, то он коренной сибиряк, а ещё офицер-пограничник. Рыси и барсы – это, несомненно, его тематика!

- Может оно и так, парень, - с удовольствием согласился молодой оперработник, - Но у нас есть готовая «Справка эксперта», которая говорит, что по квартире Ковальковой ты разгуливал далеко не в шпионских целях. Ты рылся в вещах…

- Что?

Мне надо было бы спросить: «Какой ещё Ковальковой?» – но это было бы уже излишне. Пусть сами следят за своими ошибками! В конце концов, чем больше они ошибаются в своих документах, тем быстрее я выйду на свободу! Но всё равно! Из сказанного выходило, что всё дело в Светлане Коваленко. Что ж, тут я успокоился! Теперь мне стало ясно, кого я по мнению следствия убил.

«Светлану? Да это же чушь несусветная!»

- Начальник! Я вообще не был её в квартире! - буквально застонал я, видя, что дело может не ограничиться ИВС: впереди СИЗО! А там фотографирование, отпечатки пальцев, медосмотр и всё прочее. А что будет дальше, известно одному лишь  «Благоразумному Разбойнику», всесветному покровителю воров и арестантов.

- Да ладно! Был ты там! – как из ружья бабахнул немолодой оперативник. Он сидел на краешке стола и смотрел на меня с нескрываемым презрением: - Ты придушил Коваленко, а потом рылся в вещах, как последняя крыса с помойки. Кстати, что ты там искал с таким усердием?

- А ты докажи, что я там что-то искал! – сказал я в ответ, - У вас на меня ничего нету!

Оперработники переглянулись и обиделись, заговорив в один голос:

- Ты где это так образовался?! Батяня, значит, был простой «скокарь» и «кошатник», и, если б он женщину не изувечил по неосторожности, никто б ему восьми лет не впаял – такая он мелочь уголовная! А сынок его прям, как «универ» закончил, да? Офигеть! Ты, наверное, кино часто смотришь? «Улицы разбитых фонарей», да? А мы, знаешь, жуть как не любим очень грамотных. Вот, и будет тебе большая бяка от нас, оперработников УГРО!

Может, они и хотели придушить меня, как крысу, но в тот момент меня душил только хохот …

Наконец, мне предъявили долгожданное обвинение, корявое, зато очень впечатляющее – и сразу по двум тяжёлым статьям, одна из которых была «Убийство» - притом умышленное – а другая - «Покушение на убийство! Накануне Миллениума, прямо под Новый год, ЗИЛ-автозак с номером «240» отвёз меня в «Матросскую Тишину». Чем объясняется такая «роскошь» («Матросская Тишина» вместо обыкновенной «Бутырки» или районного СИЗО на улице Селикатной!), я не знал тогда, и сейчас не знаю. Зато отлично знаю, что, как только я переступил порог камеры, во двор «Матросской Тишины» вкатился второй ЗИЛ-автозак, из которого быстро выгрузили сонного человека в помятом светло-сером костюме, уже лишившегося золотых цепей и «блатной» улыбки. За его почти «убитым» автозаком неотступно следовала (словно смерть с косой!) такая же «пожилая» оперативная «Волга», в которой находились известный на пол-Москвы прокурорский «следак» Игорь Ариостович Степанов и два матёрых сыщика - по фамилиям Рогачёв и Лосев. Началось «настоящее» расследование.

- Чем душил? Куда дел удавку? – грубо допрашивал «министр», достойно смотревшийся на фоне «забронзовевшего» Феликса Эдмундовича Дзержинского, - Не говоришь? Ну и не говори! Мы сами найдём. Вот здесь подпиши и здесь подпиши! - толкал он мне документы, но я ничего не подтверждал и ничего не подписывал. Адвокат, на которого одни только обстоятельства моего задержания произвели превеликое удивление, твердил при каждой встрече:

- Ты правильно себя ведёшь. У следователя Минстера есть и другой подозреваемый!

Что ж, появление «другого подозреваемого» - новость и хорошая, и не очень. В общем-то, для меня получается, что «другой подозреваемый» - это вроде как «отмазался». Конечно, лично я не судим, и не такой уж я и «волчара», чтобы добровольно рваться в клетку. Однако настоящие «волки» так и делают. Для них «другой подозреваемый» - это хуже приговора. Значит, я буду вести себя так, как они! Это - решено! Если меня оправдают (а это без всяких сомнений!), то я вернусь «героем», а если посадят (чему никогда не бывать!), то «героем» стану обязательно. Так устроена жизнь!

«Ну, я покажу вам всем!»

Я, кстати, не спрашивал, кто он, «второй подозреваемый», но, поскольку следователь старался выводить обвинение из моих же  показаний (во, молодец какой!), то я, по крайней мере, мог рассчитывать на подсказку с его стороны. Наконец, ожидаемая подсказка прозвучала. «Другой подозреваемый» оказался из числа «бэсов»!

– Кто такие «бэсы»? – рассуждал «министр» (который нравился мне всё больше, и больше, хоть и был – «мент»!)- «Бэсы» и «бесы» - звери очень похожие, хотя и не секрет, что одни другим сильно завидуют. «Бес» - это чёрт, нечистая сила, а «бэс» на языке милиции - это «Бывший Сотрудник»…

Больше он ничего не говорил, однако подсказки вполне хватало, чтобы понять: Колесов никогда не был Колесовым! Но - кем же он был, этот дурацкий опер Пантыкин из Книна? Он – «оборотень в погонах»? Или - ментовский шпион, который сам себя заложил в «ментовку»? Такое бывает, если ведёшь двойную жизнь! Ну, что ж! В любом случае, он точно не «гигант мысли», раз так глупо «попал» вместе со мной и теперь имеет все шансы поехать в Нижнетагильскую колонию, в которую отправляют как раз «бэсов»!

- Бэс-соми-и! Бэс-соми мудьё-ё! – покривлялся немолодой оперативник, и продолжил сказанное следователем Минстером: - Этот парень «попал» не хуже тебя. Но кто из вас виноват, это пока загадка, братец Кролик! Загадка! А ты молчишь, ссылаясь на своё дурацкое охранное агентство «Зенит». Себя-то пожалей!

Я тоже немного задумывался: «Как же я умудрился так попасть?!» - однако все мои мысли и сомнения немного опоздали. Теперь моё будущее зависело от немолодого «опера» с толстым белым лицом, его товарища в собачьем свитере и – ещё больше! – от немолодого и не совсем компетентного адвоката по фамилии Калинычев, приходившего на встречи в одном и том же кожаном пиджаке с потёртыми карманами. Вообще же он был высоколобый, бородатый, хвастливо-участливый дядька, похоже – большой выпивоха и неисправимый дамский угодник, привыкший уделять работе далеко не лучшую часть своего времени. Он по обыкновению дружелюбно улыбался сквозь зубы, а зубы у него - как клавиши у фортепиано! Интересно: а кто защищал Колесова? Такой же, как этот Калинычев – с виду продажный! – или какой-нибудь молодой из тех, у кого рот раскрывается до ушей - они, типа, все до одного Плеваки?! А ведь господину Минстеру и его «боевым» оперативникам Пивневу и Зайчикову нужен был не я, а, скорее, Колесов-Пантыкин! Впрочем – да! Ох, влип же я, братцы!

Итак, на шестнадцатый день предварительного заключения я, наконец, узнал, в чём именно меня обвиняют. Адвокат настоял на том, чтобы следствие перестало играть в тёмную, и следствие выложило на стол все свои доказательства. Смотрелись они не многим лучше, чем подробности моего задержания, однако ж более увлекательное зрелище надо было ещё поиска-ать!
   
- Я не уполномочен информировать тебя о ходе «Дела», - грустно заметил молодой оперуполномоченный, присаживаясь сбоку от стола; с другого бока приладился пожилой оперработник, - Но, по-видимому, придётся! Вот это случайно не твоих рук дело, Геннадий? Мы считаем, что твоих! Смотри!

На стол упала фотография, на которой была запечатлена Светлана, голая, посиневшая, словно залежавшийся на прилавке некондиционный цыплёнок. Её голова запрокинута, руки размётаны по зелёному покрывалу старого, ещё советского дивана. Фотография была сделана в той самой квартире на Литовском проспекте, в которой мы столько раз пили-ели-веселились, что даже вспоминать неудобно. Странное тоже выбрали занятие, надо сказать! Могли б прежде и подумать!

- Мы считаем, что это твоих рук дело, Геннадий, - повторил молодой оперативник, - Во всяком случае, у тебя алиби нет. Конечно, мы…

Тут следователь вылез задом из кресла и, не сводя с меня глаз, сурово оборвал его монолог:

- На суде разберутся! А пока будешь сидеть у нас. Кстати, как тебе в нашем заведении? Чай не Бутырский замок, верно? Чистота и вежливость!

О последнем лучше б помолчал, прокурорский выродок! Это же тюрьма, а не модный клуб! И – вообще! Что у них есть против меня? Ничего! И адвокат тоже говорит, что ни-че-го! Калинычев вообще очень сочувствует мне, сетует, что не может изменить меру пресечения. Впрочем, ему тоже нельзя верить! Он тоже юрист! В детстве я понимал это острее, чем теперь. А теперь? Чему меня научила жизнь? Я даже ухмыльнулся. Почти ничему! Жизнь научила доверять людям. Но как доверять, если я – не один из них! Я другой! Это такой же факт, как то, что мне вполне комфортно в тюрьме.

- Я хотел бы спросить вас…

Раз уж вся их следственно-розыскная деятельность ведётся по случаю смерти Светланы, то не лишнем было бы спросить о Рите. Я так и сделал. И вот! На стол легла ещё одна фотография, качеством гораздо хуже первой. Я издали увидел лицо Маргариты, перекошенное, с маленькими сильно заострившимися чёрточками и почему-то очень смешное. Она так выглядела только во сне.

- Найдена по другому адресу, - пространно сообщил следователь и – умолк, как рыба-молот. Понимай, дескать, как знаешь! - Дознаватель Челедеев, эксперт Редков. Опять не ты, да, Гена?

Я невольно ухмыльнулся: мне почему-то припомнился детский фильм «Гостья из будущего». Наверное, Алиса Селезнёва могла быть одновременно повсюду (и всё о знать всех!), но я – не Алиса, и быть сразу в двух местах не могу. И вообще! Это было почти невероятно. Значит, пока я дрался с Колесовым, кто-то наверху душил Свету? Так? А немного раньше, где-то на другой квартире погибла Рита – даже не знаю, где именно! Или же получается, что Колесов, совершив одно преступление, приехал на Литовский проспект, чтобы совершить другое, но потом не успел скрыться! И то, и другое Мерзость! Но зачем это всё нужно было делать? Или Кыш и впрямь свихнулся и решил отмстить девушкам за Панкина?!

- Трус! Дерьмо собачье!

- Ты это о ком? – спросил «министор». Приближался вечер, и всем хотелось домой. Мне – в камеру. Кажется, мне было до такой степени всё равно, что я даже не хотел признаваться, что ругаю Колесова. Пусть примет это на свой следовательский счёт, пожалуйста! Ему, наверное, не впервой терпеть!

- В камеру.

В камере – как в камере! Когда я вернулся с допроса, то застал на крайней «шконке» нового «постояльца». Трое коренных обитателей тюремной квартиры относились к категории типичных спортсменов-вымогателей и проходили по очень тяжёлым статьям. Кстати, они были вполне примерные соседи и неплохие друзья-товарищи. Зато новенький, которого звали Борис Иосифович Бекман, относился к совсем другой категории подследственных – к той российской элите, которая в изобилии народилась за годы Реформ. Это был «новый русский» миллионер, которого одно время часто показывали по телевидению – «эксперт по игорному рынку».

- Да я вижу, какие вы здесь все молодые, - заявил Бекман с неподражаемым еврейско-одесско-брайтоновским произношением, - Мне среди вас будет очень неудобно. А, может, мне попроситься в «хату», где живут одни пенсионеры?

- Да вам зачем? – смутился Виктор Столяров, самый старый из «постояльцев». Ему грозил срок за вооружённое нападение. - Мы живём по спортивному распорядку. Почти как на сборах!

- Но я не самбист! Я - неуклюжий пенсионер с рынка «Динамо», – возразил Бекман и громко захохотал: - Так что мне придётся быть среди вас очень осторожным человеком! Да! Но если кого задену боком, то – не обессудьте!

Толстый, артистичный жулик лет шестидесяти, Борис Бекман стал «старостой» и «угловым» в нашей вполне гостеприимной компании. Он был грамотен, обаятелен, не лез за словом в карман. Уже через неделю его стали называть «дядей», а через месяц обитатели «спортивной» камеры стали рассказывать ему «истории» - самые разные! Кажется, кое-кто из наших даже фантазировал, пытаясь произвести на Бекмана самое «наилучшее» впечатление. Но произвести «впечатление» на такого матёрого мэна, каким был Бекман, было столь же сложно, как побороть моего бывшего босса Александра Ильича Кыша.

«Да уж, в любой избушке найдутся погремушки!»

- Люби ты «металл» – ненавидь «металл», всё равно от него не спрячешься! – рассуждал Бекман, размахивая руками, – А наша общая беда в том, что этого самого «металла» в нашей жизни категорически не хватает. Я всю жизнь живу у станции метро, и всю свою жизнь люди убивают друг-друга в подземном вестибюле! И за что? За героин, скажете?! Нет, товарищи, за мятое «говно» зелёного цвета. Я это «говно» уж и на дух не переношу, но люди зачем-то думают, что в нём смысл жизни. Нет, это неправда …

Столяров имел некоторый багаж знаний о коммерческой элите Замоскворечья и просто глазам своим не верил: если Бекман и грустил о том, что «люди гибнут за металл», то лишь потому, что сам потратил на это занятие не одно десятилетие. От своих предков Бекман впитал тягу к ростовщичеству, а последние годы он трудился исключительно на ниве лотерей и «лохотронов».

- Этот тип не одну тысячу разул-раздел и «прописал» на вокзале, - усмехался Столяров, - Его «бригады» лото «Арто» ещё в начале 90-х «разводили» по всему Дмитрову. Я это помню, как дважды два! Пацаном видел. Кстати, мне ж говорили, что у «каталы» Бекмана проблемы, и он теперь прописан в Праге.

Самый неприятный из наших сокамерников, слишком взрослый и авторитетный мужик по прозвищу «Косолапый», которого этапировали назад в «Тишину» из кировской колонии, взирал на Бекмана с небольшой иронией и даже досадой. Он-то и поставил ему самый верный «диагноз»:

- Жадность «фраера» сгубила. Скучно в «загранке», а на «телек» больше не пускают, вот он и вернулся шары катать. Убить можно раз, можно два раза, а воровать положено всю жизнь…

Воровской статус Косолапого не вызывал сомнений, однако в «спортивной» камере с Косолапым не очень-то и считались. «Он из блатных», - повторял Денис Сгебров, бывший кикбоксёр и «рукопашник». Кстати, с Денисом я был знаком не только по СИЗО. В Ишимском остроге мы общались даже поболее того, чем в «Матросской Тишине». Обладатель очень странной фамилии, Денис держался настоящим барином, и был, не смотря ни на что, Человеком с очень большой буквы. Кто хоть раз побывал за решёткой, тот понимает, о чём я говорю.   

- Да кто бы говорил!– смеялся Столяров над Косолапым, - Ты сам-то что ему о себе рассказывал, а, брателла? Что ты там весь тра-ля-ля? (Денис тихо рассмеялся в ответ.) Во-о-от такие уши были у всех, кто тебя слышал, правда, Генка? Типа, как у слоников. – Он весело глянул на меня, угрюмо молчавшего, затем посмотрел на Сгеброва, - Короче, кончай. Старичок-то как раз что надо старичок! Правильный. Мы его запомним, а, когда выйдем, то навестим с цветочками прямо в солнечной Праге. Главное, чтобы он адрес не поменял.

- Его-то назавтра выпустят, - ухмыльнулся Косолапый, - А тебе сколько «чалиться»?

- Ничего, братва, я подожду, - кивнул Столяров, - Сроку всё равно много не дадут. Выйду без кола в кармане. Тут Бекман как раз и пригодится!

Борис Бекман, конечно, не подозревал, какие «виды» имеют сокамерники на его капитал и имущество. Он вообще очень мало знал о разговорах в камере. Почему? А потому, что на полдня его увозили в Подмосковье, где допрашивали по делу о каком-то очередном «лохотроне», и только на вторую половину дня (и то не каждый день!) возвращали назад, в «тишину», запаренного до такой степени, что немолодой Бекман сразу же засыпал. Такой, вот, был у него распорядок жизни!

Мой распорядок был не многим лучше. Но меня, по крайней мере, никуда не возили. Даже на место преступления! Странно: ведь я обвинялся в двойном убийстве. Может, я уже не представлял «интереса» с точки зрения «судебной перспективы»? Что ж, дай бог, что всё было именно так, а не по-другому!

- Эй, дядя, - сказал я, в конце концов, Бекману, - Вы поосторожнее-то себя ведите, посматривайте чуток кругом. А то на вас здесь очень недобро смотрят …

Мне хотелось сказать ему доброе слово, но получилось, что я перестарался. И притом, не так, что Бекман мог увидеть во мне «шакала», прижавшегося к его «полосатой» шкуре, а совсем по-другому, в очень обидном значении этого слова. Бекман принял меня за сопляка-воришку, трепыхавшегося в восторге перед его шулерским авторитетом. Будь мы на воле, он мог бы даже пихнуть мне в ладонь сторублёвку – как парковщику за то, что я посторожил его красивый «Ленд-Круизер». Да ну ладно! Забыли! Прошло совсем немного времени, и у меня появилась более веская причина не любить себя за длинный мой язык.

Столяров, оказывается, всё слышал. Он был предусмотрителен и держал на полном контроле всё, что происходило в наших четырёх стенах. Теперь возможность через год-другой обобрать Бориса Бекмана до ниточки уже не казалась ему такой простой и вожделенной. На Виктора Столярова внезапно что-то нашло: он начал всерьёз бояться за свою жизнь! В конце концов, он оказался в камере в полном моральном одиночестве. Потом Столяров перестал спать – ни днём, ни ночью! - и целых трое суток бодрствовал, как нищий индийский йог, застывший в позе лотоса. Закончилось этот его эксперимент по выживанию, как водится, маленькой трагедией. Столяров сильно психанул и выколол Бекману глаз. В ответ Сгебров прошёлся заточкой по его физиономии. Началась драка. Утро следующего дня миллионер Бекман встретил в больнице, а спортсмена Столярова перевели (а, точнее, перетащили) в другую камеру, где какие-то нерусские воры в два счёта загнали его под нары. Мне, тоже слегка побитому, следствие выделило, словно горемыке-смертнику, камеру-одиночку с постоянным виденаблюдением из-под потолка. В ней-то я и просидел до самого своего этапирования за пределы московского региона.

Молодой оперуполномоченный спросил меня на последнем допросе:

- Из-за чего вы там схлестнулись? В камере, то есть?

- Они Бекмана не поделили…

- Это как??? – изумился оперуполномоченный, - Он же совсем старый!

Я посмотрел на него с такой обидой, что оперу даже стыдно стало. 

- А ты, значит, вмешался и помог старику? – одобряюще смотрел на меня этот ризеншнауцер в погонах, - Похвально, братец, похвально! Кто глаз ему выбил? Столяров или Сгебров?

- Косолапый…

- Учтём! – вмешался пожилой оперработник и тут же грубо предложил: - Давай, ещё раз мажь свою картину с того момента, как ты приехал на проспект. А мы послушаем…
 
- Я не заливаю! – Пусть, подумалось мне, даже этот старый «ментяра» всё-таки удостоверится, что я тоже человек и тоже могу обижаться! - Я не заливаю, гражданин начальник. Я поехал на Литовский, к Светлане…

- Ты это нам в сотый раз повторяешь, - вмешался Минстер, но я и не думал отказываться от своих слов:

- Так и было! Мне дверь открыл Колесов…

- Так! Начнём по порядку, - приказал немолодой оперработник, - Кто такой Колесов? Что ты в него упёрся, как баран?! Он тебе родственник, что ли? Или он брат твой - Колесов? Или он «семейник» – Колесов этот?

- Он ВАШ «семейник»: из его кармана выпало удостоверение сотрудника МВД! - говорил я, чувствуя, что мои слова нравятся милиционерам всё меньше, и меньше, а скоро и совсем нравиться перестанут, - Только удостоверение было на другую фамилию! Как он там звался, я уже не помню…

- Старший «лейт» по фамилии Пантыкин, - подсказал молодой оперативник, - Он из Книнского райотдеола. В полученной нами «оперативке» сказано, что тебя застали в квартире гражданки Коваленко, после чего ты настучал кое-кому по «фейсу» и попытался скрыться. Но тебе не подфартило, Гена! Ты был задержан сотрудниками твоего же ЧОПа «Зенит». И притом – всё законно! – развёл руками «ризеншнауцер», - С ними работал наш оперуполномоченный  Губанов…

- Кто? – изумился я до глубины души. Кажется, это был почти единственный случай в моей жизни, когда со мной чуть было не случилась истерика. Вот как? Теперь всё ясно! Парень, который распоряжался, когда меня хватали за глотку, – это же был тот самый Губанов, которого я знал во время службы в армии! С его участием погиб чужой офицер-связист и наш завхоз, прапорщик Высокий! Губанов! Что ж, теперь он не ефрейтор. Он лейтенант милиции и оперуполномоченный. Но почему я его не узнал? Ведь это был его голос!

Впрочем, со времени моей службы в армии минуло пять лет! Если добавить к этому струю «дихлофоса», угодившую мне в лицо, то получается, что я мог не узнать не то что Губанова, но даже и самого прапорщика, появись он передо мной в целости и сохранности! И ничего не придумаешь – «дело» шито!

- Да, мужики, бывают же всякие «хохмочки» по жизни…

- И самая главная хохмочка, что тебе, парнишка, отбрехаться не выйдет! - рявкнул в ответ немолодой оперработник, - За «хулиганку» я тебе точно говорю – попомнишь мои слова! Посидишь, как надо. А насчёт убийства…

- Ну, это начальнички, смотря, как суд решит!

- Скоро начнёшь знакомиться с «Делом», - угрожал немолодой оперативник по фамилии Пивнев, - А уж там будет действительно постановление о передаче «Дела». И вообще! Твоё место на «пятаке» под Вологдой, понял? Туда ты и поедешь. Это я тебе обещаю, как дважды два. Слово офицера милиции …
            
7.

- Ты поедешь в Ишим, - сообщил мне старший офицер конвоя, листая на весу папку с документами, - В общем, почти домой едешь. Ты же из Тюмени, так?

- Из Неренги я.

- О! Тоже место, что надо! – засмеялся конвойный, - Возил я туда народец, вроде тебя, и ещё раз повезу! Но Ишим – это много дальше, далеко на восток, в тайгу. На Огонёк, приток реки Ишим! Туда даже прокуроры по надзору редко добираются. Почта и то бывает в три раза чаще! Ха-ха-ха!

- Знаю я ваш Ишим! У моего друга там отец сидел. 

Что такое Ишимская колония? Не ищите её на карте. На карте России есть река - Ишим, и несколько городов с таким названием, но нет такой колонии. Впрочем, история Ишимского острога вполне типична для России 20-ого века. Он появился на месте дореволюционной каторги, и к 30-м считался одним из самых тяжёлых в Сибири. О том свидетельствует хотя бы тот факт, что лагерь был окружён захоронениями заключённых, из которых дореволюционных числилось только три (не считая загадочного Ведьминого погоста с прогнившими крестами!), зато советских – тридцать три, притом некоторые были нанесены на карту совсем недавно, в годы Перестройки! Все строения острога были такими старыми, что почти вросли в землю, и все несли на себе две несмываемые исторические печати – сталинского ампира, способного превратить простой производственный корпус в настоящий символ политической эпохи, и печать подневольного труда, превращавшего все усилия «строителей коммунизма» или в парадоксальное «нечто», или в абсолютнейшее «ничто».

Тюремная реформа 2010 года положила конец существованию подобных колоний. Их попросту расформировали. Но любая российская тюрьма – это по-прежнему комплекс мастерских и цехов, и по-прежнему осужденные в ней не «сидят», как за границей, а работают. Работают тяжело и почти бесплатно. И ничего другого в бывшей «стране советов» так и не придумали. Даже экономические реформы, кружившие пять лет тому назад наши глупые головы, никак не повлияли на это оледенелое таёжное болото, которое называется «российская тюрьма».

В общем, тюрьма в России – это даже не тюрьма, а нечто вроде производственного комбината. Комбинат должен давать «план» - это почти аксеома! А план на «зоне» делают «мужики» - это тоже факт неудивительный! И, хоть среди них людей с «золотыми руками» немного – всё больше пьянь да деструктивные личности - однако они кормят и охрану, и мастеров-производственников, и даже уголовников, которых во всякой тюрьме-колонии не меньше 50% от «контингента». Но они же, «мужики» - самые бесправные! То им кости ломают бандиты – например, в порядке «профилактики»! - то вдруг тюремная администрация, добиваясь выполнения пресловутого планового задания, подставляет «мужиков» перед теми же бандитами и доводит дело до страшенного мордобоя. Но, что б они не делали, результат всегда один и тот же! Поэтому «мастера на все руки», угодив за решётку, стараются, уважая уголовников, работать только на администрацию: это гарантирует им хоть какую-то поддержку и защиту! А защита – дороже плана; иначе ведь «мужик» забунтуется, упрётся, как бык на бойне, и весь план посыплется к чёрту! Кто будет виноват с этой ситуации?

Администрация всё это прекрасно осознаёт и поэтому регулярно берёт кого-нибудь под защиту, обещая гарантии и скорое-прескорое освобождение, - ты только работай, мужик, работай, не останавливаясь! Беда в том, что тюремеые начальнички сами бывают не лучше преступников. Иногда они берут кого-нибудь под защиту лишь для того, чтобы попользоваться чужим горьким бесправием и «замутить» нечто в стиле крутого сериала «про чекистов» - например, кого-нибудь куда-нибудь «внедрить»! - ну а потом сделать нечто «приятное» уголовным авторитетам:

- На-те вам его, скукачка! Берите, ядите его, пока он свежий!

В общем, это тот же классический принцип «Умри ты сегодня, чтобы я умер завтра!», только уже с поправкой на служебное положение. Ведь недаром служба в «зоне» считается делом для «немногих», а офицеров и отрядных начальников готовят в специальных училищах и институтах МВД; «чекисты» они вполне настоящие, просто их лица и петлицы другого цвета радуги.

Впрочем, иногда бандиты сами узнают, что кто-то из опекаемых начальством имеет «косяки». Так называется почти любая служба с оружием в руках, и даже имевшее место в прошлой жизни освобождение из-под ответственности – «необоснованное» по блатному мнению. Таких «мужиков» бандиты выдёргивают из-под опеки начальства и обращают в тюремных изгоев. Нередко это происходит прямо на глазах мастеров и офицеров (на которых это мероприятие, в общем-то, и рассчитано). Да тот же Бекман, когда-то служивший в Железнодорожных Войсках, не имел бы ни одного шанса уцелеть в стенах Ишима – особенно, учитывая определённый антисемитизм, который я здесь обнаружил.

Скажу немного хорошего об охране Ишимского острога. То ли оттого, что он очень старинный (потому и называется в обиходе «острогом»), то ли по воле начальника колонии, однако многое в Ишиме напоминало о «добрых старых временах», многое дышало порядком и согласованностью. Даже внешний вид офицеров и прапорщиков напоминал о Советской Армии до начала Застоя, – новые шинели с блестящими медными пуговицами (никаких камуфляжных штанов и грязных курток с карманами на рукавах), синеватые шапки «кубиками», трезвые солидные лица. По-моему, даже курящих офицеров было немного. Пьющий же был только один, да тот считался почти уникумом: дело в том, что в Ишимском гарнизонном клубе (а, кроме охраны колонии, в Ишиме стояли рота «Спецстроя», какая-то непонятная армейская контора, относившаяся к тюменской авиакомендатуре, и ещё вспомогательная служба войск ПВО), сорокоградусной никому не наливали, а всё предпочтение отдавалось лёгкому пиву и болгарскому розовому вину в привлекательных бутылочках. 

Зато оперчасть в остроге была из последних. Можно сказать, что её совсем не было. «Правой» и почти единственной «рукой» начальника колонии заслуженно считался капитан Владимир Рева, мужчина видный и офицер что надо, а его первейшими помощниками были довольно уже пожилые прапорщики Николаев и Зборовский, один из которых выразительно напоминал старого сторожевого пса, а другой жеманного домашнего котика. Вот, этих-то «домашних любимцев» и следовало уважать в самую первую очередь, - конечно, после самого капитана Ревы и его непосредственного начальника, многолетнего и заслуженного ишимского «хозяина» подполковника Евгения Марковича Кулика.

Отдельно скажу вот о чём: поскольку моё прибытие в колонию привлекло  внимание именно Ревы, а не кого-нибудь другого из офицеров, то посмею предположить, что начальник оперчасти Земеля всё же не даром трескал свою тушёнку! Я ведь считался как раз тем, кто был необходим на производстве, - а именно «мужиком» с головой и руками и совсем без «понтов», а подобных людишек капитан, как истинный «профессионал системы», примечал уже издалека.

- Ровня-яйсь! Смирно-о! – проорал начальник отряда – словно мы были не заключёнными, а солдатами, – Мужики, смотрите сюда! – Рукой в коричневой перчатке он указал на вышку с маячившим наверху автоматчиком. – Смотреть и запомнить! А теперь - туда! – Рука в перчатке указала на КПП с тремя громилами-автоматчиками в старых и каких-то не чистых солдатских шапках и очень новеньким голубовато-серым лейтенантом с двумя рядами пуговиц на шинельной груди. – Запомнить! – ещё раз повторил начальник отряда, - Вам никто повторять не будет! Оружие з-з-з-заряжено! Стреляем без предупреждения!

В ответ на его угрозу из строя раздался подленький, задиристый голосок:

- И без тебя знаем!

Голосок рассчитывал на скандал, на то, что начальник отряда проявит при всём строе свой дюжий характер, однако «чекист» никак на это дело не отреагировал. Новому «контингенту» всё прощалось. Пока! Он зевнул в перчатку, повелел дежурным раздать лопаты, ломы и мётлы, после чего нас, недавно прибывших, погнали в город Ишим - на уборку снега. Мы медленно шли по улицам города, на нас привычно таращились, словно желая каждого запомнить в лицо, потёртые ишимские обыватели (особенно бабки и немного раскосые местные молодухи), а наш начальник отряда (как раз зять такой бабки и муж местной красавицы, как я потом узнал) повторял, шагая сбоку:

- Раз! Раз! Раз-два-три! В ногу, сказал! Ещё раз…

Хорошо, что хотя бы для него, отрядного начальника, не существовало вампиров и вурдалаков! Местные-то жители думали о нас совсем иначе. Это я тоже потом узнал – и тоже, само собой, на собственном опыте!

- Надолго сюда? – спросил меня сосед по строю, на вид блатной полудурок из тех, которых за время отсидки я повидал не меньше сотни (и каждого запомнил, как ночной кошмар). Для него, судя по виду, грядущая отсидка была далеко не первая, и даже не последняя, - каторжанин, по виду, бывалый!

- На пять лет.

- Ну, это ещё ничё! – ответил «ветеран системы», - Кличут тебя как?

- Бородавка. А по имени Геннадий.

- А я «Санитар». А твоё имя здесь не интересно. Засунь его – знаешь куда? – ухмыльнулся «Санитар», - В то самое! Всё, парень, покедова! Чао!

На «зоне» блатные отобрали у меня все вещи. Даже мой чёрный костюм «от Армани», превратившийся за время следствия в грязный и мятый хлам, перешёл в собственность какого-то деятеля. Взамен мне выдали всякое старьё, и сказали в порядке строго-отеческого внушения, что «мужик» должен ходить в рабочей одежде и ничем из общей тюремной массы не выделяться. Мол, на «зоне» «выделяться» позволено только ворам, а ещё «гопникам», которые по природе своей ни у кого ничего не спрашивают. Потом начальнику отряда понравились мои дешёвенькие часы «Ситезен»:

- Тебе время знать не обязательно …

Вот, так я и стал жить – без вещей, и без часов. На мой суровый взгляд из-под бровей «блатной» лет сорока, имевший прозвище «Соболь», отвечал такими, вот, словами:

- Ещё раз так зыркнешь, я тебе ножки-ручки поломаю!

Он повторял эти слова с завидной регулярностью – прям как поп молитву! -  однако странно, что он так и не попробовали это сделать, - в смысле, поломать мне «ручки-ножки»! Может, в моём взгляде всё-таки было нечто такое, что держало их, то есть «соболей» на порядочном расстоянии? Не знаю! Зато знаю, что прапорщик Зборовский, в конце концов, немного подсуетился и перевёл меня в 5 отряд, к мужикам-строителям. Напоследок этот рыжий тюремный котяра (который явно решил оказывать мне протекцию) посоветовал больше не «не качать права»:

- А то я вижу, Геннадий, какая у тебя злая морда, - упрекнул старший прапорщик, - Ты чуть что, и сразу в амбицию …

- Ты на свою морду посмотри, цирик поганый! – сказал я конвойному, за что впервые в жизни получил «5 суток ШИЗО». На пороге камеры, в котором я провёл эти пять суток, меня встретил другой подручный капитана Ревы, а именно Алексей Николаев, гроза и гордость острога. Прапорщик посмотрел мне в глаза, а потом изрёк весьма утробным голосом:

- Куда лезешь, парень? Ты здесь почти не за что! Понял? Сидишь за чужую глупость! Первый же «пересуд», и тебя домой отправят! Так что не ломай из себя «блатного», а думай, как отсюда выбраться. Ты понял, Гена?

Я молчал.

- Вот и ладненько! Когда приедет прокурор, ты подашь ему бумагу по всей форме, - указал старший прапорщик, - Я сам всё прослежу! Но это будет только летом. А сейчас - дуй в свой отряд. Найдёшь, надеюсь, дорогу?

- Найду …

- И чтоб без эксцессов у меня, шалопай такой!

Словом, «зона» не показалась мне чем-то таким, от чего следует зарекаться и прятаться у себя дома. Колония – это, можно сказать, и есть дом, только временный и вынужденный. И только теперь я стал понимать своего отца, Петра Семёновича Михайлова. Так и есть: если не сидел, значит, не мужик!

В отряде я трудился каменщиком. Работа была знакомая, однако настолько тяжёлая, что через полтора месяца меня положили в больницу с растяжением связок. Когда я выздоровел, то попал под устроенный блатными «планово-профилактический замес». Это когда посреди ночи всех поднимают с коек и начинается массовое избиение. Такое, кстати, бывает не только в тюрьме, но и в армии, где роль блатных обычно играют старослужащие. Вообще-то, во время «замеса» защищаться нельзя (это такое правило, нарушать которое себе дороже), но моя злоба всё-таки взяла своё, в результате чего двое подручных авторитета колонии бывшего боксёра Роберта Кирпиченко по кличке «Гитлер» стали пациентами медсанчасти. Конечно, никто этих психопатов не жалел (а уж, тем более, охрана), но тут администрация неожиданно посчитала, что я «очень неуживчив», и на следующей же неделе меня на пару с «Гитлером» загнали в «локально-профилактический участок имени Фрунзе», созданный специально для «профилактики насилия среди осужденных». Почему участок был «имени Фрунзе»? А чёрт его знает! Просто, начальник колонии был старый службист, весьма неравнодушный к «красоте» и «показухе». Он-то и назвал эту «хату» именем красного маршала! Хорошо, что не Ульянова-Ленина! А то было бы не смешно.

Кроме меня и «Гитлера», там находилось ещё 18 человек. Это были отдельные субъекты, которые месяцами не вылезали из штрафного изолятора, и несколько особо конфликтных типов, которых если и можно было держать в заключение, то только отдельно от живых людей. Каждый из них считал себя «паханом» и, конечно же, «авторитетом», и был абсолютно нетерпим ко всякому соседству. Все вместе они напоминали полторы дюжины тарантулов, запертых в банке из-под «Глобуса».

Авторитет «Гитлера» здесь явно не котировался. Как только он переступил порог участка, его сразу же назвали «демоном» и попробовали изнасиловать. В результате Роберт Кирпиченко получил то, чего заслуживал, наверное, ещё со времён своей бурной спортивной молодости. Затем восемнадцать осатаневших негодяев взялись выяснять, кто из них самый главный. Громче всех «качали права» многократно судимые кандидаты «в закон» по прозвищам «Донор» и «Солёный», люди крайне ожесточённые и  психически неуравновешенные, зато состоятельные – у каждого из них на воле оставались семьи и кое-какой доходный бизнес. Один из них – кажется, «Донор»! - имел отношение к торговле редкими и очень дорогостоящими медпрепоратами. Прочие, кого заперли в профилактическом участке, были персоны не важные – насильники, мелкие наркодиллеры, один типичный московский «гопник» по прозванию «Митрич», сидевший за отважный грабёж, и ещё подмосковный фашист по прозвищу «Кумир», попавший в Ишим за нападения на иностранцев. Однако все обитатели участка не очень-то отличались от Гитлера-Кирпиченко. Силу и подлость они ставили много выше всех других человеческих качеств. В общем, в результате кровавого ночного побоища с использованием цепей, гвоздей и ножек от разломанного стола лидером профилактического участка стал крутолобый бандит по кличке «Болт», посещавший в городе Кызыле врача-психиатра.

Каким образом цепи и гвозди оказалось на территории участка, пытался выяснить заместитель по воспитательной работе майор Ичигов, однако в оперчасти колонии по этому поводу только усмехнулись:

- Да есть тут у нас один офицер. Но его время службы скоро заканчивается …

В конце концов, на участок профилактики явился САМ «хозяин», начальник колонии Евгений Кулик, мужчина наполовину лысый, с унылым и, одновременно, очень хитрым лицом. Он, покивав вокруг себя длинным носом, очень грустно пробурчал:

- Да как же они смогли стол-то поломать, а? – Ответственный за участок младший лейтенант Попов вытянулись по стойке «смирно». – Стол ведь железный, мать его так-раз-так-перетак! Владимир Владимирович! – обратился он к капитану Реве, - Ну-ка мигом распорядитесь убрать нахрен все столы …

Приказ «хозяина» был выполнен: солдаты отвинтили столы от пола и вынесли из помещения участка («Болт», тем самым, лишился своего «трона»), но противостояние между «зэками» на том не завершилась. Ночью «Гитлер» напал на «Болта» с заточкой. Я ни в чём не участвовал, однако следующим в очереди на физическое устранение оказался не кто-то другой, а именно я. Как только «Болта» отвезли в больницу, Роберт Кирпиченко вооружился обрывком цепи от какого-то механизма и пошёл на меня войной. Странно, но обитатели участка, сколько бы «отмороженными» они не казались, с абсолютным равнодушием смотрели на то, как душат человека. Они даже и не попытались использовать этот момент, чтобы устранить «фюрера» из своей «колоды» - убить его или, к примеру, избить и сдать на руки дежурному. Вместо этого они с упоением наблюдали, как меня, безобидного зэка «Бородавку», насмерть давят стальной цепью.

В общем, каждый «сам за себя» не только на воле, но даже и здесь, в тюрьме. Не один я придерживался этого ублюдочного принципа. Но даже тюрьма не без хороших людей. Вместо чокнутого «Болта» в участок был вселён парень по прозвищу «Сынок», попавший за решётку вместе с какими-то бандитами из «тамбовской» группировки. Уж я не знаю, кому именно из чинов администрации он не нравился, этот спокойный крепыш с высшим техническим образованием, зато знаю, что сидел он за покушение на убийство, и персонально к нему репрессивные меры применялись много чаще, чем к другим заключённым. Но именно он «избавил» меня, почти задушенного, от «Гитлера», - просто подошёл сзади и глубоко засадил ему в бок заточку, сделанную, кстати говоря, из простой чайной ложечки.

Я рухнул на пол рядом с «фюрером». Поблагодарил:

- Спасибо, брат…

- Нормальёк! – усмехнулся «Сынок» и представился: - Спичкин, Валерий. Я из Петербурга, точнее – с Лисьего Носа. А ты теперь смотри в оба, брателло, а то за тебя другие возьмутся!

Действительно: участок профилактики гудел, как лесной улей, потревоженный медведем. «Донор» крикнул «Мочи его!» и попытался напасть на «Сынка», но звонко получил по роже, и укатился в угол. Следующего деятеля по прозвищу «Копчёный» «отключил» я, более-менее отдышавшийся. «Молодец!» - буркнул Спичкин и круто взял в охапку гопника «Дмитрича», посчитавшего, вероятно, что без него «картина» побоища в профилактическом участке будет недостаточной. В этот момент открылась дверь, и в помещение ворвался дежурный наряд. Драка, крики, жёсткие удары дубинками! Многоуважаемого товарища «Дмитрича» охрана колонии чуть не растерзала на части.

- Брателло, как ты? – спросил Спичкин, когда всех «прислонили» лбами к стенке, - Ништяк, а?

- Не разговаривать! – приказал солдат, - Руки выше на стену!

Далее был ШИЗО и максимальный срок, который может назначить своей властью «хозяин» колонии. Но хорошо, что я не попал в ПКТ. В ПКТ «отдыхали» все остальные участники побоища, за исключением «Гитлера», «отдыхавшего» в городской больнице. А далее произошло нечто уж совсем непостижимое. На «зоне» так не бывает. Меня приказом по колонии расконвоировали и перевели в токарный цех – осваивать металлообрабатывающее оборудование, которого в колонии было более чем достаточно. «Сынок» трудился там с самого начала.

- Вот и встретились, - сказал он, - Пойдём, с людьми познакомлю.

И - познакомил! «Люди» были и вправду что надо, даже очень неплохие люди! Это были бывшие спортсмены и культуристы, молодые и здоровые парни с шикарными манерами новоявленных «новых русских», державшие «блатных» на большой моральной и интеллектуальной дистанции. Они делились на «тамбовских» и  «ростовских», немного друг с другом не ладили (а потом ещё прибыли какие-то «подольские», так там вообще началось непонятно что!), однако острых конфликтов в их среде всё-таки не возникало. «Разборки» между ними больше напоминали «толковище» в слоновьем стаде, чем реальную борьбу за доминирование. Что же касается Валеры Спичкина, то ни к тем, ни к другим, ни, тем более, к третьим, мало кому знакомым, он напрямую не относится – даже его довольно близкие друзья из Тамбова воспринимали «Сынка» слегка на расстоянии.

Валерий мне объяснял:

- Меня посадили «за компанию».

- За компанию? – переспрашивал я. По моим представлениям, «за компанию» можно было стать пострадавшим, но уж никак не преступником! – Это как же?

- За компанию! – смеялся «Сынок», - И выпустят так же!

По криминальной квалификации Спичкин был «солдатом». Никак по-другому он не котировался, и только после отбытия срока (и ещё побыв некоторое время на виду у «братвы»!) «Сынок» мог бы надеяться, что ему позволят присоединиться к ОПГ на правах товарища и «брата». Кстати, взяли его с «волыной» в кармане, поэтому у следствия никаких сомнений не возникало.

- А ты как сюда закатился? Рассказывай!

Мы сидели на пороге лагерного барака и просто разговаривали «за жизнь». Тюремная тема всплыла совершено случайно – как всплывают покойники в Москве-реке!

- Ну, осудили, да, - отвечал я самым обыкновенным голосом, - Пытались обвинить в убийстве «двух человек и более», но у них это не прошло. Там двух баб задушили. Но одна, как потом оказалось, от сердца умерла, а убийство другой там вообще не смогли доказать. Типа, самоубийство, что ли? Короче, братва, ну ничего там не понятно …

- А мы слышали, что ты какой-то маньяк-убийца, - ухмыльнулся Денис Сгебров, с которым я сидел в «Матросской Тишине». Надо мной склонились ухмыляющиеся физиономии его приятелей; все вместе они очень напоминали группу «Лесоповал», только без инструментов. «Инструменты» остались в бараке.

- Братва! Это были две шалавы, работавшие на Ибрагима Валетова! – сказал я в ответ, - Знаете ведь Ибрагима? («Ну, допустим, видели такого», - хмыкнул в ответ Сгебров, москвич.) - А покушался на них «мент» Пантыкин, а не я …

Ночи в колонии непроглядно чёрные; нигде не бывает такой тьмы, как в местах лишения свободы. Свет тюремной лампы кажется серым, а прожекторы в лагере не светят, как на воле, а - «освещают». Ни для чего другого они не предназначены: только - высветить, обнаружить, и никому не позволить уйти в лагерный мрак! «Всё на «зоне» должно быть во тьме, но человека должно быть ВИДНО!» - вот принцип, которым живёт исправительная колония.

- А «мамка» у них была Нелли Алмазовна? – поинтересовался один из бывалых «братков», татарин по имени Камиль Смаилов, в прошлом «казанский», парень измождённый и «изъезженный», как старый конь. Я пожал плечами: Нелли Алмазовна – имечко тоже мне! Наверное, это бывший работничек «общепита» или гостиничного треста, жировавший за счёт простых советских граждан! Но – нет! Это имя я слышу впервые. Жена Ибрагима Валетова? Нет, жены Ибрагима, как и самого авторитета по имени Ибрагим, я, если честно, никогда не видел. А Пантыкин, знаю, был у него водителем, а ещё оперуполномоченным в подмосковном городке Книне. Как? Я что-то путаю? Нет, ничего я не путаю! А, если и путаю, то уж не судите строго – я, честно признаюсь, не очень-то и ладил с этой вечно пьяной публикой! Чем они занимались? Да просто собирались на одном и том же адресе и пили-гуляли до утра, как оглашенные!

- Ладно, перетёрли! – весело решил Спичкин, - Теперь мы понимаем, почему ты здесь. Знаешь, Бородавка, - склонил он голову на бок, - большего лоха, чем ты, ещё поискать надо. Обижаешься? Не обижайся! «Рулём» у Ибрагима был не «мент» Пантыкин, как ты говоришь, а вот он! – Спичкин показал на «братка» Камиля Смаилова, - И он эту историю знает лучше тебя. Послушай …

Честно сказать, я почти не слушал. Мне было совсем не интересно знать, кто порылся в моём прошлом, и почему я сижу за решёткой вместо Колесова. Зато я вскоре сообразил, что Камиль Смаилов ничего об охранной фирме «Зенит» не знает. Что ж, значит, он и обо мне не знает ничего, а это - к лучшему! Но что означали его слова - «И, чтоб всё было именно так, а не иначе, кое-кто очень-очень постарался»? Вот это мне до сих пор не ясно! Зато до меня, наконец, дошло, что Светлана, Рита, и, возможно, Валерий  Бочкин с его друзьями ещё легко отделались от охранников из «Зенита»! Их передушили, словно беспомощных детёнышей, а ведь могли и  похитить и живыми положить под асфальт где-нибудь в ближнем Подмосковье. Или оставить на знаменитых Люберецких полях аэрации. Разве не правда? Тогда какую же роль сыграл в этой «правде» я, Геннадий Михайлов? Или инспектор Кыш мог с тем же успехом вручить удавку мне, а не «оперу» Пантыкину, и сказать громовым голосом: «Иди и убей!» … Я смотрел на Камиля Смаилова с нескрываемым презрением; не будь он таким больным и слабым, я, наверное, так и дал бы ему по морде!

На следующий день мы работали в цехе, опиливая на станках заготовки для деталей, и оба о вчерашнем «толковище» помалкивали. Спичкин сидел на раскладном стуле под медленно вращавшейся крыльчаткой вентилятора, и тоже не горел желанием вспоминать вчерашние исповеди. На часах было около трёх, когда сердитый прапорщик Николаев потребовал меня к себе в кабинет, где офицер из новеньких, младший лейтенант Игорь Попов, парень незлой и нециничный, помог мне составить прошение о пересмотре приговора. Потом была холодная баня со слабеньким пивом, такая же полезная, как суп с горохом, но без мяса, и отбой под осатанелую матерную ругань «Санитара».

- Сгебров, что с ним? – грубо спросил Камиль. Денис не имел «погоняла» и потому звался по фамилии. Он медленно перевёл взгляд на татарина, тоже «бесфамильного» по мнению Ишимской «зоны»:

- Слушай, Камиль, а тебе вообще есть до этого дело?

- А если есть?

- Тут того и гляди кровью запахнет, а ты лезешь с вопросами!
 
Дело в том, что с 4-ого отряда, куда администрация недавно согнала всех авторитетов, пришла записка: «Санитара» «разжаловали» из категории «урок» в «обиженные»! Мол, «зэк» продался «куму» за литр водки и теперь никакие «заслуги» и судимости не спасут его от неминуемого падения на тюремное дно. Я смотрел на «Санитара» не без иронии, но откуда же мне было знать, что не пройдёт и месяца, как этот трясущийся от страха психопат станет участником такой шумной истории, что в Ишим приедут проверяющие аж со всех сторон света?!? Да, герой же этот Санитар! Зато другим, и более важным участником этого удивительного «чп» (а, может, и основным организатором?) стал мой друг Спичкин. Тоже невероятно? Ну, уж, нет! Вот, это как раз можно было и предугадать! Например, он две недели не брился. Валерий отлично знал, какие «заморы» его ожидают, так что «зоне» он запомнился спокойным, как супермен, и колючим, как ёжик в тумане. Кроме того, он выточил для себя лезвие из какого-то металлолома, найденного на дворе цеха. «Санитар» боялся, что Валерий пустит в ход заточку прямо здесь, в остроге (и, вообще-то, многие этого ожидали!), однако «Сынок» готовил оружие для других целей. Но для каких именно, - догадывались немногие …

8.

Мир безграничных возможностей таков, что жить в нём довольно непросто. Поэтому-то многих и пугает свобода – что с ней делать-то, а?!? Но есть и обратная сторона этой глобальной проблемы. Выживать в этих условиях совсем нетрудно и даже очень просто – это почти как в просторах Мирового океана! Надо уметь быстро плавать и глубоко нырять, и ещё надо живо пользоваться правом выбора: опираться ли тебе на житейские связи, которые открывают любые двери, или же на могучее природное хамство, которое, как известно, «города берёт»; или, может, ты сумеешь выплыть, благодаря своей красоте или екакому-нибудь таланту? И то, и другое, и третье в жизни довольно востребовано, и иногда ценится на миллион долларов.

Людей талантливых и красивых в «зоне» не бывает. Во всяком случае, они здесь не задерживаются. Что касается амбиций «тюремных львов», то они нередко напоминают классический лозунг древнеримских плебеев «Хлеба и зрелищ!». Кроме того, в остроге я видел одних только дураков и неудачников. Все они находились не где-нибудь «вне общества», как это было бы к лицу уголовным преступникам, и даже не где-то «вдалеке» от основных его институтов, как это получилось в своё время у благородных господ декабристов. Люди, которых я повстречал в Ишиме, находились «внутри» этого большого механизма под названием «общество», и единственным их здоровым желанием, было желание вырваться из него на свободу (или же к чёрту разбитьсься у всех на виду!). Пемять мест лишенния свободы долго хранит воспоминания о громких бунтах и талантливых побегах, о самых храбрых и отчаянных российских «з/к». И недаром одна из самых распространённых лагерных татуировочек – это не фольклорные карты и ножики, а по-прежнему тихая и очень меланхолическая лодочка с белым парусом, этакая «ладья Харона», как назвали бы её учёные интеллектуалы, - стоит она на воде, одинокая, и в тоске покачивается медленно-медленно.

Кстати, старый опытный зэк по прозвищу «Соболь» говорил мне, что эта наколка появилась в 19-м веке благодаря какому-то поручику Ланцову, буянившему по московским кабакам. Поручик был самый первый на матушке-Руси, кому удалось вырваться из мрака на волю светлую: он просто сел в свою лодочку и уплыл …

Рано утром, перед проверкой и выходом на работы, я, закурив первую сигарету, спросил Спичкина:

- На 7 ноября нас сильно нагрузят? Говорили что-нибудь?

- Ну, в Вероне говорят только о Вероне! – весело ухмыльнулся «Сынок», - Да грузят, даже не спрашивая. Но это только начала праздничка. Погоди, Генка, мы этому Кулику такой ноябрь устроим, что он, как дитё, в штаты надует …

Легенда о Великом инквизиторе.

На 7 ноября монтажник из числа «спецконтенгента» - Иван Евсеевич Дедов, деревенский «мокрушник» – влез на трубу городской ТЭЦ, чтобы водрузить на ней красный флаг. Он лез не как-нибудь, а по внешним скобам-ступенькам. Страховки, конечно же, не было (и откуда она возьмётся на высоте 100 метров?!), как не было, впрочем, и ограждения: не предусмотрено! Что было? Почти ничего. Только варежки-верхонки, огромные тупоносые башмаки на кривых и острых скобах, полагающиеся всем мастерам монтажников, да ещё его собственная, Ивана Евсеевича Дедова, отчаянная храбрость. С земли он, лезущий по трубе, казался жалкой букашкой, если не меньше, а я смотрел на него снизу вверх и жутко завидовал:

«Какой же он храбрый, мать его!»

- Как бы не свалился, - произнёс Спичкин, мрачно наблюдая за этим «восхождением», - Вверх – ещё так себе, а, вот, вниз …

- А его там ангелы подхватят, - пошутил незнакомый «зэк» в новеньком бушлате, - Я тоже из 9-го отряда. Ему за этот цирк УДО полагается. Сам Кулик обещал!

Настоящий человек нашего времени – это голый субъект без души и без имущества. Так говорил Андрей Платонов, автор повести «Котлован», которую я прочёл в библиотеке колонии. Это – нищий строитель Вавилонской башни; он был таким раньше, ещё при жизни писателя, и остаётся таким сейчас, в современном времени. И сейчас каждый из нас смотрел вверх, на вершину этой облезлой кирпичной трубы, к которой карабкалась маленькая и почему-то безголовая человеческая фигурка, и не без зависти думал: «Врёшь, сука, не долезешь!»

На глазах у «зоны» разыгрывался фарс, а «зоне» хотелось трагедии.

- Труба-то очень ветхая, ещё при Сталине возведена, - ухмылялся один, - Почти качается!

- Упадёт, - обещал второй, - Не спустится!

- Сердце у Деда не выдержит! – хотелось третьему «зэку», по прозвищу «Санитар», - Да!

Я в отличие от других ничего не хотел и ничего не обещал. Я думал: неужели этот вечный штиль, эта бездушная человеческая скука, окружавшая меня все мои годы, – это и есть всё то, на что способен русский человек? А как же подвиг? А как же успех, простой и очень понятный, который должен быть в жизни любого человека, - ну хотя бы один-единственный, хоть самый маленький?!? Жизнь не берётся взаймы – её получают один раз и до самой смерти. А у нас получается, что жизнь – это одно сплошное рабство! Разве это справедливо? Ведь люди рождаются для чего-то другого! Вот, к примеру, ползёт этот Дедов по трубе к самому небу, и – совершает Подвиг. Так или не так? А, если он благополучно спустится на землю, то это будет Успех, и только ЕГО успех! Может, это будет «звёздный час» всей его жизни? Его «Штурм Берлина»! Его «Полёт в космос» …

Так или не так?

«Но лучше б его там ангелы подхватили!»

Мы стояли возле вагончика-бытовки самого «блатного» 9-го отряда и видели, как Дедов переваливался за край трубы. Его долго не было видно, и в толпе «зэков» пошёл заметный ропот. Забегал с мегафоном неутомимый прапорщик Зборовский: неужели Дед свалился в трубу? Нет, не свалился! Минут через двадцать на вершине трубы показалось, крепко сжатое в кулаке, Красное Знамя «Труда и Мира».

- Ура, товарищи!

Прапорщик Зборовский зааплодировал.

- Там, наверху, площадочка, - пояснил незнакомец в новеньком бушлате, - Отдыхал наш Дедушка!

Дедов потом рассказывал, что три последние скобы были плохо закреплены и заметно пошатывались под ногами. «Зэк» перетерпел невероятный ужас, когда забирался на самую вершину, и потом долго лежал на загаженной птицами железобетонной площадке, - просто приходил в сознание. Как всякий живой человек. На спуск он потратил не меньше 40 минут, а, чуть спустившись, даже сам себе не поверил:

- Нефи-ига ведь, епте!!!!!

- Это настоящий герой! – закричал Кулик, отобрав мегафон у прапорщика, - Вот, его надо по ТВ демонстрировать …

Иван Евсевич Дедов, бледный, словно покойник, пил водку из «собственных» запасов начальника колонии, дымил хорошей сигаретой, а я думал, глядя на него: а смог бы я залезть на трубу, а потом – что главное! – благополучно спуститься на землю? Не свалиться, как неучёная и бесхарактерная материя из книжек Андрея Платонова, а именно спуститься? Да или нет?

Не знаю. Не такой уж я и герой, как этот Дедов, которого до отмены «высшей меры» запросто могли бы пустить в «расход», как закоренелого пьяного хулигана и «мокрушника». Я – молодой «зэк» по кличке «Бородавка». Я не тупая шпана с мускулами, и, уж тем более, не «поднарник», но – «молодой», то есть первоходок. Этим всё сказано. Другое дело – «Санитар»! Этот уродливый полудурок с двумя судимостями за разбой уже через полгода отсидки записался в хозобслугу колонии. Другой бы на его месте подумал, а этот – ну ни в какую прям! Во смелый, правда? В конце концов, его поставили грузчиком на хлебный фургон, которым обычно управлял вольнонаёмный водитель по кличке «Кречет». В ноябре, как раз после того, как колония отметила очень уважаемую нашим Куликом «главную революционную дату», «Кречет» явился на базу – но без машины и без «Санитара»: «Санитар» залёз в его «Зил-130» и укатил, пожелав всем здравствовать! Побег, ну, форменный побег! Самое интересное, что «Кречет» громче всего орал и плакал не из-за казённой машины (давно списанной на свалку), а из-за хлеба, который он так и не довёз до детсада. Во, какой он, оказывается, сознательный, мужик, да?

- Ответьте мне сейчас же: куда делся этот жук-вредитель? – недоумевал подполковник Кулик, - Он же всегда тут был, под рукой! Где этот выродок? Отвечайте!

В тот день унылый нос подполковника свесился, казалось, до самого пола.

Начальник оперчасти Земеля был сильно с похмелья, однако «форса» не терял. Ему, как он выразился, был «звоночек», что этот «жук» прячется в сотне километров от Ишима, в зимовье на реке Огонёк, и, чтобы вернуть его назад в колонию, надо направить туда поисковую команду из трёх-пяти солдат во главе с капитаном Рева: капитан – сметлив и очень удачлив, так что он возьмёт беглеца ну прямо голыми руками! Кулик поклевал носом, и грустно ответил:

- Поздновато! Я уже сообщил о «ЧП» в Тюмень. Они завтра же присылают нам «командировку» из двадцати пяти милиционеров УВД области и трёх прокурорских – с проверочкой, разумеется. Проверочка – неизбежна и так, и этак, однако же, - пожал плечами начальник острога, - Мы можем разрешить эту ситуацию и своими силами. Проверочка, таким образом, будет чисто формальная. Кто-нибудь имеет свои соображения, товарищи?

Планёрка явно не удалась. Офицеры не брали на себя вину и совсем не собирались обмениваться «соображениями». В итоге тюремные начальники чуть было не поссорились. Завечерело.

Немного подумав, Кулик, принял решение самостоятельно:

- Я поручу Реве разработать спецоперацию. Всё! Все свободны, вашу мать!

Итак, капитану Владимиру Реве нужно было выбрать человек примерно пять «посложнее», и, хотя выбор такого количества людей не представлял большой трудности, чрезвычайно важными критериями отбора были строгая подчинённость и, разумеется, трезвый профессионализм. Личности, не обладающие этими двумя качествами, не могли рассчитывать на участие в готовившейся «спецоперации». А – много ли в списке годных?!? Капитан тяжело вздохнул и прямо с маху отобрал 26 кандидатов. Он уже получил от некоторых из них формальное согласие, как вдруг в его кабинете появился старший лейтенант Земеля и предложил свои кандидатуры. Прежде всего, в рейд за «Санитаром» должен был пойти сам капитан Рева. По некотором размышлении капитан отказался (при этом он был поразительно учтив и мягок!), зато он тут же предложил кандидатуру своего подчинённого, старшего прапорщика Николаева – «Он опытный службист, очень недалёк, рисковать не боится, семьи у него нет – ну, чем не кандидатура, верно?» «Верно!» - чуть помедлив, согласился Земеля, тоже службист, и тоже очень недалёкий. От остальных участников готовившейся операции требовалось теперь весьма немногое – молчаливое участие при наличии достаточного опыта конвойной службы. И ещё! Хоть берега реки Огонёк и не были по-настоящему дикой местностью, от участников «спецоперации» требовалось умение ходить по лесу. И, конечно, надо было заготовить тёплой одежды и примерно на неделю припасов.

- Снега-то там пока немного, но через неделю может всё засыпать в три с половиной слоя! - щурился офицер-оперативник и перебирал карточки с фотографиями: - Так: Каземир Детляковский, старший сержант, уроженец Беларуссии, город Пинск, но призывался из Раменского района Подмосковья, там же и прописан. Отец преподаёт в сельхозинституте, обладатель звания Заслуженный охотник СССР … Нет, этот запсихует! Интеллигентишка! Ефрейтор Когриев – это, что, тот нерусский? – кривился оперчекист колонии, - Он вообще какой национальности, этот Когриев? Из Мурманска? А почему к нам, а не во флот? А-а-а, я вспомнил! Он же чурка ускоглазый! Такого на подводную лодку возьмёшь – и она тут же пойдёт ко дну, как «Курск» и «Комсомолец»! Короче, этот тоже не годится! Что, он классно стреляет, да? Тоже охотник? Нет-т! Всё равно не годится! Кто ещё есть у тебя? Макаров там есть?

- Рядовой Лымарь, рядовой Парикмахеров, ефрейтор Гусарский?

Земеля сморщился, как солёный огурец:

- Что ты мне всяких гестаповцев предлагаешь, Володя? Это же слишком сложно – Лымарь, Гусарский, Парикмахеров … Ты мне ещё Жан-Поля Бельмондо предложи!!! Вон, - ткнул он пальцем в список, - Пойдут Макаров и Калашников!

- А кто с ними? – спросил Рева с немалым удивлением, - Это «Сынок», что ли?

- Да, «Сынок»! - ответил Земеля, - А это – кто? – продолжал он долбить список пальцами, - Младший лейтенант Попов? Тот «пиджак» из Юридического института?!? Как он вообще сюда попал? Что он делает в этом списке? Нет! За главного пойдёт Николаев, это решено. А этому бы «пиджаку» рядовым служить, а его в младшие лейтенанты произвели и к нам прислали. Конечно, можно было бы  и его отправить – пусть вохровской горячей каши покушает! Пусть на деле узнает, что такое рецидивист, вооружённый заточкой в двадцать сантиметров! Но уж больно он молод и неопытен для такого дела! Вот, пусть сержант Буднов пойдёт – он парень крепкий! И с ним ещё рядовые э …

- Ещё рядовых я лучше сам отберу! – мигом вмешался капитан и, слегка потупив взор, спросил оперчекиста: - А не совестно ли солдатиков в такое гиблое место посылать? Рядовой Макаров в следующем году должен демобилизоваться, а Калашникова мы уже без права держим: он уже, по существу, «дембельнулся» …

- Э-э-э, Володя! – ухмылялся Земеля, - Толю Калашникова-то ведь не я держу, а Кулик и Ичигов. Они всё ждут, что тот, как дурак, контракт подпишет ещё на двадцать лет беспорочной службы. И - хорошо! Я, вот, новеньких в такое место никогда не пошлю – ты меня знаешь! Вон, их тут сколько, новеньких-то! Или ты, Володя,  тоже думаешь, что ВОХРа – это какой-то ночной клуб … 

На следующий день капитан Рева спрятался у своей женщины, а старшему прапорщику Николаеву, по случаю пятницы сильно пьяному и настроенному мрачно, с нарочным передали приказ немедленно готовиться к «командировке». Старшие милиционеры из тюменского отряда, ставшие свидетелями этого события, смотрели на прапорщика с определённым сочувствием, однако не скрывали, что были вполне удовлетварены этим решением тюремного начальства. Ведь в «органах» принято, что либо ты служишь как «солдат правопорядка» – с АКМом, либо ты просто стоишь «на страже», как попка-дурак, а прибывшие в Ишим тюменцы больше ценили службу, чем войну. Им и Чечни хватило!

- Если «урка» прячется в Ишиме, то мы его задержим! - обещал майор Топильский, командир тюменской «командировки», мужчина, очень напоминающий небольшого и немного похудевшего бегемота, - Будьте спокойны, дорогой товарищ! А, в общем – желаю вам удачи!         

- Пей, давай, пей! – миролюбиво рычал старший прапорщик, давний его приятель. За окном подвывала первая зимняя метель, и Николаев с неприязнью косился на оконные стёкла, - Бывал я и на Огоньке. Знаю, что пока там довольно сносно – и пройти можно, и даже проехать! Вездехода, конечно, нам не дают – гм-м-м! А вообще – плохая это затея, искать беглого своими силами! Лучше б ваш СПЕЦНАЗ …

Он даже не договорил. Скудная хрущёвская «хатка» прапорщика содрогнулась от крепкого мужского хохота. Милиционеры даже по ляжкам себя хлопали от смеха.

- Да кто за вашим придурком будет СПЕЦНАЗ ГУИНа гонять? – ржали офицеры тюменской милиции, - У них и без вас проблем по самые бакенбарды! К тому же – половина ещё на Кавказе! Понял? Ты лучше ещё наливай, папаша, и давай выпьем за удачу вашей грядущей спецоперации! Ура! Ура! Ура-а-а-а-а! Чпок!

- Давайте ещё выпьем, - кивнул прапорщик, присаживаясь на диван, - Знаете ведь тюремно-десантную шутку – «Кто выдержал маленький Гондурас, тому не страшен большой Бухенвальд»? Так вот, я на службе почти тридцать лет, и все эти «гондурасы» выдержал ещё в молодости. Начинал в воздушном десанте, в «дикой» дивизии, что стояла в городе Кировобаде. Погоны получил в Монино, в 232-ой школе прапорщиков ВДВ, затем служил при армейском специзоляторе на станции Тёмная, что под Ташкентом. Она и впрямь, кстати, «тёмная» - даже в самый солнечный день! - а доехать туда можно только поездом. Поезд въезжает на станцию, как в какую-то чёртову будку: слева – сплошная высокая стена с красной индикацией, и справа – стена, стена, стена, и вдруг – узкий «пенал» для выгрузки, и уже с конвоем! Короче, ну это почти как в кинофильмах! – вспоминал прапорщик, - Я туда приехал – молодой, весь такой из себя десантник в синем берете! - а там стоят, руки держа за спиной, этакие здоровенные парняги в перетянутых ремнями зелёных кителях с гербами на пуговицах, и с красными повязками – то была воинская вохра, отдельная рота! Знаешь, как там новеньких встречали, а? Говорили: «Добро пожаловать в наш Гондурас!» - отсюда и старая шутка, поняли? Они меня мигом научили службу любить, эти парни в зелёных кителях! К тому же, начальство там было – др-ряннее не бывает! Скоты! Козлы, а не люди! Купили меня, как мальчика, а использовать хотели как девочку. Короче, я всех «на» послал, и ушёл в исполнительную систему МВД. Служил в конвойном полку «36-95» в республике Коми (там до сих пор Сергея Довлатова чтят и помнят!), потом – 7 лет надзирателем в Орловском централе. Там присёк попытку проноса женщиной оружия, за что «блатные» приговорилим меня к смерти. Далее был переведён на службу в мордовские лагеря, а это, поверьте мне, страшнее Бухенвальда …

Тюменские милиционеры во главе с майором Топильским слушали эту исповедь с такой горячей благодарностью в безмятежно-синих мальчишеских глазах, и с таким восхищением на молодых и глупых лицах, что старшему прапорщику стало немного не по себе. Он чуть было не прослезился. Немного помолчав, старший прапорщик взвесил все слова, которыми хотел бы закончить свой рассеказ, а потом грустно, теперь уж совсем по-стариковски подытожил всё сказанное за весь этот вечер:   

- … Выслуга у меня достаточная, награды имею. Знак Заслуженный  чекист. Отличник системы. Дважды ножом пропырен – это тоже ведь, своего рода, награды, правда? Устал я, ноги уже не носят. До пенсии – всего ничего. Пора теперь подумать об отдыхе! Выпьем?

- Пьём за твою пенсию, дорогой дядя! – ответили милиционеры и дружно опрокинули стаканы с «гжелкой». А на следующий день, ровно в три часа на аэродроме собралась поисковая партия. Она была небольшая, но довольно серьёзная. Николаев стал за старшего - на нём, слало быть, и вся ответственность за предстоящее поисковое мероприятие. «Замом» немедленно «самоназначился» старший сержант Виктор Буднов – с японским биноклем и новеньким АКМом; следом за ними медленно тащились три опытных солдата, вооружённых старыми автоматами АК-47, имевшими на вид немало общего со строевыми винтовками сталинского вохра. Впрочем, эти старые добрые «молотилки» калибра 7,62, грубо сляпанные, и, к тому же, неоднократно чиненые «своими силами» (то есть, как попало!) лупили по целям не хуже армейских тяжёлых пулемётов. В руках хорошего бойца такой «ствол» – это как подарок командиру! Зато необходимый в любом «горячем» деле коллиматорный снайперский прицел был только на новеньком оружии Буднова, считавшегося лучшим стрелком колонии; на него, соответственно, и был весь расчёт начальства: если мы не возьмём «Санитара» живым, значит, доставим его мёртвым! И пусть никто не обижается!
 
- Буднов! У тебя все готовы? Да? Значит - по ма-ашинам! - распорядился прапорщик, вращая руками, как мельница крыльями. В голове его, тем временем, вращалась крайне обидная мыслишка:

«Хитёр капитан Рева. Скрылся у женщины – не достанешь его! А я у них за старшего? Или - за крайнего?!? Нет, надо было с Земелей серьёзно говорить, а не соглашаться на эту авантюру, как баран! Сходить, что ли?»

Вместо «машин» был одинокий вертолёт Ми-8; вместо обещанной начальством тёплой одежды – гигантские белые тулупы 50-х годов, которые Рева ещё осенью нашёл на складе вещимущества. Они пахли пылью и почему-то бензином, и несли на себе неожиданные признаки прежней службы – подозрительные метки химкарандашом, а ещё подпалины и входные отверстия от ножа и пули. Тулупы надевали, понятное дело, прямо поверх шинелей. Так было удобнее: скинул его к чёртовой матери, и – бегом, как учили инструкторы! И - правда ведь: самое главное – быстро бежать! Кстати, «зэку» Спичкину, шестому в поисковой группе, достался тулуп «с большими глазами» - с майорскими погонами сталинских времён, что вызвало у солдат приступ идиотического веселья. Они чуть с ног не падали от хохота, таская «зэка» за эти погоны, а прапорщик Николаев смотрел на них из-под форменной шапки и мысленно «только для себя» принимал ответственное решение: сходить ему к «старлейту» Земеле или не сходить? Ведь ещё можно отказаться – и за себя, и за сопляков-солдатиков! – и вообще далеко не поздно пойти и объявить этому «оперчекисту» «полный дефолт». Этот «ферфлюхер» по фамилии Земеля давно уже заслужил получить «по морде» от своих непосредственных подчинённых, так пусть хоть раз получит! - и, тем более, от одного из самых уважаемых старожилов исполнительной системы – от старшего прапорщика Николаева!

«Погибаю, но не сдаюсь!», ведь так, «гордый варяг»? Или вот ещё - «Разрешаю открыть огонь по контролёру», - ворчал старый тюремщик, - Для нас эти учебные максимы – нечто вроде шуток, потому что никто так не поступает. Никто не погибает, чтобы не сдаваться, и никто не откроет огонь по взятому в заложники товарищу, отлично зная притом, что у того – семья, дети! А – эти-то? Нет! Надо что-то сделать! Пойти и сказать начальству всё, что я о них думаю. И тогда – раз-два, и прыг-с в дамки!»

- Что у вас за «малина»? - прикрикнул Николаев на подчинённых, продолжавших весело валять Спичкина, - Человек, можно сказать, на свободу собрался, к хорошей жизни привыкает, а вы - га-га! Тоже мне, гуси-лебеди! Лучше помолчите да подумайте, куда едем …

Когда-нибудь у каждого из нас наступает день, который делит жизнь на «до» и «после». Как правило, этот день отмечен какой-нибудь шумной глупостью (или, к примеру, настоящей любовью!), и только потом, если господь не пошутит с тобой, как с маленьким ребёнком, у тебя, пережившего все эти беды, появится, наконец, возможность его осмыслить. Другое дело, что события этого дня могут уничтожить тебя, как букашку, и эту любопытную сцену – твоей гибели! – никто на видео уже не зафиксирует. Не будет ни коридорных тупичков, практично приспособленных под курилки, ни главного оператора, громко считающего «Раз-з-з-з! Внимание! Мальчики! Два-а! Три!», не будет направленных на тебя горячих софитов и статуэтки Оскара в самом окончании кинопроцесса. Это будет вообще никакое не кино! Даже тяжёлый запах старых библиотечных книг будет «не про тебя». Никто не узнает, какие кошмары снились тебе по ночам, а те люди, которые нагло ставили тебя к барьеру, тут же скажут, ненужно глядя на модные электронные часы: «Время! Он не прошёл курс по современному выживанию!»   

- Так! – решился прапорщик Николаев, - Оружие на предохрани-тель! Садимся!

Полчаса вертолёт бесполезно кружил лопастями. В густом снежном полумраке безумно металась фигура женщины, сотрудницы аэродромной службы, - в синей авиационной шинели и в косынке вместо шапки с лётной кокардой. Она то подбегала к кабине пилотов, то бежала обратно, к аэродромному зданию с двумя очень приземистыми квадратными башенками, похожими на донжоны средневекового замка. Наконец, Ми-8 сильно встряхнуло и металлические буквы, из которых состояло огромное слово «ИШИМ», медленно поплыли вниз. На поле неподвижно стояла женщина в форменной шинели и прощально махала своей косынкой.

- Последний раз повторяю: «Санитару» терять нечего, так что в случае сопротивления разрешено бить его наповал! – предупредил гроза-прапорщик, - В зимовье мы пробудем сутки. 18-ого в 7 утра в установленной точке нас будет ждать вертолёт! - Он гулко постучал по борту МИ-8, - В случае чего разрешается к месту посадки выходить поодиночке. Всё поняли, товарищи бойцы?

Всё сказанное к «зэку» Спичкину не относилось. Перед посадкой прапорщик тихо шепнул ему:

- Если что начнётся, тебе – первая пуля, ты усёк?

Валерий - кивнул, однако промолчал.

- Тогда почему «Санитара» ищем мы, а не тюменская милиция или, к примеру, СПЕЦНАЗ ГУИНа? – спросил Буднов, - Они ж мигом…

- Не мигом, - буркнул прапорщик, - То, что «зэка» упустили – это целиком наша вина. Нам её и расхлёбывать, мать его…

К вечеру долетели до зимовья «Куба». Там Ми-8 сделал посадку – аэродромом служил толстый настил из брёвен, едва угадывавшийся под снегом. Экипаж отлично знал эту площадку, зато солдаты и прапорщик немного испугались, увидав кругом себя редковатую тайгу, шелестевшую на сотни голосов, линии электропередач, шагающие куда-то на юг, и постройки, давно брошенные людьми, в одной из которых ясно угадывалась старинная электростанция.

- Ладно, мужики, удачи вам, - сказал командир экипажа, мужчина большой и очень «геологического» вида; здесь все ходили с бородами. - Ровно через сутки наша «бетономешалка» будет на этом же месте. И вы тоже здесь будьте – не опаздывайте! Я имею приказ начальника авиаотряда никого не ждать…

- Будем, - ответил прапорщик, - Люди-то здесь есть?

- А там! – указал лётчик, - Видите огни? – Действительно: под горкой, в морозном тумане желтели огни окон. – Тут живёт Лавр Колычев с семьёй и Саша Дьяк, герой-одиночка. Оба – охотники, оба при нарезном оружии, а у Колычева вообще «колчак» и «Винчестер» с карбоновым стволом, так что будьте осторожнее. Лишний раз не доверяйте, – предупредил лётчик и быстро полез в кабину. Прапорщик снял автомат с предохранителя и недовольно буркнул в усы:

- Ну, как же, знаю: закон - тайга!

Вертолёт взлетел и низко, очень тяжело проплыл над головами солдат. День близился к завершению. Навстречу прапорщику шёл человек с виду незнакомый – и бородач такой, каких поискать надо, и то не найдёшь!!! – это был «сам» Колычев, местная знаменитость, когда-то «тунеядец», которого гоняла московская милиция, а ещё очень хороший рисовальщик (ученик Доната Ястребова и Анатолия Зверева!), а теперь таёжный браконьер и отшельник, которого бездоказательно обвиняли в прошлогоднем убийстве охотинспектора. Он живал здесь, на «Кубе», с женой и двумя маленькими дочками, а ещё с неким непрошенным соседом по фамилии Дьяк, личностью очень неверной и каверзной. Пожалуй, единственное на свете, что ценил этот гражданин, - это была его свобода. Он пил её, как принято пить сладкий самогон – запоем и безудержно! Почему так? А потому как эту местность принято было считать этаким российским «островом Свободы». Или даже «необитаемым островом». Иногда это означает одно и то же.

- Привет, Николаич! – сказал Колычев. Прапорщик был по имени-отчеству Алексей Николаевич, - Почему не узнаёшь старого-то приятеля своего?

- С такой бородой тебя и «опер» не узнает!

- Я о вашем прилёте ещё утром узнал – охотовед Егорыч по рации вызвал, - «обрадовал» бородач. Прапорщик даже отвернулся от него:

- Всё-то ты знаешь. Веди в дом. Там поговорим.

Таёжный добытчик Колычев перебрался в тайгу лет десять назад, и, вроде бы, не жалел. Заочно о его счастье знала вся «зона». Утверждали, что он, якобы, за что-то сидел, и после тюрьмы перестал испытывать интерес к этому миру. Многие хотели бы взять хоть толику его счастливой жизни. И первый из таких, из самых завистливых – это был как раз «Санитар»! С разговора о нём, о беглом, и начался визит поисковой партии в жилище Колычевых.

- Я к тебе на ночлег не прошусь, и чаем-печеньем не утруждаю, потому как времени нет, - грубо заявил прапорщик, - Наоборот, Лавр: могу тебе сахара и тушёнки оставить, даже импортной. У вас же тут всё – в дефиците? Если надо, возьми пару аккумуляторов для своего «Панасоника», или, к примеру, патронов для «СКС». Скажи только, кто живёт в зимовье «Медведь» и далеко ли туда идти?

Проводник Валера Спичкин и четверо солдат сидели на лавках вдоль стен, дети спали в соседней комнате, а дородная супруга Лавра, на вид не русская, стояла у деревенской плиты и тёрла передником тарелки и краем уха прислушивалась к разговору. Николаев и Колычев сидели за столом, низко склонившись друг к другу, как какие-нибудь горе-заговорщики в кино.

Спичкин, глядя на них, странно улыбался в ворот майорского тулупа.

- В «Медведе» поселился москвич, но он нелюдимый, как сам медведушка, - ухмыльнулся Колычев, - Вы его так просто не достанете – уйдёт! Но он не из судимых, нет.

- Ну, вот ты всё и понял, Лавр, - подхватил прапорщик, - В том зимовье прячется беглый. Две судимости. Так вот, Кулик велел кланяться и просил в этом деле помочь. Поможешь?

Несмотря на измятый и поношенный вид, Лавр Колычев производил впечатление обеспеченного человека. Он и разговаривал, и вёл себя, как обеспеченный. Этим-то он и не нравился людям, имевшим лагерную выучку. В нём подозревали, по меньшей мере, «сменившего масть», а то и вовсе «завязавшего» блатного.

- Ты-ц отвечай, а потом дом покажи, - требовал Николаев, - Я ж к тебе не чаи гонять прилетел!

Колычев спрятал бороду под стол, словно она была предметом, а никак не частью его лица, и тихо, с небольшой трогательной улыбочкой, ответил, что подполковнику он тоже кланяется, а чем помочь, увы, не знает. Но, если партия решила добраться до «Медведя», то это не проблема: можно по льду реки Огонёк добраться туда безо всяких затруднений. На это уйдёт не более часа. Другое дело – выдержат ли солдатики? Зато возле зимовья – причал и постройки, принадлежащие Дьяку. Там можно отогреться или, по крайней мере, пару часов побыть не на свежем воздухе, а заодно и присмотреться к зимовью: его там и без бинокля отлично видно! И, если в «Медведе» действительно засел беглый разбойник, то они его обязательно заметят.
 
- Вот, только я не очень-то и верю, - покачал головой Колычев, - Мы же тут всех знаем, понимаете? Кроме моей семьи в три человека, Сашки Дьяка и этого «медведя» из Москвы здесь на сто вёрст в округе – ни одной живой души. Да если б тут был ваш беглый, то кто-нибудь обязательно бы сообщил об этом в Ишим! И вообще! Здесь и так нужно ухо востро держать – не дай бог, стрельнут из зависти! В общем, вы ж понимаете, Алексей Николаевич, что здесь никому не выгодно прятать ваших «зэков» - тем более, беглых!

- Есть сведения, что он сидит там! - как отрезал прапорщик, а сам – неприязненно покосился на Спичкина, ещё глубже спрятавшего лицо в бараний воротник, - И мы туда обязательно пойдём. Хотя бы ради самоуспокоения. Карты-то, конечно, нет, зато, вот, проводник у нас имеется, - «Прапор» кивнул на Спичкина, - А двух солдатиков мы у тебя здесь оставим, если не возражаешь.

- Это, значит, для моей же безопасности? – иронично спросил художник, - Ну, нет, я не возражаю! – Он махнул рукой, - Покажу тебе, что есть у меня. Пойдём!

Прапорщик, неся автомат на боку, прошёл вслед за Лавром в темноватое помещение-пристройку. Здесь его ожидало зрелище почти неожиданное и столько же фантастическое: он увидел сколоченный из досок обшарпанный бар воистину ковбойского вида, деревянный стол и почерневшую от возраста большую трафаретную мишень с армейского стрельбища. Позади бара была стойка с разнообразными ружьями и винтовками. Всё это мутно напоминало что-то очень нероссийское. Может, поэтому зимовье называлось - «Куба»?

- Мы ищем беглого, - повторил прапорщик Николаев, - Я понимаю, что у вас мы его не найдём. Но в «Медведе» найдём обязательно.

- На этом берегу всего два зимовья, «Куба» и «Медведь», а, если перейти через реку, то их там больше десятка, не считая промысловых факторий «Гора» и «Вешки», - прикинул Колычев, - Многие промысловики не имеют документов, зато все поголовно вооружены. Здесь постоянно кого-нибудь подстреливают. В меня разок ножик метнули, обещали детей похитить. Вы не боитесь встретиться с теми парнями? В нашей местности, как известно, честно живёт только охотинспектор, да и тот почти не приезжает.

- Это потому что прежнего охоинспектора ты грохнул из своей «Сайги» у поворота на Тюмень! - прорычал прапорщик, на что разговаривавший, словно Арамис – голосом нежно-любезно-слащавым – художник Лавр Колычев только плечами пожал:

- Если вы сможете это доказать, это станет сенсацией.

- Ладно, я тебя понял, Лавр! - Николаев окинул строгим взором целый «лес» из незарегистрированных стволов оружия и направился назад в дом, высоко шагая через пороги. Женщина, супруга Колычева, встретила его непонятным звуком, чем-то средним между «ах» и «ой-ты». Она жалостливо поглядывала на солдат и изо всех сил тёрла тарелку, и без того сухую.

- Собираемся! – рявкнул прапорщик, - Буднов! Возьми рацию и сообщи, что мы выходим на маршрут. У нас всё в порядке. Порох сух, а сабли востры!

Когда поисковая группа добралась до зимовья, солнце уже скрывалось за деревьями. Мороз стал много крепче, и по всему лесу катились щелчки – словно короткие замыкания в электропроводке. Николаев вышел на связь, сообщил, что видит «Медведь» в бинокль. Что за «Медведь»? Зимовье как зимовье, низенький и широкий дом из очень толстых брёвен, стоявший в неглубокой котловине – даже странно, как это его зимой не заметает по самые ставни? Прапорщик сказал, что намерен тайком занять «Медведя» и посидеть в нём до следующего утра: «А уж заодно встряхну москвича, который там проживает! Но, если никто не появится, я вернусь на «Кубу»! Приём?» Уже только за это вполне справедливое намерение Николаев получил выговор; на связи был начальник оперчасти колонии, сорокалетний старший лейтенант Земеля. Сегодня «оперчекист» был явно в ударе.

- Разумею, кошка поганая! – сказал прапорщик, выключая рацию, - Требует, чтоб мы здесь заночевали. Ну, нет уж! Я передумал! Я тут, братцы, спать не буду даже за коврижки. – Он взглянул на свои чёрные валенки и кивнул сержанту Буднову, вооружённому прибором ночного видения фирмы «Сони»: - Что там? Есть живые?

- В избе огня нет, дыма не видно, людей нет…

- А, что, должен быть дым? – удивился прапорщик. Сержант Буднов коротко объяснил: в зимовье - печное отопление, а электричества здесь отродясь ни у кого не бывало, даже у самых богатых, вроде Колычева. Прапорщик пожал плечами и толкнул вперёд Спичкина в его майорских погонах; лицо «Сынка» было очень озабоченное, - Двигай, Валера. Если там никого не окажется, я тебе второй срок «нарисую» - в Магадане! Там ты не был, так побываешь, Валера-холера!

С причала они шагнули на твёрдый берег, и один за другим направились к зимовью. Они не пытались маскироваться или прятаться; кругом был дикая тайга, населённая браконьерами и вооружёнными отшельниками, не имевшими никаких документов, однако в этих краях редко случалось, чтобы законную власть встречали грубым словом. Единственный «подозрительный» из местной публики, художник Лавр Колычев, находился сейчас  у прапорщика за спиной, и то – под стражей из двух надёжных солдат, Ремизова и Калашникова. От этих парней просто так не убежишь, они в этом деле не хуже сторожевых овчарок.

Впереди шагал «зэк», следом сержант Буднов и рядовой Макаров. Прапорщик шагал самым последним, тяжело загребая снег валенками. Деревянный помост под ними глухо поскрипывал, а со всех сторон в сторону солдат катились щелчки, вызывавшие тревогу только у сержанта, неплохого ходуна-охотника: это ветки трещат накануне холодов или кто-то невидимый заряжает обоймы?

Снова щелчки! Кажется – охотничьи карабины! Что за дичь такая??? Сержант остановился и, медленно снимая автомат с плеча, перевёл взгляд на командира.

- Чего ты? – хмуро спросил Николаев. Сейчас он тоже напоминал охотничью собаку, только, наверное, старую и не шибко породистую. – Унюхал, значит?   

- Шубись! – Сержант прыгнул вперёд и оказался прямо возле обшитой железом двери зимовья. В этот момент из голубоватого вечернего сумрака затрещали пачки выстрелов. Макаров, Спичкин и прапорщик Николаев, ругаясь во всю мать, попрыгали следом за Будновым, причём прапор чуть не влетел лбом в бревенчатую стену зимовья. Кстати, как оказалось, котловина, в которой оно стояло, не была удивительным творением таёжной природы. Это была кем-то подготовленная стрелковая позиция – и притом настоящая! Любой армейский «спец» был бы доволен, увидав такой «шанец»! Зато дверь в зимовье оказалась заперта на несколько висячих замков, сорвать которые даже медведю было бы не по силам.

- Похоже, нас не ждали! – понял прапорщик, однако в этот момент он понял и совсем другое: ему и его бойцам противостояла целая банда человек в восемь-десять, вооружённых охотничьими карабинами. А их было только трое!

«Зэк» Спичкин, который привёл их сюда, был, конечно, не в счёт. 

- Тебя, как, сразу в расход или немного погодя? – проорал прапорщик. Он и его солдаты метались по окопу, вырытому вокруг зимовья, и поливали округу из автоматов; в ответ глухо трещали карабины, – Что это за типы?! Ну-ка, отвечай, Валера!

Спичкин хохотал, как ненормальный. Что касается «типов», то они оказались на проверку неплохи! Они прощупывали каждый кустик возле зимовья, стены «Медведя» были просто истыканы пулями. Стрельбы не было только со стороны реки; это значило, что бандиты хотели загнать прапорщика на лёд, и уж там прикончить его прицельно, словно в тире! Прапорщик же Николаев подумывал,  тем временем, о чём-то другом: уж не пролезть ли ему в зимовье через окно погреба? Для нападавших это было бы весьма некстати. Однако по некотором размышлении он решил, что делать это всё-таки не следует: плоха крепость! «Урки» подойдут поближе и с ходу её подожгут. Подожгут просто «на зло»! Чтоб «менты» сгорели! А воображаемый или невоображаемый москвич, которому принадлежит «Медведь», оценит их хироумие по достоинству, и даже заплатит каждому по сто целковых!

Но - что же тогда делать, а?

Ребята-цирики были самыми дружным и опытным народом в гарнизоне Ишима, однако попадать в подобные истории им доводилось не каждый день.

- Кто это? – рычал Николаев, - Они ждали нас или нет?

- Они вас не ждали, - честно признался Спичкин, - И «Санитара» среди них нет. Я не знаю, где он. Что до них, то они пришли за мной. Если я сейчас к ним выйду, то вы благополучно вернётесь на «Кубу». Даю слово вора! А если нет…

- А что «если нет»? – прапорщик ткнул его в лицо стволом автомата, -  Что будет тогда?

- Я не понимаю, почему вы вообще «купились»! – со смехом говорил «Сынок», в прошлом петербургский «мажор», а нынче человек со статусом «солдата» Тамбовской ОПГ, - Это была детская «разводка», а не «верняк», а вы поверили, прям как честному слову вора в законе! Ребёнок этот ваш Кулик…

- Не Кулик, а - Земеля! – неистовствовал прапорщик, отстреливаясь сразу от нескольких «стволов», - Это он вертелся, как вошь на канате, и всё ему  доказывал: на-адо, на-адо! А я человек исполнительный – раз надо, значит, надо!!!

- Стало быть, ты меня пристрелишь? – улыбнулся «Сынок».

- Там – кто? – Прапорщик перебежал на новую позицию; следом за ним, тоже на полусогнутых, подрал «Сынок»:

- Там – мои «корешки»!

- Скажи этим «корешкам», чтобы они поменьше грохали! – зашипел Николаев и стиснул локоть «зэка», - Иначе я тебе руку поломаю!

Всё происходящее становилось чем-то очень неинтересным. Стрелки-бандиты даже и не думали приближаться к стрелкам-охранникам из ВОХРа колонии, однако в их пальбе и в том, с какой щедростью они расходовали патроны, было нечто дурное и ожесточённое. Они как бы говорили прапорщику: всех нас не перестреляешь! Пойдём мы в город и установим там свои порядки. Мы  вырежем сперва твою семью, а потом семьи твоих сослуживцев, а потом возьмём и сожжём все ваши «ментовки» и оперчасти вместе со всеми вашими майорами и лейтенантами! Истребим, изничтожим, пустим по ветру, как пыль!

«Врёшь, не возьмёшь!» - мысленно хохотал Николаев, поливая из автомата. В кармане его шинели хранился заветный пистолет ТТ, из которого года три назад майор Ичигов подстрелил «косого» хулигана из 1-го отряда. Оружие считалось «фартовым», и прапорщик верил, что оно поможет ему вырваться.

Однако нападавших было даже не восемь, а много больше. «Восемь-десять» - это прапорщику померещилось! Судя по меткости огня и секторам обстрела, эта нечесть присутствовала в количестве штук пятнадцати, и даже больше.

Но и пять заряженных стволов – это сила!

- Это и есть твои дружки, да? – спросил прапорщик, перезаряжая автомат, - На «бесконвойке», небось, снюхались? Вот и относись к вам, ворам, как к людям! А ну вели им заткнуться, иначе я тебя в расход пущу, сучий потрох!

Минут десять «зэк» в майорских погонах драл глотку, прося у «корешков» минутной «передышки». Он и сам был в ней заинтересован: если б те палили хоть чуточку пореже, «Сынок» уже давно бы рванул к «своим»! Однако «свои»  вели огонь с такой интенсивностью, что даже ему выпрямиться в рост не удавалось! Только минут через десять бандитские карабины на секунду умолкли, и уж тут Валера Спичкин далеко высунулся из убежища и дико замахал руками: я свой, свой, братва, свой!

- Командир, кончай войну! - предложил «Сынок» прапорщику, - Я сейчас пойду к ним, а вы пойдёте к себе на «Кубу». Договорились, а, командир?

Тут из-за кустов вылез мужчина в треухе и чёрной засаленной «чебурашке». В его руках был здоровенный карабин гэдээровского производства, когда-то предмет большой зависти москвичей-охотников, а теперь просто очень старое браконьерское ружьё огромного калибра. Здесь у многих были «стволы» не лучше этого, зато на груди у обладателя «чебурашки» висела большущая финская рация «Нокия», оравшая, как клоун в балагане. Прапор Николаев даже глаза протёр, чтобы лучше разглядеть этого мерзавца. Физиономия мужчины была истасканная, как у старого  алкоголика, и какая-то отталкивающе коряво-циничная; Николаеву сразу припомнился нелюбимый на «зоне» фильм «Холодное лето 53-его»: «Уж не он ли палил там в «мента» из обреза? Похож, гад!»

- Это он тебя ждёт? – злорадно спросил прапорщик, – И сильно тебя ждёт это отродье?

«Сынок» не успел ответить. «Чебурашку» с «пушкой» производства бывшей ГДР лихо срезал сержант Буднов – одной хлёсткой очередью. Стрельба заполыхала заново, с новой яростью, однако наглости у бандитов заметно поубавилось. Впрочем, поскольку прапорщик и его солдаты постоянно бегали по вырытому вокруг зимовья импровизированному окопу, раненых среди них пока не было. (К тому же, пули вообще редко залетали ниже линии окон.) Зато была другая угроза – что кто-нибудь из бандитов одним рывком добежит до зимовья и открыть огонь с ближней дистанции. Тогда вместо стрельбы дистанционной (и почти не результативной), начнётся стрельба неприцельная – зато почти в упор!

- Командир! – чуть не на коленях умолял «Сынок», - Кончай войну! Я тебя по-человечески прошу! Они пришли только за мной!

- Ты здесь и останешься!

- Да что ты за дурак такой, а, прапор? Их двадцать, они вооружены, скоро ночь и они тебя в покое не оставят!

- Я им зимовье не отдам! – радовался прапорщик, - Они ж не только за тобой пришли? Зимовье – это ж, небось, их «база», верно? Если будет холодно, я в дом отступлю и там займу оборону. А эти козлы пусть помёрзнут…

- Они тебя не отпустят! – продолжал Спичкин, - Ты шпаной был? Не был, а! А я был. Шпана слово держит. Они пришли только за мной. Ты им не нужен, прапор! Ты, блин, влез, куда не надо, а с Земелей был твёрдый договор, что вохра сдаётся, ты понял?!? Мне вообще не понятно, откуда ты здесь взялся! Вместо тебя должен был идти Попов, понимаешь? По-пов!!! И чего ты здесь стреляешь, я не понимаю! Кончай войну, прапорщик! Ты посиди, подумай!

Внезапно Николаев замолчал и очень расчётливо, как настоящий хозяин ситуации, оглядел Спичкина с ног до головы. Стрельба в этот момент стихла, как ветер, и над тайгой понеслось нечто, отчётливо не напоминавшее ни один из знакомых ему звуков; казалось, открылись некие врата в космос. Прапорщик опустил автомат, сбросил с плеч никчемный и тяжёлый солдатский тулуп, первый и второй хозяин которого давно лежали в могилах, и пространно подмигнул Спичкину – словно Вася Тёркин с картинки: «Да, мол, братец!» Николаев не был очень сложным человеком. Он родился в сельской местности, в очень простой рабочей семье и всегда поступал – как истинная шпана, то есть строго по-своему, но сейчас ему очень хотелось, чтобы этот холод, низвергавшийся на него с неба, эта внезапно наступившая безмолвная человеческая жуть навсегда исчезли. Ведь не всё ещё прожито, не всё испытано, и даже семьи нет. Впереди – годы!

- Иди! – сказал Николаев, - Проваливай, скотина. Там тебя ждут с цветами. Но от закона ты, умник, никуда не денешься …

На небе висела огромная жёлтая Луна, единственный свидетель трагедии. Два десятка готовых к стрельбе карабинов ждали своей очереди расставить все «точки над I». Валерий Спичкин медленно вылез из окружавшего зимовье окопа, сбросил тулуп и пошёл к «своим». Навстречу ему поднялась фигура достойная особенного внимания, - мужчина размером с двухстворчатый шкаф, одетый, как для альпийского курорта. Он отзывался на кличку «Америка»:

- Братан, Америка! Я тебя три года не видел!   

Спичкин уже вовсю обнимался и тискался с огромным субъектом, обладавшим, к слову сказать, весьма добродушной физиономией; прапорщик «срисовал» его, как говорится, в момент, и понял, что этот субъект определённо не местный и даже не из Тюмени. Это был москвич. Впрочем, насколько эта догадка помогала ему, судить сложно. События, в которых он участвовал, не казались весёлой интернет-стрелялкой; вокруг зимовья разместились с оружием наизготовку два десятка местных бичей, браконьеров, а также судимых и беспаспортных, которых «Америка» отмобилизовал для крутого мероприятия, – типа, чтобы «наколоть» тюремную охрану! Он, как милостивый старый пахан с «родной» тюряги, снарядил каждого на червонец тысяч (даже личные расходы оплатил, хотя иногда это стоило очень недёшево!), зато получил в полное своё распоряжение целый взвод идейных упырпей и негодяев. Остальное в этой истории было известно только «Сынку», тюремному «куму» Земеле, и, конечно, «Америке».

- А с ними - что? – спрашивал пахан. Спичкин что-то объяснял ему, косясь в сторону зимовья. Фигура «Америки» была столь соблазнительна для ствола АКМа, что прапорщик грубо заорал на сержанта Буднова:

- Не стрелять!

На весёлом лице «Америки» появилось сильное разочарование. Спичкин медленно исчез среди деревьев, а двухстворчатый «шкаф» неторопливо занял свою позицию; на прапорщика Николаева нацелился ствол нарезного «Браунинга». Перемирие закончилось. «Шкаф» с удовольствием рассматривал конвойного начальника, готовясь всадить в него пулю. То, что это был живой человек, авторитет по прозвищу «Америка» не осознавал; он видел только новенькую шинельку с петлицами малинового колера, и ещё строгое усатое лицо под синеватой форменной шапкой – почти  такое же, как у большинства других служивых русских людей!

Прапорщик Николаев не пожелал быть мишенью в воровском тире. Пуля пролетела мимо.

- А это – тебе, Америка! – Он метнул в пахана хлёсткую автоматную очередь. Он тоже не попал, зато «Америке» пришлось срочно переползать на новую позицию. – Ага, не понравилось, сучий потрох! Получай ещё от меня! Не нравится, да?!?

Буднов стрелял только прицельно; ещё он нещадно терзал рацию «Джонсон», пытаясь объяснить майору Ичигову, почему их возле зимовья только трое, а не пятеро. «Да какая разница?!» - орал сержант, на что майор Ичигов вопрошал с удивительнейшей глухотой и глупостью: «А где ещё два бойца?» Солдаты  битый час отбивались от воров и бичей, а этот баран в погонах интересовался численностью «личного состава»! Небывальщина? Нет, как раз быль, поскольку только в нашей стране возможны злые и круто «завёрнутые» интриги, вроде этой, в которой бездарно погибали солдаты во главе с прапорщиком Николаевым. И только в России возможно это парадоксальное простофильство и равнодушие, которым одинаково страдали и сам прапорщик, и его непосредственные начальники, Кулик и Ичигов.

Кстати, подполковник Кулик тоже крайне изумил сержанта, когда вышел на связь с идиотским вопросом:

«Кто там в вас стреляет? Передайте им трубочку!» 

«Передать» бандитам «трубочку» сержант, к сожалению, не успел. В голубом снежном сумраке рявкнул плотный ружейный залп, и – в обороне зимовья появилась весьма существенная прореха; рация и новенький чёрный АК-74 с оптическим прицелом упали к ногам лучшего стрелка колонии, с головы густо закапала кровь. Затем погиб рядовой Макаров. Бандиты подошли очень близко и вбили в него такой заряд пуль и дроби, что его хватило бы, чтоб «завалить» трёх медведей. Огнём из-за угла прапорщик выгнал бичей из окопа, однако держать оборону в одиночку он не сумел.

Через минуту его пристрелил какой-то субъект, напоминавший постельного клопа. Бой закончился, замёрзшие, как цуцики, бандиты стадом ломонули в зимовье – греться и варить бразильский кофе из телерекламы. «Сынок» и «Америка» медленно шагали по окопу, собирали оружие. Валерий Спичкин уже переоделся в яркую, очень спортивного вида «Аляску», немного выпил и совсем не чувствовал холода.

- Эх, прапор, прапор! – ухмыльнулся Валерий, - Будь ты чуть умнее, то пил бы сейчас водочку с дворниками…

«Фартовый» пистолет прапорщика Николаева уже перекочевал из кармана шинели в карман его новенькой белой «Аляски» с меховой оторочкой. Да уж, у этого парняги вся жизнь впереди! Люди его «профессии» долго не живут, но пуля и острый нож ещё не скоро вопьются в его горло, открытое для удара, и не скоро ещё в «Новостях» ОРТ сообщат об очередной «криминальной находке в окрестностях Санкт-Петербурга»:

«Личность погибшего установлена: это уроженец Северной столицы Валерий Спичкин, более известный как «Сынок», активный член ОПГ области. Личности других участников конфликта с применением оружия пока уточняются. Предположительно это были … »

И т.д. и т.п.!

Прежде чем «отдать концы», ОН ещё успеет спросить ИХ: «Кто вы?» - но ответа на свой вопрос так и не услышит. На них, как на призраках, будет белая одежда …

- Не понимаю: как ты их убедил? - спрашивал двухстворчатый «шкаф» по кличке «Америка», - Когда мне сказали, что ты пойдёшь за проводника, я чуть не обоссался! Я - слышь, братан? - вообще не догоняю, как они так наивно «купились»!

- Мохнатой лапой «купились»! – ответил Спичкин, - А местный «кум» по фамилии Земеля, он мужик специфический. Но я сам не знаю, почему он мне поверил. Ведь мы с этим «Санитаром» ни о чём не договаривались: он просто сбежал, чтобы авторитеты его под нары не загнали!

- Слушай, а кто это – «Санитар»???

- Да отморозок, почти шизоид. В нашем тихом омуте и не такие водятся!

Бичи начали глумиться над трупами солдат, а друзья-гангстеры и ещё двое субъектов с рельефными лицами неспешно удалились вглубь тайги. Вскоре взревели двигатели какого-то невероятного вездехода, лязгнули широкие танковые траки. Потом гул и лязг стал медленно затихать, а после и затих вовсе. Только бичи продолжали шумно драть шинель, снятую с прапорщика.
**********
 
У художника Колычева, конечно, не было аппарата для чтения мыслей на расстоянии, но, когда стемнело, а прапорщик так и не вернулся (и даже не связались по рации!), Лавр вышел на связь с охотоведом и сообщил ему эту новость. Охотовед спросил: Дьяк где? Узнав, что и Дьяка нет, он грустно посоветовал не расставаться с карабином. Мало ли что там УЖЕ случилось?!

- Возле «Медведя»? – ухмыльнулся художник и спросил: - Ты этого москвича видал? Может, мне самому надо взять «СКС» и сходить, посмотреть, что там творится?

- Лучше дуй в город и думай, где бы сховаться на пару недель, - ответила рация. Колычев пожал плечами:

- Ладно, проехали! Я подумаю. Я задом чуял, что Дьяк – сука, и всех нас подставит. Кстати, у меня тут два солдатика 19 лет. С ними-то что делать?

- Утром гони пацанов к вертолёту!

- Гнать к вертолёту? – ехидно поинтересовался художник, - Они, вообще-то, парни хоть куда, им только с Джеймсом Бондом работать…

- Кончай болтать, Лавр! – хрипела рация «Панасоник»; великаяч прелесть этого разговора заключалась в том, что художник разговаривал как бы не с охотоведом, а с «Панасоником» - так странно и безответственно звучали его слова! Но, продолжая «никчемушный» разговор с Егорычем, Лавр тихонечко проследовал в пристройку и взял с пирамиды грозный помповый «Винчестер».

Было раннее утро.

Капитан Рева, тем временем, прятался у женщины, далеко за городом. Там стоял густой незимний туман, способный свести с ума даже самую крепкую голову. Посёлок точно плыл в облаках, за окнами - словно призраки шлялись, а Владимир Рева лежал в сильно надушенной постели и ждал свою очередную любовь-разведёнку, женщину, примерно равную ему по годам и опыту, однако ещё не потерявшую ни способности любить, ни женской надежды «лучше всех» устроить свою судьбу. Рассуждая о ней, капитан заметил, что за окном квартиры и впрямь летают какие-то нечистые силы, но он это отнёс на счёт своей профессиональной тревожности: «А ещё напился вчера, как свинья! Ну, нельзя же так! Кому ты понадобишься, если запьёшь по жизни??»

- Кира! – позвал он, - Шторы задёрни, а то муторно…

Появилась ОНА, мечта все сорокалетних; женщина, действительно влюблённая в этого офицера, образцового во всех отношениях.

- Сегодня день-то какой?

- Понедельник.

- А! Ну это значит, что меня уже обыскались! – Капитан взял с тумбочки мобильный телефон и позвонил на службу. По существу, он набрал первый попавшийся служебный номер: - Попов? Привет, лейтенантик. Рева беспокоит. Что нового? – Минуты три капитан молча слушал доклад дежурного по части, после чего повисла пауза: - Всё? Как понимать? А Кулик знает?

Рева положил трубку и выпрыгнул из постели.

- Что у тебя там? – спросила подруга, - Война?

- Нечто похуже, - буркнул её благоверный, - Поисковую партию перебили из «Сайги» и обстреляли вертолёт на «Кубе». Вернулся весь продырявленный. Пилот ранен. Говорит, была пурга. Неправда!!! – выкрикнул капитан, влезая в брюки, - Не было пурги! Или «Сынок» всех «кинул» и ушёл к блатным, или наши нарвались на браконьеров! Сейчас за мной машину пришлют - я поеду на аэродром.

- Дорога на Ишим торная, враз доедешь, - простонала женщина и взялась убирать постель.

А через час, закинув автомат за спину, в шинели и синеватой шапке кубиком (он хотел пойти в новенькой фуражечке, да мороза забоялся!) капитан Рева спускался по лестнице. Хоть за окном и скакали призраки, ночевал он, однако ж, на пятом этаже. Это просто погода была крайне несусветная! У подъезда стоял автобус, а на первом этаже грелись возле батареи тюменские милиционеры; капитан даже слышал треск служебной рации:

- Проверь по базе. Приём … - Ш-Ш-Ш! – Приём? - Ш-Ш-Ш-Ш-Ш-Ш! – Понял!

В общем-то, капитан вышел на службу, чтобы не оставаться у своей женщины – надоела пуще горькой редьки! «Надо бы другую найти! – грустно размышлял он, шагая по лестнице, - Ничё! В городе Ишиме, а равно, как и в его окрестностях,  бессемейных учительниц предостаточно!» Но, уже вытянув ногу, чтобы ступить на площадку второго этажа, он внезапно приостановился, поскольку увидел зрелище буквально потрясающее. Из боковой квартиры вышел человек в длинном женском пальто, красных сапогах со шнуровкой и большой песцовой шапке с пушистыми ушами, какие носят, наверное, только коренные жительницы Крайнего Севера. Но на женщину этот человек был похож не более чем сам Владимир Рева. И ещё одно интересное наблюдение: этот человек был откуда-то знаком капитану, и очень хорошо знаком!

- Эй, ты!

Незнакомец вздрогнул, большая песцовая шапка очень медленно повернулась, и офицер внутренней службы увидел перед собой немолодое, насквозь пропитое мужское лицо с губами, накрашенными помадой. Это был «Санитар»! 

- Привет, землячок. Как жизнь? - спросил «блатной», и полез в карман за ножиком. Но Рева уже не дал ему ни единого шанса. Он набросился на него, и бил, не переставая, минут пять; колотил, как грушу в спортивном зале; так, что у него у самого от натуги запрыгали перед глазами огненные круги; бил со всем тем невероятным житейским удовольствием, которое доставляет гражданину конвойная служба. Капитан, кажется, перепугался никак не меньше, чем беглый заключённый, однако он нашёл себе оправдание:

«За каждый поступок надо отвечать!»

Прибежали милиционеры, схватили капитана, сперва не признав за «своего». Потом всё-таки признали, и жёстко «захомутали» мужика в женских шмотках. Щёлкнули браслеты наручников. Старшина неохотно проверил квартиру, в которой пряталось существо, и вышел из неё бледный, как раковина на кухне. Там, рядом с электроплитой, лежали два трупа - мужчины и женщины средних лет, а в ванной он нашёл девочку-подростка лет четырнадцати. Сообщив эту новость, старшина побежал в магазин за водкой, а милиционер званием постарше принялся вызывать по рации дежурную часть:

- Орёл, ответь! Это Максимыч…

Вскоре «Санитара» увезли. Понаехали «компетентные органы». В квартире начались «следственные действия». Судя по трупному запаху, который валил из распахнутой двери, «Санитар» просидел в этом убежище не меньше недели. И всё это время он глумился над девочкой. И какие тут могут быть «следственные действия»? Этого «Санитара» следовало бы расстрелять прямо здесь, во дворе дома, а не возить туда-сюда между СИЗО и прокуратурой.

«Впрочем, ему и так нежить! Его «зэки» сгубят!»

Весь дом был полон местными сыщиками, циничными, как матёрые уголовники; Реве просто не по себе становилось от их ухмылок и «выпендронов». Потом нагрянули толстые и перетянутые ремнями, как кофры, милиционеры из роты ППС и прокурорские работники всех рангов и уровней ответственности – все в одинаковых рыжих дублёнках тысяч за пятьдесят каждая и в новеньких норковых шапках. В разгаре были «следственные действия». Неожиданно для себя капитан заметил на стене подъезда неприличные надписи и «художества». По-видимому, их оставили друзья погибшей девочки. Или «девушки»? Судя по всему, в свои четырнадцать лет она успела собрать «тусовку» не хуже лагерной – цинизм ещё тот, людей, вполне состоявшихся! «Да ладно! – решил капитан, - Первый день на службе, что ли? Сейчас все девочки такие!» Он сидел на лестнице, смотрел на ленивых городовых районного масштаба, и грустно размышлял о жизни, о тюрьме. Впрочем, есть ли смысл в жизни, а?

Когда всё было готово и тело девочки унесли на носилках, рядом с Ревой присела его подруга Кира. «Хочешь рюмочку?» - спросил старшина, но она  грубо отстранила его руку с булькающим стаканом.

- Это и был твой беглый?

- Нет, это были мои майорские погоны! - пошутил Рева, - Я их нашёл у тебя в спальне!

- А милая была семейка, – очень безразлично произнесла Кира, - Он работал на ТЭЦ, А она – из местных, на китаянку смахивала, но тоже очень интеллигентная. Хорошая баба, ещё молода. И девочка ничего, вежливая, хоть и на ведьму похожа. Ну, они же все сейчас «готы», правда? Жаль, что к ним залез этот негодяй.

Рева, не желая видеть её синих глаз, - отвернулся. Что-то очень непонятное щемило его сердце, и капитан оправдал себя тем, что в службе он неплох и везуч, и недаром ведь «зверь бежал на ловца». Жаль только, что этот «зверь» забежал в чужую квартиру. И – правда, очень жаль!

- Ты когда-нибудь был влюблён, Володя? – спросила женщина, глядя в чугунные затылки городовых, - Ну, так, чтобы очень  серьёзно! Был?

- Был, - «серьёзно» ответил капитан и добавил к этому: - Очень давно, ещё в училище …

- И как её звали?

Сколько вопросов! Капитан отлично знал, что миром правят кулаки да цифры, ну а словами можно лишь только внушать отвращение к самому себе (как, впрочем, и излишествами). И поэтому Владимир Рева никогда не курил, много не пил, не имел постоянных привычек, а о себе, любимом, говорил ровно столько, чтобы вызывать интерес у женщин. Он тихо ответил:   

- Мика Сулимова! Мы вместе учились … Платунов Миша, Степан Ильин, Дима Бондаренко, Люда Генкина, Славчик Гусев - он был сын знаменитого в Москве полковника Гусева, начальника Мытищенской пожарной части! - и она, Мика Сулимова! Кстати, её мама была женщина интереснейшая – этакая красочная закавказская дама с блестящими волосами и большой грудью! Шикарная была женщина! Я два года назад был на слёте выпускников. Так вот, Мика сейчас похожа на свою маман ну просто один к одному …

- Её имя – Мика? – спросила Кира, так и не привыкшая к минимализму своего паспортного наименования, - Не понимаю!

Шутка пришлась по вкусу Реве (тоже минималисту):

- Она – Микаэлла. Теперь её зовут Микаэлла Георгиевна Шевченко, она – начальник управления МВД, полковник юстиции … 

- … И посылает всех на гильотину? – пошутила Кира. Её немного задело: что это ещё за Микаэлла такая??? Владимир Рева хотел, было, рассказать ей о своём юношеском романе (может, тогда Кира поймёт, почему он в свои сорок ни разу не был женат?), но внезапно передумал. Нет, не стоит даже и пробовать! Мика была, между прочим, не только молода и привлекательна (если это вообще можно сказать о девушках с Кавказа). Её отец был начальником тбилисского училища МВД, в котором когда-то учился капитан! Из-за романтических отношений с генеральской дочкой симпаттчного юношу не оставили служить рядом с большим столичным городом. А он так этого хотел! Но генералу не терпелось выдать дочь за Маркса Шевченко, сына одного из горбачёвских референтов, поэтому не прошло и полгода, как Владимира Реву зашвырнули «с оказией» в далёкий сибирский лагерь, где ему в первый же месяц службы пришлось сначала гасить беспорядки, а потом «блокировать» топор, лезвие которого было направлено прямо в его лицо.

«Получай, зверёныш!» - внятно выговорил лейтенант, превращая физиономию «зэка» в сплошную кровоточащую рану …

Потом кем-то спровоцированный бунт стал медленно затихать, и лейтенанту жал руку уже совсем другой генерал – и не чета Сулимову! Он-то и назвал лейтенанта Реву «профессионалом системы»! Ну, а пока «профессионал системы» лейтенант Рева бился с перестроечными «бакланами», его возлюбленная Мика Сулимова вышла замуж за сына бывшего референта и поступила на учёбу в Академию КГБ СССР. Жизнь удалась, не правда ли?

Ну, а дальше …

- Да, Кира! Теперь она, как ты выразилась, «посылает на гильотину»! – усмехнулся Рева, и офицер «ничё» и мужчина «что надо», - Дела-то мои идут блестяще. Я, вон, майорские звёздочки нашёл! Я за какие-то несколько недель наворочал здесь даже больше, чем за все предыдущие годы, начиная с первого места службы! Я-то теперь не брезгую почти ничем … 

- Ну, и правильно! – вынесла свою оценку Кира, - Зато как майор ты мне больше нравишься. А там, глядищь, поженимся …

Ишимская милиция торопилась завершить свою работу. Внизу уже дожидался мастер из коммунальной конторы, чтобы починить замок, испорченный уркаганом по кличке «Санитар». Прокурорские работники дружно собрали все свои вещи и незаметно уехали, следователь - тоже. Зато к подъезду одна за другой подруливали машины местного начальства.

… Затем началось нечто напоминавшее репетицию присвоения следующего звания  – конечно, репетицию «как у нас», а не так, как это показывали в старых советских кинофильмах! Героя-капитана отвезли в прокуратуру города, где первым делом крепко пожали ему руку. Затем чиновники прокуратуры, все до одного «молодые да скорые», принялись рассуждать о пользе смертной казни (при этом все зевали от смертной скуки). Капитану от их рассуждений чуть тоже «спатеньки» не захотелось. Он широко улыбался, потирая отдавленную ладонь, и думал, главным образом, о пользе бутербродов с икрой и копчёным салом.

Но внезапно прокурорские чиновники сменили тему разговора. Это напоминало крутой поворот на скользкой дороге! Вж-ж-ж-жик! Начался допрос, очень чёткий и методичный; местами он напоминал кинофильм «Семнадцать мгновений весны». Не всегда любимые на «зоне» «органы советская юстиции» так расстарались, что чуть было не обвинили капитана в сговоре с «блатными». Он, ухмыляясь, отразил все их подозрения, однако от прежнего его философского настроения уже и следа не осталось. Теперь Рева болезненно хмурился, а прокурорские чиновники подкидывали ему всё новые, и новые «задачки на сообразительность» – словно бы готовя капитану некую служебную пакость.

«Вот те и «Цыганочка» с выходом! – усмехался Рева, - Уж не задержан ли я с «Санитаром» на пару! Если так, то Ичигов и Земеля покрывать меня не будут! Кулик разве ж только? Если понадобится, обращусь прямо к нему!»

Это была не смешная ситуация, и у многих в его положении могло бы просто не хватить самообладания, но капитан был опытен, и не поддаваться на прокурорские провокации. Он грустно смотрел на старшего из допрашивавших его чинов – это был  федеральный советник юстиции 3-его класса, почтенный столичный интеллектуал, которого звали Вениамин Сергеевич Май-Мирский - и грустно проговаривал про себя:

«Базарь! Базарь-базарь идиотина! Сегодня всё равно мой день!»

Действительно, это был ЕГО день, и только ЕГО, один день как награда за почти двадцатилетнюю службу в лагерях. Теперь капитан мог видеть себя и «товарищем майором» не хуже этого дурака и бездельника Ичигова, и «товарищем подполковником», и даже ответственным начальником на режимном объекте (что, в общем-то, и произошло примерно через полгода: майора ему не давали аж до самой пенсии, зато на новое место перевели буквально скорым поездом - Рева был назначен комендантом на режимное предприятие «РосАтома», где менее, чем через год он  вымахал до должности заместителя директора по безопасности.)

- А пока я свободен? – поинтересовался Рева – уже не без ехидства! – Мне идти-то можно?

- Можно, - флегматично молвил старший из прокурорских, - Но по первому нашему моему звонку – бегом сюда! Иначе я объявлю вас в розыск!

- А как же! – Капитан запахнул шинель и, громко хлопнув дверью, вышел из кабинета. Внизу, на ступенях прокуратуры, разэтакого архитектурного торта дореволюционной постройки, его встретил старый знакомый Иван Евсеевич Дедов, теперь уже не «зэк», а вольный житель Ишима, слесарь ЖЭУ. Он не стал, как все «мазурики», плясать и кривляться перед удачливым офицером, не стал величать его «гражданином начальником» - а просто глянул взглядом случайного прохожего – он же «вольняга»! - и сказал не без одобрения:

- Давай, действуй, чин!

- Удачи, - ответил Рева в том же духе, сел в джип с воинскими номерами и поехал домой – то есть, назад в колонию. Там его ждал рубец с красным перцем и большая бутылка виски «Джек Дэниэлс» - этой водки победителей!

А по всему Огоньку, тем временем, жарко пылали зимовья. Милиционеры с матюгами вытаскивали из тайги каких-то одичавших, почти калечных мужиков, бросали их на снег перед зданием прокуратуры; находили, что они были судимы или годами прятались в лесу от ответственности. Александр Дьяк, окоченевшее тело которого было подобрано возле «Медведя», на проверку оказался не бичом, и не беспаспортным браконьером, которых наловили более полусотни, а - «вором в законе», изгнанным в 1987 году из Свердловска за неправедную по блатным понятиям жизнь. А один из задержанных оказался «вором» другой разновидности, и, притом, весьма загадочной: в Перестройку он был «валютным махером» в городе Владивостоке. Что такое «махер» так и осталось загадкой, однако послужив несколько лет на этом поприще, мужик крепко «завязал» и удалился от мира в тайгу. Своё решение он объяснил очень просто и коротко: в тот год в лагерной поножовщине погиб его друг.

Привезли, скрученного по рукам и ногам, художника Лавра Колычева. Вообще-то, ВОХРа и милиция должна была сказать ему большое человеческое «спасибо»: когда бродяги и «воры», обстреляв вертолёт, дружно пошли на приступ «Кубы», он не только не выдал солдат, но и вместе с ними оборонял зимовье до прилёта второго Ми-8, на борту которого находились тюменские милиционеры во главе с майором Топильским. Теперь же Колычева собирались судить за незаконное хранение оружия – парадокс, да и только!

- Ну, вот оно, значит! То самое, за что я не люблю юстицию! – морщился Май-Мирский, - Это как в анекдоте про учёного и его бороду: как её не клади – что ПОД одеяло, что НА одеяло – всё неудобно! Ну? И что будет решать?

Прокурорские чины, ничего не ответив ему, решили Колычева судить.

- В конце концов, - молвил один из «важняков», - Он был задержан, причём по всей форме! Майор сам привёз Колычева со всеми его «стволами»! Так-то! 

Увы, дело сшито! Конечно, это было несправедливо, однако никто не выступил в его защиту - даже правоверный солдат Калашников, который вместе с Колычевым защищал зимовье «Куба»! Художника Лавра Колычева бросили все (подозреваю, что это было не в первый раз). Когда меня, Бородавку, перевозили на новое место, его засудили и отправили в Магадан. Конечно, по закону ОНИ  были правы. Но разве он заслужил гонять тачку по каторге?

**********

- Я же говорил вам много раз, чтобы вы не связывались со Спичкиным: он был на прицеле у «секретчиков». Они планировали пустить его в работу! – ухмылялся майор Ичигов, заместитель начальника колонии. Кулик с недавних пор готовился передать ему дела – историю с поисковой группой ему так и не простили! А результаты той истории были и впрямь интригующие: трое погибших, включая заслуженного прапорщика, и один пропавший без вести, а именно Спичкин; немного подумав, его признали беглым и объявили в розыск.

В общем, «ЧП» получилось не совсем районного масштаба!

- Хорошо, давайте заканчивать, - распорядился Кулик. Он распахнул окно, в кабинет ворвался освежающий холодный ветер, которого давненько здесь не хватало. Он отпил из стакана глоток кока-колы, после чего предложил: - А кто ещё был на примете у наших «секретчиков»? Все дружки Спичкина? Надо бы переслать их куда подальше. Особенно – Камиля Смаилова и этого Михайлова! Ради какой филантропии мы будем их здесь держать? Один – почти инвалид, инвалидность его прогрессирует, а второй большую часть срока давно отбыл. 

- Смаилова этапируют в Астраханскую область, в климатические условия, подходящие ему по состоянию здоровья, - вытянулся по стойке «смирно» вездесущий капитан Рева, - А Михайлова, я думаю, следует перевести в Любаху Пермского края…

- Точно-точно! – подхватил Ичигов, - В Любаху! Там формируется «зона» нового режима. Но пусть сам туда попросится! Иначе – даже и не стоит!

Вот так, или почти так решилась моя судьба. На четвёртый год заключения меня перевезли в новосозданную пермскую автозону. Я ехал скорым поездом, в «столыпине» (который, впрочем, правильнее было бы называть «сталиным»), вместо конвоиров были бессловесные человеческие тени (я только и слышал, как они сонно зевают, сидя в своём купе), а соседями по вагону оказались не «быки» и «урки», а милейшие «мужики», судимые в основном за пьяное буёство, - в общем, люди достаточно приличные. Весь путь до городка Любаха я проделал, почти не раскрывая глаз, но, когда приехал, то увидел нечто такое, что заставило меня по-настоящему присесть на корточки: прямо надо мной висела огромная зубастая гора из чёрного гранита, страшная, как призрак на погосте. Она носила скромное и воистину географическое наименование «Магнитная», однако ничего подобного этой горе я никогда в жизни не видел – ни до, ни после, ни даже в журнале «Национальная География»!

- Обалдеть! – произнёс мой товарищ по Ишимскому острогу, которого звали Игорь Непомнящий, парень глупый и неразвитый, зато впечатлительный, как маленькая девочка. Посадили его, как все подшучивали, «за тунеядство», зато в Ишиме он вкалывал буквально за четверых – мы так и познакомились! Его голос напоминал воронье карканье, а грязноватое, распухшее, типично лагерное «мурло» Игоря очень походило на сваренную картофелину. Он был отвратителен тем, что при каждой удобной минуте начинал онанировать, но я всё равно относился к нему вполне по-человечески; он со своей обезьяньей привычкой был несравнимо лучше других моих товарищей по «зоне» – и хитрого бандита Спичкина, который, в конце концов, всех «кинул» и сбежал, и больного, умирающего Камиля, и, тем более, их общих дружков, которых на воле дожидались красивые девочки-фотомодели. Меня, кстати, никто не ждал, и даже родители. 

Молодой офицер, принимавший нас, даже не вылез из-за стола, - такой он был толстый и неповоротливый. Прапорщики-надзиратели смотрели в нашу сторону безо всякого интереса, так, будто мы были вольными, заглянувшими в колонию по своим делам. Наконец, один из них, не имевший в своей внешности ничего общего ни с Николаевым, ни со Зборовским, - большой, широкий и очень усатый мужчина татарской наружности, указал нам с Непомнящим на узкую стеклянную дверь:

- С правилами знакомы?

Мы, конечно, хором ответили:

- Знакомы!

Однако же нет большей наивности, чем играть роль отличников тюремного режима. Режим хорошо соблюдать, если ты изолирован от «зоны» внутри какого-нибудь маленького отряда – лагерная «китайская стена» не пропустит оттуда ни единого звука! Что же касается Татарина (так называли принимавшего нас старшего прапорщика), то его следы я обнаружил через много лет, в записной книжке моего погибшего в перестрелке товарища по прозвищу «Розмарин»; там имелся домашний адрес Татарина – Стокгольм, Швеция! – и незнакомый мне номер английского оператора «Оранж». Что ж, Стокгольм – это хорошо, а «Оранж» - ещё лучше, но я не думаю, что прапор получил всё это за беспорочную службу в исполнительной системе. Интересно, кем он был на самом деле, этот таинственный слуга нашего закона?

- Будете шуметь, я вам взараз «табло» начищу! – сказал этот самый Татарин и повёл нас в отряд. Так мы с Игорем стали заключёнными колонии, находившейся на востоке Пермского края, неподалёку от городка Любаха. Контингент здесь был почти постоянный, гнать в Любаху новые этапы начальство никак не спешило, так что мы были за «новеньких» - доля, скажу вам, весьма незавидная! Как обходятся с новенькими, отлично известно каждому российскому человеку, хотя бы раз в жизни куда-нибудь поступавшему – и неважно, куда – в батальон, в тюрягу или в Московский институт стали и сплавов! Впрочем, авторитет колонии, знаменитый исполнитель «русского шансона» Владислав Беркут успел уже разузнать, что за «птица» внезапно приземлилась на его территории, так что преследовали меня не очень-то и методично. Другое дело – Игорь Непомнящий. Его доля была весьма незавидна.

Так текли дни и недели. Здесь, на севере Пермского края, всё было совсем иначе, чем в старом тюменском Ишиме, – и серебряные иглы мороза казались много длиннее, и звёзд в ночном небе было больше, а ночи в Любахе длились столько же, сколько в Ишиме - дни. Это был Север, почти настоящий, и совсем новая, недавно сформированная колония, почти рай в сравнении с Ишимским острогом.

- Бог даст, добудем до конца, - говорил Непомнящий, - В остроге-то нас так не встречали! А я помню, как это было …

- Терпи, Игорь, - говорил я, тоже вполне довольный, - Скоро выйдем! 

Неподалёку от нашей колонии были горы с их очень загадочными пещерами, одна из которых, по названию «Российская», каждый год справно «проглатывала» приезжих любителей спелеологии, а с другой стороны, километрах в пятнадцати, располагался небольшой красивый городок с зелёными садиками, маленькими заводиками мирного назначения и ещё с очень патриархальным автохозяйством, принадлежашем местному лесхозу. Даже и не представляю, какой остолоп был хозяином этого предприятия, однако здешние механики до сих пор не знали никакой импортной автотехники, кроме «МАЗов» – деревня, да и только!

Мне приходилось объяснять:

- Это чешская «Татра», мужики, капотный «тральщик», и, кстати, не совсем новый, - Новоприбывший в лесхоз грузовик был похож на реквизит из какого-нибудь страшного кино про «апокалипсис сегодня»! - Это, наверное, хозяева так на вас экономят …

- Да-а-а! - кивали «автодоктора», люди и вправду не сведущие; для них «чешским» могло только пиво, да и то – марки «Козёл»! - Наш генеральный директор Скоморохов только и думает, что об экономии оборотных средств и ресурсов …

- Да ваш генеральный директор – козлина! - смеялся я от всей души, - Вон, нашёл, что приобретать, дурень! На нём ведь и убиться можно! Это – не говоря уж о том, что он завтра вообще встанет у вас, как памятник! И - не с места! Смешно, да? А сейчас ещё бескапотные «Уралы» пойдут, «травеллеры» и междугородние «фарцовщики» фирмы «МАН», так это ж будет вообще туши свет, мужики! У нас в колонии два похожих грузовичка уже имеется. Так вот: они же с таким, как у вас, гнилым техобслуживанием тоже встанут через три дня, как памятники! Понимаете? И как вы будете без меня обходиться?!?

Я отлично знал специфический жаргон водил-дальнобойщиков и любителей модной грузовой автотехники, поэтому любахинские мужики смотрели на меня, как на Апполона Бельвердерского: по их мнению, я был человеком «столичным» и очень образованным …

Впрочем, фиг с этими любахинскими мужиками! Для них я был действительно человеком непростым и почти столичным, так что ничегошеньки, кроме глупого таращенья глазок, я от них и не ожидал. Зато в Любахе произошло нечто такое, что происходит, возможно, один раз в жизни: я встретил девушку, которой был немного дорог. Она была слегка глуповата, происходила из очень простой семьи, и запросто носила небольшие, «модные», по её мнению, валеночки. Ей очень нравилось, когда я вставал на колени и стягивал валеночки с её маленьких и очень красивых ножек. Звали её Наталья; после педтехникума она нигде не работала, учиться дальше совсем не хотела, среди её немногочисленных увлечений секс занимал место далеко не последнее, и я, взрослый мужчина, вполне соответствовал её маленьким, но симпатичным амбициям. Конечно, её связь со мной, с «зэком» в огромных грязных валенках, была чем-то вроде приключения на курорте (наверное, примерно так же вступают в связь с неграми), однако я на это совсем не обижался.

«Спасибо тебе, хорошая!»

Должно быть, время на новом месте и вправду текло намного быстрее, так что через несколько месяц месяцев после того, как прервались наши с ней отношения, я получил долгожданный шанс освободиться. Не буду останавливаться на том факте, что этим шансом я воспользовался «на все 100». Уже находясь за воротами колонии, и, тихо разговаривая с товарищем по отсидке, бывшим учителем, я сам про себя решал: может, мне здесь и остаться, в небольшом пермском городке Любаха, которого и на карте не  сразу сыщешь, устроиться «водилой» в этот чёртов лесхоз – у них там всё равно работать некому! - и снова пойти в госте к Наташе?!? Может, и впрямь стоит нарисоваться у неё и сказать прямо с порога: – Люби, мол, меня всерьёз, а не понарошку, Наталья Митревна, теперь я человек свободный, понимаешь ведь?

Интересно: а что она скажет в ответ? «Иди на … !», что ли?

Тут вдалеке показался междугородний автобус, белый «Мерседес», похожий на большой воздушный лайнер.

«Эх, работать бы на таком, - подумалось мне, - да все наши мужики обзавидуются! И оклад хороший – тыщ до 30, небось, правда?»

Автобус остановился, тихо приоткрылись остеклённые немецкие двери. Мне надо было прямо сейчас решить, куда я собираюсь поехать. К родителям? В Неренгу? Нет, не хотелось! Всё-таки – к ней, Наташе? Тоже нет! Ну её, капризную! Чуток порезвилась девушка, и пусть живёт спокойно! «А Россия-то велика!» - думал я, улыбаясь контролёрше, женщине воистину провинциальной: даже колеся по всей округе на иностранном автобусе с красивой белой обшивкой сидений, она выглядела так, будто одевается по-прежнему в «сельхозпотребсоюзе». Например, вместо приличной городской обуви эта пожилая женщина носила большие мужские валенки, украшенные тряпичными цветочками! Ну и деревня! Даже я, только что освободившийся из заключения, был одет и обут на порядок лучше, чем эта коренная любахинская обитательница.

- В этой стране ведь все пригодятся, верно, тётя? – спросил я, вынимая мелочь из кармана. Тётка, тем временем, встала в стойку, как собака лягавой породы! - А вообще мне бы по пиву, и можно считать, что день задался вполне нормально …
9.

После никогда не спящей Москвы и очень яркой вечерней Тюмени, в которую я заехал, чтобы погреться в термальных источниках, Норильск показался мне серым городом с серыми домами, серыми, нещадно дымящими металлургическими заводами, стоявшими на «костях» арестантов всех времён и поколений, и серыми офисами, спрятанными за серыми фасадами серых, а когда-то вполне современных и симпатичных зданий. Большинство обеспеченных горожан имело, как правило, техническое образование, и все в своё время работали на предприятиях Норильского горно-металлургического комбината имени Авраамия Завенягина (Завенягин – «зам» Берии по промышленности; в частности, он руководил «атомными» проектами); это был предшественник современного «Норильского Никеля», когда-то один из самых знаменитых в СССР комплексов переработки полезных ископаемых. Теперь, по истечении лет, они только и ждали случая, чтобы переселиться поближе к центру страны. Там - молодые жёны, в основном кренные москвички, большие дома и квартиры в подмосковных городах с недорогой и тихой жизнью; там - взрослые дети, работающие в столичных канторах «Норильского Никеля», и любимые внуки – будущие столичные доктора и адвокаты. В холодном и диковатом Норильске оставалось их прошлое - уснувшая комсомольская молодость: пьяные «общаги» на окраинах, трипы, клёши и широкие галстуки с обезьянами, первый брак – конечно, «картофельный»! - и первый развод, самый трагический, потом второй брак, и снова развод, третий брак – на этот раз типично норильский, то есть строго по расчёту! - и снова «трипы», «трипы», «трипы», теперь уже только алкогольные.

Впрочем, деньги они любили не только поэтому. Норильск с момента своего  основания был городом «денежных знаков» - одной из столиц «Рубля СССР», советского «жёлтого дьявола». И, как раньше он был знаменит новенькими «Жигулями», так и сейчас количеством «навороченных» «Волг», «Мерседесов» и «Тойот» модели «Ленд Круизер» Норильск мог поспорить и с Москвой, и с Ленинградом, как ты его не называй. Однако коммерсанты и промышленные руководители, которые здесь были главной движущей силой, только и занимались, что размещением капиталов в Москве, и горячо жалели, что Норильск далёк от неё географически. Именно в этом они находили источник всех своих злосчастий. Образовательную отсталость и «серость» норильской жизни аборигены Заполярья то ли не видели, то ли видеть вообще не хотели.

- Там ты заживёшь, как царь или как почти царь, - говорил мне мужичёк, благодаря которому я стал жителем полуострова Таймыр – как когда-то отец стал после Киева и Тюмени «гражданином неренгской тундры», - Ты, браток, хватайся за свою жизнь, - просил он меня, - Тюрьма – не твоя планида…

Я отвечал – «со знанием дела»:

- Хорошо, Антоша. Домой-то мне как бы и несподручно.

Кстати, передо мной, тем временем, стояли старые-престарые семейные фотографии – вот мой отец, ещё молодой и несудимый, шпана-шпаной, вот мать, ещё неверующая, а вот моя киевская бабушка Матрёна Семёновна Прилупко, которую я никогда не видел и уже не увижу. А рядом – Света Коваленко и её голое задушенное тело на зелёном диване. А ещё дальше – Ритка. Я так и не понял, где её придушили, а потом бросили в канаве, зато на суде обвинение в убийстве гражданки Рауш было отклонено в самую первую очередь. Судья-женщина и женщина-прокурор (а судили меня только женщины!) долго-предолго изучали выписку из какого-то длинного протокола. Пивнев и Зайчиков пребывали, тем временем, в состоянии глуьокого служебного ступора. Они «шили» мне два убийства, грозились тюрьмой на острове Огненный, а теперь вынуждены были наблюдать, как прокурор-женщина и женщина-судья по одному отшвыривали в сторону статьи обвинения – словно те самые «волчьи хвосты, оказавшиеся на проверку собачьими»!

Помните - курьёзное уголовное дело времён Екатерины Великой? 

В общем, «опера» попытались выдать собак за волков и потерпели сокрушительное поражение. Но в запасе они держали кое-что посерьёзнее, чем хвост собачий, - а именно «оперативку», написанную Губановым! Ведь он меня запомнил! И – как такое забыть: ведь я ему всю морду разбил, гадёнышу такому?!? Но теперь он был не ефрейтор и, тем более, не солдат срочной службы, о которого «вострят» кулаки все кому не лень. Он был оперработник и лейтенант милиции. Сама по себе его поганая оперативка ничего не означала, но уж в ней-то товарищи «опера» не ошиблись: за неё я получил от судьи полновесный «пятерик». Вот, так оно и бывает! Мне, вообще-то, не очень-то и хотелось садиться за решётку и становится этаким «первооткрывателем», тем более, - таким, как мой отец - так и не сумевшим украсть миллион и открыть все богатства тундры! Но миловидная молодая женщина, судившая меня в тот раз (которая, небось, без формы смотрится много красивее, чем в форме), не предложила мне никакого выбора. Она схватила меня за шкирку и закинула туда, куда Макар даже телят не гонял, - ни то, что арестантов! 
 
В общем, не скажу, что Норильск мне понравился. Зато работать в Норильске приходилось в среднем поменьше, чем было в столице. «Нора» вообще город невысоких людей. Это имеет свои и без микроскопа заметные недостатки, однако достоинств у такой «схемы» бывает намного больше, чем даже у самой красивой московской «картиночки». В Москве требования заказчиков могли варьироваться от самых глупых и примитивных: «Постройте мне дом типа «коттедж» с гаражом на два «Кадиллака-Эскаладе»!» - и до невероятно тупых и сложных, вроде: «Мне бассейн, и ещё новую систему отопления с трубой и во-от такой тут вытяжкой, и ещё, пожалуйста, пару больших калориферов вот здесь (придётся «перетачивать» всю сантехнику, потом как-то сваривать трубы, а рна следующий день явятся проверяющие из ЖЭУ и всё к чёрту переломают!), стены сделайте потолще, сбацайте заливку пола, а потом ещё соорудите мне, пожалуйста, отдельный спуск из кухни в гараж, а в гараже – мне, пожалуйста, вентиляцию с бетонным фундаментом под электронасос фирмы «Меркури»!» Норильчане в этом плане были немного умнее и практичнее. А гаражи в подвальных помещениях и всякие фундаменты под фантастически электронасосы получались на Севере столь дорогостоящими, что строить их не решались даже самые богатые из жителей города.

Кроме того, местные жители были вообще намного «голоднее» москвичей, и тратились, по существу, только на комфорт. Ничто «такое» и «подобное» их не волновало. Вносил свою поправку и заполярный климат. От Норильска до Диксона много ближе, чем до Москвы. Если даже в столице русский климат вносит свои неизбежные «коррективы» во все планы и проекты, то вообразите, как выглядит строительное дело в глухом Заполярье?!? Особенно - закладка глубоких фундаментов, прокладка коммуникаций! Многое из того, чему меня научили в Москве, на вечной мерзлоте Норильска так же неприменимо, как на бархане в Каракумах.

Но, всё равно, строительные работы – это не просто занятие, но и очень точное и суровое воплощение социальных отношений. В этом Норильск был интересен, как то самое знаменитое вавилонское столпотворение! Мастер Ребров – личность очень колоритная, мужчина бывалый (хоть и не сиделый!) как-то раз рассказывал мне о своём далёком норильском детстве; с его слов выходило, что некогда это был полудиий и завьюженный городок, вроде моей родной Неренги, куда, швыряли, как в пропасть, всех неисправимых «урок» и гопников, - один раз и навсегда! В 70-е годы он пережил некоторую реинкарнацию и стал типичным советским городом-моноградом, состоявшим из двадцати с лишним промышленных производств. В то время такие города-заводы множились, как грибы после дождика, а потом, после распада СССР дружно банкротились из-за своего типично «совкового» и в чём-то даже противоестественного устройства. И, что удивительно, банкротились вместе с Норильском не «урки», осевшие здесь кто с 50-х, а кое-кто и с 30-х годов, и даже не крутолобые субъекты из категории «коренных норильчан», а именно комсомольцы. Укоренившиеся в Заполярье преступники, а также потомки всяческой окололагерной публики стали к 90-м хозяевами почти всего наиболее дорогостоящего по местным меркам жилья и недвижимого имущества, поэтому персонально для них вопрос «капитализации» своего бытия на Севере не стоял столь жестоко, как для бывших мастеров и научных специалистов. Вдобавок, им всегда хватало знакомств и связей, чтобы никогда не терять работу на Крайнем Севере. 

Кстати, я видел здесь, в Норильске немало мужичков вполне узнаваемого типа, - от рождения «нецивильных» и как-то очень не по хорошему упрощённых, с вывернутыми ноздриками, и в свои 30-35 лет наполовину лысых. Это и были отпрыски коренных норильских обитателей! Им и вправду жилось много лучше, чем советским дипломированным специалистам. Ещё одно любопытное зрелище являла собою коренная норильская молодёжь. С далёких 70-х так уж повелось, что в городе почти не было стариков, инвалидов и прочих граждан, от которых много крика и мало пользы. Весь город в 8-00 утра переезжал на рудники и заводы, и с полудня до самого вечера Норильск принадлежал, по существу, только подросткам и детям (а ещё «ментам» и ворам, а в Норильске было предостаточно как тех, так и других). И стоит ли удивляться тому факту, что все норильчане моложе 30-и были как-то по-особенному устроены?

Впрочем, я не стану клеветать на молодое поколение. Молодёжь – всегда права. Кроме того, Норильск всё-таки не показался мне подобием давно стёртого с лица земли Норильского исправительно-трудового лагеря. Это был город, и вполне настоящий! Однако хоть никто в Норильске и не жил по «понятиям» тюрьмы и «зоны», всё-таки местные представления о чистоте и справедливости были немного не те, что приняты в нормальном обществе. В Норильске нередко делали «втёмную».

Как в лагере. И ничуть не стеснялись.

- Да тут народ несложный, мля-мля, - повторял мастер Ребров, с экспертной оценки которого начинались любые строительные работы, - А что заказы дюже примитивные – это тоже неплохо! Тут плохо другое: сколько не работай, а богатым не станешь! Это тебе не Москва, мля-мля. Тут – схема: богатеют всякие «блатные», и кумовья начальников, а такие, как мы получают мизер.

- Да ну! – удивлялся я. Мне почему-то казалось, что в Норильске можно неплохо заработать! По крайней мере, Ребров денег почти не жалел – типа «бумага» это, а не деньги!

- Да-а уж, прямо! – надувался мастер, - В том же «совке» хоть «бумагой» платили, а теперь, мля, вообще не платят, мля-мля-мля-мля. Ты, кстати, читать книжки любишь, мля-мля-мля? На Севере ты без книжек никак не проживёшь, мля-мля…
 
- Джона Апдайка читаю, - отвечал я, даже не представляя, что он мне может сказать (а «сказать» он может буквально всё, что угодно!), - Американский это писатель…

Мастер Ребров вытянул шею, как глупый павлин в зоопарке, и важно промолвил в ответ:

- «Беги, кролик, беги»? Хор-рошая книжка, мля. Но это теперь не книжка, а песня Эминема. Понял, мля?

Я – кивнул, хотя ровным счётом ничего не понял. 

Словом, отогнав глупые мысли о навсегда потерянных годах и безвозвратно ушедшей молодости, я превратился в жителя последнего острова «романтики» в безграничном море российского пореформенного цинизма. То, что меня испортило (так мне казалось!) теперь отступило в прошлое, а то, что могло изменить меня к лучшему, стало медленно приближаться. С каждым месяцем, с каждым днём, с каждой минутой. Иногда я благодарил Господа за то, что смог найти на карте России такое место, где не чувствуется запаха денег.

Почему я поехал именно в Норильск, а не домой, в Неренгу? К отцу и матери я не спешил. Они были живы, и этого мне было вполне достаточно. Зато на «автозоне» был пожилой мужичок Антоша Рыбкин, профессия которого – после смены чистить кузова самосвалов. Он-то и рассказал мне о городе Норильске - последней в России «жемчужине у моря», и подсказал пару телефонных номеров, которыми я мог бы воспользоваться в случае, если поеду на Север. А Крайний Север – самое лучшее на свете место для такого, как я, судимого и неуживчивого.

- Подумай, парень! – предлагал Антоша, - Ты должён немного спрятаться от мира, понимаешь? Не от «ментов», а – от мира! Мир тебя шибко заедает…

В Норильске, по его словам, было много таких, как я, - судимых и почти неприкаянных! Что ж, в конце концов, я немного подумал, решился и вправду приехал в Норильск. Один из звонков свёл меня с интересным человеком по кличке «Дима-Мальборо». Это был громадный мужлан лет, наверное, 65-ти с грубо выполненной татуировкой на шее, изображавшей то ли рыбьи жабры, то порез от бритвы. Он подрулил на старом скрипучем «Мерседесе» морковно-красного цвета, при одном виде которого на меня нахлынуло чувство горечи.

- Привет! Ну-ка дай глянуть на тебя! – «Дима-Мальборо» с большим трудом (пузо мешало!) вылез из «Мерседеса» и - тяжело потопал в мою сторону, говоря очень высоким бабьим голосом: - Так, мать его раз-так-перетак, опять, что ли, от «хозяина»?! Ну, я когда-нибудь убью этого Рыбкина! Ну, когда ж пришлют, наконец, «белого» человека?!

- Я похож, что ли, на негра? – После полёта в «Боинге-737-800» местной авиакомпании «Норд-Стар» «негром» я себя никак не чувствовал, - Я после армии. В Чеченской республике служил, - соврал я для пущей значимости, - А потом чуток в конвое. Вот, приехал пожить, поработать немного на Севере.

- А что ж ты к нам приехал? – спросил Мальборо, пристально разглядывая меня, - Понятно, что ты из Чечни. С такими глазёнками приходят или с войны, или с «зоны». Ты из Москвы? А зачем в Норильск поехал? Или ты тоже правды ищешь? Так её здесь с моей молодости как не было, так и нет. Узнаешь ещё …

Я широко улыбнулся:

- Что узнаю?

Но «Мальборо» на это «пропел», будто читая мои мысли:

- Ну, нет, здесь жить можно, парень. Здесь все «хвосты» отпадают, сколько бы их не накопил за прежнюю жизнь. Здесь ведь не «материк», а Крайний Север! Ну, а, коли поживёшь на Севере с пяток лет, и - назад уже не захочется. Норильск – это такое место, что - либо никак, либо навсегда!

Через неделю меня приняли разнорабочим в ООО «Строй-ка!». Я был направлен в бригаду, проводившую перепланировку офисов. Людей судимых и всевозможного лагерного «бакланья» в бригаде не наблюдалось. Команда строителей, веметодично громившая стены в «хрущёвских» квартирах и возводившая на их месте перегородки из немецкого гипсокартона, представляла собой сообщество очень пёстрое. Я такого не видал даже в Москве. Там были рабочие, приехавшие со всех сторон света (даже из Пекина и  Берлина!), профессиональные норильские строители – горько разочарованные во всём, включая качество водки и пива; несколько «студиусов» местного пошиба (а учиться в Норильске почти негде, а, главное, и незачем!), и, конечно, многочисленные «осколки прошлого» - образованные норильские горе-романтики, спившиеся и настороженные. Самым порядочным и авторитетным среди них считался Юрий Бравцов, безобидный интеллигентишка, хорошо игравший на гитаре. Надзор за работами осуществляли «сторожа заказчика» – два снабжённых рациями всевидящих «ока» в одинаковых кепочках, типы меркие, как глисты-солитеры.

- Парни «глаз да глаз»! – шутили рабочие, - Два глаза на двоих!

Мужики хохмили и пошучивали, немного поворовывали материалы заказчика, а я молча вкалывал, с тихой радостью благодаря Антошу Рыбкина и, конечно, того пузатого типа Диму, которого звали «Мальборо». Теперь у меня была работа, деньги, целая бригада сослуживцев и некоторые планы на будущее. Не было главного - женщины. Но это, как водится, «дело наживное».
               
                Сага об аутсайдерах.

О бригаде – чуть подробнее! Это – совершенно необходимое отступление, ибо, в обратном случае, многое, что происходило со мной в Норильске, может показаться делом непростым и непонятным. Собирали её, как говорится, «со всей страны по человеку», и самой любопытной частью этого коллектива были общепризнанные норильские аутсайдеры. И - ничего тут нет смешного! Во-первых, правда всегда принадлежит аутсайдерам, а, во-вторых, только они умеют, как надо, ею пользоваться.

Итак, теперь обо всех по порядку!

Наиболее порядочным человеком в нашей бригаде был тот самый Бравцов. Его дед, «видный деятель советских профсоюзов товарищ Карл Эберт (настоящее имя Владимир Владимирович Бравцов)» был осужден вместе с сыном, советским поэтом и журналистом Владимиром Бравцовым в 1939 году и отправлен в Норильск – на верную смерть. Большая советская энциклопедия сообщает, что «товарищ Карл Эберт», бывший при царе весьма провинциальным коллежским регистратором, не дожил даже до судьбоносного до всей страны 1941 года. Там же имеется и снимок этого «регистратора» в компании ещё пятерых таких же, как он, «регистраторов», типичных сталинских маньяков – все в белых кепках и кителях, в круглых очках и с одинаковыми нагрудными знаками каких-то делегатов! Интересно: кто-нибудь из них всё же дожил до 1941-ого? Да вряд ли! При Сталине люди сбывали друг - друга в лагеря, чтобы и самим вскорости там оказаться! Сталинская система никакой разницы не видела.

На других фотографиях был запечатлён сынок «видного деятеля советских профсоюзов» и папаша самого порядочного человека в нашей бригаде, - автор таких непобедимых шлягеров, как «Колхозная плясовая», «Комсомольская удалая», «Пионерская задунайская» и даже «Лирическая заколымская»! Освободившись из лагеря, этот сталинский скоморох навостил лапти сперва в издательское ремесло, и ещё три года трудился в Кустанае редактором издания, которое назвалось «Новый статистический бюллетень казахстанского животновода-цилинника», а потом в популярную радиожурналистику – и прямо на Шабаловку! На одной из фотографий в Большой советской энциклопедии главред радиовещания Владимир Владимирович Бравцов был запечатлён с легендарной тётей Валей Леонтьевой. Ну, да, жизнь удалась!!!

Ну, а как же его сын Юрий, родившийся в 1950 году в этом вечно полудиком, лагерном и завьюженном Норильске? А он так в нём и оставался - почти безвыездно! Происходившие в жизни Владимира Владимировича Бравцова карьерные изменения на его судьбе никак не отразилисьсь. По достижении определённого возраста Юра Бравцов был определён матерью, сосланной бандеровкой, в только что сформированый интернат, после чего его направели в ФЗУ при механическом заводе. Какую-либо информацию о своих родителях он стал получать только лет в сорок пять. Отец его к тому моменту уже сделал карьеру, мать наслаждалась жизнью в Торонто, - она разбогатела и стала активисткой проживающей в Канеде общины украинцев, а Юра Бравцов трудился, тем временем, простым рабочем в северном городе Норильске. Нет, ему иногда казалось, что он – «сосланный принц» и даже, в известном роде, «подкидыш наоборот», но с годами он даже перестал обижаться. А зачем?

- Я САМОСТОЯТЕЛЬНО, без какой-либо помощи выучился играть на гитаре, - отправдывался внук «видного деятеля советских профсоюзов товарища Карла Эберта», - В конце концов, мне стало понятно, что музыка – это моё призвание, и поэтому я стал профессиональным аккомпонеатором. Меня САМ Юра Костров возил на Грушенский фестиваль и показывал Александру Тищенко ...

Наш сослуживец Гэ.Верховский допрашивал его:

- Тогда почему ты до сих пор мешаешь бетон на стройке, а не играешь на г-г-ытаре у и-Тищенко???

- Интриги, - оправдывался Юрий Бравцов, - у меня ведь никакого образования нет, правильно? А Тищенко – тоже ведь живой человек! У него – своя система, и он ведь гребёт только под себя. Мне там чуть гитару не поломали – обиделись, да!

- Это понятно, что не лезь туда, где все - … , ты понял? - с некоторым нравоучительством говорил Гэ.Верховский, - А везде ведь – … , и даже в музыке их дохрена и больше … 

Это повествование смахивает на эпизод из «чувствительного» романа. Но интеллигентишка Бравцов не был типичным явлением на нашей стройплощадке, также как и не был он и человеком сколько-нибудь почитаемым в среде «мужиков». Я слышал, что его регулярно поколачивали какие-то приезжие с Азербайджана, и беззастенчиво крыли матом мастера во главе с молодым и очень нарывистым Денисом Драником. Хорошо и с достоинством к нему относились только такие же, как он, «осколки прошлого» - «студиусы» местного пошиба (не имеющие возможности уехать в другой город, поэтому державшиеся в оппозиции, как к мужикам, так и к начальству), и образованные норильские горе-алкоголики, отлично знавшие на своём опыте, что от жизни в Норильске не стоит ждать чего-то большего чем то, что уже есть. Впрочем, мы, тоже заслуженные аутсайдеры нашей строительной бригады, и люди, несомненно, более уважаемые, чем Юра, имели полное право относиться к нему совсем иначе.

 … В самой середине основного бригадного списка, как раз между харьковчаном Кобелем и норильчанином Бравцовым размещался некто Гэ.Верховского (его у нас так и писали – с инициалом!); в нашей вполне человекообразной стройбригаде он считался гомосексуалистом! Из-за всего этого Гэ.Верховского не пускали в душ «вместе со всеми». Он принимал душ строго «после всех». Почему к нему относились именно так, а не иначе, мне рассказывал мастер Ребров. Однажды, принимая душ, как все (то есть «вместе со всеми»!) Гэ.Верховский не заметил, как у него началась сильная эрекция. Мужики, узрев этакий весомый аргумент, хором подняли вой: «Эй, ты чё? Ну, бляха, в натуре?!?» - после чего, все, как психи, дёрнули из душевой. Гэ.Верховский даже ничего понять не успел:

- Эй! Вы эта чё? Вы чё эта, мужики, а?

Помнится, был такой одеколон, который назывался «Ван мэн шоу» - или, как это перевёл мастер Ребров, - «Один мужик показал»! Вообще же у мужиков с нашей стройплощадки получилось не многим лучше, чем бывает в стае каких-нибудь краснопопых гамадрилов, - у тех тоже принято «казавшего» хвост самца либо убивать на месте, либо гнать из коллектива. Вот гражданина Гэ.Верховского и погнали всей толпой, хотя, в общем-то, и весьма-весьма недалеко. Мужик-то он вполне нормальный, и запросто может заехать по чьей-нибудь обезьяньей физиономии, а там – привет, экстренная хирургия.

Я к мнению сообщества никогда не прислушивался, поэтому Гэ. Верховским никогда не брезговал, и тоже запросто принимал душ «после всех» (а зоновская баня у меня до сих пор стоит поперёк глотки!). В душ, кстати, мы ходили даже не вдвоём, а вшестером – шесть аутсайдеров, а именно – Гэ.Верховский, Ю. Бравцов, Вэ. Гопаков, а также господа Акашкин и Резинкин.

Об Акашкине и Резинкине – чуть попозже! Это – субъекты чисто норильского пошиба! В этом плане они были покруче даже интеллигента Бравцова!

- Г-г-г, они идио-о-оты-г-г! – важно ругался гражданин Гэ. Верховский. В его внешности и впрямь было нечто чужеродное, однако ж, как мне всегда казалось, таких эротичных мужиков отчаянно любят бабы, - ведь они же все до одного «котики мягкие», правда? Однако, при всём при этом, гражданин Гэ.Верховский сам был немногим лучше тех, кого он считал идиотами. Он даже по-русски писал - словно не по-русски, какими-то хвостатыми загогулинами, напоминавшими арабскую вязь, а авторучку держал, как лом – двумя руками. А ещё наш Гэ.Верховский, как распоследняя идиотина, «тараканился» на «мыльных» телесериалах. Когда-то он натурально пересмотрел всю «Санта-Барбару», а это был «подвиг», который не каждой женщине по силам!

Но, с другой стороны, будь наш Гэ.Верховский хоть чуточку помобильней да поразвитее, то уж он бы не торчал на стройке, как последний «поцак» в кирзовых сапожищах, а - давно бы рекламировал трусы в каком-нибудь мужском журнале, или же трудился бы стриптизёром в клубе наподобие «Чип и Дейл» в Нью-Йорке или «Голодной утки» в Москве - и пусть бабы с визгом тянут за «конец» (Кстати, весьма впечатляющий! Как пошутил Бравцов, «на троих мужиков рос – одному достался»!)

- Да есть баба в Красноярске! Пишет, г-г, любит! – бестолково урчал Гэ.Верховский и я, знаете, с удовольствием, «чисто по-человечески», верил ему: да, любит она этого тупого чалдона, да, и пишет ему каждую неделю! Вот, только читал этот мужчина в основном тогда, когда не смотрел «зомби-ящик». Кстати, в нашей бригаде он был единственный непьющий мужик. Начальник финансов предприятия, немолодой и очень толстый субъект по фамилии Броверман (его все звали «Бульдозером», хотя внешне он больше напоминал моржа), всерьёз интересовался у нашего гражданина Гэ. Верховского:

- Ты чё, мужик, еврей, что ли, а??? А, вроде, не похож на еврея!

Зато Чипом и Дейлом стройплощадки были личности по фамилиям Акашкин и Резинкин, два мужика, глубоко разочарованных в жизни. Один – гол, как сокол, другой законный обладатель густо-синего универсала «Опель-Омега», оба в прошлом женатые и оба проживающие в бытовке на дворе общежития ремонтников. Оба норильчане, и оба тоже коренные, но с судьбами очень непохожими на злую участь Бравцова. Один – очень умный и обуреваемый тяжкой меланхолией, всегда при деньгах, а другой – любитель поржать по случаю и без случая. Что их держало вместе, я не знаю, однако пили они буквально за всю бригаду

Жена Акашкина происходила из «знатной» норильской фамилии. Её родители тоже прибыли на Таймыр ещё при товарище Сталине: отец был хулиган по кличке «Кочан», личность знаменитая на всю послевоенную Москву, дружок Проньки и Юрки Гуляевых, тоже отбывавших сроки в Норильском лагере, а её мама звалась Таисией Демидовой. Многие в городе знали её и очень любили. Сидела она по знаменитому Указу от 1947 года - за подлог и растрату. Считалось, что Таисия происходила из тех самых Демидовых (которых за границей называли «князьями»)! Но на самом деле, к дореволюционной знати она никакого отношения не имела: Демидовым звался её первый муж, крутивший в послевоенные годы «баранку» на Большом Волжском тракте. Фамилией своей (то есть, фамилией первого супруга!) женщина очень гордилась, и не поменяла её, даже вступив в третий по счёту законный свой брак, зато дочке своей Людочке, родившейся в незабываемое «лето любви» 1967 года, Таисия Михайловна Демидова внезапно дала весьма странную, зато своеобразную фамилию - Павская. Это почему же - Павская? Многие не понимали: что это за артистический псевдоним??? -  но, когда девочка стала подрастать, весь Норильск всё-таки признал, что лучшего «погоняла» ей было не сыскать. Много лет подряд Людочка Павская была всеми обожаемой Снегурочкой на всех официальных ёлках – и горкомовских, и профкомовских. Кроме того, прежде чем выйти за Акашкина, Людочка вступала в брак четыре раза (есть же такие бабы, которым надо давать ордена не за материнство, а за марш Мендельсона!), и всякий раз замужествовала с огромнейшей для себя выгодой и пользой. К примеру, её третий супруг – некто Ганцов - из простых заводских мастеров выбился сначала в предприниматели, а потом в капиталисты, и уже к середине 90-х владел торговой фирмой. Его считали одним из немногих людей в городе, у кого есть пять-шесть, а то и все восемь-девять-десять миллионов долларов, отложенных, как говорится, «на рыбу и пивасик».

Летом 1999 года принадлежащий Игорю Ганцову сливочно-белый, как мороженое, внедорожник «Тойота-Секвойя» был обнаружен на городской свалке, заваленный мусором по самую крышу. Владелец машины и его водитель бесследно исчезли. Началось следствие …

Впрочем, всем в городе было известно, что накануне своего таинственно-трагического исчезновения господин Ганцов был чем-то до крайности озадачен; он зачем-то купил очки и пробовал их носить, а потом вдруг стал обрастать крутыми усищами и широкой «православной» бородой – одним словом, он делал много такого, что требовало разумных объяснений. Супруге своей Людочке Павской (тоже далеко не первой!), он говорил, нервно дёргаясь:

- Мать! Я не хочу, чтоб меня узнавали на улице!

Но это ещё «мелочи»! Любопытное «преображение» - теперь уже нечто на гране фола! - случилось в Красноярске. Там с некоторых времен поселился норильчанин по имени Алебастр Петухов, провинциальная «акула пера» и бывший редактор местной газеты, автор двух стихотворных сборников, один из которых назывался вполне по-русски - «Волчьи морды», а второй – весьма авангаристски, местами дадаистически – «Февральское ОВНО!»; кроме того, стихотворец Петухов в сотрудничестве с известными городскими «гламурками», офис-менежджерами Аней Ахматовой, Таней Пяткиной и Светой Бантиковой, изобрёл гимн нефтебазы №3. Также глубоко уважаемому и безгранично одарённому Алебастру Петухову (он же «Баста Петухидзе») – ну, теперь уже совсем незаслуженно! - приписывалось авторство известной юмористической песенки, а именно «Ростовского быдло-джаза имени Юры Гагарина», как её называли норильские коренные уроженцы:

                Падают снежинки
                у меня в окне.
                После вечеринки
                Проснулся чёрт-ти где!

                Погляжу налево – голая стена!
                Погляжу направо – баба голая!

                Отц-тоц
                Тыц-тыц!

                Тыц-тыц
                Отц-тоц!
               
                Отц-тоц
                Тыц-тыц!

И так далее!

Кстати в песенке утверждается, что в Норильске можно найти  усатую женщину. Не видал! Самая огромная экзотика, которую я видел своими глазами, это была девушка-нганасанка, да и та прискакала к нам не верхом на белом медведе. Похожая на миниатюрную японочку и одетая в самых лучших традициях «альтернативного» столичного студенчества 90-х (группа «Маша и Медведи»: «Лю-ю-юбочка - ленточка в косе-е-е/Кто не знает Любочку?/Любу знают все-е-е!» - помните?), она весело и ловко  выпрыгнула из-за руля миловидной «Хонды-Фит», показала нам язычок - «Бе-бе-бе!» - и, быстро-быстро семеня стройными ножками в белых сапожках, помчалась в дирекцию фирмы – должно быть, по делам приехала. Бабы с усами из пасторально-эпического сочинения норильского поэта Асбеста – пардон, Алебастра! – Петухов это, наверное, аллегория какая-то!

Ну, так вот! С какого-то момента люди, знавшие пиита Алебастра Петухова лично, и, можно сказать, со всех сторон (и кое-где даже снизу), стали говорить о нём примерно следующее:

- Ну, нет! Это не тот мужчина. Это какой-то другой мужчина!

Итак, что случилось с Алебастром? Во-первых, его любимый город Норильск перестал быть любимым: в «норе» Петухов больше не появлялся. Во-вторых, он резко «завязал» пить водку и начал встречаться с женщинами, в основном с молодыми «гламурками», а с некоторыми даже начал сожительствовать. Это были сразу две сенсации: поэта Петухова чаще видели пьяного и с задастыми юношами, чем трезвого и с женщинами! В-четвёртых, он завёл зелёного попугая, умевшего ругаться матом – купил его у цыган за большие деньги! – и жестоко выгнал из дома своего самого верного друга, старую-престарую колченогую собаку, благородную помесь болонки с сенбернаром! И, в-пятых, Алебастр Петухов «авангардистски» разбогател, обзаведясь пятиэтажным домом в престижном пригороде Красноярска и белым внедорожником «Тойота-Секвойя», на котором ездил с водителем и двумя нанятыми в Москве чернокожими охранниками; он их называл «Пит» и «Болт».

И ещё! Он «завязал» писать стихи и больше не участвовал в горластых бардовских сборищах (которые вечно заканчивались  пьяными побоищами); никто больше не видел его в редакциях телеканалов, где он из года в год справно предлагал одни и те же «жизненноважные» телепроекты - о бардовской песне Таймыра, о поэтах Таймыра, о первопроходцах Таймыра, о народах Таймыра, о собаках Таймыра, или вообще чёрт знает о чём, но тоже с Таймыра! В общем, ну как подменили Алебастра!

И самое последнее! Многоуважаемый норильский поэт Алебастр Петухов был мужчина внешности крайне своеобразной, если не сказать интригующей - пузатый, усатый, он носил очень большую пушистую поповскую бороду и толстые «люстры», позволявшие «зырить» на всех с позиции «а я типа такой умный, что ты, придурок, должен ползать и пыль лизать, ибо мои благородные ножки прошли по этому ковру, тварь ты безмозглая!» Многие из тех, кто хорошо знал Петухова, настолько привыкли к его снобическому высокомерию, что даже и представить себе не могли, что «Баста Петухидзе» может относиться к людям как-нибудь иначе. Кстати, от Аллы Пугачёвой он больше не фанател – она ему разонравилась!

Кто из них на самом деле умер – коммерсант Ганцов или провинциальный корифей Петухов, и кто из них двоих «более матери-истории ценен», - неизвестно! Но, когда Людочка Павская получила, наконец, справку, позволявшую ей считаться вдовой, она, в первую очередь, не преминула воспользоваться средствами, хранившимися на ИЗВЕСТНЫХ ей банковских счетах Ганцова. Ну, а после этого она чесанула искать себе нового супруга – и непременно моложе, чем был Ганцов! Подвернувшийся под руку Аркашка Акашкин не очень-то и подходил ей - простой строитель, периодически пьющий, совсем без денег и «знатности» - зато он с радостью согласился стать её мужем, и даже пошёл с нею под венец.

Уже там, в церкви Людочка Павская стала замечать что-то неладное – иронические улыбки, смешки, и даже какую-то смутную обиду в глазах друзей и подруг, также происходивших из городской «знати». Она с полным непониманием смотрела на своих сводных братиков, трёх сорокалетних мужиков с мерзкими рылами, а те, в свою очередь, показывали глазами полное недоумение - «А хрен знает, чё тут ва-а-аще творится!» В конце концов, она не выдержала и отчаянно закричала на весь храм – аж свечи дрогнули и поп подавился:

- Моего мужа убили!!!   

Однако циничные смешки и прочие малоуважительные и просто неприличные звуки по-прежнему звенели и звенели под сводами русского православного храма – да так, будто проводить Людочку Павскую под венец пришли не люди, а какие-то вульгарные бесы! В том же году тридцатичетырёхлетняя женщина впервые стала матерью. Да, недаром она искала мужа помоложе!      
      
Впрочем, её сожительство с Акашкиным было весьма далёко от  совершенства: он и покрикивал на неё, и руку мог поднять – «Мужик я или не мужик?!?» – и деньги до дома не доносил. Всё его тянуло в коллектив, то есть к мужикам. Может, это всё от того, что он был детдомовский? Не знаю. Я не интересовался.

Как-то раз она сгоряча нажаловалась не него своим братикам. Те излупили Акашкина, положили его в багажник машины и с радостью на мордах повезли к ближайшему водоёму - топить. Но по пути вдруг «чё-то» передумали, заехали на турбазу, где начальником был их родственник, сняли с Акашкина штаны, и, вот так, с голым задом, посадили мужика на цепь (собаку тут же решили запродать каким-то туберкулёзникам). Сами же напились, как черти, и уехали ночевать в Норильск. А ночью через охраняемую (по идее!) территорию турбазы спокойненько «протёпали» какие-то крепкие парни и девки с рюкзаками. Увидав сидящего на цепи в кровь избитого мужика, они вызвали «ментов». Далее не прошло и недели, как братиков его жены заперли в СИЗО, а дяденьку-заведующего посадили под подписку о невыезде. Так ему и надо!

Выписался Акашкин из больницы – злой, как паук! – запер детей в ванной. Затем он нежно снял с жёнушки халатик, разложил её на диванчике и устроил бабе крутую экзекуцию, - начала отпорол зад ремнём (в смысле, для «разогрева»), а потом методично выдрал электропроводом от чайника фирмы «Boss». В общем, к утру задница его жены представляла собой зрелище весьма трагическое. Но баба стерпела всё! И ещё б она хоть пикнула! За решёткой сидели три её «родненьких» братика, а дяденьку если не заперли вместе со всеми, то лишь потому, что он пожилой инфарктник с ненормальными ритмами сердца. Зато утром, завершив экзекуцию, Акашкин, как и договаривались, заехал в прокуратуру, дождался следователя, и забрал заявление.

Казалось бы, инцидент исчерпан? А - как бы не так! Конечно, жёнины братики стали обходить его стороной, зато в атаку ринулся «родный» дяденька со своей супругой (а ещё её брат со своей супругой, брат супруги, жена брата супруги, их сын со своей невестой, брат невесты со своей невестой и даже некая очень тёмная личность по имени Сергей Могловчина; он называл себя журналистом и общественным деятелем, хотя прежде трудился «оператором» на ассенизационной машине). Короче, это обезьянье семейство буквально зараз, почти одним махом вышибло Аркадия из принадлежавшего ему пятикомнатного жилья с красивым видом на горы и озеро. Сергей Могловчина – по прозванию «Шрек», мужик и впрямь очень напоминавший псевдо-добродушного зелёного людоеда из анимационного фильма - оскорбительно-запранибратски похлопывал Аркадия по плечику, говоря при этом: 

- Я теперь руки тебе не подам! Ты - бомж!

Аркаша легко взглянул на это малопоправимое дело, крепко дал жене в морду, сел за руль своего «Опеля» модели «Омега» и запросто переехал в бытовку - к мужикам. Жить. Навсегда.

И тоже ведь правда: лучше уж быть свободным, чем бесконечно «качать права» с теми, с кем никаких прав не перекачаешь! К тому же, ему больше ничего не угрожало. Сергей Могловчина в силу своего роста и веса был весьма хорош на демонстративную кулачную расправу, однако Аркадий Акашкин был для него всё-таки немного великоват. Если же к бытовке попробовали бы приблизиться чёртовы братики его жены, то за него, за Аркашку, поднялась бы, наверное, вся наша бригада – тридцать сердитых мужиков! Это шестьдесят кулаков, нацеленных в три плебейские морды! И мои кулаки тоже были бы за него! Но, признаюсь, что мне Аркаша всё-таки не очень-то и нравился! И дело не в том, что он бил жену. Многие – бьют, и даже сидят за это! Мне очень не нравилось его разочарованность буквально во всём на свете. Ну, нельзя же быть – как та самая плачущая маска из театра Древней Греции?!? Ну, ладно, пришлось Аркадию совсем худо (его ж без штанов нашли!), но разве это большая проблема? Я на «зоне» и такое видал, и никто из-за этого не ревел в три ручья. Важно не то, что ты «попал», а то, как ты выбрался. Зоновские мужики, попадая в «масть», не плакали, как бедные девочки, а собирались с силами и жёстко, по-мужски решали эти свои «заморы» с «опускалами». Немужское поведение карается по всей строгости мужского закона – да ноги им в рот! – и каждый из братьев его жены Людочки Павской, конечно, заслужил, чтоб ему воткнули ножик в горло. Но надо ли это делать здесь, на воле? Вот, в чём проблема! «Отойди от меня, сатана!» - ответил Иисус Христос нечистому в Евангелие от Луки и был вполне прав.

Зачем, с ними, с чертями этими, биться насмерть, правильно? Всё равно в нашей повседневной жизни всевозможных моральных и психологических уродов столько, что впору выдавать охотничьи лицензии на их отстрел (и то меньше не станет!) Конечно же,  нет. Этот разноцветный сброд необходимо держать на благородном расстоянии, а биться с ним насмерть совершенно не обязательно.

Впрочем, Аркашка мужчина интеллектуальный. Пусть сам и решает.

Совсем другим экземпляром и, своего рода, малым подвидом гомо эректуса был его друг Гена Резинкин, которого, к тому же, угораздило быть полным моим тёзкой – Геннадием Петровичем. Это была совсем другая театральная маска – не меланхолик, а хохотун, этакий утрированный бурундучёк Дейл из знаменитого мультсериала. Он ржал по случаю и без случая. На объекте было возгорание? – Уа-ха-ха-ха! – Кузякин «хату» купил в Ельце! - Ха-ха-ха-ха! – А в Нью-Йорке продан на аукционе кариесный зуб Джона Леннона! - Ха-ха-ха-ха-у-у-у! – Маккартни опять женился! – У-у-у-ха-ха! – А двух мужиков с «малярки» уволили, не объясняя причины! – Ге-ге-ха-ха-ха! – Кто-то родился! - Ха-ха-ха-е-еби! – А кто-то умер! – тоже Е-би-ха-ха-ха! Один сплошной «Ха-ха-ха!» и периодически «е-би!». Даже грустные приключения Акашкина вызывали у него безудержный хохот. Глядя со стороны, можно было предположить, что Геннадий Резинкин – злой циник, скользкий зверёк, которого и за хвост не ухватишь. На самом же деле, это был «овощ» со стройплощадки, человек, лишённый даже таких качеств, которыми был наделён полудебил Гэ.Верховский.

И, наконец, предпоследний аутсайдер, которого я видел в тот период своей разнообразной жизни - Володька Гопаков! Это был небольшого роста коренастый мужчина с небольшой залысиной и очень внимательным взглядом из-под густых бровей. Прежде в бригаде трудился один очень авторитетный и независимый мужик по фамилии Волгин (прозвище «Бурлак»). В своё время он добился, чтобы вторые ключи от комнат в общежитии ремонтников хранились не внизу на вахте, а у кого-нибудь из наших мужиков (а именно у Гопакова), в результате чего в «общаге» почти прекратились кражи из комнат. Потом Волгина тяжко избила общажная шпана во главе со здоровенным культуристом по прозванию «Варвар». Этого «варвара» осудили, Волгина отправили на родину за счёт предприятия (на этом настоял «Мальборо»), а должность «активиста» и «секретчика» бригады законно перешла к Владимиру Гопакову. Теперь Гопаков, как бы продолжая дело, начатое отважным «бурлаком» Волгиным, отчаянно сражался с комендантом Вэ.Синюком за то, чтобы в его руки перешли ключи от туалетов и душевых.

Гопаков объяснял это так:

- Проснёшься в 4 утра, спать тебе не охота, а по «телеку» ничего уже не показывают. Ходишь тут, как лунатик. А так я хоть могу пойти в душ, или даже ванну набрать. А тут ходит этот придурок Синюк, и тихонько всё на ночь запирает. Даже сортиры! Будто прям кто-то из нас хочет тут сантехнику свинтить?

- А если ночью и вправду свинтят краны? – спрашивал я, не замечая, что «активист» Гопаков желает удобства только себе, а не всей бригаде, - Ну, унитаз, небось, никто не попрёт, он ж на болтах установлен – аж в палец толщиной! – зато, вот, краны тут все финские. Один ж кругом импорт, мать его так!

- О том «Бурлак» заботился. Потому-то кругом импорт, - говорил Гопаков. Он, совсем голый, стоял перед зеркалом и тщательно причёсывал лысеющую макушку, - Когда я тут появился, в кране – прикинь! – тараканы жили: то есть ты открываешь кран, а из него вместе с водой – «комиссары» валят, причём целыми десятками! Волгин собрал мужиков, все скинулись не больше, чем на бутылку водки. Вот так у нас в общежитии и появилась  импортная сантехника, и, кстати, отменного качества. Краны и всё прочее вплоть до стояка канализации покупал Мальборо, а он – большой мастер в этом деле. Не-е, - покачал головой Владимир Гопаков, - Пока-мест в «общаге» жил «Варвар» и прочие уроды, сантехнику могли б, наверное, и свинтить. А сейчас это делать некому. Она ж – вся наша, и на наши деньги купленная! Понял?

Неподалёку от нас раздавалось нечто удивительное:

- Гы-гы-гы-гы! Эт-та! Ам-м! Р-р-р-р-р-р-р-р-р-р!

Я сперва не понял, что это за «детсад для особо одарённых», а потом оказалось, что это наш Гэ.Верховский пытался объяснить Гэ.Резинкину, что такое чупокабра. По-моему, даже у чупокабры это получилось бы в два раза быстрее, причём без всякого рычания. Зато Генусик Резинкин хохотал во всю дурацкую глотку:

- У-ха-ха-ха-ха-ха-е-е-би!

- Знаешь, братец, - брезгливо поморщился Гопаков, - меня задолбал наш комендант! Мало того, что он набрал сторожей из числа тех, которые остались без работы после разгрома  концлагеря Освенцим – все на серийных убийц похожи! – так он ещё и ключи держит, как свои собственные. Я думаю – вот что! – взять и просто забрать у него ключи – и всё тут! И пусть потом плачется!

- Ты решил силой взять?

- А как не силой? – возразил Гопаков, - Синюк – местный, норильский, он слеплен местным «совком» и ничего даром не отдаст! Я его давненько знаю!

Комендантом общежития был некто Василий Иванович Синюк. Он был и вправду старый знакомый Гопакова. Тут Володька ни сколько не задавался! Когда-то, теперь уже довольно давно, когда в «общаге» авторитетом ходил «Бурлак» по фамилии Волгин, Володя Гопаков с какого-то случайного заработка купил большущий золотой перстень с цирконом. Однажды возле церкви Гопаков повстречался с местной жительницей Надеждой Матвеевой, родня которой относилась к всеми признанной «элите» города.

- Ой, здравствуйте, многоуважаемый Владимир Евгеньевич, - обрадовалась Матвеева, - Что ж вы отказываетесь работать в наших офисах?!? Даже не понятно, почему!

Ей было лет пятьдесят, внешностью и поведением она очень напоминала мышь-полёвку из мультфильма про Дюймовочку – ту самую, которой очень нравилось, что Дюймовочка беззащитна и совсем мало кушает! Увидав перстень – жуть, какой красивый! – она с небольшим злобненьким оскалом сказала Гопакову:

- Ой, теперь вы такой у нас богатый, что золото носите! Хорошо платят, верно?

Владимир Гопаков не стал придавать этой встрече какого-либо значения – ну, было да прошло! - однако в то время он трудился на одном из небольших  обслуживающих предприятий акционерного «Норильского Никеля», и его непосредственным начальником был как раз Василий Иванович Синюк, коренной норильский уроженец. Человек он был, как говорили в городе, очень «корпоративный и стрессоустойчивый», так что Гопакова товарищ Вэ.Синюк встретил ТАК, будто заранее знал, что тот кусается – то есть, на всякий случай, подготовился к немедленной эвакуации через открытое окно кабинета.

- За мной посылали? – весело спросил Володя, давно привыкший к «ужимкам и прыжкам» своего непосредственного начальника. В ответ раздался ТАКОЙ вой и визг, что впору было вызывать психиатрическую «неотложку». – Э-э-э! Я слушаю, мастер!

- Это что у тебя там? – надрывался Синюк, испуганно пятясь к окошку, - Покажи! Кольцо? Откуда? Мне уже звонили! Прямо домой в три часа пятьдесят три минуты ночи! От самого замгендиректора по накрутке кабеля товарища Жидопыркина! В каком ювелирном салоне? Адрес! Дай сюда адрес!!! Я буду проверять! Я буду им звонить! Вдруг ты его у женщины взял???

Володька, живя третий год в Норильске, уже не очень удивлялся некоторым особенностям местного менталитета, но взять и просто так ПОДАРИТЬ кому-то (Матвеевой?) любимую вещь, за которую он ПЛАТИЛ, и платил недёшево, ему показалось, конечно же, верхом кретинизма. В общем, Владимир упёрся, как настоящий мужик, и кольцо не отдал. Следом за этим его по «горбатой» уволили с работы. Гопаков, многоопытный высококвалифицированный мастер по ремонту промышленной электроаппаратуры высокого напряжения, слегка помыкался по приёмным и кабинетам кадровиков, затем проклял всё на свете, и - устроился работать на стройку. В простые электрики. Там и мороки оказалось гораздо меньше, и мастера были «свои», почти «беспонтовые»: и каждый  из них - как воробей на блюде! Но самое интересное, что в тот момент от сожительства с ним отказалась его норильская женщина по имени Северина, а её дубинноголовый сынок стал называть его насильником и даже ворюгой. Володе пришлось грубо поговорить с парнем, чтобы тот «не мутил воду», и без того мутную.

Однако и Синюку в тот раз не повезло. Он перевёлся мастером на участок ремонта №32 (не уж-то ему Матвеева помогала?), где почти сразу, почти с порога зарекомендовал себя безотказным работником, и, к тому же, несгибаемым приверженцем принятых на предприятии «корпоративных» ценностей! Кстати, создателями вышеуказанных ценностей (то есть ценностей участка «электровагонки») были вовсе не директора «Норильского Никеля» и даже не миллиардер Михаил Прохоров, тогдашний владелец всего производственного комплекса. Учредителями «корпоративных ценностей» считались господа Дмитриевы, захватившие на том предприятии почти все руководящие должности. Это был настоящий мафиозный клан из двадцати пяти «блатных» баб и мужиков, самыми главными из которых были персонажи, похожие на папулю и сынулю из старой телепередачи, - Александр и Денис Дмитриевы! К подчинённым они относились так же жёстко и беспринципно, как иные паханы в лагерях и колониях, однако свой «беспредел» и хапужество господа Дмитриевы успешно прикрывали громкими речами об «общем благе» и «корпоративности коренных норильчан»:
 
- Мы, жители этого города, должны всецело выказывать заботу о нашем любимом «Норильском Никеле», должны повышать показатели за каждый отчётно-переучётный период …

В приблезительном переводе с языка Дмитриевых на язык всех нормальных людей это звучало примерно так:

- Мы, Дмитриевы, красиво живём. Мы прикупили собственности в Праге и на Кипре. Теперь аппетиты нашей семейки стремительно растут и разнообразятся. Мы требуем, чтобы вы вкалывали, мляхи, как рабы на плантациях, и тогда мы, Дмитриевым, обзаведёмся  ещё какой-нибудь жизненно необходимой недвижимостью. Но мы, правда, ещё не решили – на Филиппинах, мля, в Таиланде, или в Гоа? Короче, работайте, мля-мля, а ни то всех вас вышверним в два счёта!!!

Речи у них обычно «толкал» отлично откормленный парняга по имени Денис Дмитриев – а по прозванию «граф Редиска» - так его – по аналогии с графом Вишенкой - не без юмора называли мастера других обслуживающих предприятий «Норильского Никеля». Кстати, пресловутая «стрессоустойчивость» (то есть, умение терпеть любые унижения со стороны начальства) как бы входила в «машинокомплект» к любому работнику тридцать второго ремучастка «электровагонки». О ней в своих речениях он даже и не заикался. А зачем ему? И без того всё понятно –

«Молчи, козлина, мля!!!»

Но товарищ Вэ.Синюк был норильчанин многоопытный – его представления о «стрессоустойчивости» и «корпоративности» были много шире железных проходных родного предприятия. Он соблюдал «корпоративность» буквально во всём. К примеру, он не дружил с Петровыми, потому что их могли не любить Сидорчуковы, и, наоборот, дружил с Сидорчуковыми, потому что те дружили с «электровагонщиками». Кроме того, товарищ Синюк руководствовался железным принципом: «Главное, чтобы мне не завидовали!» К примеру, он давно мог бы купить машину, даже «Мерседес» или «БМВ», но искренно боялся: ведь на машинах катались все Дмитриевы и все друзья Дмитриевых! «Мигом ведь  донесут, что я купил «тачку»! – трясся корпоративный товарищ Вэ.Синюк, - А там и до «вредительства» не далеко: или подожгут, или угонят к чёрту! Или выгонят к чёрту с работы, сказав, что я гомосексуалист или ещё что-нибудь в этом роде … »

Да что там машина, предмет роскоши! Синюк в свои без малого пятьдесят лет по-прежнему жил в той самой халупе с видом на городскую помойку, которую получил от начальства в далёкие годы своей комсомольской молодости! Он уже давно мог бы перебраться в другую «хату», в два раза шире и красивее, однако очень опасался, что соседями могут оказаться люди «неуважаемые», а «Это - чревато!» Он мог бы, старый холостяк, жениться на симпатичной женщине с маленьким ребёнком (к тому же, похожей на похудевшую телеведущую Ольгу Шелест!), но с ней как раз хотел «малость поиграться» Денис Дмитриев! «А ну, Вася, посторонись!» - сказал себе Синюк и уступил женщину сынульке начальника: «Так надо! Это – корпоративно!» В конце концов, он мог бы каждый чёртов день жрать сервелат с пармезаном и запивать всё это пивом по 500 рублей за банку, но в магазине, труся на полусогнутых к прилавку, «корпоративный» Вэ.Синюк покупал пакет «ножек Буша», «сырок детский» со сгущёнкой «Хрю-хрю!» и ещё водочку «Белочка»: а вдруг кто-нибудь узнает, что он жрёт сервелат с пармезанами – это ведь главный признак вопиющей «не-стрессоустойчивости»! Типа, как «зажрался», гад, в корень!!!

Да он даже новый костюм боялся купить (ведь на участке трудится столько пижонов!), поэтому так и продолжал разгуливать в затасканной «робе», которую купил лет пятнадцать назад на ярмарке в московском парке Измайлово. В общем, «знайте, какой он парень был», этот многократно отмеченный, этот «лучший из лучших», этот самый что ни есть  «стрессоустойчивый» и «корпоративный» работник акционерного «Норильского Никеля» Василий Иванович Синюк.

Но и на старуху бывает проруха. Всё-таки под «корпоративным» плинтусом он помещался не полностью – усы торчали! Как-то вечером Василий засиделся в гостях у друга юности Николая Сидорчукова; в Норильске Сидорчуковых называли «газомерами»: они заведовали газовым хозяйством на одном из заводов. Люди полезные, некапризные. Ну, слегка выпили. Потом ознакомились с очередной серией бесконечного норильского «порносериала»: кто-то отснял на камерофон, как проводят время в сауне парни и девки из Движения молодых специалистов «НорНикеля»:

- Ого? На свинство похоже! – отметил Синюк (он уже позабыл, когда последний раз ночевал у женщины!), - И это – будущие наши начальники! Ну, бля-бля … где они этого нахватаклись?!?

- Это даже не «нахватались»! – заявил Сидорчуков, - Это вообще, Вась, туши свет! Вон ту суку с большим задом готовят мне на смену, прикинь? Ультимативно! Я ж скоро на пенсию ухожу. Хотел за себя оставить Гарри Эрисмана, сына Эммануила Иосифовича. Он сейчас как раз аспирантуру в Москве заканчивает. Помнишь Эмика-то?

- А то нет?!? – изумился Синюк, - Он, что, по-прежнему летает?

- Свой последний год «на крыле» Эммануил Иосифович был шеф-пилотом. «Боинг-747» водил до Мельбурна, а это тебе не хухры-мухры с девками в бане! - взгрустнулось главному «газомеру», - Но я не знаю, как у него обстояли дела. Мы ж почти не общались. Сейчас наш Эмик уже не летает. Он ведь нас старше на восемь лет. Уже забыл, что ли? Он же с 1949-ого! Так вот! Хотел я его сына, Гарри Эммануиловича, оставить за себя на газовой службе. Даже написал ему в Москву! А мне тут же сказали: возьмёшь того, кого укажем МЫ, и – молчи тут! В общем, Вася, я на своём переделе больше не хозяин. Через год ухожу и уезжаю в Москву!

Синюк пожал плечами. Посидели, похихикали, вспоминая друзей и шумную «де-артаньянистую» юность, давно ушедшую. Потом немного помолчали, помянув Владимира Ленца - «Вавилена», покончившего собой в конце 90-х. Он был этаким Портосом в их дружной компании. Потом чуток поплясали с какими-то бабами, случайно заглянувшими на огонёк (плясали под Верку Сердючку!).

По дороге домой, «корпоративный» Вэ.Синюк решил завернуть в свой любимый магазин, чтобы купить ещё поллитра – а впереди выходные! – однако же прямо на пороге торгового предприятия он столкнулся лицом к лицу с «Редиской» Дмитриевым.

Господин Дмитриев волок на жирном загривке целую сотню пакетов с покупками.   

- Василий Иванович! – приветствовал он Вэ.Синюка, - Вы мне не поможете?

Это было произнесено в тоне грубого приказа. Типа, иди сюда, ты, этот самый! Синюк сначала замер, как мелкая рептилия - а как же? это ж сын шефа! -  а потом чуть было не сболтнул: «Вот, так встреча, Редиска!» От него, тем временем, так сильно запахло водкой, что все прохожие начали озираться по сторонам.

- Ой, да вам плохо!!! – истерично завопил сынуля директора, и – бешено рванул к своему «Мерседесу»! Здесь необходимо отметить, что человеком неадекватным Денис Дмитриев, прямо скажем, не был. Дело в том, что времена крутолобых покорителей Запролярья давно закончились. Теперь одним из общепринятых условий выживания на Крайнем Севере стало умение унизительно «дурковать» и пресмыкаться перед теми, кто круче тебя или хотя бы высокопоставленнее. Имеются даже, своего рода, корифеи этого норильского занятия! Они считают, что в Норильске «НИ С КЕМ НЕЛЬЗЯ РУГАТЬСЯ», поэтому готовы ползать на корячках перед кем угодно, перед любой тварью, которая пищит и машет лапками – «А, ЕСЛИ ТЫ ПРОЯВИШЬ К ЛЮДЯМ НЕУВАЖЕНИЕ, ТО САМ ЖЕ ОБ ЭТОМ И ПОЖАЛЕЕШЬ, ПОТОМУ ЧТО ГОРОДСКАЯ ТУСОВКА СОТРЁТ ТЕБЯ В ПОРОШОК … » 

Потом «Редиска» Дмитриев говорил в курилке:

- Я смотрю: это же он, Васька, только в срань пьяный! Я ему говорю, чисто как человек человеку: ты чё творишь, сука, мля? А он на меня смотрит - типа «ты щас у меня простудишься и умрёшь»! Это он – на меня! Прикинь, да? Я только и успел, бляха, что до «тачки» добежать. Всё бросил, кроме сёмги! Боялся, что он меня из «тачки» вытащит, будет кирпичом бить. У пьяного же - что в голове, то и в руках!

К чести Дмитриевых необходимо сказать, что люди они были совсем непьющие: семья Дмитриевых, а также родственный им семейный клан Хренковых-Даниловых относились к самой большой в городе общественно-религиозной организации – к общине евангельских христиан-баптистов, а пить водку там было не принято.

Когда же Василий Синюк появился в полдень на работе, на него уже смотрели так, будто он совершил нечто крайне неадекватное. Кто-то прятался от него в туалете, вытаращивая глаза и лопоча в тихой истерике: «Ой, вы извините! Я сейчас. Мне надо, да-а-а! Вы позволите?», - кто-то никак не шёл к Синюку в кабинет, хоть его и вызывали в третий раз по громкой связи. Даже персональный корпоративный «раб» Василия Синюка молодой парень по имени Михаил (Синюк вызывал его в кабинет и требовал: «Дави «рыбу»! – и «раб» танцевал для него ламбаду, напевая при этом: «А я рыба, я рыба/ я - камбала, я камбала-а!»), - в общем, даже он явился «давить рыбу» далеко не с первого раза. Ну, а когда Синюк заглянул, наконец-таки, в корпоративную курилку, все «куряки» участка «электровагонки» выбежали из неё так, будто в руке его был залитый кровью мясницкий топор, а на лице - маска Микки Мауса! Потом целый месяц курортный город Норильск обсуждал повергавшее в ужас чрезвычайное происшествие – «На Денисичку ночью напали!» - и весь этот чёртов месяц скромнейший трудяга «Норильского Никеля» Вэ.Синюк чувствовал себя человеком, на которого «направлен сумрак ночи» - а это, вопреки Владимиру Семёновичу Высоцкому, самоощущение не из самых приятственных!

Ведь жизнь – далеко не «ёперный театер», правда? В «театере»  всё сойдёт, а в жизни-то - не очень! 

А под самое католическое Рождество, то есть в дату, когда норильчане приниют все ответственные решения, начальница по кадрам участка «электровагонки» уважаемая Мила Михайловна Клопик сказала «стрессоустойчивому» Василию Ивановичу Синюку:

- Вы, конечно, понимаете, что теперь вам здесь работать нельзя. Мы вас не гоним, н-нет, но ключи от кабинета оставьте, пожалуйста, у Георгия Константиновича Жидопыркина.

- Как же я буду-то теперь - без кабинета? – спросил Синюк, на что Мила Клопик, девка «местная», молодая и очень наглая, безаппеляционно заявила ему:

- Мы вас не гоним. Можете поставить в уголочке стульчик, и сидеть, сколько вам вздумается.

Это был разгром. Почти Ватерлоо. Со всеми «корпоративными» последствиями!

- Долго мыкался Вася, просил у людей поддержки, внимания, - рассказывал Володя Гопаков, - Цеплялся то за одних, то за других, но нигде и доброго слова не слышал. Ну, конечно, если не мешать чудесам, то и веник зацветёт, правда? Но этот «веник» был использован всеми, кому не лень, потому цвести уже не мог. Даже «газомеры» Сидорчуковы, которые с ним водку пили и плясали, и те сначала ответили отказом, а потом подвергли Васю чисто норильскому остракизму. Знаешь, что это за дерьмо такое? – спрашивал Володька, - Вон, в нашей фирме сидит этакая Ирина Пензина. Ты с ней ещё познакомишься. Так вот, если нашим начальничкам кто-то не нравится, то они отправляет этого работника прямо к ней в кабинет. В «электровагонке» тоже есть своя «сука» – по фамилии Клопик. Муж у неё каждое утро в стельку пьяный, а девке-то этой - всего двадцать семь лет! Да черти дохнут от созерцания этой Милы Михайловны с её «понтами» и женской влюблённостью! У Сидорчуковых тоже смирдит прямо с порога. У них на заводе есть мужик по фамилии Куец, сынок бывшего председателя местного общества ветеранов Великой Отечественной. В городе его так и называли - «Куец Великой Победы»! Так вот, наши «газомеры» направили Васю Синюка прямо к этому «куйцу». А тот не только слил его налево, как полное  дерьмо, так ещё и денег с него взял с полмиллиона. Ну, типа за устройство на работу, понял? В общем, Вася Синюк и без денег остался, и без работы! А потом он познакомился с обидчиком нашего Аркашки, то есть с господином  Могловчиной, и вступил в его Объединение коренных жителей Норильска. Но и это нашему Васе не помогло. По местным меркам он «опарафинился» НАВСЕГДА!

- И стал в итоге комендантом «общаги»? – спросил я, косо поглядывая на дверь: за дверью явно кто-то стоял. Синюк, что ли, нас подслушивает? Похоже на то! Мне подойти, что ли, и толкнуть дверь, чтоб эта мразь ножками вверх опрокинулась?!?

«Сейчас подойду!!!»

- Когда я впервые увидел его в роли коменданта, то чуть глазам своим не поверил! – внезапно заговорил Гопаков, видя моё намерение, - Ну, и по-па-ал же он, паскуда такая! Ввек не отмоется, тварь многогрешная! Теперь я хочу ему устроить кузькину мать, чтоб он ключи от душевых больше не прятал, скотина, а передал их мне на хранение. И я своего добьюсь! Вот, увидишь, Геннадий! Лоб расшибу, но добьюсь …   

Мимо нас мокро прошлёпали Вершинин и Резинкин, голые, как античные спортсмены; они друг-друга не стеснялись. Зато Аркаша Акашкин уже битый час сидел под струями очень горячей воды. Ну, а - куда спешить? Ведь завтра суббота, потом воскресенье! Вся артель шумно пьянствовала часов уже с 5-ти, так что самая большая душевая комната на третьем этаже общежития ремонтников была вся в нашем распоряжении.

- Ты как это жить-то думаешь? – спрашивал меня Гопаков. Наведя порядок на лысеющей голове, он положил расчёску и нарочито медленно, совсем по-субботнему, проследовал в «предбанник», где лежало чистое бельё с язычками иностранных производителей – и постельное и исподнее, и моё, и Гопакова. Я, пожимая плечами, прошёл следом за ним и тихо спросил, как ни в чём не бывало – почти наивно:

- А что?

- Ты – учти! - учил авторитетный мужик Володя, «секретчик» строительной бригады, – На тебя здесь очень плохо смотрят. Всем интересно: почему это, спрашивается, молодой русский мужик живёт со всеми в общаге? А где семья?

- Нет семьи, - отвечал я, - И пока не было.

Володя Гопаков влез в цветные кальсоны (собирался по бабам), вынул из хрустящего целофана новую сорочку от «Гуччи». На очереди были брюки «от Армани» (что продали армяне), малиновый галстук от «Хьюго Босс» и очень широкий модельный пиджак неизвестного иностранного производителя, немного светлее брюк, но тоже, как говорится, «что надо».

- Ну, как я сегодня, Генка?

Покрасовавшись перед зеркалом, Гопаков с удовольствием надел перстень с цирконом, когда-то стоивший ему работы, и громко, отчётливо сказал мне:

- Поеду к другу. Он с «тарелки» записал матч «Бенфики» с каким-то испанским клубом второй лиги. У друга – целая коллекция таких записей. Посмотрим и слегка обсудим. Потом - поедем дальше. Эй, Аркадий!!! – зверски заорал Гопаков, стуча кулаком в деревянную перегородку, - Ты авто мне дай на выходные! Клянусь, что залью полный бак бензина.

- Бери! – глухо ответил Акашкин, - Ключи в бытовке!

- Ох, и странная ж это штука – замужество! – говорил мне Володя. Сейчас он парадоксально напоминал переодетого лётчика гражданской авиации. – Оно как бы само ищет бабу, правда? Мой тебе совет, паря, здесь, среди нас, больше не толкись. Мы - мужики либо непоправимо немолодые, либо испорченные – кто чем! У каждого второго по три брака за спиной, у каждого первого геморрой в половину задницы. Многие вообще поставили на себе крест – как, к примеру, Резинкин с Акашкиным! А ты пока ещё молодой! Иди и собирай мзду, и как можно больше! Действуй, действуй, юный зверь! Выбирайся из этого логова! Скорее, скорее!!!

Перед моими глазами тихо промелькнули кружевные трусики и голубые лифчики без бретелек - в виде ракушек и чашечек! – вот, какой убедительной и глубоко впечатляющей была речь Владимира Гопакова! Ах, все эти неинтересные польские юбки, созерцать которые я так привык, живя в Москве! И почему это половина московских модниц середины 90-х считала, что это – круто и очень «носибельно»? Да даже в Норильске никто так не думает! В Норильске встречаются такие «моднявки», что впору знакомиться с ними просто «на удачу» - то есть, прямо на улице! И – плевать я хотел на норильскую публику! Если у кого-то из местных появится острое желание познакомиться с моими кулаками, я им охотно в этом помогу. А потом – суп с котом! Зовите «скорую»!

- Сними себе квартиру, а здесь – не появляйся, - как отрезал Гопаков, – В бригаду тебя приняли, на довольствие ты поставлен. Будешь получать побольше некоторых – тысяч около ста, если совсем без отката и при хорошем заказе. За это Димка-Мальборо горой стоял. С «левыми» заработками тоже всё решено: будешь платить Хромому десяточку в месяц, и – «руби» ты сколько тебе угодно, и хоть по всему городу. Десяточка – это строго! Ты просто подходишь к Хромому и даёт десяточку.

Я «чисто» из интереса спросил:

- А если я не заработаю на десяточку?

10000 рублей – это, в общем-то, мизер. Ведь сложить новую стенку в гараже стоит тысяч 50000 наличными! А бывает и подороже. Но даже и не думалось калымить где-то на стороне, тем более в тайне: оклад меня вполне устраивал, к тому же, и здесь, на работе тоже было, чем заняться! – зато Владимир рассматривал эту перспективу вполне серьёзно:

- Всё равно десяточка! – заявил он почти в том же тоне, затем перешёл на личность Хромого: сначала вспомнил песенку, которую сочинили о хромом нарядчике наши мужики – глупая безделица, потешавшая строителей в минуты отдыха:

                Как лось, крадусь во мраке
                Гляжу, как камбала.
                А рост, как у собаки
                А нос, как у орла …

Да, наш Хромой смотрит, будто одним глазом, и нос у него подлинно орлиный!

Потом он рассказал, что Хромой - человек не «сам по себе», а – «персональный» человек начфина Бровермана, и на какие нужды он собирает деньги, никому доподлинно не известно.

- И лучше, братанчик, не доискиваться, а то ведь можно докопаться до истины, а это уже дело совсем опасное! Но ты всё равно не забывай, - резюмировал Гопаков, - с каждого «левака» нести Хромому десяточку! Он это любит. И - съезжай на съёмную квартиру!

О, мудрейший из аутсайдеров строительной бригады! Ты был, наверное, прав! Когда мне было не больше семнадцати лет, я был почему-то уверен, что всё течёт и быстро меняется, и ничто не может задержаться более чем на час, день, месяц, на год – на какую-то строго фиксированную единицу времени. Но это было давно, ещё до армии и до первой моей отсидки в Ишиме (которая, кажется, наложила на меня столько печатей, что Гопаков без труда признавал во мне бывшего «зэка»!). Я ловил себя на том, что жить по-прежнему  - почти кувырком, и руководствуясь только усвоенными в детстве инстинктами, теперь почти невозможно. Мне надо было остановиться. Нет, не замереть в безмолвном человеческом пространстранстве, как депрессивный Аркаша Акашкин (который всё никак не хотел вылезать из горячего душа!) – а именно остановиться. Раз и надолго. И так, чтобы мне все вокруг позавидовали.
                _______________

Сперва я снимал комнатёнку на Ленинском проспекте, в самом центре города. Моя квартирная хозяйка пребывала на пенсии, и никаких пасторальных мотивов в наших отношениях не наблюдалось. Обычная злая баба чуть за пятьдесят. Наконец, зимой, поднакопив побольше денег, я снял уже не комнату, а настоящую квартиру возле таможни. Там и удобств было побольше, и цена не казалась завышенной, и вид за небольшим, всегда затянутом изморозью окошком был не такой уж рекламно-заумный, как в деловой части Норильска. Но пожить с удобствами довелось очень недолго. Фирма подключилось к реконструкции аэропорта Алыкель, и теперь каждый божий день с 11-00 и до самого позднего вечера я работал далеко за городом. Кататься в город стало просто невмоготу, поэтому в середине января я попросил Диму-Мальборо, чтобы он подселил меня в общежитие Алыкеля – чуть поближе к работе и коллегам.

- К москвичам хочешь? – поинтересовался Мальборо, - Ладно, не беспокойся, Геннадий. У баб там пустовато, места хватит …

Женщины занимали в общежитии половину второго этажа и ещё холл наподобие больничного – с незамысловатыми полотнами местных живописцев и большим плазменным телевизором «Samsung». Когда я впервые появился в их тёмном «пределе» – в заботливо постиранной спецодежде, с сумкой в руке и рюкзаком за плечами, голодный и уставший после смены – телевизор гудел во всю мощь, однако перед ним сидела только одна из нескольких десятков обитательниц общежития. Это была симпатичная рыжеватая девушка лет, наверное, двадцати пяти. Судя по объёму талии, она работала маляром. Кстати, ничего смешного я не вижу! Если электрики интеллигентны, сантехники ленивы, а бетонщики и каменщики напоминают античных атлетов, то наши российские «художники скребка и кисти», даже самые молодые, нередко отличаются толстыми поясницами. А уж старых маляров так разносит вширь, что под их весом складываются стремянки. Многие из-за этого становятся «ветеранами труда» и даже инвалидами в неполные пятьдесят лет. Такова уж их «профессиональная» болезнь, иногда практически неизличимая!

Реакция рыжей на моё появление была примерно такая:

- Куда прёшься, а, мужик? А ну стоять!

Она мигом спрыгнула с кресла, забежала немного вперёд меня и сказала – абсолютно отчётливо, со специфическим женским презрением:

- Стоять, ты …

- Меня к вам селят ненадолго! - Я понял, что рыжая была у женщин кем-то вроде заводилы, поэтому старался разговаривать с нею как можно увереннее. Пусть девчонка прислушивается! А в остальном девица была «ничего», только смартофон «Samsung» на поясе был неновой модели. Такие давно уже не производят.

- И что дальше? – Она рассматривала меня, как какого-то браконьера, забравшегося в их волшебные девичьи угодья. – У нас только одна комната свободна …

- Мне две комнаты и не надо! Было б, где переночевать.

- Норильчанин?

- Полгода, как приехал из столицы …

Она звалась довольно неожиданно - Ларисой. Что ж, имя это красивое, и очень «взрослое» (Ларисы всегда взрослее других девчонок), однако ведь не секрет, что все обладательницы этого имени пользуются вполне заслуженной славой стревоз и дряней. Это отлично известно даже школьникам. В каждом классе есть своя Лариса, и она или староста класса, или подруга старосты, или ещё кто-нибудь в этом роде. И в любом офисе тоже найдётся Лариса – какая-нибудь Лариса Павловна Бичова, женщина, очень похожая на свою фамилию. Вообще же Ларисы – представительницы одной из семи существующих на свете «женских цивилизаций»! Поверьте: тут я ни сколечко не шучу! Замечено, что все Светланы – просто вредины, а Татьяны – обстоятельные девушки с твёрдым характером; все Иришки прирождённые артистки, а Ольги – «обояшки» и сумасбродки, жить с которыми страшно, но интересно; известно, что Юльки и Женьки – стройные брюнетки со спокойным нравом, любящие домашний уют и умелую мужскую ласку; Юльки – пониже и чуть миловиднее, женьки бывают высокими и очень смуглыми; из них получаются верные жёны и любовницы, но как Женьки, так и Юльки – все они категорически не переносят ложь и хамство; зато Катюшки, наоборот, сами нередко хамят и обманывают, притом даже там, где это им это совсем не выгодно. Но все Катюшки обаятельны и красивы, поэтому им прощается даже то, что никакой Юльке или Лариске никогда в жизни не простится!

Вот, какие они, эти великие «женские цивилизации»! Конечно, есть имя Наталья – тоже весьма нередкое, и есть на свете Людмилы, Марии, Анны, Анастасии и ещё великое множество других популярных имён. Но их повседневные носительницы – все очень и очень не одинаковы. Трудно найти, к примеру, «типичную» Маргариту, «узнаваемую» Елену или отыскать нечто общее между тремя девушками по имени Александра: еслми построить в ряд тири Сашки, то одна из них окажется профессиональной спортсменкой, другая - замужней бесцветной бухгалтершей в райсобесе, а третья – ну. это будет Санька Тараканова, гламурная подружка всех городских уголовников.

Может, поэтому лучше выбирать в жёны как раз Владлену или Елизавету, а не Ольгу или Светлану? А кто его знает, правда?

«Ну, Крыса-Лариса! Если мы будем жить по соседству, ну и достанется ж мне от тебя!» - искренно опасался я новой своей знакомой. Впрочем, вопреки всем моим опасениям, эта «крыса-Лариса» оказалась не намного хуже многих своих товарок. Например, она не была москвичкой – это факт! А что до грубости, которой мне, надо признаться, вдоволь перепало в начале нашего с ней знакомства, то это было вполне обыкновенно и даже естественно для молодой и незамужней женщины, работающей на стройке. И было бы странно, если бы она вела себя как-то мягче, или просто по-другому. Зато я  очень скоро узнал, что Лариса – этакая «штучка-дрючка»: она - совсем одна, на неё все «косо смотрят», поэтому как женщина она на нашей стройплощадке совсем не котируется.

Да, Лариса никому не интересна! Даже прорабам. Даже «водилы» грузовиков, эта «богема стройплощадки», и те объезжали её за полквартала. Это было неправдоподобно и очень подозрительно …

Но, кажется, именно из-за этого обстоятельства мой интерес к ней стал стремительно возрастать, угрожая превратиться в самое элементарное пошлое ухаживание.  Наконец, сама рыжая девушка сделала шаг мне на встречу, тихо спросив:

- У тебя сегодня с какого начинается смена?

Надо сказать, что мы перешли на «ты» не сразу, а где-то на третий месяц нашего знакомства. А до того мы работали бок о бок, вместе ходили обедать в столовую, и вместе отвечали за брак перед мастерами – Ребровым, Драником и «Мальборо». А «втыков», кстати говоря - а особенно от милейшего Димы! - мы получали буквально за всю бригаду, что невероятно выводило Ларису из равновесия: 

- Опять двадцать пять! – кипела она, яростно сдирая резиновые перчатки с ладоней, - Какая растрата?! Сколько материалов они домой увезли? Только плитки украли каждый по полгрузовика! – Перчатки летели в кучу строительного мусора, высившуюся посреди зала ожидания, - А - сколько они там тратят на баб и пьянки в саунах? И кто виноват? Опять я, да?

- Да не нервничай ты так! – просил я, но Лариса только пуще распалилась:

- По-моему, этот Дима нас обоих не любит. Ты не находишь? Иначе, с чего это мы у него всё время крайние?!? У него и этой суки Иры Пензиной! Это же по её милости меня все бабы не любят и называют неприличными словами. Сволочи они все …

Я в ответ помалкивал. Сначала в полку, а потом в Ишиме, на «автозоне» и просто в быту я видел столько несправедливости, что со временем перестал её замечать. Несправедливость, как и пьянство – естественный фон российской жизни. Она пронизывает все отношения в обществе и присутствует даже там, где её не должно быть. Например, в армии. А человек, который пытается с ней бороться (даже опер, претензии которого ограничены только «УК РФСР»!), сам того не осознавая, начинает бороться уже не с «отдельными проявлениями» этого общероссийского «зла», а буквально со всем этим «злом», вместе взятым. Ох, горька участь российского Ланцелота! Его преследуют, его считают «чудиком-дуриком» (даже опера, победившего зверя!), над ним хохочут во весь зубастый рот. А самое подлое, что могут сделать наши граждане с принципиальным человеком, - это попытаться под предлогом «неадекватного восприятия действительности» поместить его в психиатрическую больницу. И такое тоже бывает – и не верьте, пожалуйста, что это некая небывальщина. Традиции Руси Леонида Брежнева неизбывны, ибо они, как и традиции Руси Иосифа Сталина, происходят не из вульгарного материализма Вовочки Ульянова-Ленина, а из самой повседневной российской практики. Конечно, психиатрия – это вам не могила и не тюрьма, и доктора вряд ли станут держать взаперти здорового человека, однако жизнеутверждающее наше всероссийское негодяйство будет праздновать очередную свою  победу, а гражданин, покусившийся с мечом в руке на «святая-святых» российского общественного устройства - «опер» он или уже не «опер»! - будет опозорен и выброшен на обочину жизни.

Навсегда.

                Звери в клетке,
                люди в клетке,
                а на воле – вороньё.
                Это плач по «малолетке».
                Это прошлое моё.

                Мы кормили в «малолетке»
                За решёткой воробья.
                Небо в клетку
                - биография моя.

Пелось в сборнике русского шансона «Калина Красная». А тоже ведь правда!

- Ну, не психуй, пожалуйста, - очень примирительно говорил я Ларисе, - Ну, это ж такая мелочь – штраф за брак! Сто пятьдесят рублей! Бывает кое-что и похуже. Просто, ты ещё не всё знаешь.

- Ловить выговоры – моя основная профессия, - ответила Лариса и тут же пожала плечами: - Потерпеть? Или вкатить этому Мальборо по жирной морде?

- А тебе это надо? – Я даже удивлялся, увидев в её глазах решительность, какую бывает только в Ишиме у матёрых «волков». Ох, Россия, Россия!

- Ну, надо же что-то с ним делать? – вопрошала моя знакомая, - С ним и с этой его Пензиной?! Ведь оборзели, мать их так, от безнаказанности…

Лариса, как мне иногда казалось, была способна на «злой поступок» не хуже других, однако мне очень нравилось её отношение ко «злу», как таковому: например, она никогда не «отпиралась», увидав, что персонально к ней несправедливы, и сносила все обвинения с большим человеческим достоинством. Наверное, ей жилось чуток легче, чем другим, этой небольшой рыжей девушке родом из неизвестного городка в Омской области! Наверное, Ларисе повезёт - она «сделает карьеру»!

«Но какую? Ей бы в техникум! - думалось мне тёмными вечерами. Вечером норильский аэропорт пуст и совсем безлюден. В своей комнате я жил один, тогда как Лариса делила и стол, и кров с четырьмя подругами, приехавшими из Москвы, – Она - как я, тоже простая! Эти москвички и то покруче её!»

Со временем Лариса заметила мой личный к ней интерес, однако соглашаться на перемены она не спешила. Кстати, о ней самой я так ни разу ничего и не услышал – ни плохого, ни даже хорошего! И кто ждал её в Омской области? И из какого района области она приехала в Норильск? И почему она вообще «трудовой мигрант»? Это одному Богу известно! Даже её фамилию я узнал не сразу. «Лариса Удальцова!» – прочёл в списке бригады маляров: это она, что ли? Она!!!

«Небось и ребёнок есть! - думалось не без ревности, - И муж найдётся!» 

Мысли о муже и ребёнке казались мне «вредными». Они как бы отгораживали меня от Ларисы стеной недоверия, и такой стеной, что никакой рыцарь не станет петь возле неё серенады. К тому же, я не рыцарь, а она не «узница Шато-Гайярда». Мы – два рабочих человека, а я, к тому же, скрывал свою судимость, неохотно делился с людьми мыслями и намерениями. Мне было уже не 22, а немного за 30. Каким я был? Сравнительно высоким молодым мужчиной с напряжённым взглядом, в котором товарищи по бригаде видели «внутренний стержень», Мальборо видел «сумасшедшинку», а Лариса – ничего не видела:

- Взгляд как взгляд, - говорила она, - А что у тебя там, внутри?

- Да, вот, - смущался я, - Многим мой взгляд не нравится. А тебе?

- Ты Мальборо поменьше слушай. И поменьше пей, дружочек. Ты пьёшь – слишком много, - смело диктовала Лариса …

Вот таким простым и невнимательным было её отношение ко мне в общем, и к моему взгляду в частности. В общем-то, ничего другого я от неё не ожидал. Впрочем, мне иногда хотелось сказать ей - «Ты ничего не знаешь!», но это был бы отказ от дальнейших отношений. А отношения становились всё более близкими и доверительными. И что мне делать? Отступить? Или попробовать раскрыться? Рассказать ей о себе, о тюрьме, о погибших Рите и Светлане? А это зачем?

Незачем!

В конце концов, я тихо сказал себе:

- Сколько ты ещё будешь тормозить и пятиться? Ты уже не молодой шалопай с шишом в капмане и, тем более, не подросток. Show must go on! И никаких «go on» просто …

В конце концов, набравшись рыцарской смелости, я предложил Ларисе Удальцовой вместе поехать в город - посмотреть достопримечательности, которых в Норильске, в общем-то, совсем не много. По существу, я приглашал её в свою небольшую, но уютную квартирку возле норильской таможни.
               
10.

Зимние вечера на Крайнем Севере – удивительны. Как-то раз я видел в журнале репродукцию с картины Куинджи - итальянца, должно быть - и очень удивился тому, насколько вечерний Норильск был похож на неё. На той картине нарисовано нечто глубокое, как омут, и чёрно-голубое, с большими барашками-облачками, маленькой, как пятачок, белой Луной, висящей над горами, и очень редкими остренькими звёздочками – синими, жёлтыми, белыми и даже ярко-зелёными!

Так и здесь, в Норильске. Тот же чёрно-голубой сумрак, те же звёзды и белая Луна. Но – нет! Книжка Каверина «Два капитана» и всё прочее, что я читал в детстве и что первое приходит на ум при слове «Норильск», - всё это на Норильск совсем не похоже. На Норильск похож либо сам Норильск, либо та картина, называние которой я не помню. Но вряд ли Норильск – рай для астрономов. Глубокий чёрно-голубой сумрак находится на Таймыре не где-то высоко, а прямо впереди, или сбоку от тебя, а звёзды в Норильске не глядят на тебя с небес – они всего лишь освещают улицы этого «Канзас-сити».

Впрочем, когда я приехал на Север, коренных обитателей этого промышленного городка стало значительно меньше. Они, когда-то выбравшие его из сотен других, сказали Норильску «прости и прощай». Теперь Норильск существовал за счёт тех, кто не уехал в начале 90-х годов. Их, таких, было не так уж и малло, но оставаться им было много выгоднее, чем уезжать. Почему так? Не знаю. Но, глядя на аборигенов Таймыра, я замечал, что многие из них также прячутся от прошлого, как прятался от него я. Кстати, мои подозрения могли оказаться верными ещё и потому, что уровень преступности в Норильске был весьма невелик, а некоторых категорий – в основном «босяков» преступного мира – в Норильске совсем не было. К примеру, - здесь не было «щипачей» и железнодорожных воров. 

С аборигеном, на которого мои подозрения вряд ли могли распространяться (а один такой всё же нашёлся!), я познакомился на сплошь «общажительной» улице Лауреатов. Это было поздним вечером. Я был не совсем трезв, он - тоже разгуливал пьяный, в настежь распахнутой «Аляске», под которой находился толстый свитер с воротом «под горло». Немного столкнувшись плечами, мы начали грубо толкаться, как вдруг поняли, что в чём-то очень похожи. В смысле, он был столь же похож на меня, насколько я не был похож на коренного обитателя этого заполярного города-анклава. 

- Ты кто? – спросил я, сделав «распальцовку». Это сработало лучше всяких приветствий. Он подошёл чуть ближе, взглянул весёлым взглядом и назвался Леонидом Божелем. Да уж, бывают же имена, которые звучат лучше прозвищ! А прозвища у него, кстати, не было, хотя, судя по татуировке, Леонид отсидел не меньше моего. Был он уже  немолод, лет пятидесяти с лишним, но смотрелся «чики-чики»: стройный, подтянутый, ростом выше среднего, морда весёлая – орёл! Ни слова не говоря, он зашёл в магазинчик, возле которого мы «познакомились», и вскоре вышел с двумя бутылками украинской горилки.

- Пойдём, братан, потолкуем…

Леонид Божель жил в небольшой комнатке на седьмом этаже дома, именуемого на местном жаргоне «гостинкой». Когда-то дома такого типа возводились для так называемых «Шуриков», то есть, молодых специалистов комсомольского пошиба, приехавших в город, чтобы работать на металлургических и горных предприятиях промышленного района. Теперь молодые специалисты постарели и переехали в богатые квартиры на Севастопольской улице и Ленинском проспекте, а убогие комнаты в «гостинках» по праву перешли тем, кого «не носит земля русская», - убогим маргиналам, пьяницам, разведённым мужчинам, скрывающимся должникам и, конечно, преступникам всех мастей и рангов. С таким-то любопытным гражданином я и познакомился, просто гуляя по городу вечерочком!

- Так ты чем занимаешься? – спросил меня Божель «после первой». Я ответил:

- Работаю в ООО «Строй-ка!» - ремонтирую офисы, квартиры…

- У-у! Это интересно, - обрадовался Леонид. Похоже, его на самом деле заинтересовала моя работа. Вредоносная серенькая тень Божеля так усердно ёрзала по столу, что, казалось, ещё немного, и она протрёт его насквозь.

- Нет, ты сразу скажи, что именно тебе интересно, - сказал я, потупив взор, а потом осторожно посмотрел по сторонам. Первое, что удивляло в жилище Божеля, - это посуда. Нет, на столе стояло первое, что может попасть под руку в обычной российской квартире, - конечно, кроме саксонского фарфора, из которого мы пили водку, - зато вдоль стены теснились горки хрусталя и дорогой столовой посуды. Заметив мой любопытствующий взгляд, он заметил:

- Это Биф. Любит стекло выносить…

- Так ты «скокарь»? – спросил я, вспомнив, что по этой статье сидел мой отец. Вообще, Леонид Божель чем-то напоминал отца. Нет, не внешностью, и, конечно, не поведением, а взглядом. Странно, что у него нет «погоняла».

Молчание затянулось. Выпили снова.

- Человеку свойственно ошибаться, а божеству свойственно прощать! – с сожалением ответил Божель, - Я, допустим, не «скокарь». Я, брателло,  взломщик! Иду на дело, зная, где что лежит, сколько лежит и какая там сигнализация. Поэтому, даже здесь, в Норильске, у меня всегда успех и всегда толстая пачечка дензнаков. А уж хлама-то этого! Вон! - Божель кивнул на хрусталь с фарфором, - Продать не могу, да и – рано пока продавать. Всё это барахло ещё целый год будет в розыске у «ментов».

- А у тебя «погоняло» всё-таки есть или нет?

Молчание. Ещё задали по «порции».

- В твоём понимании – нет, - признался Божель, - А среди «наших», в хипповской «системе» Москвы, меня знали как «чувака» по прозвищу «Ребус».

- А сел как?

- Ограбил инкассаторов Госбанка на полмиллиона рублей.   

- Ух, ты! И как тебе это удалось?

- Я там работал, - ухмыльнулся Божель, - И даже не спрашивай, почему меня туда приняли. Я выглядел, как «Приятное приобретение» Алексея Уатта, или, к примеру, группа «Шокинг Блю»! Я носил «хайр» и был весь с ног до головы «бундесовый». Например, штаны. В пьесе Борьки Гребенщикова «В объятиях джинсни» героиня не узнаёт парня, когда он надел «цивильные» брюки. Это понимать надо, брателло! Меня поэтому-то и приняли на работу в Госбанк!

Кажется, на меня нахлынуло чувство иронии:

- Из-за штанов, в смысле?

- Ну, слушай, ты-ы! – обиделся Божель, - Без нормальных штанов ты уже не божество.

Он встал из-за стола и повернулся ко мне задом. Его джинсы и вправду совсем не напоминали ту «макулатуру», которая продаётся в любом магазине. Например, каждый карман этих очень толстых тёмно-синих брюк запирался на блестящую «молнию» с «карабинчиком». Во всём остальном, это были просто очень крепкие и дорогие «Мустанги» для езды на мотоцикле, которые принято носить просто «до дыр», и которые можно купить только где-нибудь далеко за границей. В нашу страну такая «классика Голливуда» не поставляется

- А у тебя что за «Левайсы»? – щерился вор, - Китайские? Это не по любви. А любовь – свобода, понимаешь? Ты как к женщине пойдёшь в таком гнилом «ширпотребе»? Что ей скажешь? Все женщины – дети, а дети - цветы! Флауэр-пауэр, понял?! Купи себе нормальные брюки, смотри с женщиной нормальное кино! Моё любимое – знаешь, что? «Бременские музыканты»! В трубке Осла не табак, а «cannabis sativa». Осёл, из-под которого «убегает» стог, эту мою догадку преотлично подтверждает! – отдельно указал Божель, - И первая часть была снята в год Вудстока. Это те не хрен собачий – тут тоже понимать надо!

Если честно, я был буквально раздавлен его превосходством. Передо мной был человек редкого качества – «с восторгом». Я помню из школьной программы, что так называли каких-то русских поэтов. Что ж, наверное, Леонид Божель тоже мог бы писать стихи – например, о джинсовых штанах. Тем не менее, он вскрывал квартиры, и делал это так искусно, что ему мог бы позавидовать любой взломщик бывшего Советского Союза.

- И как тут живётся, в Норильске то есть? - обратился я к нему. Леонид скорчил в ответ такую рожу, будто я глубоко оскорбил его, но потом начал «как есть» рассказывать всю свою долгую жизнь – этап за этапом! Леонид был человеком неглупым, очень впечатлительным и увлекающимся. Все его истории свидетельствовали о том, что он перенёс немало разочарований. Но даже мне было понятно, что он был всё-таки прав. Как сложилась бы его судьба, не укради он ту дурацкую сумку с деньгами Госбанка? Ну, закончил бы Леонид Иннокентьевич Божель, сын простого метростроевца, свой любимый до слёз историко-архивный институт (знаменитый всевозможными «неформальными» объединениями), ну пошёл бы он работать в какое-нибудь типично брежневское НИИ Всемирной литературы имени Крупской, или же в обычную среднюю школу; или, наконец, потащился бы Лёня Божель на знаменитый Рижский рынок и стал бы снабжать таблетками юных пионерок и голенастых комсомолок, у которых «яблони в цвету». Многие в те далёкие 70-е занимались этим отхожим промыслом: «Налетай, торопись, покупай «Пастинор!» И что дальше? А ничего! Пустота и Неизвестность. Вернее, широкая известность в самых узких кругах. А, став вором, Лёня Божель превратился в настоящую «звезду»! Его разыскивает вся милиция Красноярского края, его считают кем-то вроде «неуловимого мстителя» (опера иногда преувеличивают, чтобы оправдаться). Правда, на «гастроли» он выезжал теперь нечасто, - и зря господа красноярцы приписывали его неуёмному «инкогнито» грабежи и злодеяния по всему краю!

Кстати, от «гастролей» он отказался после того, как был схвачен в том же Красноярске сыщиками из Новосибирска! В тот раз всё сошлось как нельзя кстати: довести дело до ума они не сумели, да и вообще были почти парализованы этой своей «удачей», почти невероятной – они искали кого-то «своего», а схватили «чужого», да, к тому же, на чужой территории! А красноярцы по обыкновению своему весьма ревнивы: они взяли да и пожаловались на коллег в Москву, в центральный аппарат МВД! А из аппарата МВД тутже затребовали объяснений. Далее началась некрасивая служебная свара, в ходе которой ворюга Божель «повис», окончательно никому не нужный - ни тем, и не другим! - в красноярском СИЗО. 

- Ох, и врезали же мне тогда! – кривился вор, дымя сигаретой, - Били, как грушу в спортзале. Потом приехал какой-то хлыщ из прокуратуры и опять долго смотрел мои отпечатки: что он там видел, не понимаю?! Но – тьфу-тьфу! Обошлось! Ничего, кроме незаконного проникновения, мне не «припаяли». Вышла мне трёха.

Я пожал плечами: всего три года? Я ни за что получил пять, а он за «дело» - только три?!? А я думал, что он отсидел много больше!

- Я тоже, Лёня, на нарах валялся. Был мне пятерик …

- Знаешь анекдот, да? – гакнул Божель, - Старый «зэк» приходит в ресторан и спрашивает «стакан рыбы, карту СССР и хор Пятницкого». Официант весь в недоумении: что это за херь??? А, вот, блин, знать надобно нашего брата, особенно в «законе»!!! «Стакан рыбы» - это водка с пивом, «карта СССР» - это «Беломорканал», а «хор Пятницкого» - кильки в банке…

- Понял! - вздохнул я с облегчением. Анекдотик-то весьма «бородатый»! – Я только, вот, чёто не помню: почему – «хор Пятницкого», - а, Лёня?

- Это - шутка! - пояснил Божель – как идиоту! - Рты у всех разинуты, и все в одинаковых макентошах! - Божель дважды прохохотал, как театральный демон, а после строго предупредил меня: - Ты – это самое, Геннадий, слушай дальше, и не перебивай, когда с тобой беседует Лёня!
После первой, и самой трагической отсидки за присвоения казённых денег, Леонид уже не стремился дёргать судьбу за хвост. Он знал, что хвост у неё очень далеко – в сибирских кущах и чащах, а сама судьба бывает «сукой» почище любого «кума» из оперчасти. Лёня Божель даже забоялся, что вторая отсидка «застанет» его дома («подле матери», как он смело выразился), так что, едва освободившись, он сразу отъехал с дружком своим «Кентом» на «сессии» - «сессиями» дружки-разбойники назвали «гастроли» по городам и весям России.
- Это было время то ещё! – шептал Леонид, быстро пьянеющий, - «Кентяр», божья душа, меня спросил, как брат брата: поедешь, ты!?! У него «сухарь» был, понимаешь, чужой – взятый у пацанчика, который в Москве на Курском срезал «угол» у бабы. Они в «зоне» познакомились. «Зона», она ж – того, всех «лохов» в люди выводит, и даже, бля, не таких, как тот босяк с вокзала! А «Кентяра», божья душа, с его честным паспортом отмахал на перекладных пол-Советского Союза, до Москвы добираясь. Да – бля!!! – зверзски заорал пьяный Божель, - За каждым из нас «хвост» был будьте-нате! Почище, чем на похоронах авторитета. Это как в песне: «А в отделении любом имеют мою фоточку. А как попасть в приличный дом? Да только через форточку!» Но тут я сказал старине «Кенту»: куда поедешь ты, туда потащусь и я. Ведь я, бля, твой лучший друг … 
Они грабили далеко от столицы, как раз в тех городах, через которые проходили самые большие арестантские этапы. В одном из таких малоизвестных сибирских местечек «Кента» круто «повязали»! Леониду повезло: дружок его не выдал, а местные милиционеры как-то совсем не обратили внимание на Леонида-москвича с его замашками «хиппи»-американца. Ведь тогда, в самом конце 70-х, этих запоздалых «цветов асфальта» было столько, что «компетентные органы» смотрела на них, как на «смешное безобразие». Однако, зря они так понаивничали! Лёня тут же обнаглел и исхитрился в одиночку испортить им всю статистику по грабежам аж за целый месяц беспорочной оперативной деятельности, - в частности, оставил без средств областную базу стройматериалов. Из этого приключения Лёня Божель вышел жив-здоров-богат, и потом целый месяц гулял по омским ресторанам. Что же касается доверенного дружка его «Кента», то, влезая на стройбазу, Леонид как раз пытался с воли ему помочь - вроде как, не того вы задержали, товарищи сотрудники МВД: настоящие грабители – вон, где «гуляют»! Но - увы! Все его усилия оказались напрасными. Он многое предусмотрел, и очень здорово отвлёк внимание местной милиции, но Боженька так и не смилостивился над стариной «Кентом»: спустя полгода его осудили на рекордный по тем временам срок и угнали куда-то в Якутию. Ну, а далее было …
А что далее?!? Мало ли что могло случиться, не попади «Кент» за решётку?!? Вот, к примеру, другим товарищем Божеля в те стародавние времена был член московского областного общества книголюбов. Это был красивый интеллигентный парень, писавший стихи, как Пушкин с Державиным; не пил, не курил, не воровал, не спекулировал, однако всегда носил дорогие импортные костюмы и шляпы с большими полями, а ещё галстук-боло, словно герой-любовник в мексиканском кинофильме. Купил он как-то у заезжего «барыги» электрическую бритву «SONY» и тут же попал за неё под следствие – а она была краденая! «Я ведь это знал! – жутко сокрушался книголюб, - Ох, не надо было с торгашами связываться!» Так вот, старина «Кент» тоже ЗНАЛ, что у него с Леонидом ничего не получится, и он тоже всё предусмотрел заранее. Поэтому-то «Кента» в тот раз схватили, а Лёню просто не заметили. А дальше, чтобы не искушать судьбу, Лёня Божель направился прямиком в город Норильск, где его уж точно никто не стал бы искать.

- И тогда я сказал: прощай, старина «Кент»! Спасибо тебе за всё, что ты сделал! Век буду помнить! И хорошо, что ты меня не выдал. А иначе, кто сказал бы о тебе хоть одно доброе слово? Да вообще никто во всём этом чёртовом свете! – бубнил Божель, стуча себя в грудь стаканом, - Так-то вот, Геннадий!

- А кто он был? – спрашивал я, - Ну, «Кент» этот?

Может, и не стоило об этом спрашивать, однако своё прошлое Леонид Божель вспоминал с колоссальным удовольствием:

- «Кент» был не «кто-то», а – очень правильный человек! Он был из самой академической московской молодёжи 70-х годов, и хипповал аж с 15 лет. Хотел поехать в Таллин, в общину бездомных художников – тогда это было очень модно! - но родители сказали, что не пустят. Отец его - во «Внешторге», потом был на преподавательской работе в МГИМО, а сестра – переводчица с инглиша. И он, кстати, Джека Лондона, повесть «Белый клык», тоже читал на настоящем английском без всякого словаря, и поехал в результате не в Ленинград и не в Таллин, куда хотел, а в Якутию, в лагерь. Но чем это лучше Аляски, да? Это - судьба! И стоит ли её испытывать, раз она – такая?

- А как же книголюб? – разбирал меня интерес, - Не уж-то, его тоже посадили?

- А я что-то не припомню, - щурился Божель, дыша на меня водкой, - Нет, вроде бы, за такое не сажают, но в те годы могли и посадить … – Протяжно зевнув, Леонид томно зафилософствовал: - Вот, Геннадий! Странная штука – прошлое. Когда-то оно было, а было ли, не помню! Я вижу, что ты сам как тот самый Белый клык, правда? Люди только и хотят, что выколотить из тебя всё лучшее, всё человеческое. Чтобы только зверь в тебе остался. Скоро зиме конец, начнётся тепло, полетят гуси, будут присаживаться в наших краях. Я охотничаю с первого своего дня на Таймыре – скоро 30 лет как! Иной раз и по пятнадцать «пар» за сезон добывал. Уток бил несчётно …

- Так у тебя и ружьё есть?

- У Бифа есть ствол, у напарника моего, - небрежно указал Леонид, -  Биф у меня вместо собаки – с ним и хожу в тундру. Но, кроме птицы, меня в тундре ничего не интересует. Ни олень, ни медведь, ни, тем более, волк позорный …

Вскоре я увидел этого мистера Бифа, будь он неладен! Бифу было лет около сорока. На лицо он напоминал какого-нибудь сицилийского гангстера из кино; эту его интересную внешность дополняли круто нацепленная на «репу» огромная кепка-коппола, которую он носил даже в самые лютые холода. Как зовут Бифа, я так и не узнал: «Биф», он и есть «Биф»! Зато я узнал, что в местном профилактории «Валёк» у него была работа и своя комнатка с телевизором, так что в Норильске Биф почти не появлялся. Вернее, он появлялся в Норильске, но всегда по делу. В городе он промышлял взломом забытых на зиму гаражей да ещё грабежами на одной из окраинных улиц.

- Что такое? – спросил он, уставившись на меня, как баран на новые ворота, - Опять, что ли, новенькие? А-а! Ты ж о нём говорил! Строитель!

- Не строитель, а твой сменщик, - сказал Божель. От таких слов меня даже передёрнуло: это как понимать? - Ты только не психуй: парень – что надо!

- Это как – «что надо»? – спросил Биф, сверкая сицилийскими очами, - Я с судимыми не работаю, учти!

- Это – как тебе угодно! – Внезапно Божель развёл руками так, будто собирался сплясать вприсядку! – Но ты моё слово ведь знаешь…

- У меня – тоже слово! – Биф явно обиделся! – И я его тоже назад не беру!

На старую раскладушку Божель постелил охотничий спальный мешок «made in Canada», накрыл его сверху простынёй.

- Ночуешь у меня, - велел Божель, - Тебе завтра ей-ей топать, так хоть выспись по-человечески!

Биф сдёрнул с головы кепку и выразительно хлопнул ею об стол. «Это опять твой характер!» - ядовито упрекнул Божель. Биф – ухмыльнулся в ответ. Вскоре мы сели пить водку. Божель спросил, куда тот едет. Биф ответил не сразу. Их диалог был как-то не по-лагерному прост и лаконичен. Впрочем, на «зэков» они были как раз и похожи.

«Прям не воры, а «Комеди-Клаб» какой-то!» - отметил я про себя, и был по-своему прав. Но отступать было уже некогда.   

- Ты туда надолго? – спрашивал Божель, - Когда тебя ждать?

- Мне дуть в посёлок чуть севернее Дудинки. Поработаю там и вернусь. Когда, потом скажу. Завтра у меня вертолёт с аэродрома Валёк.

- Тогда на кой фиг тебе из Норильска переться?1? Ты же в профилактории сидишь от аэродрома в трёх с половиной километров?!? – шумно возмутился Божель. Мистер Биф покачал коротко остриженной головой, многозначительно хмыкнув в ответ:

- Я не хочу глаза мозолить.

- Ах, вот, почему? …

- Да! И этот твой Бородавка мне не нужен!

- А сам-то ведь уезжаешь? – ядовито упрекал Божель, - Кто заместо тебя будет копеечку нести? Пушкин, что ли? Или твой этот Луг? Ага! Дождёмся от него!

По всей видимости, мистер Биф и Лёня Божель уже не были друзьями и напарниками. Жили эти «братья-разбойники», как и прежде, очень неплохо - жрали сардины из Португалии и запивали их водкой «Абсолют» по 1500 «рубчиков» за бутылку, но, глядя на них, я уже понимал, что времена, когда они вместе «грабили банки», остались далеко позади. Теперь им надо было культурно разойтись – то есть, сделать это, не нарушая «психо-соматического баланса». Но как это сделать?!?

- Ладно, пусть он несёт копеечку! – зарычал мистер Биф, уже ни на чём не настаивая, - Только Тома с Котом в наше дело не бери! Не хочу я видеть этих пацанов в нашем деле!

- И не увидишь!!! – закричал Леонид и неожиданно, с огромнейшей радостью улыбнулся мне – так, будто он состоял со мной в каких-то особенных отношениях. Биф сокрушённо покачал головой, снова сел за стол, в полном молчании выпил, затем пожевал копчёного сыра местного производства. Я не решился ждать продолжения их диалога и поспешил сбежать на улицу. Там, во дворе дома, заснеженном, как нетронутая тундра где-нибудь возле Хатанги, я с некоторой тревогой подумал – и, между прочим, вполне справедливо:

«Эти двое «подписывают» меня на какую-то пакость. На разбой и «мокруху» я не пойду. Это, к тому же, не моя квалификация. Но вынести из «хаты» вещички, наверное, придётся. Ведь коли назвался, так, значит, полезай, куда надо! Молодые иногда думают, что они, дескать, поворуют чуток ради достатка, а потом отойдут от дел, и заживут, как цари. Ага! Щас! Воровская профессия – это, брат, судьба! Будешь таскать грязные узлы, пока тебя не кремируют вместе с ними … »

Погода была по-арктически и по-норильски неистовая, но без характерных для города припадков атмосферного бешенства. Прежде чем пойти к Леониду, я пару часов провёл в офисе фирмы наедине с Мальборо. Мне пришлось ещё раз смотреть, как Дима составляет документы, - ох, занятие то ещё, смею заметить! Дело в том, что Дима-Мальборо хоть и был родом из «блатных», однако в «магию слова» он верил, как старый бюрократ из отдела кадров. А как он писал отчёты! Это даже не бюрократический процесс, от которого мухи дохнут, а - целая трагедия «Уильяма нашего Шекспира»! Он ведь всего лишь просил выделить денег на оплату чего-нибудь, или, к примеру, долго писал ненужный отчёт на имя гендиректора Жакова, а с виду казалось, будто из-под его пера вот-вот полезут мудрые строки: «Быть или не быть? Вот, в чём вопрос!» Когда же документ обретал, наконец, и необходимый смысл, и кое-какую выразительность, Мальборо обязательно звал свою бессменную пассию Ирину Пензину, и уж только тогда окончательно «вбивал» документ в электронный формат Word – буквально «Благодарным потомкам от вора Димы-Мальборо!»

Никогда не видел зрелища глупее, чем этот ворюга за компьютером!

Тем не менее, он всегда находил деньги и никогда не терялся под грозным взором гендиректора Жакова, болгарина по рождению и югослава по прежнему паспорту, инженера югославской строительной фирмы, когда-то приехавшего в Норильск на строительство Центральной клинической больницы; теперь это был не иностранный инженер, а обыкновенный российский «барыга», скупавший золото и платиноиды; другим его постоянным «интересом» были радиоактивные материалы, то и дело «всплывавшие» на местном «чёрном рынке». Впрочем, партнёры фирмы (как и местная милиция) не имели к товарищу Жакову никаких претензий. Зато старшего мастера предприятия Дмитрия Михайловича Софронцевича, более известного под прозвищем «Дима-Мальборо», и его бессменную любовницу Ирину Пензину они открыто ненавидели, и - давно бы, наверное, прирезали, если б это было можно.

Впрочем, всё по порядку! У пропитанного цинизмом менеджмента норильских производственных предприятий Ирина Пензина была врагом номер один. Почему? Потому что одного взгляда на неё было достаточно, чтобы понять, что это не женщина, а какой-то тиран Тиберий в женском обличии, - очень высокая, сухая и прямоугольная, как железнодорожная шпала, с удлинённым профилем и резким командным голосом. И даже странно, что это чучело было не из числа инженеров и менеджеров, а всего лишь бригадиром маляров, и не «принцессой гламура», на которую ровняются женщины предприятия, а простой девкой с Урала, лет около тридцати, безмужней и бездетной, как коза в деревне.

Да что там чужие директора и менеджеры! Они всё-таки имели право выбора – общаться им с нею или не общаться! Другое дело – простые рабочие! В любой фирме найдётся свой «Чубайс-аллерген», свой йен-флеминговский капитан-командор Тремп, которого ненавидят все, кроме высшего руководства. Короче, это что-то вроде Аракчеева! В «Строй-ке!» этим «аракчеевым» была Ирина. Рабочие не терпели её, потому что она, почти не работая, имела ВСЁ наравне с мастерами и даже менеджерами.

Почему? А потому что она сожительствовала с Димой-Мальборо.

Я общался с ней сравнительно нечасто; в конце концов, её положение несравнимо с моим, «подневольным», однако она утверждала, что знает меня очень близко – буквально как облупленного! Следом за её словами обычно возникали вздорные слухи, способные толкнуть на крайности не только меня, парня, в сущности, безразличного, но даже и Диму-Мальборо, эмоции которого часто переливались через край. Я не знаю, кто был автором этих слухов, но тот, кто их пускал, явно рассчитывал спровоцировать большой внутрифирменный скандал с множеством неизвестных последствий.

Итак, всю вторую половину дня я пил водку с Божелем, и домой явился, как обычно, слегка навеселе. Вообще, для меня, далеко не плейбоя, спиртное превратилось в некий допинг, замещающий все другие сильные впечатления, в том числе и от секса с любимой женщиной. Ларисе, конечно же, очень не нравилось моё пьянство, зато ночью она шептала мне в ухо:

- Шарман, Генка, давай ещё, давай…

Сказать нечего: в пьяном виде я был много «долговечнее», чем в трезвом. Эрекция не исчезала даже после третьего, а то и четвёртого раза. Потому-то Лариса и наседала на меня всякий раз, когда я притаскивался от Божеля. Тело её было твёрдое и выносливое, будто её женские формы были вылеплены из какого-то очень мужского материала (вот, во что превращаются девушки, немного поработав на стройках российского капитализма!); несомненно, она была и мила, и просто красива, однако её жадность доводила меня почти до озверения. В общем, я тащился домой, словно на какое-то дикое родео, которое будет длиться с вечера и до самого утра (с разницей, что «конём» буду всё-таки я, а не она!) 
 
Итак, когда я неспешно вошёл в спальню, Лариса была раздета. Однако она была не одна. Возле нашего с ней дивана сидела на корточках Ирина Пензина – и тоже, кстати, неодетая. При моём появлении она убрала с дивана пустые банки из-под пива. Я был крайне удивлён увиденным, но не стал спрашивать, что делает у нас Пензина – а ну её, подумал, заразу такую! Моя рыжая красавица легла на покрывало, от которого шёл очень интимный аромат, и томно закрыла глаза. Снаружи ревела пурга, за окном скрежетала длинная консоль с фонарём освещения; грохот от этого скачущего металлолома был такой ужасный, что Лариса, в конце концов, с головой накрылась одеялом.

«Ну, - тут сказал я сам себе, - когда-нибудь я возьму лом да сковырну эту железяку, будь она неладно! Спать же невозможно, мать её разтак-перетак!»

Пензина, от которой пахло «Холстеном» прям, как от наших плиточников в конце смены, молча смотрела по телевидению, как летают в столичном небе Су-27 группы «Русские витязи». В Москве было жарко и солнечно, а здесь, за Полярным Кругом, царствовала матушка-Зима. Но приближался отпуск, и все отлично знали, что Ирина собирается за границу. Она вылетала в Москву немедленно - как только в офисе выдадут деньги.

«И чем они тут занимались в моё отсутствие?» - удивлялся я, стоя на кухне перед раскалённой электроплиткой. Я жарил куски очень жирной свинины (в Норильске не принято соблюдать диету!), а сам думал о том, что Лариса находится в моём доме, лежит на моём диване, и - раздета. От этой мысли мне было очень тепло, - вот, какое интересное чувство на меня нахлынуло! Но – Ирка Пензина, весьма далёкая от артистизма! И зачем только Лариса её привела? Ведь она же терпеть её не может! И чем они могли заниматься? Что у них за странный девичник в голом виде?

«Впрочем, - остановился я в своих рассуждениях, - чего только не сделаешь накануне отпуска, особенно если деньги очень плохо дают!»

Если у Газманова «мысли – мои скакуны», то мои мысли бродили вокруг меня, как конвойные собаки. В тот момент мне почему-то казалось, что нечто невидимое, но вечное, как сама природа, то, что сводит людей вместе или разбивает врозь, - приближается ко мне откуда-то издалека. Это была та самая, уже знакомая мне неземная жестокая сила, о которой рассказывают все религии мира; из-за неё жизнь становится ужасной, запутанной и очень  глупой. Однако же, - «Собаки лают, а караван идёт», как говорил Денис Сгебров, мой знакомый по сизо и «зоне». И не стоит, наверное, обращать на это столько внимания! Мало ли, что может привидеться на высоких широтах?

Внезапно Лариса с Ириной поссорились. Я отлично слышал, что Лариса строит из себя этакую «пай-девочку», а любовница Мальборо, наоборот, энергично демонстрирует высокомерие, - типа, сиди и молчи, кошка драная! Обычная её манера! Но, вообще-то, с Ларисой опасно разговаривать в таком тоне. За это можно пострадать, причём не только морально, но и физически.

«Что у них там?»

И, вот, из пустоты возник шум, кто-то кого-то обозвал «дура кривая», и до моих и без того уже раскрасневшихся ушей донёсся испуганный Ларискин голосок:

- Геннадий, иди сюда! Пожалуйста!

Она встретила меня на пороге комнаты. Первое, что я увидел, было столь же непоправимо, как то мясо, которое я пожарил. Как говорят японцы в романах Рю Мураками, «пожарив немного свиньи, ты пожаришь всю свинью». Так вот, в злом ослеплении Лариса воткнула Ирине в глаз ножницы, и так воткнула, что вытаскивать их было поздно. Да уж, неплохо для миловидной девушки–маляра!

- И давно ты это всё придумала? – спросил я, - Прям на половину лезвия!

Лариса радостно расхохоталась. Она была тоже навеселе.

- Жива?

- Дышит, но не шевелится, - простенько прокомментировала Лариска, - Крови нет. Прямо в мозг – бамс!

Я никогда не сомневался, что эта резковатая и, на самом деле, искушённая в жизни девушка способна на жестокую самооборону. Но я не знал, что она может убить, да, к тому же, так «случайно», как это бывает только у безмозглых «бакланов»! Интересно, сколько ещё злости отмерил ей Господь?

Я спросил:

- Ты когда-нибудь видела вживую лесовоз? А видела, как молодые девчонки «загибаются» в колониях? - Я говорил почти шёпотом, а она слушала так, будто я громко кричал на неё. – Это ты так Диме отомстила, да? Зря, Лара…

- Ещё не хватало мне слушать твои глупые пророчества! – ахнув, ответила моя красавица и перевела разговор в другую тональность: - Она хотела потоптаться у меня на голове. Лучше давай решим, что делать с телом.

Я всё тщательно «обмозговал». Наверное, с точки зрения «палева» ничего не случилось. И хорошо, что она била в глаз, а не в грудь или в кишку, иначе крови было бы, как от зарезанного поросёнка. И крика не было. Пензина умерла быстро и беззвучно. И неожиданно! Помнится, в Ишимском остроге так закололи (спицей, кажется) одного громилу-гопника родом из Воркуты. Его скрюченный труп «зэки» неделю прятали на территории колонии, а потом, благоухающим, как только что из могилы, подбросили в «локалку». Именно тогда капитан Рева распорядился всех «бугров» острога запереть в 4-ом отряде; «офицер и джентльмен» надеялся, что авторитеты, как звери, в момент друг друга порежут. Но он просчитался. Ответом «зоны» на его принципиальное решение стала глупая история с побегом «Санитара», а потом «подстава», в центре которой оказался Спичкин. В «подставу» попытались затянуть и самого капитана, но он – благоразумный! – аккуратно уклонился.

Итак, он отошёл в сторону, и стал героем! А я могу стать героем?

«Стать героем», учитывая все обстоятельства разыгравшейся в моём доме трагедии, я не смог бы даже с ЕГО везением – не то, что с моим! Да и какое тут может быть «везение»? Неужели, Пензина могла встать с пола, вынуть из головы ножницы, одеться, сесть за руль и «переехать» на новое место - подальше от квартиры на улице Анисимова? Конечно, это что-то из области ненаучной фантастики! А что реально? Реально мы получили труп любовницы старого барыги-мастера. Оставалось только надеяться на то, что Пензина и Дима-Мальборо и в правду, как говорили мужики, порядочно не ладили; это могло означать, что обладатель дребезжащего «Мерседеса» не сразу обратит внимание на исчезновение своей дорогостоящей пассии. А уж там можно будет «изобразить» нечто вроде «куда-то поехала и пропала без вести». А что тут особого?! В нашей стране молодые женщины и девочки-подростки «пропадают» сотнями, и всем это дело почти «по барабану»!!!

«Кстати, почему я застал их раздетыми? Чем они занимались?»

- А вот это тебя это не касается! – ответила Лара и решительно предложила распилить Пензину в ванной комнате и частями вынести из дома. Пока за окном грохочет снежный буран, можно и не суетиться, резюмировала моя ненаглядная, однако начинать, по Ларисиному мнению, следовало бы сейчас, то есть без промедления! Я просто любовался её хладнокровием!

«Ну, даёт, рыжая кошка!»

- И зачем ты её грохнула?

- Она меня домогалась, как последняя сука! – почти призналась моя ненаглядная, - Вот я и не выдержала. Теперь главное, чтобы она у нас не запахла…

Вот, оказывается, в чём дело! Что ж, такое тоже бывает – и не секрет, что такие «друзья не растут в огороде», зато проблем от них бывает большой вагон и маленькая тележка. И теперь действительно важно, чтобы эта история не имела сюжетного продолжения. Впрочем, по-моему, прежде чем «киксануть», моя возлюбленная уступила Ирине по полной программе, и именно за этим занятием (а, вернее, сразу после него!) я и застал их голыми на моём красивом диване.

Итак, считать это изменой или не считать?

- Это ведь шутка такая, верно?

Я наклонился и проверил пульс. Пульса уже не было, Пензина не дышала, а голова её теперь имела сходство с каменным изваянием в музее древней истории; кроме того, любовница Димы-Мальборо, голая, вообще очень напоминала молодого парня из секции лёгкой атлетики. Один глаз её был широко открыт и по щеке (что меня и удивило!) стекала слеза – не капля крови или пота, а именно слеза! Или я сплю, и мне всё это мерещится?!

- Ты её мобильный выключила?

- Её телефон остался в машине, - ответила Лариса и показала ключи с брелоком в виде ёжика. А я и забыл, что этот Тиберий в юбке ездил на «Тойоте-Виста»! – Я перегоню её машину куда-нибудь в Старый город, и заодно выброшу по пути её вещички. А ты займись телом, хорошо, Геннадий?

Я согласился и, ухмыльнувшись, пожал плечами. «Дерзкая какая!» А ведь именно с дерзости, и начинается настоящая бандитская карьера! Кстати, на столике в прихожей я увидел золотые часы «Радо», принадлежавшие Пензиной. Красивая вещичка с красными камешками, и, скорее всего, не поддельная. Но Лариса очень равнодушно бросила часики в пакет для мусора, в который собирала вещи Пензиной. Нет, всё-таки не бывать ей настоящей разбойницей! 

- Ты только не вздумай брать её косметику! – предупредил я «на всякий случай», хотя и понимал, что это почти излишне: ведь Лариска почти не красится. Тем временем, она как могла наскоро облачилась в красивую норковую шубку Пензиной и в таком виде, очень «громко» спустилась вниз по лестнице, к машине, стоявшей ровно напротив подъезда; хоть Лариса и Ирина и не были девушками одинаковыми, тем не менее, они вполне могли бы носить одежду друг дружки, - впрочем, как все истинные «стройняшки» на белом свете! «Ну и хамелеоны же обе они!» - подумалось мне, и я медленно взялся за своё скорбное дело. «А куда спешить?!» Я перетащил Пензину в ванну и пустил из крана холодную воду. Теперь оставалось выбрать нож с лезвием потвёрже и поострее, и найти где-то спрятанный финский топорик для мяса, оставшийся ещё от прежних хозяев; уж даже и не помню, куда я его положил «от греха подальше», - на балконе, разве ж только, поискать? На полпути к балконной двери я приостановился и чутко навострил слух; иногда это нужно делать, когда совершаешь тяжкое преступление.

За стенкой - пели дружным хором:

                Уходят вдаль московских улиц ле-енты,
                С Москвою расстаются москвичи-и,
                И пусть сегодня мы ещё студенты,
                Мы завтра настоящие врачи!!!!

Странная, тоже мне, песенка! То ли там ТВ включили, программу «В нашу гавань заходили корабли», то ли в соседней квартире гуляют выпускники московских ординатур. И - давние выпускники, судя по песенке!

Я медленно пережевал образовавшийся во рту твёрдый комок слюны и открыл дверь на балкон. Странно, но в этот момент я не чувствовал в себе ни тревоги, ни разочарования, ни, тем более, страха божьего, - вообще, ничего такого, что могло бы меня скомпрометировать. Человек ли я был в этот момент? Да, несомненно, я был и оставался человеком! Но я человек-злодей – и не лучше и не хуже многих людей в нашей стране! А занятие, к которому я себя готовил, напоминало мне что-то «мифологическое» - так разделались, если я не ошибаюсь, с одним из древнегреческих героев. А тот, в свою очередь, был взят богами на небо. Что ж, может, Ирина Пензина тоже станет какой-нибудь кометой или созвездием???

11.

Конечно, мистер Биф и Лёня Божель были персонажами почти анекдотическими, но они не были одинаковыми и умещались в моей голове несколько неравномерно: мистер Биф занимал места много больше, чем бывший хиппи, зато Божель имел перед ним интеллектуальное преимущество. Странно, но я ЗНАЛ, кто такой Биф. К тому моменту я уже достаточно пообтёрся среди разных людишек, поэтому вполне мог предположить, какое фиаско его ожидает в будущем. Не Божеля, а именно Бифа! Кстати, он имел в чертах своих нечто артистическое; может, в том было виновато южное солнце, в лучах которого родился Биф, а, может, таким образом, сказалось несбалансированное питание в тюрьме-малолетке, в которой он встретил своё совершеннолетие. Мне даже показалось, что, покружившись в преступной среде, этот «сицилиец» живо направил стопы в искусство (с ворами такое тоже случается – коли не в храм, так, значит, в «ёперный театер»!), и только наша общероссийская судьба-злодейка могла вынести Бифа из «театера» обратно в воры.

Что ж, примерно так и оказалось! Краткий разговор «тет-а-тет» выявил в нём деятеля театрального закулисья и любовника актрисы (вероятно, всё-таки бывшего!), а ещё похитителя пива и котлет из театрального буфета, ныне преобразованного в кафе-буфф «Эстрадное». Причём в его жизни уже было одно фиаско. В Норильском Драматическом театре имени Маяковского (Кстати, почему именно «Маяковского», если в 50-е годы в нём играли Георгий Жжёнов и Иннокентий Смоктуновский?!) Биф «служил» Мельпомене в должности машиниста электрического поворотного круга. На главный городской праздник - День металлурга, мистер Биф закрутил свою машинку так, что вместо приезжей певицы, в прошлом знаменитой исполнительницы советских песен, на сцену выкатились актрисы из её ансамбля. Их выход был через три минуты, и они спокойно себе переодевались на обратной стороне поворотного круга. В общем, концерт получился просто душераздирающий. Поворотный круг в Норильском Драмтеатре с самого своего рождения желал быть каруселью в Парке аттракционов, поэтому он не замер, явив миру девушек без юбок и матёрых актрис с декольте по самые жировые складки, а, наоборот, пошёл вертеться дальше. Сделав несколько невероятных пируэтов, он с громом и молниями замер на месте - перегорел электропривод! В тот же день Бифу, покорному слуге Мельпомены, предложили уйти. Мистер Биф тут же переехал в профилакторий «Валёк», где тоже имелась концертная площадка и кое-какое электрооборудование, и занял ту же самую должность сменного электромеханика.

Казалось бы, мистер Биф – сам виноват, и у него не было причин обижаться на театральную дирекцию. Но он обиделся, и в отместку жестоко ограбил квартиру одного из богатейших в Норильске интеллигентов, а именно «актёра театра и кино» Сергея Резунчика. Затем «прима» Драмтеатра Эра Михайловна Склерозова не нашла у себя дома каких-то очень ценных вещей – серебряных брошек в древнеегипетском стиле с камушками типа «кирпич», хрусталя венского, некоего удивительного предмета под названием «грим-зеркало» и ещё, кажется, какого-то особо ценного шиньона, оставшегося от «бывшей» петербурженки и норильской театральной «примы» тридцатых-пятидесятых Евдокии Третьякевич. Потом настала очередь обожаемого в городе театрального администратора по фамилии Балда (он получил по «балде» прямо на пороге своей «хаты»; «хату» Балды Биф потом «чистил» трое суток!), и так продолжалось далее, далее, и далее, и ещё очень много раз, и прямо до тех пор, пока грабежи и взломы не стали окончательно его любимейшим занятием.

Кстати, как он не старался, местная милиция никак не могла вычислить вора. Подозрения падали на многих воров из числа новоприбывших в город, но Биф, тоже, в общем-то, не вполне местный, всегда был все подозрений. Зато страдавшие от налётов норильские интеллигенты и представить себе не могли, что ключи к их жилищам подбирает не какой-нибудь «залётный», у которого нет ни стыда, ни совести, а – свой, прямо до боли знакомый театральный работник Вова Эйдельман, о прошлом которого они, впрочем, ничего не знали. А потом Вовочка Эйдельман зазнался с Леонидом Божелем, окончательно отошёл от театра, и превратился в надёжного и расчётливого напарника по всем Лёниным воровским делам. Но люди-то они были, ещё раз повторяюсь, очень разные, и каждого клонило всё-таки в свою сторону.

Например, у Леонида никогда не возникало необходимости подвергать себя риску. Биф – лез из кожи вон, воруя на свой «сицилийский» страх и риск, а Лёня Божель, тем временем, «прохлаждался», как совсем непричастный. Тут мне вспомнился Тимка Езеров, мой давний товарищ. Никто, кроме меня, уже не помнил, что был на свете такой парень, мятежный, как Павка Корчагин, - лагеря поглотили его целиком, без остатка! А - Леонид? Глядя на него, я невольно подозревал, что старый хиппи заговорён от лагерей до самой своей кончины. Все «сядут», а он – никогда! А его руки?!? Когда он задумчиво постукивал пальцами по краю стола, я замечал, что ладони у него большие, как у настоящего громилы, но очень ухоженные, несмотря на грубую профессию. Это было настоящее «божество» преступного мира!

А я? Я вот уже в пятый или десятый раз появился в его жилище на улице Лауреатов. Самое интересное, что с момента моего первого появления здесь почти ничего не переменилось. Те же горки хрусталя и фарфора, тот же полупьяный дух студенческой «общаги», который исчезнет только вместе с самим зданием на Лауреатской улице, и тот же Леонид, сидящий у замёрзшего окна, - как всегда полупьяный. Его напарник был в Дудинке - оставил шефа в «непонятках»! Ну, скажите, разве сицилийские гангстеры так поступают?

- Да какой он сицилиец?! – ухмыльнулся Леонид, медленно подсаживаясь к столу с водкой и закусками, - Он – так, шутка природы…

Когда я приходил в прошлый раз, Биф был ещё в Норильске. Ни слова не говоря, я пожал в тот раз плечами, на что Божель ответил сиплым воем:

- Пустяки – головой отвечаю! – кричал ворюга, - Надо помочь вещи вынести из квартиры на Игарской улицы. Не хочешь, да? Так и скажи – забоялся!!!

В углу пробудился Биф и тоже уставился на меня дикими глазами. Я его не боялся; если б в тот раз случилась потасовка, то я их обоих разложил бы и высек «по полной программе», но мне почему-то чудилось, будто я падаю, – таким неожиданным и удивительным стало моё самочувствие! В этот раз я тоже чувствовал себя весьма неважно. Но - что делать и как решать? Моё прежнее недоверие к Божелю (виновником которого был, конечно же, он сам!) оставалось в прежней силе, но мне совсем не хотелось с ним ссориться.

- Я не враг тебе, - говорил Леонид, - Просто, мне необходим хороший напарник взамен этого олуха, который уносится от меня на край света.

- Я еду в Дудинку!!! – уточник Биф. Тогда, в прошлый раз, они выглядели, как Моргунов и Вицин, которым не хватает только Никулина. Но я замечал совсем другое, - наверное, то, что Божель хотел мне показать! На стене обнаружилась фотография. Это был тот же Леонид, но - двадцатилетний. Прям какой-то Божок, а не Божель, - худой и длинный, в коже и кольцах, на голове – конский хвост длинной в полметра, а в руках гитара, настоящая, - гладкий кремовый корпус, белая накладка и золотые звукосниматели! Это был приветик из СССР семидесятых, из тех времён, когда Леонид Божель ещё не воровал, а учился в историко-архивном и «фанател» от рок-музыки. Но играть на гитаре он не умел – просто позировал с джаз-басом фирмы «Фендер»! Умей Лёня играть на этой импортной штуке, разве стал бы он грабить?! Да вряд ли! Был бы тогда у Лёньки домик на природе, ружьё длинной в аршин и любимая реченька с наивными уточками.

А у меня, у Бородавки, была такая реченька?

Я грустно пожал плечами. Мне живо вспомнилась родная Неренга, «хрущёвский» дом с полупустым магазином в торце, своры бездомных псов, жадно рыскавших по округе, и отец Тимки Езерова, распевавший по утру блатные песенки. А ещё вспомнился полосатый астраханский арбуз, который мой отец прикатывал один раз в году – огромное событие! – и громкие голоса грибников, шагавших с речки Рыбная. Грибники в городке Неренга – самый трезвый и обеспеченный народ: грибы они собирают целыми мешками и кадками, а затем продают их приезжим торговцам. А ещё мне привиделся польский священник отец Терезий.

- Ну, хорош ностальгировать! – прикрикнул на меня Биф; он лежал в грязном углу, на раскладушке, и, сильно похмельный, никак не мог уснуть. - Ничего там не осталось от твоей Неренги, а псов, небось, «урки» с водкой съели!

Тогда, в прошлый раз, я подсел к столу и спросил Леонида Божеля, зачем ему столько денег – ведь он и так бросается ими почём зря! При этом я, не моргая, смотрел на его фотопортрет - длинные волосы, гитара, похожая на тело любимой девушки, и много-много красивого энтузиазма в синих глазах.

                Оглянись, незнакомый прохожий.
                Мне твой взгляд неподкупный знаком!
                Может, я это, но только моложе,
                Не всегда мы себя узнаём…

Леонид, как всегда стрельнул весёлым глазом (уже давно не синим!), и взялся перечислять, медленно загибая пальцы:

- Добывать деньги – моя профессия. И ещё моя безопасность. Это моё ружьё во-от такого калибра. И мой дом у реки. И моя собачка Ласточка. (Божель глянул на Бифа и тот нервно завертелся на раскладушке.) И вообще всё-всё-всё, чего ты, Бородавка, даже вообразить себе не можешь. Ты знаешь песню Джона Ленина (он так сказал!) «Имейжн» из самого «небитловского» альбома?

- Нет.

- Тогда нам с тобой и разговаривать не о чем, - Божель пренебрежительно развёл руками, - В этой песне всё сказано, браток…   
 
- Ладно, Леонид, - сказал я, выпив с ним по «стопарику», - Я согласен. Но я хочу заранее всё знать – где, что и почём? Понимаешь? Я в тюрьму не вернусь…

- И я тоже, - прохрипел Божель с тем же энтузиазмом, - Выпей со мною ещё раз, пожалуйста, и уходи! Мне надо тут всё обсудить с товарищем Бифом!

Не знаю, что они с Бифом тёрли-обсуждали, однако в следующий раз я застал Леонида в абсолютном одиночестве. Через полчаса разговора (который я запомнил на всю жизнь!) я вырвался из его комнатёнки и поспешил к себе на улицу Анисимова. Шёл я пешком, по крепкому снежному насту, слева с гулом проносились машины, обдували меня тёплым вкусным выхлопом. Норильск не мал, но заблудиться в нём невозможно даже в самом густом тумане; через полчаса я был дома. Ларисой в квартире даже не пахло. Впрочем, у неё на работе обязанностей намного больше, чем прав, и неудивительно, что её запах выветрился из квартиры. Мне тоже с утра идти на двенадцатичасовую смену.

Я сделал вызов на мобильном телефоне и с удивлением обнаружил, что её телефон-слайдер почему-то остался дома: он мне отсигналил из-под диванной подушки. С момента, когда не стало Пензиной, прошла целая неделя. Уж не прикарманила ли Лариса её раскладную «Моторолу»? Не дай бог! Но почему тогда свой телефон она оставила дома? Крепко чертыхнувшись, я лёг спать. А утром меня разбудили милиционеры. Это была стандартная для Норильска проверка паспортного режима, - всегда загадочная, но совсем не серьёзная. Стражи порядка – их было сразу трое, и один – с автоматом! - смотрели поверх паспорта, а я сбивчиво отвечал на их примитивные вопросы:

- Нет. Не знаю. Не был. Работаю. Спал. На работе. Да. Нет, не знаю…

- Когда ваша сожительница придёт, пусть немедленно явится на опорный пункт участковых по адресу Михайличенко-6, - угрожающе прорычал майор, теребивший мой паспорт, - Повторного вызова не будет.

Ещё пару минут поругавшись, они ушли, громыхая сапогами, как примитивные городовые. Наверное, их нелёгкий путь лежал как раз на «опорный пункт». Да, можно подумать, что им приходится держать круговую оборону, поэтому их грязная «мусорня» на Михайличенко носит столь воинственное название! Но - не смешно! Надо бы Ларисе позвонить и всё рассказать! Но где она?

Пока я показывал документы милиционеру, конфорка электроплиты раскалилась до рубинового сияния. Я поставил на плиту любимую Ларисину сковородку «Цептер» и вылил в неё содержимое пяти яиц. Яичный белок не зажарился, попав на горячую поверхность, а буквально вскипел, как холодная вода из-под крана. Теперь надо было позаботиться о популярном на нашей стройке индийском чае с фруктиками и приготовить «с собой» пару бутербродов с сыром. Сыр я порезал «Острый осетинский». Потом я позвонил в общежитие при аэропорте и попросил к телефону «кухню»; «кухней» на нашем языке называлась пропахшая какой-то гадостью комната на втором этаже башни аэропорта; там приготавливались растворы. Заведовала «кухней» небольшая типично московская женщина по фамилии Скучнеева, при одном взгляде на которую живо припоминались две очень плохо совместимые вещи – американский кинофильм 1981 года «Флешдэнс» - с великолепной музыкой Джорджио Мородера! - и «нашенские», убого-«совковые» дискотеки 80-ых со всеми теми клипсами, слансами, легенсами, латексами, и прочими гадкими «ламбадами», ради которых жили и умирали  первые «интердевочки» и последние комсомолки Советского Союза.

Впрочем, «СССР» и «Советский Союз» были по-прежнему популярны на нашей стройке. К примеру, водку здесь пили не «Гжелку», как в других фирмах, и не «Марку», а только «Советскую», а любимой футбольной командой был не какой-нибудь «Норильский Никель», клуб третьего эшелона, и даже не легендарный «Зенит» из Петербурга, а обязательно «Спартак». Почему «Спартак»? Потому что он «красный»! То, что второй цвет команды - белый, и что в московском «Спартаке» больше нет ничего «красного», мужики не замечали. Они словно хвалились своей слепотой, и – горе было тому, кто не разделял их мнение.

- Привет, Елена Ивановна! – Она была старше меня лет на 10, но мне казалось, что её эпоха завершилась целое тысячелетие назад! – Ларису Ивановну хочу!

- Ка-акую Ларису Ивановну? – Голосок Скучнеевой заметно дрогнул в трубке. Минуту спустя женщина вспомнила, что это – любимая шутка лётчика Мимино! – А-а-а! Она ещё вчера уехала в город со студентами.

- С какими-такими студентами? – Теперь была моя очередь «тормозить» и удивляться.

- С какими-с какими? – передразнила Скучнеева, - Из ПТУ-105.

- Из ПТУ? – В Норильске «студентами» называют «петеушников», и никого это не удивляет! Слышали бы это москвичи! - С практикантами, значит, поехала? Ну, ладно, Елена Ивановна!  Если она приедет, то скажите ей, пожалуйста, что звонил Гена…

- Лариса придёт только утром. Я ей ничего не скажу! – медленно выговорила Скучнеева и положила трубку. Мне оставалось только ругаться и проверять баланс на мобильном телефоне. Ну, чёрт побери! Ведь ничто не предвещало разлада в наших отношениях! Лариса ничем не выказывала своё недовольство мною (и даже наоборот – гоняла меня в постели, как мальчика по вызову!), и, кроме того, она изо всех сил помогала мне избавляться от мёртвого тела. Она своими руками разбросала по всем мусорным контейнером города то, что осталось от Ирины Пензиной; она с удивительным упорством скоблила полы в нашей квартире (а как мы с ней ни старались соблюдать «чистоту», всё равно кухня и ванная напоминали бойню в самый разгар рабочего дня!); и, наконец, она своими женскими руками вынула из головы мозг, а потом жестоко раздробила череп на части; у меня, чтобы это сделать это, не хватило элементарного самообладания, а Лариса – нетушки, ничего, сделала, притом с самым титаническим спокойствием. В общем, она показала себя девушкой «правильной» и достойной доверия. И вдруг она исчезает! Может, с ней что-то приключилось, просто Скучнеева снова брешет, как Троцкий?

«Нет, не похоже, что брешет! Ну, значит, всё?»

Внезапно запищал мобильный. Оказалось, что пришло огромное ммс-сообщение. Я не придал бы ему никакого значения, если б оно не оказалось очень загадочным:

«У каждого в жизни есть кто–то, кто тебя никогда не отпустит, и кто–то, кого никогда не отпустишь ты.

Мне девчонки прислали вот эту психологическую игру. Попробуй, надеюсь, что тебе тоже понравится. Главное правило - не читай сразу! Читай по строчке. Интересная штука. Странно, но она работает. СТРОГО выполняй все пункты. Попробуй, может, это покажется интересным. Короче, это займет 3 минуты. Тот, кто прислал это, сказал, что его желание исполнилось через 10 минут после того, как он все прочитал. Но не жульничай! Сначала найди ручку и бумагу. Когда ты будешь писать имена, выбирай их так, чтобы это были имена тех людей, которых ты знаешь, а также повинуйся своему первому инстинкту. Прокручивай вниз по строчке - не читай всё без остановки, а не то ты обломаешь себе весь кайф, понятно? Прокручивай текст по строчке и шаг за шагом выполняй задание. Это займет всего пару минут.

Поехали:

1. Сначала напиши в столбик числа от 1 до 11.
2. Потом, напротив 1 и 2 напиши любые два числа.
3. Напротив 3 и 7 напиши имена противоположного пола. (Не смотри
дальше, если не дописал, а то все будет неверно.)
4. Напиши любые имена (например друзей или членов семьи) в 4,5 и 6-ом
номере. (Не мухлюй, а то потом будешь рвать на себе волосы.)
5. Напиши четыре названия песен в 8, 9, 10 и 11. (не мухлюй, а делай
все шаг за шагом!)
6. И, наконец, загадай желание!

А теперь ключ для игры...

1. Ты должен рассказать об этой игре стольким людям, какое число
написал рядом с номером 2.
2. Человек под номером 3 - это тот, кого любишь.
3. Человек под номером 7 - это тот, который нравится, но с которым ты
все никак не можешь оказаться рядом.
4. Больше всего ты заботишься о человеке под номером 4.
5. Человек под номером 5 знает тебя очень хорошо.
6. Человек под номером 6 - это твоя "звезда удачи".
7. Песня номер 8 ассоциируется с человеком под номером 3.
8. Песня номер 9 - песня, которая относится к человеку под номером 7
9. Десятый пункт - это песня, которая говорит о твоих мыслях.
10 и 11 песни показывает твое отношение к жизни.
12. Что означает число под номером один - никто не знает, но что-то оно
для Тебя значит, раз Ты его написал.
13. Пошли это 20 людям не позже, чем через час, после прочтения. Если ты это сделаешь, желание исполнится, а нет - не выполнится.

Удивительно, но это работает!

Сегодня в полночь твоя любимая девчонка поймет, насколько сильно она тебя любит.

Что-то хорошее произойдёт с тобой завтра в 13:00-16:00 ч.

Это может произойти как угодно: через e-mail, вне работы и т.д.»

Вот так шуточка! Но мир ММС и прочих мобильной информации и без того набит всякой чепухой. В общем, я стёр его из памяти, но через минуту понял, что допустил ошибку. Ведь это было не одно из многочисленных «Писем счастья», которыми увлекались женщины в нашей фирме. Это моя Лариса Удальцова пришла на минуту, чтобы попрощаться со мной навсегда.

Но где она? Что с ней случилось?

Ответа на этот вопрос я не знал тогда и не знаю сейчас. Больше я её не видел, и никаких известий от неё не получал. Единственное, что я знал и всегда помнил, это то, что мне нужно думать о себе. Это не означало, что я чего-то боюсь или кому-то не доверяю (мне даже не хотелось думать об этом!), однако теперь надо было держаться настороже. Мало ли что может приключиться из-за этой Пензиной?! Вот, настанет завтра, и в дверь начнёт стучаться уже не безразличный майор с какой-то девушкой в форме и сонным милиционером-автоматчиком, а «прелестный» Дима-Мальборо в компании с каким-нибудь Лугом-авторитетом и двумя личностями весьма лагерной наружности.

Допустим, я их нисколько не боюсь, и могу каждого из них спустить с лестницы. Но так нельзя! В конце концов, не могу же я спустить с лестницы весь Норильск?! Мне придётся не биться, как витязю на брани, а искать с ними общий язык. А что я им скажу? Доказательств невиновности у меня нет. Да и станут ли они слушать мои доказательства?! Нет! Будут торчать передо мной с самым мстительным видом, и щупать «стволы» в карманах. А потом вдруг станут весьма весёлыми и любезными, обязательно пригласят поехать с ними (куда поехать?), а, если я откажусь, то весело прихлопнут меня прямо на пороге – одним внезапным выстрелом в лоб!

Н-да, перспектива непривлекательная. А, если Лариса и впрямь находится у них? Или, предположим, она оказалась намного хуже, чем я думал о ней, и давно «сдала» меня Диме?! Тогда получается, что мои опасения справедливы!

Но исчезать «просто так» было бы вдвойне глупо. Я оделся, сложил в карман бутерброды и поехал на двенадцатичасовую смену. Было свежо, мимо меня медленно тащились такие же, как я, типично утренние люди, - грустные тени в загробном мире льда и сумрака. С одной стороны сияли снежные шапки Талнахских гор (и где-то там находился город Талнах) по другую сторону громоздилась заснеженная гора Шмидта, внутри которой, а также у самого её подножия, располагались кладбища «зэков»; с третьей и с четвёртой стороны торчали вонючие трубы норильских заводов и теплоэлектроцентралей, а ровно посередине этого «квадрата», словно точка – пу ан каре! -  стоял Город, ставший мне неродным. Впрочем, если верить мастеру Реброву, коренному норильчанину и настоящему фанату-полярнику, в Норильске всегда было что-то «неладно».

Когда я приехал в аэропорт, то первым делом узнал, что все авиарейсы на сегодня отменены. В Алыкеле валил густейший снег, и на лётном поле стоял огромный южнокорейский «Боинг-777», по неизвестной причине присевший на пару часов в Норильске. Мастер Ребров и рабочие в возбуждении подрали на поле (разглядывать этого «бегемота»), а со стороны служебного корпуса Алыкеля к «Боингу» деловито направился зелёный внедорожник с пограничниками; он остановился прямо перед носом заграничного самолёта. Я немного посмотрел, как парни в зелёных фуражках гоняют наших рабочих, и медленно потащился в 4-ую галерею – всю последнюю неделю я работал в международном секторе.

- Привет, мужики! Володя, тебе тоже привет!

Со мной трудилось ещё пять человек, все из чужих бригад, и все без недели отпускные. Видимо, наши мастера решили загрузить этих парней, чтобы те заработали побольше денег. Мне же отпуск грозил нескоро, поэтому я считал себя «сосланным на галеры». (Вообще, тогдашних декабрьских деньков мне никогда не забыть. Я работал в галереях просто до отупения и, прежде чем впервые не выйти на службу, успел сделать своими руками почти весь сектор. Даже мастер Ребров перепугался: «Да куда ж ты, Гена?!» - а у меня перед глазами всё время стояла Лариса – назойливое рыжее привидение! Вот она смотрит на меня, вот подзывает, что-то говоря. Жизнь человека ведь не кончается тогда, когда человеку больше не хочется жить, верно?)

- Идут! – сказал мне один из отделочников, - Это они прямо к тебе!

В его голосе слышалось злорадство, и желание стать свидетелем чего-то такого, чего я пока не знаю. Чего он ожидал увидеть сию же секунду?! В галерее было темно - хоть глаз выколи, и натужно гудела германская тепловая пушка, направленная в сторону зала ожидания; когда наши мастера во главе с начальником стройки товарищем Кондрашкой прошли мимо неё, раздался дурной крик товарища «Мальборо». Он шествовал позади всех, неся в руке ноутбук, крышка которого была обклеена фотографиями кроликов и котят, портретами накаченных чернокожих мужчин в узких трусиках, а также картинками из саги о Гарри Потере; это был ноутбук из бухгалтерии.

- Что он сказал? – спросил я Володю Гопакова. И действительно! Я от волнения ничего не расслышал. Оказывается, Мальборо требовал отключить тепловую пушку.

Ну, отключили. Дима остановился напротив меня и гневно проговорил:

- У меня тут подсчитано. Вы, дураки, полсотни тысяч должны фирме!

Я молчал и смотрел на него. Наверное, этот хам с наколкой на шее думал, что я весь день буду трястись в слезах, а завтра повешусь. Или он ещё не приучил всю стройку к ругани и штрафам то за одно, то за другое, то за третье?!?

- Завтра ты подойдёшь в «кондейку» и получишь от меня новую распечатку по «сдельщине» - взамен старой, в которой «липа»! – громко грозил Дима-Мальборо, - Ты и эта твоя девушка завтра получаете по заднице, понял, ты!? Тебя спрашиваю, Геннадий! Чего ты сморишь на меня?! Ты вообще откуда, такой, взялся, а, герой?!? 

«Начстрой», у которого на голове было нечто вроде кожаной фуражки, считал себя комиссаром из тех «огненных лет, когда в нечеловеческих условиях возводился Ордена Ленина Норильский горно-металлургический комбинат» - помпезное «комиссарство» и демонстрация пренебрежение к подчинённым было нормальным «бзиком» большинства норильских руководителей! На Мальборо он взирал, как дама на сороконожку; наш герой Дима даже испугался, заметив, что начальник строительства буквально сверлит его взглядом. Мальборо очень медленно, не теряя достоинства, повернулся к нему, намереваясь что-то сказать в своё оправдание, но «начстрой» Кандрашка резко опередил его:

- Чего ты тут раздухарился?

- Я хотел сказать …

- Не говори! – по-хамски прервал «начстрой», - Пойдём дальше!

Он беззвучно расхохотался – только его толстое пузо заходило ходуном под дорогущей синей снорхель-паркой с воротом из канадского оленя-карибу! В этот момент на угрюмых мужицких физиономиях мастеров-строителей засияли «гламурные» улыбки.

- У тебя ж таких рабочих – целый легион! – важно молвил начальник строительства. Ему, кажется, нравилось смотреть на Диму насмешливо. Зато меня товарищ Кондрашка знал, как отлично работника! – Делай выводы, Дмитрий Михайлович! Не плати все суммы вперёд, вовремя удерживай проценты! А ни то мы ЗАО «Алыкель» вконец разорим! Ты ж знаешь, как гендиректор Шпагин нами доволен! Сколько он нам претензий выкатил на той неделе? То-то же, братец-кролик! Мы в «глухарях» по самые бакенбарды! Ты тут ещё своё «хайло» разеваешь на всю Норильскую империю …

Мастера во главе с «начстроем» немного посовещались и медленно пошагали дальше. Тут навстречу им, как чёртик с того света, весело выскочил мой непосредственный начальник мастер Ребров, бегавший, вопреки всем строгим запретам, к заграничному «Боингу». На него-то и обвалился основной гнев начальства. Что ж, неплохо! Так ему и надо, матерщиннику! Плохо другое: я ожидал, что разрешится моё затруднение, а оно-то никак и не разрешилось! Пензина и Удальцова не вышли на работу, но этого будто бы никто и не заметил. Даже тётка Скучнеева, к которой я, в конце концов, подошёл с вопросами, тоже ничего особенного не сказала:

- Ты ей больше не нравишься! – заявила она авторитетным тоном, - У неё свежий мальчик из ПТУ!

Свежий мальчик из ПТУ? Это напоминало дешёвую немецкую порнографию, так что в ответ я промолчал. Вечером того же дня, отслужив свою двенадцатичасовую смену, я вернулся в Норильск. Я, надо сказать, человек простой. Такие, как я,  людишки лишь с годами обретают способность думать и переживать. А до того момента они живут, благодаря чувству независимости и самостоятельности; впрочем, у собачек-дворняжек и прочих уличных животных, самостоятельность примерно такая же. Итак, я не пошёл на улицу Анисимова, где целый год владычицей была Лариса Удальцова, а направился прямо на Лауреатов, где безусловно царствовал Лёня Божель. Ох, давал же я однажды самому себе зарок, не ходить туда, а ведь снова пошёл!

Фотография на стене, которая удивила меня в прошлый раз, и в самом деле выглядела необычно – вор Божель с электрогитарой! Мне показалось, что фотопортрет (просто пришпиленный к стене!) бросает какую-то очень рельефную и реалистическую тень. Строго говоря, фотография была очень неплохая, но качества среднего (снимали-то далеко не «Сони» и не «Коникой»!), но стильное сочетание предметов вызывало ощущение реалистической фантазии.

- Да, только переступив сорокалетний рубеж, я впервые ощутил в себе не просто человека, а большую личность, - рассуждал пьяный хиппи. Высокие горки хрусталя и фарфора по-прежнему стояли вдоль стены. – Ты не унывай, мой маленький друг! Нам предстоит нелёгкая задача. Ты уж меня извини, что силой тащу тебя в дело, но ведь ты же сам видишь, что я не могу больше работать с Бифом! Я при нём – как честный бухгалтер при воре-дилетанте!

- Что ты запланировал, Леонид? – спросил я, вынув сигарету изо рта -  сейчас не время дымить! Божель, наоборот, дымил «Винстоном» буквально за троих. От ежедневного пьянства его глаза сильно заплыли и помутнели.

- Это будет чёртова уйма денег! – сказал он. Внезапно он склонился и похлопал меня по колену. – Это будет максимум! И все сочтут меня неудачником, если я туда не пойду! – Божель поднял стакан и посмотрел его на свет. – Через пару дней. Рывком! А потом можно будет целый год только отдыхать! В Талнахе на улице Игарской живёт парень, который деньгам счёт потерял. Как другу, одному тебе скажу, как его зовут, – Руслан Соплин! Все наши ребята держат его «хату» на прицеле. У него – связи! – На мгновение в глазах Божеля появился уважительный блеск, но потом они стали по-прежнему мутными и пьяными, как у мёртвого гуся, - Но я, Гена, не пугливый, как некоторые, и на его связи плевал. Этот ясный сокол стоит два миллиона…    

Я переспросил:

- Два миллиона - чего? «Зелёных»?      

Но Божель продолжал свой монолог:

- Если честно, я его немножко знаю. Главное, чтобы ключ вошёл бесшумно, и чтобы Руслана не было дома. А ни то придётся «Соплика» гасить из ружья!

- Но ружьё-то Биф увёз в Дудинку…

- Он вернётся и всё привезёт обратно! – пообещал Божель и загорелся своей идеей: - Это будет сенсация, а? А, если мне придётся «завалить» его, то, значит, некоторым придётся навсегда уехать из Норильска. Почему? А потому что все подумают на них и никто не поверит, что это сделал кто-то другой!

- А кто ж его «валить»-то будет? Ты?

Леонид Божель с окаменелым видом поднялся на ноги, по-пьяному сильно пошатнулся и показал пальцем на меня:

- Нет, ты! Я мог бы сам застрелить Соплина, чтобы забрать его деньги, а потом застрелить Бифа, чтобы ему приписали убийство Соплина. Но весь город знает, что Биф – со мной, поэтому я не могу брать его на «дело»…

- Но ведь ты планируешь взять его деньги, а не убивать.

- Одно другому не мешает, - ответил Божель, - А, вообще-то, всё зависит от обстоятельств!

Тут мне показалось, будто мы разговариваем, не сидя за обеденным столом, а - словно через какой-то очень высокий порог, через который и можно было перешагнуть, однако не очень-то и стоило. Во всяком случае, большинство нормальных людей (и блатных, и не блатных!) предпочли бы находиться по эту сторону порога, а не по ту. К тому же, его намерения не вязались с внешностью. Засаленная домашняя майка навыпуск, брюки из американского вельвета, обрезанные по щиколотку. И где его роскошные американские джинсы, которыми он сразил меня на повал при знакомстве?! Уже порвались?

Мысль, что этот старый хиппи находил в себе достаточно энергии, чтобы отправить кого-то на тот свет, казалась мне абсурдной. Впрочем, портрет на стене говорил мне о чём-то другом. Он буквально доказывал его вину. 

- Вообще-то, Соплин уже дохлый мерин, - многозначительно изрёк Божель, - Красиво живёт, а в обществе советских людей за красоту надо платить, и платить очень дорого. Считай, что его формуляр в морге уже оформлен, а пока надо подумать о его деньгах. Я дам тебе пятьдесят процентов, Гена, но ты сделаешь всё, что понадобится сделать, или то, что я тебе прикажу!

Пятьдесят процентов – хороший расчёт, даже невзирая на прибыльность! Ради этого стоит немного пошевелиться и вспомнить, чему учился сызмальства. И, если этот Соплин действительно богат, то, значит, стоит оставить его жёнушку безучастной вдовой - это ей же и выгодно! Как и мне, впрочем!

- А Биф знает? – спросил я. Божель сообщил мне в ответ:

- Он будет молчать! Я жду его со дня на день – его и его двустволку!

- Если хочешь знать, - сказал я, - Со своей бабой я в ссоре, так что…

- Ладно-ладно! – махнул Божель, заметив мою устремлённость, - Ты знаешь, что я из тех, как отмечен фантазией, да? Так что от тебя потребуется кристальная точность! Иначе все мои расчёты полетят к чёрту, а я этого как раз и не желаю. В общем, слушай дальше, а не верещи, как укушенный.

Я напряжённо думал, покусывая губу. Мне трудно было определить, верен ли его расчёт или не верен. Наверное, никакого убийства не ожидается. Божель - сильно пьян, поэтому несёт всякую чепуху. Но квартирку на Игарской он явно разведал «от и до». А, с другой стороны, в озёрах неподалёку от Норильска – в Ламе и Пясино, так же, как на горотвалах, покоилось столько «без вести пропавших», что оказаться в их числе представлялось верхом невероятной глупости. Но ведь так получается, что не только Божель может отправить меня в неизвестность, но и Мальборо с его не знакомыми мне дружками-корефанами. И что делать? Не-ве-ро-ят-но! В такой ситуации, чтобы принять какое-нибудь решение, нужно полагаться только на интуицию.

«А она у меня есть, то есть эта самая интуиция?»

- С работы надо уволиться, - смело диктовал Божель, - Или лучше уж не увольняйся, а просто исчезни. Если к тебе придут с работы, то скажешь им, что ты в запое. У вас же на стройке все пьют, правда?! И вообще! Зачем тебе, спрашивается, работа, если через пару дней мы разбогатеем, как «новые русские»?! Бросай это «грязное дело»! С бабой можешь не расходиться, но будет лучше проиграть её в «очко» на «толкучке»! Зачем тебе малярша, если с «бабками» ты купишь себе фотомодель?! И ещё! Надо бы сменить «хату». Улица Анисимова не «фартовая». Там, к тому же, таможня!

Таможня не могла мне помешать. Зря пьяный Лёня так распалился по их адресу. Зато визиты милиционеров с целью проверки паспортного режима казались мне очень подозрительными. После того, как я дал окончательное согласие работать с Божелем, они приходили ещё раз. Рассуждая в обратном порядке – «a posteriori», как советовал литературный сыщик Шерлок Холмс – я находил, что их визиты могут быть связаны с исчезновением Ирины Пензиной. Факт, что Пензина «исчезла» в моей квартире, был никак не доказан, зато какая-либо информация об этом вполне могла бы попасть к участковым инспекторам. А ведь могло статься, что обладателями этой информации оказались никакие не обитатели грязной «мусорни» на улице Михайличенко, а «всего-навсего» учёные субъекты из УГРО. А вдруг Пензина успела кому-нибудь рассказать, что отправляется в нам гости? Что тогда?

«Канать надо отсюда! И – чем скорее, тем лучше!»

Мне казалось, будто я вижу свою школу в Неренге – во всех подробностях того, что было с нею связано, и вижу учителя Зуева, тычущего указкой мне в рыло, – а Зуев был малость невоспитан! Что ж, как тогда, так и сейчас я не мог решить поставленную передо мной задачку. Уж, слишком это сложно! Ведь мышление «a posteriori» свойственно сыщику Шерлоку Холмсу, а не бывшему «зэку» по кличке «Бородавка»! Что до зловещего профессора Мориарти, то мне было до него столь же далеко, как ворюге Лёнику Божелю до его тихой речки с уточками!

Куда ближе – суд да тюрьма, да тяжкая неволя в строгом режиме!

«Но, если немного «подфартит», то я уже ни о чём не пожалею!»

Мысль-то занимательная! Бабки – это тот психологический инструмент, который способен эмансипировать любую личность (и это как раз то самое, чего был напрочь лишён советский человек!); а фарт – это какое-то одно везение, которое может вознести человека на достойную социальную высоту. Однако ж далеко не секрет, что деньги, фарт и преступность в нашей стране почти неразделимы. Делец с американской Уолл-стрит рискует, может, и поболее, чем многие наши сограждане (которым и рисковать-то нечем!), но его собственная «горькая пилюля» подслащена фактом абсолютной законности всего, что происходит в офисе – как на уровне американских законов, так и на уровне элементарных «понятий», принятых в американской деловой среде! Главное, чтобы он не был вымогателем («это» не любят со времён Аль Капоне), не совершал серьёзных подлогов («просто» подлоги совершать не запрещается, и даже рекомендуется деловой этикой!) и вовремя платил налоги (а то посадят!) Гражданин российской Федерации тоже платит налоги, и тоже вполне свободен - и тоже благодаря законодательству! Но при всём этом системном сходстве наша страна напоминает не США, «страну неограниченных возможностей», а некое почти футуристическое «общество сплошных запретов и наказаний».

Так в чём тут проблема? Почему у нас всё «криво»?

А потому, что мы, россияне, свободны только по закону. На деле каждый из нас жёстко ограничен принятыми в обществе «понятиями». А российские «понятия» - несправедливы и жестоки. Они созданы для того, чтобы одни владели буквально всем – вплоть до здоровых крепких парней и красивых русских девушек – а другие не имели практически ничего (и даже своим собственным задом не распоряжались!)

Нам как бы говорят, нагло «зыря» прямо в лицо:

- ТЫ – или «боец» или «товар»! ТЫ предмет торга на НАШЕМ базаре. Ты обязан вести себя «как все»». Если ТЫ нарушаешь принятые в обществе «понятия», мы выносим тебе мозг! Если ТЫ ни «то» и ни «сё» - не «товар» и не «боец»! - мы вписываем тебя в «стоп-лист». Тебе, как последнему лузеру, как либеральному совку-интеллигенту, предписывается сидеть на обочине жизни. Мы с удовольствием оставляем ТЕБЕ право на существование – Конституция не рекомендует уничтожать таких придурков, как ты! - но с этого момента тебе, фрик поганый, даже шлюхи будут кругом «динаму крутить» …

В общем, наши «понятия» - это и есть главная проблема нашего отечества! Руководствоваться принятыми в обществе «понятиями» – это значит по доброй воле нырнуть в глубочайшее дерьмо, рядом с которым тюремная участь того же Аль Капоне может показаться просто случайным стечением американских обстоятельств: типа, чуть не потрафило дону … 

Что? Я, по-вашему, не прав? Что ж, буду рад услышать Ваши возражения! А пока напомню, что писал об этом один любопытный американский экономист-психолог, фамилию которого я совсем не помню; его книгу, об которую словно попу вытирали, я случайно обнаружил на работе, в комнате совещаний мастеров, когда искал нитроглицерин для внезапно занедужившего начфина Брувера:

«По мнению современного меритократического общества, те, кто сумел разбогатеть, - они предприимчивы, рассудительны, решительны, методичны, жадны и горды, бесчувственны и даже инфантильны, начисто лишены воображения, и, как правило, невежественны даже в тех областях, в которых трудятся ради денег. Те же, кто пребывает в нищете или в унылой бедности, до крайности глупы, исключительно умны (это как?), зато ленивы, несообразительны, непредусмотрительны и даже недальновидны (опять?), начитанны, обладают аналитическим умом и большим воображением, но подвержены дурным порывам, подлы и вороваты, и, наконец, просто «святые» люди. Другими словами, и бедные, и богатые - все люди принадлежат к самому широкому спектру обыкновенных человеческих типажейи характеров».

Вот, как оно, значит! Тут я не спорю: судить о людях, взирая только на их материальное положение – и в правду бесполезно! Но это бесполезно, в основном, где-то «там», у них, далеко за границей, в той же Америке, где богаче всех нередко становится тот, кто устроил свою жизнь наиболее правильным образом, тот, кого никогда не засадят за решётку, как Аль Капоне, обнаглевшего бандита и сифилитика. В нашем обществе всё устроено совсем по-другому. Откуда берутся российские «понятия»? А оттуда, что, чем злее, уродливее и порочнее личность российского человека, тем больше жизненного пространства он может занять, не прилагая к этому особых усилий, тем больше имущества он может прибрать к рукам, оттолкнув (или отстреляв!) других кандидатов и претендентов. Вот тут, и возникают наши «понятия» как главное средство контроля над страной в целом и над отдельными её гражданами в частности; вот здесь и появляется представление о том, что жить надо «как все» и никак иначе, ну а тот, кто живёт иначе, подлежит наказанию (или уничтожению, что тоже не такая уж и редкость на российских просторах!). И старина Альфонс Капоне здесь, как видете, практически не причём!

В общем, если ты, гражданин современной России, хочешь жить, как «король или почти король», то первым делом должен научиться бегать под флажки, как это сделал волк в песне Владимира Высоцкого. В конце концов, деньги принадлежат не только авторитетам и лидерам. Они - достояние всего человечества. И даже такие твари, как я, тоже вправе испытывать судьбу! В конце концов, неужели я хуже других?! А что до «преступности», то это дело своеобразное. С точки зрения охотников, волк из песни Высоцкого, удирая под флажки, совершил тяжкое преступление: разве он имел право вести себя не «как все»? - зато с точки зрения простой человеческой нормальности, волк повёл себя абсолютно верно:

«Не ждите, что я стану, «как все!» Кто был  «как все», тот давно отстрелен!»

Леонид Божель позвонил мне незамедлительно, как только я принял его предложение:

- Зайди ко мне. Поговорим в последний раз.

Должен признаться, что слова «в последний раз» меня смутили:

«Почему - в последний?»

Но я собрался и пошёл по метели на улицу Лауреатов. Что была метель, мне показалось совсем неплохо: в такую погоду норильская милиция не работает.

- Я согласен окончательно, - сказал я, как всегда присаживаясь к столу, - Давай навестим этого твоего Соплина…

Леонид вытращился на меня так, будто я не согласился, а, наоборот, как раз отказался. Ему и невдомёк было, что до сегодняшнего дня я если и был согласен с его предложением, то больше на словах, чем на деле. Ох, и «обломался» бы этот старый хиппи по прозванию «Ребус», если б не было сегодняшней нашей с ними встречи! Впрочем, основной «облом» был ещё впереди, причём скоро, и какое участие принял в нём «Ребус», я не знаю.

- Короче, Бородавчик! – буркнул Божель, идеально трезвый, очень чистенько умытый, блещущий медными ремешками и кольцами. Не хватало лишь азарта в глазах и обычной его беспечной весёлости; впрочем, чем больше он лакал водку, тем меньше веселился! - Вот тебе, дружище, ключи от новой «хаты»!

«Новая хата» оказалась небольшой грязной комнатой в общежитии на улице генерала Завенягина, в самом центре города. Я должен был переехать туда прямо сегодня, и начать ждать Бифа: он зайдёт и оставит у меня какую-то сумку. В сумке - ружьё! После этого разговор перешёл на более значимые  подробности нашего послезавтрашнего плана. Мистер Биф как раз возвращался в Норильск. Леонид планировал подержать ружьё у меня - «в карантине», а потом забрать его. Что до меня, то Леонид брал только ружьё. Патроны я должен был накануне выхода занести к нему на квартиру. Что ж, тут всё верно: ружьё без патронов – это ещё не очень «статья» (как и патроны без ружья!), однако за патроны «сесть» всё-таки легче, чем за «ствол»! В общем, Леонид определил мне не самую лучшую роль. Другое дело, что Биф тащил в Норильск и то, и другое! Ему, как говорится, и «самый первый кнут»!

Обо всём уговорившись, я тотчас же направился к себе, быстро собрал вещи и переехал на улицу Завенягина. Надо сказать, что «новая хата» была на порядок хуже старой, и сильно напоминала моё жилище в Неренге. Из мебели там был только залитый портвейном раскоряченный стол, тугая кровать из железных труб и какая-то тумбочка, открыв которую, я обнаружил целый ворох порнографических фотографий. Сосед по новой «хате», представившийся как «Лёха», тут же просветил меня, заявив, что на фото заснята некая библиотекарша, женщина «немного за тридцать», но «о-очень-очень пикантная». Я посмотрел ещё раз: да, нечего сказать – баба пикантная! Кстати, точно такая же «пещерная живопись» украшала туалет общежития – кстати, единственный на всём этаже. Вернувшись, в свою комнату, я бросил фотоснимки под стол, выпроводил «Лёху» за дверь, и немедленно позвонил Леониду:

- Что делать дальше?

- А теперь, дорогой мой мон ами, - прохрипел Божель (снова в стельку пьяный!), - Мы ждём Бифа. Считай, что ты с ним связан узами законного брака …

- Понял! Жду!

События накануне моего триумфа (или поражения) происходили с невероятной скоростью. Не успел я снова положить мобильный телефон на тумбочку, как он оглушительно затрезвонил, - звонок с работы! Я нажал «send», но в трубке было тихо. Что ж, значит, с одной стороны я обложен «охотниками», и теперь моя жизнь принадлежит только мне: если наши с Леонидом усилия не пойдут насмарку, то на следующей неделе я стану богатеем, и, стало быть, пошлю этих «охотников» куда подальше! Ну, а, если же нет, то и это как бы не совсем беда! Небольшие норильские хищники нечета московским, так что их расчёт на мою простоту и «доверчивость» может оказаться, по крайней мере, наивным.

«Врёте вы всё!»

Тем не менее, я немного заволновался, когда вдруг обнаружил, что почти всё, что задумал Леонид, движется малость не по плану. Во-первых, Божель внезапно отсрочил время начала нашей с ним «операции», причём – на самый неопределённый срок. Это как понимать? Во-вторых, мистер Биф не зашёл ко мне ни на следующий день, как предполагал Леонид, ни даже через десять таких дней. Когда я сказал об этом Леониду, тот нецензурно заругался, а потем промычал, словно корова:

- Ну-у, матка-тётка кривая! И это всё, что ли?!? А я-то думал!

- Может, отбой операции? – понадеялся я, на что Божель ответил категорично и прямо:

- Нет, не отбой, мон ами! На практике ни один план практически не реализуем: «Если ты хочешь посмешить бога, расскажи ему о своих планах!» А мой план – он такой сложности, что без огрех и отсебятины нереализуем в принципе. Ладно, будем, значит, терпеть и ждать! – предлагал Леонид, - А там приедет Биф, и – всё прояснится!

Я спрашивал:

- Если он вообще не приедет, то - что это значит?

А это могло означать только одно - что милиционеров сделается не трое, как было, а теперь семеро, да ещё будет следователь в штатском, да понятых двое, да видная личность из прокурорского надзора. А потом …

                Вы только не ругайтесь
                Я сейчас уйду.
     Я на подъём необычайно лёгок.

Вы только, вот, не ждите
                Что вернусь
                В ближайшие лет восемь,
десять.
Сорок …

Не помню, кто. Менжиров, что ли?

Лёня Божель немного подумал, после чего произнёс с каким-то хрипом в горле:

- Ну, тогда, значит, все разбегаемся, кто куда! А пока мы - не психуем, Геннадий, и терпеливо ждём моего бывшего напарника!

Может, с приездом «сицилийца» что-то и могло проясниться, но «сицилиец» никак не ехал. Я ёрзал на месте от нетерпения. Где Биф?! Куда делся? Я видел бессмысленность всего происходящего (или того, что никак не могло произойти?) и только регулярные звонки Леонида немного приводили меня в состояние равновесия. Но, поскольку по его воли я оказался в стороне от событий, то мне хотелось крепко «вдарить» ему, гаду, по морде и спросить:

- Ты за эти «косяки» ответишь?

Даже не знаю, что бы он мне сказал в этом случае!

А, тем временем, пока он уговаривал меня ещё чуток подождать, под грязным окошком моей комнаты, гремел необыкновенный заполярный аккомпанемент из шороха миллиарда снежинок. Это, скажу вам, необыкновеннейший из звуков, и я отлично понимаю, почему многих людей так влечёт в Заполярье, почему Александр Колчак, безусловно, смелый флотский начальник, говорил о своём пешем переходе с ледяного океанского побережья до Дудинки, как о самом замечательном приключении молодости – кроме, наверное, Русско-японской войны! И даже странно, что в этом прекрасном снежном мире - прекрасном как сказка о Снежной королеве! - есть какие-то воры, которым не терпится кого-нибудь обокрасть.

- Ты слышишь меня? – шептал Леонид в моё левое ухо, - Ты не скули! Скоро мы разбогатеем, слышишь? Большие деньги возьмём!

Я ничего не понимал и спрашивал в ответ:

- Лёня, ты какого хрена тянешь время?

- Я? В голосе Божеля отчётливо послышалась усталость: - Я не тяну, брателло! Просто, я всё это уже не «догоняю»!

Наконец, как-то утром в дверь отчаянно забарабанили. Местная милиция так не стучит. Это был, вероятнее всего, кто-нибудь из нетрезвых с утра пораньше соседей – наверное, тот же порнушник «Лёха» пришёл, чтобы «осчастливить» меня очередной «сенсацией» из теленовостей! Я с неохотой отпер замок, уже готовясь спросить: «Чего тебе надо?» - но вместо вполне ожидаемого соседа «Лёхи» в комнату полоумно влетел давно ожидаемый мистер Биф. Аккуратно разместив у окна дорожную сумку фирмы «Puma», с которой он отправлялся в Дудинку, Биф извлёк из кармана плоскую бутыль виски «Canada». Подмигнул мне одним глазом, словно Божель.

- Ты давно из Дудинки? - спросил я, не теряя самообладания. Его неприязнь ко мне, вообще-то, не была большой загадкой. – Хорошо, что мне сегодня не спится. А – что было б, если б я спал, как убитый?!?

- Ещё наспишься, как убитый! – грубо передразнил Биф и поведал интересную новость: - К Леониду больше не ходи: его вчера «замели» в «уголовку». Вся «общага» была набита «мусорами», проверяли комнаты, как камеры в СИЗО, - все без разбора, а забрали только одного Леонида. И даже не верится, что это была случайная проверка. Наверное, кто-то нас заложил. – Он косо глянул на меня и продолжил речение: - Я не очень в курсе, от кого ты здесь прячешься, но, по-моему, прятаться надо было бы Лёньке, а не тебе, Гена!

- Ты, что, падла, на меня «грешишь»?

Мистер Биф после этих слов чуть «с винтов не слетел». Однако он сдержал свою «сицилийскую» ярость. Мы сели за стол, но вскрывать бутылку не стали. Биф принёс её, наверное, не для того, чтобы распить со мной. Она (весившая, наверное, больше килограмма!) стояла между нами, как оружие.

- Ты почему раньше не ехал?

Он, ухмыляясь, пояснил, что в понедельник обнаружил за собой неназойливую слежку, поэтому он, ни слова не говоря ни Божелю, ни своему работодателю в Дудинке, сбежал обратно в Норильск: в Норильске ему, видите ли, есть, где спрятаться, а все их прежние с Леонидом договорённости Бифа больше не интересуют! Мистер Биф надеялся тихонько отсидеться до лета и, с началом морской навигации, покинуть Таймыр навсегда. «И то неплохо! - молвил Биф, - Мне хоть не придётся больше зависеть от этого «чувака», который ведёт себя, как герой бульварного романа! Да и ты, Генка-паренёк, больше о нём не вспомнишь! Правда ведь?»

- И чего ты хочешь от меня?

Видя, что я вовсе не собираюсь его убивать (и пить с ним тоже не собираюсь!), мистер Биф одним лёгким движением убрал бутыль со стола.

- По правде говоря, я тебе не верю! – выговорил он с огромным достоинством, - Но мы – одинаковые. У тебя на лице написано, что ты – пацан, побывавший в разных передрягах. Я тоже пацан битый. Или ты думаешь, что Лёня просто так нам двоим поверил?! Нет, брателло, он был всегда «на измене»!

- Спасибо за доверие! – Это были не обычные слова вежливости, которые любой человек усваивает с возрастом. Это была ирония, главное моё приобретение взрослых лет. Кто-то приобретает с годами шмотки, кто-то «Лексусы» и кафе-рестораны в дальних районах Подмосковья, кто-то скупает шахты и заводы, а я, живя и постепенно старея, обретал новые человеческие качества. Теперь меня трудно было сравнить с тем пареньком-охранником, который стоял, помахивая металлоискателем, перед супермаркетом «Енот». Я стал совсем взрослым и по-своему очень умным.

- Ну, нет! Когда Луг утрясёт все эти «заморочки» с «ментами», тогда мы ещё с тобой поговорим, – важно кивал мне мистер Биф, - А ты, вообще-то, довольно вежлив, как я смотрю. Это, братан, неплохо в нашей профессии…

- Кто такой Луг?

- Да есть тут один невероятно шустрый малый, который всё о всех знает. Он вроде как, официальный городской «вор в законе».

- А он правда «в законе»?

- Да откуда в нашей деревне «воры в законе»? Такие здесь были только при Сталине! – Голова Бифа начала мотаться в обратную сторону. – Но Луг корчит из себя как раз «законника». Он утверждает, что ты «замочил» подружку у какого-то «бугра», и говорит, что у тебя могут быть большие проблемы. – Мистер Биф взглянул на меня и коротко спросил: - Это правда?

Я кое-как сохранил вид, будто его слова ничего для меня не означают, а сам подумал:

«Значит, уже всё уже известно?!»

Я ответил, кривя губы в ухмылке:

- Это не я! Та баба была у нас с Лариской в гостях, а потом поехала в сауну в Старый город, к мужикам. Больше я её не видел…

- Но «грешат» почему-то на тебя! – не унимался мистер Биф, - А пацаны, как ты знаешь, редко ошибаются. На меня же, к примеру, никто не «грешит».

Если вас обвиняют в убийстве, то не подумайте, что раскаяние и обещание «всё рассказать, как было», приведут к положительному результату. Ни-ког-да так не было и ни-ког-да такого не будет! Чистосердечное признание приведёт вас к стенке, а удары кулаком в грудь вызовут у ваших «визави» лишь презрительную усмешку. Единственный способ отвести от себя подозрение – это изо всех сил врать и выкручиваться! И не имеет значения, виноваты вы, или не виноваты – типа, так «сложились обстоятельства»! Только наглая ложь может спасти человека от расправы! В общем, чтобы убедить Бифа в своей невиновности, мне пришлось пустить в ход - нет, конечно же, не кулаки, а свою фантазию, к сожалению, весьма небогатую!

Но мистер Биф, представьте, поверил мне. Хотя и с третьего раза!

- И вообще! – злился я пред немигающими сицилийскими очами, - Ты пришёл, чтобы сказать мне это дерьмо?! Тогда лучше б ты вообще сюда не приходил!

- Я сейчас как раз ухожу! – ответил Биф, - Сумку я здесь оставлю, как договаривались. Потом я за ней вернусь.

- И возвращайся как можно скорее! – сказал я ему, а сам подумал:

«Уж не «стучит» ли он?! Если «стучит», то мне - крышка!»

12.

Когда Биф вышел из подъезда, человек, который неделю следил за ним, стоял в арке дома напротив. Он был вполне обыкновенен, как любой средний россиянин, а лицом напоминал что-то очень знакомое. Издали его можно было принять за молодого Виктора Цоя. Я уже разок видел этого парня (в магазине, когда выходил за водкой!), и, признаюсь, испытал в связи с его появлением чувство очень противоречивое, - что-то среднее между гремучей ненавистью и сильным страхом. Наверное, тот парень умел «играть на нервах» так же, как некоторые дети играют на скрипке! Но ещё это было похоже на беспричинную тревогу, которой любят хвалиться многие ребята из категории «фартовых», а особенно профессиональные грабители и взломщики; дескать, если б не это « моё чувство пятой точки», то были б мы давно под «крыткой», а так - гуляем себе! Кстати, уж нервишки-то у того парня были куда получше моих. Когда мистер Биф размашисто и смело протопал мимо него, парень с равнодушным видом пристроился следом и «повёл» Бифа дальше, как заправский «филёр» в кино о царской полиции - и только вздумай убегать от меня, хулиганчик!!!

Это всё я видел из окна. Оказывается, я был прав, когда оценивал мистера Бифа с точки зрения везения. Везение могло выручить Леонида Божеля из тюрьмы, но его подручный «сицилиец» к категории «фартовых» ребят никак не относился. Впрочем, моё знакомство с этими комедиантами могло считаться законченным, как, впрочем, и вся моя жизнь в Норильске. Теперь меня ждала или Москва с её беспорядком и покладистым правосудием, или двое норильских конвойных, для которых я буду если не личным врагом, то уж точно «зэком», ну а то, что я приезжий, только ужесточит преследования с их стороны. 

Но - как незаметно и быстро выбраться из Норильска? Это всегда можно сделать через Дудинку, а именно через морской порт! Кстати, я никогда не был на море. Может, из меня мог бы получиться матрос на каком-нибудь ледоколе? Ведь у моряков дисциплина не многим строже, чем в армии, зато свободы несравнимо больше, чем в тюрьме. А море в Норильске чувствуется, кстати, почти всюду. Летом по городу шляются большие чёрно-белые поморники, отличное тому подтверждение. Кстати, в городе этих красивых и очень деловитых птиц зовут «бакланами» - типично тюремно-лагерное «словечко»!   
   
Что ж, я открыл сумку Бифа и пересмотрел его вещи. Всё, что я держал в руках, было где-то своровано, и только коричневая кепка была явно Бифа, его собственная. Другим предметом, происхождение которого не вызывало у меня  сомнений, было разобранное пополам охотничье ружьё, на вид очень старое. Я взял в руки тяжёлый ствол, посмотрел, сколько в сумке патронов. Заряженных патронов оказалось примерно пятьдесят. Они просто сами прыгали мне в ладони и просились в казённик.

Я думал, глядя на них: «Если Биф вернётся, я его прикончу! В конце концов, чтобы остаться в живых, нужно отобрать жизнь у другого».

Я подготовился к самому неизбежному и отвратительному, что случается в жизни бандита – к «убийству подельника», однако Биф, на моё счастье, так и не появился. Как я жил? Очень неважно. Мне снились кошмары; я тяжело просыпался и тащился за водкой, и следующим утром, снова разбитый, как после падения с третьего этажа, лежал пластом в своём тёмном убежище и созерцал кошмарные видения. И так продолжалось, пока меня снова не осеняла прекрасная идея «сгонять» за водкой. Я, кажется, совсем потерял над собой контроль (уже не человек, а какая-то картинка из пособия по борьбе с великорусским пьянством!), зато внезапно поблизости очень живо «нарисовался» тот самый парень, которого я боялся болбше отказа печени. Я назвал его весьма оригинально - «внешней волей»! Что ж, если есть адвокаты – то есть «наёмная совесть», то почему не может быть «внешней воли»?

Честно говоря, в жизни за мной следили нечасто, так что появление слежки я ощутил буквально всем мозгом. Это было нечто вроде болезни - мании преследования. И нечему тут удивляться! Норильск и без того был слишком мал и одиозен для такой личности, как я, а тут ещё «шпик» за дверью! В общем, я наглухо задёрнул шторы, включил свет и вытащил из сумки Бифа два ружейных чехла. Один был из простой солдатской кирзы, второй из чёрного театрального бархата. В одном – лакированное ложе с оленями и птицами, в другом ствол. Собрал. В итоге у меня получилась курковая «тулка» солидных размеров – не из тех бедных ружьишек, которые кажутся игрушками в руках взрослого человека! Я разобрал его обратно, взял полотно и коротко спилил стволы, затем, немного посомневавшись, грубо отмахнул приклад. Прикурил «Приму» и взглянул на свою работу. Получился – обрез! Пользоваться не рекомендуется, однако и не возбраняется. А стрелять можно даже из палки.

«В армии так и делают. Примерно раз в году!»

Впрочем, эта «палка» была 1935 года выпуска, и, если б я знал её прошлое, то - или выбросил бы её в реку Норилку, как вещь очень опасную, или стал бы держать дома, как некий коллекционный экземпляр, вожделенный для любого охотника. Но это – если говорить о целом ружье. В виде обрубка, похожего на дуэльный пистолет, «тулка» 1935 года уже не представляла никакого интереса. Теперь она годилась только для стрельбы, и то - с очень небольшого расстояния. А, чтобы стрелять, у меня была целая сумка новеньких патронов, заряженных волчьей картечью. Только тронь!

Например, тот парень с монгольской физиономией, которого притащил Биф, - никакими словами не передать, как я его боюсь. Но кто он? Наркоторговец, отирающийся по общежитиям, или сутенёр? Или он покупатель человечины, костей и черепов? В «зоне» я встречал подобных субъектов. Классные ребята, надо сказать! Они не рассказывали о своих «поставщиках» и «клиентах», зато о том, как они добывают останки людей, эти субъекты говорили не без удовольствия, и даже много. Ну, вери гуд, охотники за головами! Наверное, та библиотекарша с порноснимков была бы для них самым лакомым кусочком. Ну, а, если ко мне и вправду приставили «шпика», тогда - от кого этот «шпик»? Кто ведёт за мной наблюдение? Ведь на «ментона» он похож не больше, чем я сам, да и манеры у него цивильные!

Я выглянул в коридор и снова увидел этого парня. Он сидел на корточках и тонко поплёвывал перед собой. «Да кто ж ты такой, мать твою за ногу?! – закричало, задёргалось что-то внутри меня, - Зачем пасёшь меня под дверью?!?» Ружьё, превратившееся посредством ножовки, в большой и очень мощный двуствольный пистолет, уверенно лежало в ладони. Я сделал шаг в коридор и увидел, что этот незнакомый парень пристально смотрит на меня.

- Тебе чего?

- Ничего, дядя, - ответил парень и опять сплюнул. В этот момент всё внутри меня бешено вскипело. Мне захотелось крикнуть: «Какой я тебе «дядя», ты, малявка?! Знаешь, кого ты будешь «дядей» называть?!» Но строго я сдержал свои эмоции.

- Ну-ну…

Я повернулся к нему спиной и пошёл обратно в свою комнату, однако … понял, что совершил непростительную ошибку. В моей руке был обрез! И он всё видел!

Позади меня раздался свист. Почти за спиной, метрах в трёх.

- Дядя, а ну-ка руки на стену!

Всё ясно! Я повернулся на голос и одновременно спустил оба курка. Выстрел был очень громкий, почти как взрыв петарды. Беднягу мигом нашпиговало свинцовой дробью – с ног до головы, а на противоположной стене коридора образовалось красное пятно с неровными краями. Никакой Казимир Малевич не придумает такую «картинку»! Я посмотрел вокруг, ожидая найти на полу пистолет, но оружия не нашёл. Только окурки, волчья дробь и брызги крови.

«Неужели он «брал» меня голыми руками?» 

Теперь пора сматываться, и чем скорее, тем лучше. Я собрал вещи и боком выскользнул в коридор. Как ожидалось, выстрелы из ружейных стволов никого не разбудили. Общежитие на улице Завенягина как было, так и оставалось временным пристанищем сезонных рабочих и «глубоким омутом» для всех, кому надо было переждать время вдали от друзей и родственников. А выстрелы звучали здесь с завидной регулярностью, так что не только соседи не высунулись посмотреть, что случилось, но даже наряд милиции прибыл намного позже, чем ожидалось. Вот только дальнейшие события уже никак не укладывались в рамки моей небогатой фантазии. На высоком крыльце общежития появился запыхавшийся толстый офицер и что-то крикнул милиционеру, мирно читавшему «Спид-инфо».

Милиционер-водитель медленно сложил газетёнку, и так же медленно сел за руль патрульного «УАЗа». Машина бешено сорвалась с места, а через десять минут вся улица и все окрестные дворы были наглухо заблокированы машинами милиции. Я наблюдал за всем этим со стороны, и не мог понять: что за «мобилизация сил и средств» объявлена в местном УВД?! Неужели, в Норильске ещё не привыкли к «тяжким и особо тяжким» преступлениям? Или это «резонанское» убийство?

В общем, моему удивлению не было границ, однако вскорости я узнал из местных газет, что убитый мною «шнырь» был совсем даже не «шнырь», или не «шнырь» вовсе. Это был капитан-оперативник из города Дудинки, исполнявший обязанности старшего помощника оперативного дежурного по УВД Норильска. Моему удивлению не было предела. Вот, значит, кого привёл за собой мистер Биф! Ну, спасибо, дорогой товарищ! Век не забуду, а когда увижу, - обязательно, значит, возгнагражу! Но в тот момент я прятался на съёмной квартире, мои средства заканчивались, и надо было думать не о том, как отомстить подлюге Бифу, а о том, как раздобыть наличности. Я умел работать руками, и никто не скажет, что это у меня плохо получалось, но о трудоустройстве можно было только мечтать. Ещё, конечно, я научился убивать – вот где, «мастерство», нажитое с годами! - однако грабежи и взломы были всё-таки по части настоящих «артистов» – да тех же Бифа и Божеля!

И ещё! Я, конечно, мог в любое время взять обрез и покинуть своё убежище в поисках наличности, однако за пределами квартиры простиралась глухая неизвестность. Две недели подряд я смотрел на Норильск с самого верхнего этажа дома, стоявшего в тёмном и неприглядном Молодёжном проезде, и ничего не знал о том, что творится там, внизу. Может, я был заявлен в федеральный розыск? А, может, вместо меня уже кого-нибудь задержали и я, стало быть, зря прячусь? Такое ведь тоже случается, и, между прочим, нередко!

И где всё-таки Лариса? Почему она не звонит?

«Неужели?»

В конце концов, я решил всё-таки нарушить свою конспирацию, и набрал на мобильном телефоне один из наиболее безопасных в данной ситуации номеров. Мне было известно, что исчезновение Ирины Пензиной всколыхнуло только женскую часть нашего и без того не очень дружного коллектива, и, надо сказать, далеко не самую важную её половину. Мужчины (и, уж тем более, мастера и бригадиры) отнеслись к этому факту весьма равнодушно. Но равнодушнее всех оказался, что поразительно, её любовник «Дима-Мальборо», то есть Дмитрий Михайлович Софранцевич, как он звался, согласно паспорту! Вместо того чтобы в присущей ему манере громко кричать и метаться, он, имевший право ставить подпись вместо Пензиной, взял и отважно присвоил причитавшиеся ей отпускные – все до копеечки! Если б я не знал современных российских граждан, то мог бы подумать, что это какой-то страшный вымысел. 
 
- Привет, - сказал я в трубку мобильного телефона, когда гудки на той стороне сменились высоким бабьим голосом Мальборо. Ещё я решил позвонить именно ему в надежде, что он убережёт меня от греха. – Это Генка Михайлов!

- Ты что натворил? – спросил Мальборо, и – застонал, заохал, словно и впрямь был женщиной, - За тобой приходили, дурачок, тебя искали.

- А что спрашивали? Что спрашивали-то?

- Да, вот, бабу разыскивают, - жалостливо прокричал Мальборо, - Вроде ты её убил!

- Надо встретиться. Приедешь?

Примерно через час, пряча обрез под пуховой курткой, я зябко переминался с ноги на ногу перед закрытой на ремонт автозаправкой. Это было почти в самом центре города, на Комсомольской улице, напротив Главпочтамта и неподалёку от общежития на улице генерала Завенягина, где доблестно сложил голову милиционер из Дудинки, так похожий на молодого Виктора Цоя.

Дима-Мальборо подъехал, как мы с ним и условились. Он громко хныкал, разнообразно кивая лохматой головой, и размахивал руками, словно утопающий:

- Ты был после заключения – я знаю! Ты это своим девкам сказки рассказывай, - тряс он растопыренными пальцами, - а мне, старику, не ври! Я десятку отсидел по молодости лет и сюда приехал только, чтоб своих дружков больше не видеть! Я живу здесь сорок семь лет! Человек с положением! Два сына – инженеры, дочь – специалист, ещё два бастрарда лежат по лавкам! Пороть времени нет! А ты, что? Ты - устроился, стал зарабатывать, как «белый человек», личную жизнь наладил, и вдруг – за тобой приходят! Тебя спрашивают! Тебя ищут! Кто тебя, родненький мой, сглазил?

- О какой бабе они спрашивали, дядя Дима?

Дима-Мальборо взглянул на меня так, что мне захотелось крепко дать ему по шее. Было холодно, мела позёмка, и мы с Мальборо мелко дрожали, как два новогодних зайца на поздравительной открытке. И пуховички, и шапочки у нас были, кстати, кристально-белые, как хвостики у новогодних зайчиков!

- Лариса, кажется, у них, у «метнов» то есть, - махнул рукой Мальборо, - Но я точно не знаю, где её держат. Ты не проси, Гена, я ни тебе, ни ей не помогу. Вы оба – того, в смысле с заковырочкой! Я это заметил ещё, когда вы начинали жить вместе. Хромосомы у вас у обоих бандитские! Вот, вы вместе женщину убили. Женщина – так себе, жадная сука. Но - зачем??? Зачем надо было её убивать, Геннадий?!?

- Бежать мне надо, - говорил я в ответ. Слушать его стоны и причитания было просто невмоготу. Да и – что ответить? Или рассказать, как Лариса зарезала ножницами его любовницу Ирину Пензину? Или как мы с Ларисой разделывали ножами мёртвое тело, пока оно не превратилось в нечто похожее на кучу вырезки из мясного отдела универмага № 3? Или «чистосердечно» признаться бывшему уголовнику по кличке «Мальборо» в убийстве сотрудника милиции? Чепуха!

«Нервов не хватит у Димы. Мигом донесёт, что меня видел!»

- Она домогалась моей Лариски, - признался я как на духу, - В смысле, слегка нетрадиционная была твоя Ирина, почти что «элэсбэ».
 
- Да я знаю, - с «глубоким пониманием» ответил Мальборо, - Мало ей было мужика, так она молодым девчонкам сиськи щупала. Знаю, как же! Но если б ты тогда пришёл в «кондейку» и чисто по-человечески, как мужик, рассказал, что у вас там приключилось, то с тебя и с твоей Ларисы всё было бы - как с гуся вода! А ты не пришёл! И что я должен был подумать? – кричал Дима-Мальборо, - В общем, Ген, ты сам во всём виноват, поэтому не трынди тут, гений!

- Это я-то виноват?

- А кто? – заорал Мальборо, - Думаешь, мне бабы жалко? Да у меня их – как дерьма! Я пять раз женатый! А ты знай, Геннадий, что, ни этот чёртов «фуфлыжник» Божель, с которым ты здесь спозался, ни кто-нибудь другой, кого ты знаешь на нашей территории, – никто тебя от твоих бед не спасёт! Спастись можешь только ты сам, Гена! А эти все Божели могут только новых бед добавить. И, если ты опять за что-нибудь сядешь в тюрьму, то только из-за них! И твоя Лариска – то же самое…

- А что – Лариса-то? – грубо прервал я его выступление, - Она-то как раз и не виновата!

- Значит, она не виновата, да? – воинственно взвизгнул Мальборо, - Я ещё в 70-х мамку твоей Ларисы лапал за все места. Знатная была воровка на доверии! Её Председатель горсуда Вячеслав Николаевич Ханжин дважды судил, да всё без толку - не судьба! Лариса твоя по отчеству – кто? «Антоновна», так? Вроде как Антона Игоревича Кожемякина дочь? Был у меня когда-то такой «корешок» - Антоша Кожемякин, он раньше в «зоне» бригадирствовал, а теперь работает мастером среднего ремонта на железной дороге! А на самом деле – чья она дочь, рыжая вся такая с ног до головы? – Мальборо «умно» повёл бровями, - Не рассказывай мне, Гана!

Мы стояли рядышком, плечо в плечо, морщась от очень липкого, какого-то неарктического мороза, и смотрели в разные стороны – два человека, одинаковых ростом, оба в белых пуховых куртках. Дима-Мальборо решал, что делать со мной, я решал, что мне делать с Мальборо. Мы оба строго молчали, и оба были очень неудобны друг-другу.

- Вы зачем труп-то покрошили? – спросил Мальборо, взглянув на меня через плечо, - Кушать, что ли, захотелось? Это ж Норильск! У меня знакомый мужик в 78-м фрайера лохматого за долг порезал. И что? Так он «жмура» под путепровод засунул, и нашли его только через три года.

- Мужика?

- «Жмура», а не мужика! – почти обиделся Дима, - Мужик тот сейчас в Китае торгует с нашими «челноками», с молоденькой китаяночкой обвенчан по христианскому обычаю, живёт и в ус не дует. Вот, и вы отвезли бы тело к дамбе у Долгого озера, и в глубоком снегу закопали бы его до весны! А весной пусть голова болит не у вас, а у «мусоров» поганых!

- Нет, Дима, мы всё по-старинке сделали: ножи-пилы в руки, и – пошли пилить, пока оно не запахло! – ответил я, - Это вообще надёжнее, чем возить по городу целое тело. Это, Дима, почти как 9 миллиметров на кармане…

Мальборо покосился в мою сторону и презрительно захмыкал:

- А у тебя, что же, есть 9 миллиметров? – спросил он. Отвечать на его болтовню не было ни случая, ни времени, ни желания. Я сплюнул себе под ноги и предложил:

- Не подбросишь ли до улицы Лауреатов?

- Нет, не подброшу, - глухо отказался Мальборо и, раскрыв глаза пошире, заметил: - У меня, вообще-то, есть «Наган» старенький. И потроны. Тебе понадобится?

- Нет, Дима, бывай…

- Постой!!! – бешено заорал Мальборо. Я повернулся к нему и увидел, что Дима, человек вообще очень эмоциональный, кажется, готов был заплакать, – такое странное впечатление произвели на него мои скитания! А, может, ему вспомнилась молодость, и то, как он, подросток из послевоенного Минска, прятался по всей Москве от злобных «сыскарей», посадивших его, в конце концов, на целый десяток лет? Или в нём внезапно «пробудилось» коллективное чувство, присущее всем, у кого есть воровской статус?

- Ты Влада Толстого, местного журналиста, знаешь? – спросил Мальборо и внезапно заговорил словами покойного сатирика Евдокимова: - Ну, он, как медведь, только в два раза больше! Ты ведь его видел, да? Он ведёт на местном ТВ программу «Недельный запас совести», в которой расхваливает и город, и городские власти, язви господь их душу, и все принятые здесь «понятия», даже самые «кривые» и позорные. Видел, да? Ну, так вот! С недавних пор он проживает в доме на Набережной. Влад со всеми знаком, а, кое в чём он и сам участвовал в 90-е годы, пока жена его в люди не вывела. Это тебе Лёня Божель мог рассказать. Они, кстати, сто лет знакомы, поэтому можешь довериться Толстому, как отцу родному!

Я ухмыльнулся:

- В рифму сказано, дядя Дима. У него есть «погоняло»?

- Его величают то «Чеченом», то «Братом Карамазовым» …

- И что я от него получу, от этого «брата»?

- Расскажешь ему всё, как было, - продолжал Мальборо, будто не услышав мой вопрос, - Как Биф всех подставил, а потом, вернувшись из Дудинки, «завалил» опердежурного по району капитана Трулина в общежитии на Завенягина. И приветик ему передашь от Луга. Запомни – от Лу-га! И он тебе поможет уехать из города. Тебе в этом городе и так больше делать нечего … Удачи тебе!

Сказав это, Дима-Мальборо бегом направился к своему «Мерседесу». Через минуту его красная машина умчалась, прочертив возле меня глубокую снежную колею.

«Заложит! Чую, что заложит, падла!»

Но - делать было нечего! Я записал адрес в книжку мобильного «Samsunga» и медленно направился в своё убежище на Молодёжном проезде. Вот, как она, жизнь-то, значит, поворачивается! Визит, к которому я теперь готовился, был не совсем ординарный. Я ведь  направлялся не к судимому, потерявшему счёт своим шалостям, и не к мужикам на стройплощадку, а к журналисту и даже краеведу! Что ж, одного такого краеведа я в жизни уже видал. Было это ещё в детстве. Звали его Матвей Короедов. Жил он в Тюмени, и слыл упёртым патриотом города, а в мою родную глубоко захолустную Неренгу приезжал, как правило, за новыми впечатлениями. Кстати, Матвей Короедов тоже был, как этот самый Толстой – громадный бородач с манерами мафиозного «смотрящего», и тоже никак не менее этого «графа» любил маячить на региональных «голубых экранах».

А ещё он очень любил шутку-прибаутку из октября 1917-го года:

Наступила эра
РСФСРа …

Смешной мужик! Вот вернуться бы на часок-другой в детство и посмотреть всё это «кино» заново, уже совсем другими глазами! Интересно, что бы я подумал – тогда?

«Впрочем, зачем? Прошлого не вернёшь. А - ехать, значит ехать!»

Набережная профессора Урванцева, названная в честь одного из первооткрывателей Таймыра (и, разумеется, заключённого по 58-ой статьи), - это, собственно, даже и не Набережная, как в других городах, а некий очень большой и неуклюже застроенный городской район, стоящий на высоком холме. С одной стороны плещется большое озеро, которое называется то ли Долгое, то ли Стрихинское, - в городе говорили и так, и этак! - а с другой тянулась очень длинная змееобразная улица, именуемая Комсомольской. Главным достоянием городской Набережной был плавательный бассейн, построенный по инициативе известного спортсмена-ватерболиста Владимира Буре, отца «русской ракеты»; он очень напоминает польский костёл. Бассейн возводили, как утверждали старожилы, много раньше окружавших его девятиэтажных домов, и первое время он неуклюже торчал над всем городом, как какой-нибудь ритуальный зал на самой окраине. Одно время рядом с бассейном стоял старый  заржавевший вездеход – монумент первопроходцам полуострова Таймыр, забытый там самими же этими первопроходцами!

Другим «памятником эпохи» мог бы считаться дом, в котором был прописан некто по прозванию «Чечен». Впрочем, таких домов – с «непроходимыми» консьержками и мягкими лифтами, в Норильске насчитывалось около полста. Зато снаружи они выглядели как обыкновенные «брежневки», не крашенные с позапрошлого года.

- Чего тебе надо? – спросил меня Влад Толстой. Я взглянул на него – снизу вверх, и немного остолбенел. В России наследственность – это большее, чем наследственность. Глядя на человека, можно определить не только его род занятий и состояние здоровья, но даже был ли его дедушка в тюрьме и болел ли он лагерным туберкулёзом. Итак, передо мной стоял человечище, предки которого, наверное, не были ворами, зато болели не только трудноизлечимой чахоткой, но и всеми другими «заразами», подцепить которые можно только в лагерях и тюрьмах. У него была «инженерная» борода по моде семидесятых и вертикально торчащие волосы, политые каким-то одеколоном. Во всём остальном норильский тележурналист Влад Толстой был велик и ужасен, как самец реликтового гоминида.

- Я от Луга…

- Я уже знаю, - пробасил «Чечен» и распорядился «паханским» тоном: - Завтра в 8 утра будь в Талнахе, на окраине 4-ого микрорайона. Там, где стоят гаражи, ты найдёшь автобус «ПАЗ», принадлежащий частнику. Над рулём будет стрелка. В какую сторону она покажет, туда ты и пойдёшь, понял? Найдёшь «Мерседес» чёрного цвета, и сядешь в него. Бывай, Гена! – грубо распорядился «Чечен», - Пацаны всё объяснят. Отказов не принимаем, учти!

Моё знакомство с Вэ. Толстым было очень кратким, но я всё сделал именно так, как он мне велел. Рано утром старенькая «маршрутка» доставила меня на самую дальнюю окраину города Талнаха, на Игарскую улицу. Среди знающих людей Игарская пользовалась репутацией самого тихого и безопасного уголка во всём Норильском промрайоне. С одной стороны эта улица граничила с почти нетронутой тундрой, по которой то и дело сновали беленькие курочки-куропатки, а с другой стороны простирались чистенькие девятиэтажные микрорайоны. Серая и полусонная жизнь этой брежневской окраины казалась просто незабываемой, благодаря множеству магазинов с великолепным выбором напитков, а ещё благодаря невысокой квартплате. В других районах Норильска цена за квартиру зависела от множества неизвестных факторов, на изучение которых сыщики могли бы потратить не одну неделю, в то и всю свою жизнью.

Маршрутная «Газель» круто умчалась, словно не желая здесь оставаться ни секунды, а я медленно побрёл вдоль заснеженной обочины. Мне спешить было некуда. Наконец, я нашёл припаркованный на пустыре автобус, и направился внутрь дворов микрорайона – туда, куда была направлена бумажная стрелка, прикреплённая под его ветровым стеклом. Наконец, в неряшливом ряду автомашин, поставленных вдоль детского сада, я нашёл чёрный «Мерседес» С-класса с турбокомпрессорным двигателем и, никак не представившись, взялся за дверцу.

- Приветик! Ты кто? – На меня с любопытством уставились две тщательно выбритые молодые физиономии. Я тихо представился: «Бородавка!» Они тоже соблюли «наш», то есть «блатной» ритуал. Их прозвища оказались, кстати, вполне даже лагерные, - «Том» и «Кот», однако описание физиономий этих парней могло бы занять больше часа. В родной Неренге такие гладко чёсаные «хлебала» можно было видеть только в «Сбербанке» или в кабинетах районной власти. Такие, вот, странные «кенты» оказались у Толстого. Впрочем, на то он и Владислав Толстой!

«Почти классик, мать его за ногу!»

- Ну, чё? Поехали? – спросил «Том» и взялся двумя руками за руль. Компрессорный «Мерседес» резво побежал по заснеженным улицам небольшого городка, главным промыслом которого было горное дело. А промыслом «Кота» и «Тома» (а, вернее, дружков с детства Андрея Котова и Артёма Томлина) был элементарный шантаж и вымогательство. Но это я понял немного позже.
 
                Сага о принцессе гламура.

Ксения Прошак очень медленно, и, словно бы пританцовывая, прохаживалась по кабинету, который в скором времени должен был стать её, и только её – безраздельно и почти навсегда. Часть кабинета занимали нераспакованные коробки, привезённые с прежнего места работы, а рабочий стол был завален старенькими и воистину служебными флеш-дисками, офисными «приколами» и ещё всякими распечатками, читать которые не было ни времени, ни даже смысла: там и так всё ясно! Отдельной стопкой покоились – и, видать, уже не первый день! - неоформленные счета, докладные записки с маркировкой одного и того же предприятия и фирменные рекламации, но она к ним не прикасалась. Ксюша только сняла целлофан с нового офисного кресла и распорядилась не закрывать на ночь окно: в кабинете, как и во всём офисе, стоял никакими словами не передаваемый аромат мужчины, а Ксения «этого» категорически не любила. Она любила дорогой гламур, Бритни Спирс, ангелов-мальчиков, плюшевых дракончиков, собачек-мопсиков, неуклюжие большие автомашины типа «Джип», а ещё, любила, когда в офисе царит покой и кладбищенская тишина. 

Коммерческое предприятие, в котором Ксении предстояло служить, называлось ООО «Норильский филиал Предприятия «Стройкомплекс», и принадлежало некой «Промышленной группе «МосСтройКомплекс», занятой «на рынке строительных услуг высокой степени сложности». На самом деле это были не совсем строители. За неприметным названием прятались три постоянно живших в Израиле московско-киевских финансиста – Якобсон, Ааронсон, а также бывший депутат Государственной Думы Ирма Давыдовна Глюкс, все трое чрезвычайно заинтересованные в «откачке» денег из богатых сырьевых регионов. Однако денег в таких регионах бывает намного больше, чем порядочных людей! Это правило было отлично известно даже ей, Ксении Прошак, коренной норильской уроженке. Но, как это говорят в таких странных случаях, кто сомневается, тот не пьёт шампанское!

Или вообще не пьёт, потому как - не начто.

Теперь на её слегка кукольном личике играла улыбка, столько трогающая суровые мужские сердца. Ксюша сияла, как солнышко. Накануне региональный помощник депутата ГосДумы (и лидер местных воинов-афганцев), с помощью которого она оказалась за рулём стройкомплексовских финансов, сказал ей:

- Работай, Ксюха. Привлекай кредиты, смело «садись верхом» на частные инвестиции и всё-всё-всё гони в Сочи. Здесь я тебя не ограничиваю. Что до региона, то он давно «готов». Тут всё «схвачено». Но есть люди, которых ты, Ксюша, не понимаешь, хоть ты и местная, поэтому постарайся никому не попадаться.

Ксения одобрительно кивнула и подошла к окну. В кабинете сильно пахло мужчиной, а - где мужчины, там деньги. Главное, действительно не входить в конфликты между мужчинами, и даже и не пытаться понимать региональные «темы» и «расстановки», без которых пресловутый московский «Стройкомплекс» был бы не финансовой кампанией с выходом на верхушку Государственной Думы, а самым элементарным подрядчиком строительных работ. 

- Кофеё приготовьте, - попросила Ксения по громкой связи, - И ещё! Вы  принесите мне дезодорант «Жимолость». Можно - «Яблочко» или «Сиреньку» …

Итак, Ксении Прошак было почти 35 лет, она происходила из семьи, издавна принадлежавшей к городскому истеблишменту, считалась местной Ксенией Собчак (и была на неё очень похожа), каталась по городу на «Тойоте-RAV4» весьма вульгарного цвета и звалась просто Ксюхой. Когда она въехала в свой новый кабинет (за окном которого располагались частные гаражи, а также живописная свалка автомобилей), площадку перед «Стройкомплексом» оперативно, буквально за одну ночь, отремонтировали и покрыли асфальтом.

И это – поздней осенью, когда температура медленно понижалась до -5 по Цельсию! За такой подвиг с муниципальных автодорожников могли бы и шкуру спустить (а так же последнюю рубашку, штаны и премию в квартал!), однако частная фирма «Лана-Норильск» имела право даже и не на такие «светлые подвиги». Гендиректору «Элана» Цурканову не терпелось воздать должное Эдмунде Прошак-Соплиной, почтенной Ксюшиной матушке, а также сводному брату Ксюши Руслану Соплину, крупному «боссу» в «Норильском никеле», и, конечно же, самой Ксюше: катайся себе на здоровья, наша чудо-финансистка!

Зато перед Ксюшей сразу же водрузили задачу, пока только «учебную»: в городе закрывались салоны игровых автоматов, в результате чего масса наличных денег оседала на руках «мёртвым грузом», тогда как в планах воротил местного игорного бизнеса было пустить их в дело «где-нибудь» на юге страны. В общем, Ксения должна была обезналичить 21 миллион чего-то, то ли евро, то ли долларов, и перевести их под контроль «Стройкомплекса». Конечно, это было не вполне законно с точки зрения УК, и предательски неприлично по отношению к местным толстосумам, но проблема заключалась  даже не в этом. Как это сделать всего за четыре дня – вот в чём проблема?!?

«Ладно, мальчики-зайчики!» - Ксения вздохнула, словно печальная корова в советском мультфильме и позвонила подруге Розочке Динамюнд в филиал банка «Мегион-Стандарт», где и сама прежде трудилась, не покладая ручек:

- Здравствуй, моя лапочка, здравствуй, моя добрая девочка …

- И тебе привет! – пискнула Розочка, заведующая отделом, - Как новая работка? Тебя мужчины там не обижают?

- Ой, Розочка, ой, девочка! Ты не поверишь: проще мужиков парить в сауне, чем решать эти дурацкие «заморы» с тем, с этим, и с третьим! - манерно кривлялась Ксения Прошак. Баня была дурным «бзиком» гламурной девушки. - Знаешь, Розочка, я в сауне никогда не была, тем более с мужчинами, но, по-моему, парить мужиков проще, чем решать их материальные проблемы. В общем, у меня, Розка, до тебя есть два больших дела без отлагательства!

- Да что ты говоришь?! – мявкнула Роза, - Давай решим твои проблемки…

«Проблемки» были решены почти моментально – за один божий день! Я, оказавшийся свидетелем их деятельности, даже слегка поразился, узнав, с какой скоростью эти тонконогие девицы «расталкивают» по счетам миллионы рублей и долларов. А с каким цинизмом?!? Миллионы с «одноруких бандитов» должны были поступить в банк под видом других сумм, которые должны были подойти неделей позже, а те деньги, в свою очередь, вместо помещения на счета банка, уходили куда-то далеко «налево», на счета фирмы «Маджестик», торгующей БАДами и косметикой. Роза надеялась отвести их в самый тёмный сектор экономики – в сетевой маркетинг, чтобы потом вернуть с «наваром» обратно – на счета местного филиала «Мегиона», то есть туда, где они и должны были оказаться с самого начала.

И каково это?

«Артистки, мля! Вот, почему вся страна в попе, зато все кругом богатые!»

Но Ксения не знала, что её разговор с Розой Динамюнд слушает «Зуд», ещё один подручный Толстого. Конечно, Роза никак не ожидала звонка от подруги, всё получилось немного неожиданно и произвольно (в конце концов, Ксюше было выгоднее позвонить не в «Мегион-Стандарт», а в филиал банка «Московский», где работала шикарная русоволосая девчина Дина-Ди Алексина – они с Ксенией Прошак дружили с самого детства!!!), однако этот её звоночек был как раз нельзя кстати.

Зуд быстро принял решение:

- Действуем!

- И что будем делать? – спросил я, - Эта «динама» под «крышей», что ли?

- Не говори! Она всем «отстёгивает» …

На следующий день раздался звонок. Офис под Зуб-горой был не из тех, где часто звонят телефоны. В «Стройкомплекте» охрана коммерческих секретов была организована, почти как в разведке, - на чрезвычайно высоком уровне!

- В понедельник в 9 подъезжай к торговому центру «Енисей» на Гвардейской площади, - грубо прохрипели по телефону, - Войдёшь со стороны «БиЛайна»,  найдёшь на стене крючок, как в прихожей, и повесишь на него сумку с 150000 «зелёных». Сумка должна быть чёрная «Дольче-Габана», с которой ты постоянно ходишь, уяснила? Потом живи спокойно хоть до самой пенсии …

- Вы хотя бы представитесь? – спросила Прошак, однако голос – определённо знакомый! – коротко объяснил:

- Ты меня знаешь, и ты знаешь правила. Я платил за тебя уважаемым людям из Администрации и Горсовета, и теперь ты должна возместить мне затраты.

- Назовите пофамильно, кому я должна возместить затраты! – потребовала Прошак, но голос ответил:

- Гони к «Енисею». Любой «косяк» мы считаем за отказ, а за два «косяка» начинаем всё заново, только со «счётчиком»…

- Не понимаю! Влад, это ты, что ли, прикалываешься? Ал-л-л-ло!

Абонент отключился. Ксения всплеснула руками: это же был ни кто иной, как Владислав Толстой – он, местный журналист с большой претензией на гениальность!!! Тут в её кабинет зашёл старший по безопасности Казим Алиевич Алимов – тоже человек с определёнными претензиями. В самом конце офисного коридора находилось помещения, которое аборигены «Стройкомплекта» оборудовали с удивительной заботой – именно оттуда, из комнаты охраны, и выполз этот «дракон рыночной экономики», мужчина большой и плешивый, как капот его «Форда-Мустанга».

- Я всё слышал по контрольной «трубе», - произнёс он, сделав мужественное лицо, - Это – местные. Значит, кому-то в Норильске ты уже не нравишься.

Прошак уставилась на него, «как на афишу коза»:

- Да? То есть, платить?! А меня потом – голую в сауну, да? Или сразу – бултых в реку Норилку с кислородным баллоном на шее?! Это вообще-то мой бизнес, а вы все тут «левые». Я к вам не просилась! Меня к вам ПОДСЕЛИЛИ …

- Это как угодно, - ответил старший по безопасности, и тут же добавил со «знанием дела»: - Они так и так с тебя всё снимут …

В ту ночь славная финансистка, наследница лавров Эллочки-Людоедки, Перес Хилтон и прочих смешных блондинок долго ворочалась в постели, начисто лишённая душевного покоя. Её предрассветный подъём, вызванный назначением на новое место, сменился глубочайшей полуночной депрессией. Теперь ей надо было сформировать свою точку зрения на проблему полной криминализации российского общества, а также на особенную ментальность того города, в котором она родилась и вольготно проживала себе немало лет, не спеша ни в Москву, ни в Сочи, ни даже далеко за границу. Но блондинка Ксюша Прошак была по природе своей спекулянткой, поэтому она понятия не имела, в чём заключается её точка зрения! Ведь настоящему спекулянту это совсем не обязательно и даже опасно – иметь своё мнение!

Ксения Прошак возлежала среди разнокалиберных плюшевых дракончиков и больно кусала пальчики: вариантов она видела только два - давать или не давать? «Давать» - значило купить услуги Владислава Толстова и покупать их впредь до самого осатанения (или же полного разорения!), а «не давать» - означало поругаться с некоторой частью истеблишмента города Норильска. Что делать и как быть? Утром, приняв чрезвычайно горячий душ и выпив чашечку кофе, Ксения, как всякая умная женщина, решила всё-таки «не давать» журналисту ни единого шанса: «С каких это пор в Норильске – московские порядки?!?»

К чести её надо сказать, что опасность её не отпугнула. Даже наоборот! Окончательно убедившись, что в роли вымогателя выступает не какой-нибудь Вованов, а всего лишь зажравшаяся городская знаменитость, она решила, что «отбрить» этого бородача-журналиста будет в целом не намного сложнее, чем скушать мягкий тайский сэндвич с экзотическкой рыбкой. Надо лишь «набычиться» и этак сказать ему «чисто по-мужски»:

- Не-е-ет! Пошёл ты-ы!

И журналист сразу же отстанет! Ну, а если он ничегошеньки не поймёт, тогда нужно будет обратиться к тем из норильчан, которые имеют в городе безусловный вес и «авторитет». Вот тогда этого дурака-писаку точно ветром сдует! 

«За работу, девочка! Денежки не спят!»
 
Утром она так и сделала – сама позвонила на ТВ, прямо в редакцию передачи «Недельный запас совести», и напрямую высказала Толстому всё, что она о нём думает. Влад сначадла нервно захрюкал в трубочку. Потом он предупредил её, что в Норильске «люди хорошо уживаются, потому что платят друг-другу», и сказал, что зря, мол, она решила поссориться «со всем городом, включая таких товарищей, как … » - далее он назвал фамилии, клоторые были знакомы ей только понаслышке.

- В общем, ты всё понимаешь, да? Мы будем тебя «обламывать», ты поняла? Это я гарантирую и тебе, и твоей мамке, - грозно заговорил журналист, - Ты будешь много ошибаться, начнёшь терять много денег, и в итоге окажешься голая на горотвалах. А ты ведь знаешь, что на горотвалах уже полно таких, как ты.

- Да ну?!? – рявкнула Ксения, однако журналист (у которого через полчаса был эфир с начальником норильской милиции) был неукротим, как бульдозер. Когда он положил трубку, Ксения ещё раз набрала его редакционный номер и спросила с наивной радостью:

- Вы мне завидуете, да? Я угадала? Или это всё-таки шутка такая, а?!

Владислав опять долго хрюкал, пытаясь найти в своей очень бородатой репе хотя бы одну полезную идею; к сожалению, всё, что он находил, очень напоминало угрозы из старых бандитских сериалов – нечто вроде «Мы тебя ЭТА в натуре и ВААЩЕ чисто-реально-конкретно!» - в общем, это был «базар», который мог прозвучать только из уст дебила в кедах и «трениках». Но Толстой всё-таки не был дебилом. Среди местных журналистов, людей случайных и неталантливых, он заслужил славу человека «с золотой авторучкой». Ксению же Владислав видел, когда она была ещё школьницей; он отлично знал, что из неё выросла настоящая коммерсантка – человек дела и денег, а не «фуфло» с купленными «ксивами»! Но он так привык жить за счёт успеха других людей, что уже ничего другого и представить себе не мог. К тому же, Влад был человеком, в известном роде, более «местным», чем Ксюша, поэтому он отлично знал, что местное норильское «фуфло» никогда не признает новую «выскочку», - к тому же, столь одарённую и энергичную, как Ксения Прошак!

Кстати, Толстой считал себя чем-то вроде «судьбы». Нередко он так и говорил всем этим многочисленным «выскочкам» (прежде чем с ними расправиться):

- Как я решу, так с вами и будет!

В общем, как в российской тюрьме одни, не проявляя никакой инициативы, красиво живут за счёт других, так и в отдельно взятом городе Норильске бытовало правило «опускать на бабки» тех, кто их действительно зарабатывает. И, как в той же тюрьме, любой, кто трудится, не покладая рук, считается «сукой», так и в заполярном городе Норильске всякий человек дела и денег воспринимался не иначе, как «НАИВНЫЙ», которого надо «РАЗВОДИТЬ». Вот Владислав Толстой и «разводил» всех, как кроликов, объясняя злорадным городским «тусовщикам»:

- ЭТО делать НА-А-АДО, это профилактика. Если ЭТО не делать, то ОНИ все вообще «бурые» станут! 

- До связи, - хрюкнул Владислав, - И завтра сделай так, как мы велели. В это же время.

Но Ксения и в этот раз ничего не сделала. Вернее, она всё сделала, но совсем не так, как от неё это ожидали. Она взяла старую-престарую сумку от «Гуччи», наполнила её ещё более старыми номерами «Космополитена», бросила в неё одного из своих постельных дракончиков (одноглазого и крутого, как старый пират), и торжественно выполнила «организационное» условие журналиста – приехала в торговый центр, нашла на стене непонятно откуда взявшийся там крючок для одежды, и, под немигающим взором видеокамеры слежения, нагрузила эту кривую конструкцию пустой макулатурой. А потом преспокойно поехала на работу: чуть ранее ей позвонил главный бухгалтер и сказал, что прибыл «странный факс» от Розочки.   

- Роза, ты чего мне там «каку» прислала? – говорила она по мобильному, вращая руль одной левой, - Прикинь? Макакина за «каку» мне на мобильный раскошелилась позвонить, бедненькая наша такая женщина!!! Говорит – ничего в «каке» не понимаю …

- Приезжай и увидиш-шь! – шикнула Розочка Динамюнд, - Это по поводу денег была «кака» такая. А завтра вечером – ко мне!

- Договорились! Без меня не кушай! – ответила Ксения и лихо преодолела весьма скользкий железный мостик на подступах к «Стройкомплекту». Вообще, её манера вождения имела немало общего с верховой ездой – конечно, с той разницей, что автомобиль это всё-таки не лошадь. Что ж, из Ксюшки могла бы получиться замечательная мотоциклистка. 

Итак, припарковав джип, Прошак подхватила свой «Самсонайт» с модным мини-ноутбуком «Ашер» и выбралась из машины. «Тойота» удовлетворённо бибикнула и мигнула хозяйке индикаторами. Всё, рабочий день начался. Ксения шла по почти пустой и тщательно почищенной от снега асфальтовой парковке к крыльцу родного «Стройкомплекса». Сегодня понедельник, начало её игры с Владиславом Толстым. Впрочем, ей это было неважно.

Она нажала кнопку вызова. Там не отвечали.

- Ну, чёртова охрана! Они там спят они, что ли?!– ругнулась Ксения, и ещё раз нажала кнопку в стене. Тут послышался шум мотора. На стоянку влетел незнакомый «Мерседес» чёрного цвета и встал «тютелька в тютельку» между «Фордом-Мустангом» Алимова и любимым Ксюшиным внедорожником. Взглянув на этот манёвр, Прошак тутже подумала: «Держу пари, что следующий раз у тебя так не получится!» - и снова очень сильно дала кулачком по кнопочке:

- Живые есть, ёлки-молатки? Щас ТАК войду, что плакать будете!

Из «Мерседеса» медленно вышли двое мужчин – Артём Томлин, которого Ксения знала с детства, как сына бывшего директора городского «торга» Кармэна Константиновича Томлина, и с ним ещё кто-то, лет на восемь-десять старше, - похожий на злую бойцовую собаку. (К слову сказать, это был он, Бородавка, но Ксения видела его впервые, поэтому Бородавка и не привлек её женское внимание – мужик как мужик, хотя и немного и «ничё», «симпатишный»!). Интересно, что понадобилось этим гражданам?

«Во-те-нате, ха-ха-ха!!!» – подумала Ксения, переведя взгляд на других мужиков. В этот момент крепкий, но женственный стан финансистки горделиво выпрямился; сейчас Ксения Прошак напоминала двенадцатилетнюю девочку, которая всегда врёт и задаётся. Она хотела спросить: «Что надо?!» - однако в лицо ей полетел тот самый одноглазый дракончик, которого она бросила в сумку с макулатурой. Томлин плотоядно осклабился, как зелёный крокодилище:

- Это ты нам - вместо «бабок», да?

- А ты, Томас, хотел что-то иное? - заорала Прошак.

- Тебе последнее предупреждение, - скалился сынок уважаемого Кармэна Константиновича, - Отдай «бабки» и спи спокойно …

- А ты это видел? – Ксения сделала неприличный жест. Двери офиса, тем временем, отворились, и Прошак почти ворвалась в тёплый коридор, в конце которого неподвижно торчал усатый охранник; Ксения попросила его «поговорить» с владельцем компрессорного автомобиля, а сама направилась в свой кабинет. Но там её встретил старший по безопасности, Казим Алиевич Алимов.

- Успокойся, - попросил он, - Они знают, что делают!
 
Он взял её за локоток и грустно поинтересовался:

- Тебе какую музыку заказывать? Шопена или Глюка?

Ксения резко взглянула на него. Она отлично знала, о чём он говорит. Благо, что норильский «чёрный юмор» был известен ей с детства, - от папы и мамы! «Ну, мерзавец!» - вспылила Ксюша, оттолкнув Алимова. Её напряжение с каждой минутой назрастало, и, в конце концов, Ксения выпалила ему в лицо:

- Но вы же обязаны меня защищать!

- Пока ЭТИХ не было, я был обязан, - урезонил старший по безопасности, - Но, раз тебя больше не уважают, значит, я тебе ничего не обязан!

Немного сам с собой посовещавшись, Алимов скорбным голосом добавил:

- Ключи оставь, пожалуйста, на вахте.

Итак, кабинет ей больше не принадлежал. Ксения сорвалась с места: «Ах, та-ак!» Но больше обиды её глодала досада: «Неужели, они не видят и не ценят, как я стараюсь?!» Увы! «Они» ничего не видели, и никого, кроме себя, не ценили. Предприятие «Стройкомплекс» служило прикрытием для многих не вполне законных финансовых операций, но Ксения была здесь человеком, в сущности, очень новым и незнакомым. Она нравилась руководителям норильского филиала, но ещё больше им нравился давно прикормленный журналист Владислав Толстой.    

- Да плевать я хотела на всю вашу тратторию! – закричала Прошак, вряд ли знавшая, что такое «траттория». Старший по режиму даже не успел взглянуть на Ксюшу, - так скоро она выскочила из кабинета, на всех парах помчавшись вниз, к своей машине! Она, кстати, ожидала, что, пока ей приходилось объясняться с Казимом Алимовым, бандиты внизу изуродовали её «Тойоту», однако целью Артёма Томлина было нечто большее, чем просто разбить стекло чужой автомашины. На стоянкеуже  никого не было, - только белый снег, пронизывающий ветер и свежие следы от бандитского «Мерседеса».

- Что ж, посмотрим!

По мере того, как до Ксении доходило, в какую ситуацию она попала, ею всё крепче овладевала паника. Но в ещё большей панике был в тот день Томлин. Он был по природе своей лжив, как сивый мерин, однако для себя он решил, что сегодня его единственное спасение – в правде. Итак, пока Ксюша металась на «Тойоте» по городу, он изо всех пытался растолковать Владу Толстому, что Прошак не из тех, кто просто так «сломается» и «сдастся на испуг», - её, «сучку такую», нужно «сломать физически»! А иначе вообще не стоит бегать за ней.

- Надо доставить её на «хату» и взгреть электропроводом, - предложил Томлин, - Или просто раздеть догола. Она этого боится …

- Чего, ты сказал, она боится? – ухмыльнулся Толстой.

- Да я её с 7 лет знаю! – Томлин заржал, довольный. Влад Толстой молча смотрел на него, хмурясь.

- Рад слышать, - пробасил Влад, – Но, если ты это сделаешь, то виновен будешь только ты!

- Ну, а кто ж ещё? - хмыкнул Томлин, видимо только сейчас надумавший стать настоящим бандитом. Раньше он думал, что «халявные бабки» падают с неба вместе с дождём и снегом. - В основе любых денег лежит преступление, так? Поэтому мы ничего «такого» не делаем. Мы, просто, просим о компенсации …

Владислав смерил Томлина тяжёлым взглядом:

- Я уважаемый человек, поэтому мне отдают деньги без всяких возражений, - изрёк Толстой с невероятной важностью, - Так что для меня «Уголовный Кодекс» - не такая уж и проблема.

- И что?

- А то, что ты действуй, как знаешь, но моё имя «светиться» тут не должно …

Томлин, тем временем, продолжил рассуждать о смысле денег:

- Ради денег и продают, и продаются, и даже гибнут. Прошак, вон, из-за денег самой себя не жалко. А – хорошая была девчонка, умная! В школе хорошо училась, стихи писала. Даже по-человечески жаль её. Я возьму, короче, «Кота» и попробую перехватить её где-ибудь возле дома. А потом отвезу, куда следует, и немного взгрею проводочком под напряжением …

- Взгрей! - согласился журналист и мысленно послал Артёма Томлина куда подальше. Около полудня следующего дня Ксюша села в свою перламутровую машину и очень неуклюжими рывками добралась до киноконцертного зала «Арт»; для этого ей пришлось проехать в обратном от Зуб-горы направлении и сделать множество очень неудобных разворотов. В сущности, она никуда не спешила, однако позади её «Тойоты» на сознательном отдалении тащился тот самый уже знакомый ей чёрный «Мерседес» с компрессорным двигателем. Позвонив по телефону-автомату из фойе «Арта», Ксения снова села за руль и помчалась по главной магистрали города – Ленинскому проспекту. Чёрный «Мерседес» с дружками делового журналиста всё так же «сознательно» тащился следом за ней, не нарушая, не обгоняя, и лишний раз не сверкая огнями. Внезапно Ксения решила от него оторваться. На неширокой Гвардейской площади, где автомобили нередко сбиваются в некий моторизованный «эскадрон смерти», она обозначила, что едет прямо, а сама стремительно умчалась налево, на Пушкинскую улицу. За рулём «Мерседеса» сидел «Кот», напарник Томлина. Он попробовал повторить её бешеный манёвр, однако «Мерседес» пролетел мимо поворота на Пушкинскую и «Коту» ничего не оставалось, как помчаться дальше в Старый город - под нахально-возмущённое гудение всего норильского «автоэскадрона»!   

- Вот тебе все преимущества полного привода и высокой базы! – ухмыльнулся Котов, сконфуженный этим манёвром. Томлин тоже разочарованно кивал головой. Этот неповторимый манёвр лишал его надежды на будущее. К тому же - вот она, суровая правда жизни! В то время, когда господин Томлин бьётся, понимаешь ли, как рыба об лёд, желая огрести кучу «реальных бабок», эта, понимаешь ли, «сука» встаёт на какой-то, понимаешь ли, «тёмный путь» (если выражаться языком его любимых книжек в стиле «славянское фэнтези»!) и при этом открыто посылает всех, понимаешь ли, куда подальше. Нет, придётся всё-таки мочить её, сучку! А кому она, спрашивается, звонила из фойе концертного зала? Лугу, наверное? Этому норильскому Дракуле, которому надо было бы шнур воткнуть «в одно место» и потом посмотреть, как он весело пляшет под напряжением 220 вольт?

- Может, просто отберём у неё «тачку»? – предложил Кот, - больно круто рулит эта сучка …

- Толстой говорит, что с неё можно взять сто пятьдесят, а то и все двести долларовых «косарей»! – очухался Томлин, - Да эта её «Тойота» больше 30 косых не стоит!

- Зато «тачка» - точняк! Я торчу от таких …

Миновав дамбу, они замерли перед железнодорожным переездом. Мимо них медленно полз небольшой железнодорожный состав, толкаемый сзади зелёным, как доллар, маневровым тепловозом.

- Купишь себе другую «тачку»! – решил Том и повернулся назад, - А без этой ты как-нибудь да обойдёшься!

Позади Томлина восседал довольно отталкивающего вида молодой мужчина в белой пуховой куртке с подкладкой в клеточку, - новый подручный Толстого по прозвищу «Бородавка». Томлин не был большим уникумом, но он с первого взгляда разобрался, по какой причине бородатый журналист так настаивал на его участии. Такие личности, как «Бородавка», всегда неизвестны абсолютному большинству сограждан; у них не бывает ни денег, ни чинов; после них иной раз и могил не остаётся; однако никто и представить себе не может, насколько они важны и востребованы в нашем обществе. Они сражаются по обе стороны социальной баррикады; одни «Бородавки» служат в ОМОНе, в СОБРе, и даже в СПЕЦНАЗе; другие охраняют чужие интересы, ходят в «бандитах» и довольно легко становятся наёмными убийцами. Половина всех «заказух» на совести всяческих «Бородавок». Они всегда в строю и всегда под обстрелом.

Томлин первый начал беседу:

- Толстой сказал, что ты сидел за убийство …

Бородавка смотрел на него и скромно помалкивал, как и полагается мелкой «шестёрке». Конечно, он видел перед собой неудачника, не способного даже решить, сколько будет «дважды два». Но он замечал и другое – то, что Том и Кот способны на самые крайние меры, а это ему немножечко понравилось.

«Пацаны - ничё! Только немного ненормальные!»

Впрочем, с Томлиным и впрямь случилась удивительная социальная мутация; родившись в семье уважаемых советских людей и женившись на «знатной» девушке, этот парень и впрямь готов был зарезать, как какой-нибудь закоренелый «уркач». Пройдёт всего несколько лет, и Томлин «сядет» по очень тяжёлой статье, а пока даже сам всевидящий Господь Бог не мог понять, что с ним происходит.

- Ты пойдёшь к ней и сделаешь ей АД, - прорычал Томлин, - Понял, ты, мужик?

- Без Толстого я ничего делать не стану, - строго ответил Михайлов, - Он сказал только припугнуть её. А вы её упустили, как «лохи» позорные …

- Не понял! – Том по-блатному уставился на него. - Ты чего, брателло?

«Церемония развода» длилась меньше минуты. Железнодорожный шлагбаум поднялся, и чёрный «Мерседес» медленно покатился по Октябрьской улице, как раз по направлению к СИЗО. Наперекор всему на свете (но только уже не судьбе!) Геннадий Михайлов спрыгнул с «Мерседеса» и, отчаянно ругаясь матом, пошёл в обратном направлении. В этом его решении было нечто очень честное и даже трогательное. Во всяком случае, Ксения могла бы одобрить его поступок. Но Толстой – навряд ли! Узнав от Котова, что Бородавка отказался исполнять приказ Томлина, он неодобрительно заворчал, но тут же, «не отходя от кассы», представил ему своих новых «исполнителей» – Сергея и Семёна, парней, носивших спортивные костюмы, как какую-то униформу.

- Хрен с этим Томлиным, - густо пробасил Толстой, при этом его борода шевелилась, точно живая, - Козёл он! Кот у нас тоже слегка «ку-ку», так что я решил обходиться пока что без них. Теперь ты, Геннадий, будешь работать с теми двумя пацанами, с Сергеем и Сёмой. Они – «дети Перестройки», и слушать тебя, наверное, не станут. Но у них – новое задание, - Толстой ткнул в Бородавку пальцем, твёрдым, словно неживым, – и, если они в чём-нибудь оплошают, ты будешь обязательно звонить мне и докладывать, что да чё и почём …

- Обязательно! – повторил Геннадий.

- И ещё ты немедленно сгоняешь к одному полезному мужику по имени Сергей Могловчина, - продолжал журналист, - и возьмёшь для наших новых пацанов две «шпионские» видеокамеры фирмы «Тико». Могловчина – мужик ушлый и будет предлагать тебе что попало, но ты требуй именно «Тико». Какой-нибудь китайский «ширпотреб» не бери! Камеры передашь Серёге! Ты всё понял?

Михайлов ничего не понял, но поспешил кивнуть:
- Понял!

А сам подумал:

«Ну его, бородатого!»

Итак, Томлин и Котов проштрафились и были отстранены от дел; вечером им приказали сидеть тихо и до особого распоряжения не высовываться. По словам Влада, в бой вступала «тяжёлая артиллерия ночной улицы»! Впрочем, тут необходимо отметить, что вся эта ночная «артиллерия» прикатила к нему далеко не на «600-х». Вороные «мерины» и прочая почти фольклорная автотехника мерещилась им где-то далеко впереди. А пока крепкие парни Сергей Карлин и Сёма Ушаков были плавильщиками и работали в «горячем цехе» металлургического завода; там они считались хорошими работниками, благо, что и силачами были просто отменными! Был у них, однако, и свой собственный источник дохода - они получали мзду с одноногого калеки, просившего милостыню возле городского автовокзала. На груди калеки висела трогательная табличка «Помогите на протез!», а в карманах (если, как следует, обшмонать) находились таблетки – разноцветные, как тропические бабочки. Если б эти бизоны о двух ногах, Семён и Серёга, не отбирали у парня-калеки весь его заработок, то его могло бы хватить не только на протез, но даже и на сивый «мерин» с ручным управлением.    

- Ты не боишься, что с ними будут проблемы? - спросил Геннадий Зуда. Зуд был парень «бубновой масти»; слева под дорогущей кожаной курткой он носил револьвер. Специфическое положение «вора при барыге» – почти как «еврей при губернаторе» - позволяло ему распоряжаться на правах главного акционера этого «предприятия». Другие людишки, которые, как мушки и блошки, мелькали вокруг Влада, не всегда признавали «Зуда» за «своего» и вообще вели себя довольно сомнительно. Но он был «бубновый», и Бородавка доверял его опыту несравнимо больше, нежели грубому и бородатому, Влада Толстого, самомнению:

- Ты ж сам посмотри, Зуд: парни слегка не в теме ...
 
Зуд брезгливо поморщился:

- Слушай, Гена, всё в порядке! Во-первых, ещё ничего не решено, и Том запросто может вернуться в дело на правах «акционера». А во-вторых, кое-кто очень авторитетный лично попросил убрать Томлина к чёртовой матери – это тоже надо понимать, и понимать правильно. Короче, я не в восторге от «быков», но Владик не может оставить просьбу без внимания.

- Он взял «быков», чтобы прикрыться от «барыги»? – усомнился Бородавка.

Зуд ответил – коротко и по-своему мудро:

- Не совсем, но – диалектически верно! Это для отвода глаз как бы! Если «барыге» не нравится Том, то это дело вполне поправимое, правильно? Зато уж на Сёму «барыга» жалиться не станет ни в какую, потому что на этот раз обидется Владик …

Толстой валялся у телеэкрана и смотрел новости по «НТВ». Он ещё полчаса назад звал Геннадия к себе «для разговора», но Зуд отчего-то не очень спешил передавать ему эту новость. Когда Гена вошёл к нему в комнату, Влад тут же убрал с пуфика босую ногу: нога лежала так, что подошва стопы располагалась прямо перед лицом красавицы Марианны Максимовской. В комнате было душно и пахло грязными носками.

- Нам надо поговорить, – коротко распоряжался журналист, «листая» телеканалы, - Ты с Томом и с Котовым правда разругался?

Кажется, незаконченный разговор с «бубновым» Зудом вверг Геннадия Михайлова в состояние ядовитой иронии. Он ответил:

- Разругались в швах!

- Ты всех распугал, Геннадий, - говорил журналист, - Ты бы видел, как Кот со мной разговаривал тут …

- Да пошёл он!

- Вот-вот-вот! – указал бородач и одним нажатием выключил телевизор, - Андрюша Котов так и сказал. Что ты, мол, берёшь верх и всё такое! Кстати, ты сгонял за видеокамерами для пацанов?

Геннадий отчитался, почти беря под козырёк:

- Сгонял. Передал, как договаривались, Карлину. А зачем они?

- Скоро мы будем кино снимать, - коротко объяснил журналист и заговорил уже совсем по другому случаю: - Так ты у нас, значит, тяжеловес и видеть других тяжеловесов не желаешь? Не нравятся тебе наши пацаны, да? Но в Норильске так нельзя. Здесь с людьми надо уживаться, понял? Но мне они тоже – не очень! А этот Карлин вообще ненадёжный какой-то. Ему много и не доверишь – подведёт ведь как пить дать да ещё деньги все слямзит зараз! А ты, Гена, небось, хочешь стать нашим компаньоном на тех же условиях, что и Зуд? Хочешь огрести «бабок» немеряно, да? Вот тут я «за», парень. Но тебе для этого придётся круто поработать и сделать то, что Тому не по уму, а Карлину немного не по плечам … понял? Ты мой спецназ!

В общем, Гена так и не увидел этих парней в действии. Всё-таки для Норильска они были слишком крутыми. И ведь недаром Толстой сравнил их с тяжёлой артиллерией. Во время службы в армии, Геннадий Михайлов один раз претерпел очень похожее разочарование: мимо него тихо-мирно, в самом что не есть походном порядке проехали установки реактивного залпового огня «Смерч», роскошные гиганты значительного веса, невероятной мощности и очень «натовского» вида. Но они не били залпами по целям, а просто ехали себе неизвестно куда, и, кстати, очень медленно. Эх, знал бы Геннадий, где намечена их следующая остановка, – так и подрал бы за ними, задрав штаны, как мальчишка! А лучше – взял бы «Урал» в ремзоне батальона (всё равно ведь без дела стоит!) и поехал бы за РСЗО, в самом хвосте колонны, как машина снабжения!

Ведь в армии походная колонна – одна на всех, правильно?

Но – нет! Нельзя. Это пахнет трибуналом!

Так же и эти «быки», всем видом напоминавшие настоящих вымогателей. Влад взял их из соображений конъектуры (а ещё в расчёте на будущие битвы за денежные знаки!), а пока они без толку разминались возле своего «Ниссана-Санни», пронзительно красного, почти томатного цвета – как, впрочем, многие машины этой марки.

«Беспредельщики! – сказал, в конце концов, Бородавка, главный и теперь уже полноправный «исполнитель» в команде Толстого, - Чего-нибудь ещё напортачат, а за них отвечай потом перед всеми … »

Ксения, надо отметить, тоже не теряла время даром. Пока Толстой нанимал на службу «спортсменов», она успела побывать в городском правлении «Ассоциации участников локальных конфликтов», где ей, конечно, пообещали охрану, но только не сейчас, а «где-то примерно через неделю-другую». Для Ксюши это было столь же ожидаемо, как гроза накануне Нового года, так что за помощью и советом она поехала не к партнёрам и работодателям, а к своим родственникам. Её сводный брат Руслан занимал высокую должность в руководстве «Норильского Никеля». Артёма Томлина он знал с детства и гордился, что «знаком с бандитами», так что просьба Ксении застала парня почти врасплох:

- Неужели этот козёл всё ещё торчит в Норильске?!?

Совсем недавно господин Руслан Соплин (которого все знали по его детскому прозвищу «Соплик») заключил сделку по продаже акций «НорНикеля» на сумму в полтора миллиона, так что неудачники, типа Томлина, вызывали у него чувство острого раздражения. Но, с другой стороны, у него были определённые «виды» на них - он уже представлял себя жителем Москвы, у которого есть в Норильске «своя рука» – а именно небольшая, но очень авторитетная в городе «ОПГ», которую возглавляет не кто-нибудь «рыжий», а, разумеется, Артём Томлин! А ведь Ксения внезапно требовала от сводного брата нечто обратное – поставить Томлина на «место»! И что в такой ситуации делать? 

- Будто я не помню, как вы с Кривороговым, Дубовым и Томлиным бегали тут без штанов! – бушевала сестричка, - Все коллекторы, как крысы, излазали, по всемп чердакам вас ловили! Ты и ещё этот ваш ещё ... «Вовка-Комиссар»! Как там его звали-то?! Не помню! 

- Каталкин! Комиссар Каталкин. Не Каттани, а Ка-тал-кин! Шурки Каталкиной младший братик, -  ухмыляясь, подсказал Соплин и с ностальгической улыбкой развёл руками: - Но ведь ты ж сама отлично помнишь, что Томлин попал в очень дурную компанию? Помнишь? Ну и что тебе теперь надобно, ась?!?

- Да ты и сам весь из этой компании! – крикнула Прошак, на что Руслан Соплин замахал нежными есенинскими кудрями:

- Я к Артёму не пойду. В милицию звонить тоже не стану. Это, Ксюша, ТОЛЬКО твоя проблема. Что касательно Влада, то в городе у него всё «схвачено» – две телепрограммы, реклама на ТВ и в газетах, покерный клуб и так далее! Мой экспертно-правовой отдел провёл с ним сделку на миллион. В будущем он поспособствует в получении нами кредита на покупку доли в «Таймыр-Золото», и этой долей мы будем владеть сообща – я и он! Конечно, со временем этого олуха выметут отсюда, но пока что он – полноправный житель Норильска. Ясно тебе, Ксюха?

Ксения сидела неподвижно, будто разом окаменев. Она даже не услышала, как её сводный братик (её маленькик братик Руслаша, с которым она, девочка-подросток, когда-то играла, как с куклой Барби!) взялся непотребно ругать её машину перламутрового цвета, её любимых плюшевых дракончиков и финансовых подружек, от одного взгляда на которых у здорового человека могла развиться импотенция. В конце концов, он сказал ей - очень грустным тоном:

- Я просил, чтобы тебя не запихивали в этот поганый «Стройкомплекс», где всё организовано через «жо». Но мне отказали. – Плотно сжав губы, он снова развёл руками. – Ну, это ничего! Что поделать? Всё переменится, Ксения!

Ксения поняла, что «ловить» ей нечего. Что ей оставалось? Бороться за правду и справедливость? Но ведь это была ЕЁ правда и всего лишь ЁЁ справедливость! Для нищего Томлина это ничего не означало, а Влад Толстой тем и кормился, что устанавливал всюду свои конъюктурные порядки. И какая тут может быть «справедливость», если даже сводный братик грубо предал всё святое, что ещё оставалось в уважаемом норильском семействе Прошак-Соплиных, и даже гордится этим фактом?!?

- Ничего я тебе не должен, - сказал братик на прощание. Это был отказ! Но Ксения уже не видела, как Руслан достал «мобильник» стоимостью полторы тысячи долларов и не спеша набирал чей-то номер. Она вихрем мчалась по Талнахской дороге, а Руслан, тем временем, разговаривал с Владом Толстым:

- Привет, это Соплик. Ага, я всё уже понял! Она только что была у меня и кричала, как ненормальная. Ага, спасибо, но я тебя, чисто как человека, прошу попридержать Томаса за «шкирдятник» - у него шарики за ролики заходят! Мало ли что он «накошмарит» напару с Котом, а мне за ними расхлёбывать?! 

Машина гламурной финансистки была неподалёку от города Талнаха. Ксения Прошак сурово вытирала слёзы, ещё не зная, что самое страшное, на самом деле, уже позади: можно и расслабиться! Она взяла себя в руки только возле кафе «Камамбер». Припарковав машину, Ксения медленно поднялась по оледенелым ступеням и, минуя два ряда дверей, вошла в основной зал. Стены этого заведения были густо увешаны фотографиями альпийских гостиниц на фоне похожего на доллар зеленоватого неба. Был полный «full hause», так что даже и речи не могло быть о том, чтобы задержаться здесь надолго. Не пройдет и четверти часа, как обязательно припрыгают какие-нибудь жабы-коммерсанки, или вломятся с утра нетрезвые воротилы местного бизнеса. «Дамы и господа! На арене цирка Стас Писяев!» - И, вот, два крутоватых официанта живо раздвинут воображаемый занавес провинциального гламура. Коммерсант Писяев (и его «партнёр» по кличке «Горилла») будут искать столик, и Ксюша немедленно подскочит, щебеча им навстречу:

- Ой, мальчики! Чмоки-чмоки!

Такая, вот, «политика из-за угла» - каждого словно поцеловать в щёчку, а потом с бессмысленной улыбкой уступить им место за столиком. Нет, не место под солнышком, которого здесь, в Норильске, отродясь не видывали, а всего лишь за столиком в объедальном заведении! Многие деловые норильчане ходили в «Хижину», в «Камамбер» или в большой вульгарный ресторанище под названием «Улей» только затем, чтобы, сами богатые, своевременно уступать место другим богатым. И зачем это делать-то, спрашивается, если по правилам капитализма им полагалось бы спорить и конкурировать, а не жалко лебезить и шаркать лапкой? «А затем, что все они - воры и завистники!» - отлично знала Ксения, потому-то и увлекалась плюшевыми дракончиками, и ещё – в строгой тайне от всех! - фоточками маленьких писающих мальчиков. Да-да, именно так! Впрочем, для незамужней и нерожавшей молодой женщины это было очень невинное увлечение. У неё-то всё ещё впереди! Другое дело - дюжий бородатый мужик Толстой, который часами не слезал с сайтов определённого содержания! Но это уже другая история! 

Итак, за столиками «Камамбера» уже сидели посетители – все из одного и того же каталога местной красоты и роскоши -  немолодая хозяйка мебельного салона - с напомаженным лицом, голубыми волосами и гигантскими акриловыми когтями, которым могла бы позавидовать даже ведьма из Блер; с нею были два молодых методиста из модного развлекательного комплекса – в ярких комстюмах и оба при оружии; далее наблюдался помпезный босс из «НорНикеля» (сам тоже весь медно-никелевый!) и двадцать два жирных капиталиста кавказской выделки. «Ой, сколько мальчиков с юга!» - съехидничала Ксюша, молча обозревая зал популярного заведения. Все присутствующие здесь граждане были дельцами в самом первом поколении, все были непрошибаемыми, как медные котелки, и отсталыми, как уроженцы бомбейских трущоб и помоек. Но это были те ещё ориганалы: любой натуралист мог бы рассмотреть в них немало общего с охотниками времён раннего мегалита! Почему? Да потому что для этих людей весь мир со всем его разнообразием форм и качеств делился на «то», что имеет «авторитет» (то есть дубину!), и «то», что «авторитета» не имеет. Разве это не напоминает первобытно-общинные отношения? А ещё их весьма тянуло к «упрощёнке». К примеру, какой-нибудь пьющий мужик из автосервиса мог считаться в их обществе «человеком», тогда как учёный или поэт был для этих господ практически никем и ничем! Впрочем, тут не следует обольщаться: о пресловутых правах человека они знали не больше, чем козёл о симфо-джазе, зато, что такое марксистская «эксплуатация человека человеком», они разумели не хуже, чем начальники в сталинских лагерях! Тут можно смело предположить, что именно в этом и заключалось их природное коммерческое естество.

Низенький толстенький официант-кавказец, который, должно быть, и знать не знал, кто такой Маркс и что такое «камамбер», пришёл принять заказ молодой дамы. Ксения вытащила мобильный телефон «Верту» и спросила, обращаясь просто «в пространство»:

- Меня слышат, ёлы-палы?!

Из аппарата послышался мышиный писк Розы Динамюнд. Официант принял Ксюшкин заказ – сплошной «gunk food» плюс восточные сладости. На Ксюшу снизошло вдохновение; она торопливо защебетала с Розочкой, а официант подал ей «дамскую» водку с запахом лакрицы – нечто вроде «Тройного» одеколона для очень богатых.

- Вам, уважаемая, от заведения…

И ещё бы не ей! Она оставила в «Камамбере» столько наличных рублей, что на них можно было построить второе такое же кафе, только уже сбоку от мавзолея на Красной площади. И, если бы служившие здесь официанты узнали, какие у Ксюши проблемы, то могло бы статься, что от Толстого с Томлиным не осталось бы и мокрого места. Но - увы! На их бандитскую радость гордые кавказские джигиты из кафе «Камамбер» ничего не знали об экономических проблемах Ксении Прошак.

- Розочка, девочка! – пела Ксения Прошак в телефонную трубку, - Я только хотела знать, как там с нашими деньгами …

- С твоими? – уточнила Роза. «Ассоциация» уже взяла с них свои процентики, и теперь оставалось узнать, какая сумма причитается непосредственным организаторам операции. Два процентика? Или, может, только один?

Но Ксения точно знала:

- Ой, мне должны три процента, кажется! Вру?

- 630000? – чётко подсчитала Роза, - Хорошо, я тебе их переведу. Но это очень большие деньги, моя девочка …

Ксения выпила моккачино с белым шоколадом и грубо куснула американский сендвич с жирным пальмовым маслом, - любимое кушанье «короля Элвиса»!

- Сейчас многие так зарабатывают, - ответила Ксюша с набитым ртом, - Но я нарвалась на неприятности. Розка! Ты не могла бы перевести денёжки в систему с получением в Женеве? Ты же помнишь мой пароль?

- Ну, не говори же ничего, я всё помню! Но, кума, вообрази, что это за куча денег?!

- Воображаю! – усмехнулась Ксения, - Переведи, и я окончательно воображу!

Сказав это, она небрежно выбросила из бумажника несколько сторублёвок и пальчиком – очень нежно улыбаясь! - позвала официанта. Несколько сторублёвок! Что ж, не так уж и дорого, учитывая «гламурность» заведения.

- Роза, я тебе всё объясню вечером, - сказала Прошак. Она выпила водку, надела единственный в своём гардеробе белый плащик от «Шанель» (который носила только тогда, когда «совсем нечего было надеть!»), медленно вышла из кафе и - замерла от неожиданности. Чёрт! Ну, если тебе не везёт, то, значит, не везёт! Её снова выследили. И - кто выследил?! Высокие сапоги на белой подошве, джинсы в обтяжку, на вид дешёвые и несвежие, ярко-белая зимняя куртка, слишком короткая для норильской зимы, и нелепая вязаная шапочка из тех, какие носят только эмо-киды, - такой, вот, любопытный «субчик» стоял точно напротив Ксении! На лицо он был симпатичнее: лет тридцати, похож на бойцовую собаку; брови его были тёмные и пушистые, и стояли, как ей нравится, - аккуратным и высоким «домиком». Был ли он нехорош собой? Несомненно! С такой мордой и в трамвай-то не пустят, - не то, что в «Камамбер», где убивают время «новые богатые»! Но, по мнению Ксении, все мужчины старше двенадцати лет заслуживали только кастрации, так что персонально этот мужчина мог бы надеяться на определённую симпатию. Говоря по-человечески, он ей понравится. Вполне. «Ой, какой интересный мальчик!» - почти вслух произнесла Ксения Прошак. В этото момент Геннадий Михайлов (а это был, конечно же, он) заметил, что её брови полезли вверх, словно приглашая его к совместному времяпрепровождению. Он смотрел на Ксению и видел, что имеет у неё некоторый успех. Но – нет! Во дворе «Камамбера» стоял чёрный «Мерседес», а Томлину, собственно, нужны только деньги. Михайлов и пришёл-то только затем, чтобы ей это сказать прямо в лицо. Впрочем, он понимал, что, если она сейчас предложит ему сесть в свой джип, то он это сделает без всякого промедления. А потом – хоть суп с котом!

- Тебе не холодно? – спросил Бородавка. Ксения покачала головой:

- Нет.

- Не беспокойся! Уезжай.

- Спасибо. Я так и сделаю, – смирно, как девочка, молвила Ксения. Вид у неё был лирически-сентиментальный. - Ты дашь мне пройти?

Действительно: в её планах было уцелеть, а не пропасть без вести средь бела дня на людной улице! Ксения прошагала мимо Геннадия (оказавшегося на голову ниже ростом!) и юркнула в перламутровый «RAVик». Зато на закате…

Как вы думаете: кто заканчивает работать на закате? Не на рассвете, как истые стихотворцы, художники и видные государственные деятели, а именно на закате? Ну, наверное, только дворники и финансисты; у финансистов-мужчин «работа» продолжается в барах и ресторанах, а юных и прелестных чудо-финансисток ждут уютные и очень дорогие квартиры подруг и знакомых по работе. Туда-то, а именно к Розочке Динамюнд, и направилась Ксения Прошак, бросив под вечер все свои дела! О Розочке – немного отдельно! Роза была небольшая, очень сильно обесцвеченная девушка с маленьким и смуглым птичьим личиком; она с неподвижностью важного цепного леопарда возлежала на застланном коврами «сталинском» паркете, обложенная толстыми подушками в чехольчиках из коврового полотна, и выглядела, как уже обречённо решила Ксения, никак не старше 15 лет. Да уж, хороша была напарница по всем делам и приключениям! Это «серое недомогание», как она величала подругу, в свои годы дважды сходила замуж и уже не очень помнила, сколько сделала абортов, однако она всё ещё смотрелась, как маленький ребёнок, который боится трёпки.

 «Увы, о ней надо и думать, и говорить только, как о взрослой!»

Поговорили. За год, что они были знакомы, облик Розочки не претерпел никаких изменений. Разве только должность в банке заметно «подросла», и коготки на пальчиках хищно удлинились. Роза медленно говорила Ксении:

- Какое мне дело, что они тебе завидуют?! Бизнес – это всё твоё, и ты – работаешь, а не наживаешь авторитет, как эти безумные дураки-вымогатели…

Ксения, в общем-то, никогда не была «одиночкой» и ничего не предпринимала на свой страх и риск. Она относилась к организационной «структуре» сообщества бывших воинов-интернационалистов; они обеспечивали её работой, и Ксения помаленьку богатела. Устроившись же на доходное место в «Стройкомплексе», она уже имела право думать о себе, как о женщине весьма независимой  – как о «без пяти минут» миллионерше. Кроме того, Ксения Прошак распоряжалась своими доходами самостоятельно, и никогда ни с кем не «делилась». А теперь от неё требовали не просто «делиться» - её забрали под «крышу», как какой-нибудь сортир на вокзале! И это были не «регуляторы рыночной экономики», явившиеся из времён Перестройки! Ксении угрожала толпа городских завистников, во главе которой наблюдался конгломерат из несколько зятьков влиятельных тёток (сын Кармэна Томлина был женат на дочери городской чиновницы Натальи Урановны Кургановой!) и одного известного городского щелкопёра с графской фамилией - сына продажного «вертухая» и многократно судимой самогонщицы!

Этакий, понимаешь, «эффективный менеджер симфонического оркестра» - «новый русский» разгибатель саксофонов! И что, с ним, таким, делать? Неужели, надобно отдать ему свои деньги?

- В город приходят люди, которые мыслят категориями больших корпоративных сообществ, - по-дурацки объясняла Розочка, - В Москве они давно стоят у власти, а в Норильске появились только недавно. И вообще! На территориях, как наша, все планы строятся из расчёта на краткосрочную корпоративную перспективу. Может, тебе это и не понравится, но у нас ведь не Америка!

А плохо, что не Америка! Там-то, небось, люди подобрее, чем у нас, - в этой их «цитадели капитализма» просто так никому не завидуют: они ведь уважают права человека не только на словах! Но – ладно, дело к весне, грустно соображала Ксения, и скоро все подружки Розочки Динамюнд, Дины–Ди Алексиной и толстой Шурки Каталкиной станут без страха ездить на перегонки, плавать в бассейне и собирать новые пазлы из четырёх кусочков модного журнала. А там - лето, самое «девичье» время! Они будут беззаботно впархивать в уютные спаленки и проводить время не за обсуждением финансовых проблем, а с молодыми людьми из «тусовок». И – деньги на ветер! А там будет осень и долгожданный октябрь в Испании.

«И неужели надо этим пожертвовать ради графа Толстого?»

Ксения с опаской глянула в окно. Она видела внизу немного снега, фонарный столб, с которого до самой земли свешивалась какая-то верёвка, и машину Розочки, праворульную «Тойота-Ярис». Вид был не слишком заманчивый; примерно, как город Цхинвал после хулиганской бомбёжки из «Градов». А ещё в беспокойстве за себя (и за рыбный пирожок, который так и остался дома в холодильнике!), Ксюша спросила, не замечала ли Роза, что вокруг дома кто-то «постоянно ходит» - и не её ли тут «караулят» по-наглому?

- Там - молодой человек? – угадала Динамюнд, заинтересовавшись этим почти до неприличности, - Я - знаю! Его зовут Геннадий. Он, наверное, в тебя влюбился!

- Я не сучка, чтобы в меня кобели влюблялись! – бабахнула Ксюша, на что Розочка Динамюнд согласно закивала:

- Да, морда у него – не как у всех! Но он, наверное, очень добрый!

- Этот? Да ты, что, кума, совсем СПИДом заболела? – Ксения ещё минуту-другую крыла Бородавку матом, однако Розочка приекрасно видела, что её неприязнь медленно превращается в какую-то очень смутную симпатию. Нет, всё-таки ей тоже приглянулся этот парень с собачьей физиономией, небогатый, неприкаянный и - как многие – очень непрактичный.

Однако же …

– Знаешь ли, Розачка, - презрительно прогнусавила Ксения, - Ко мне и не такие сватались, и я их всех отшивала. Того же Стаса Писяева, к примеру, и даже, представь, Автандила Ардальоновича Мулоахвердова. Казалось бы – ну, что тут может быть сложного?!? Надо было выйти за него замуж, немного пожить с этим «божеством», развлекая его в постельке, ну а потом надо немножко подождать, пока он загнётся, – верно, Роза моя? – Ксюша весело подмигнула подруге. - Мужик-то весь в заплатах после операций, и пьёт, как лошадь! И вообще все зовут его «Авто»! Смешно, правда? Не Автандил, а - Авто! Типа, как «Мерс» изъезженный! А денег у него, между прочим, на полмиллиарда, включая недвижимость за границей. Но мне он не нужен. Во—первых, денег и у меня достаточно, а, во-вторых, мне, Роза,  дорогая моя девочка, это всё очень сильно поднадоело! И этот «Авто», и эта вечная гонка не понятно за кем и за чем, и – главное! – все эти мужики …

- Может, в этом и есть твоя проблема?

- Ты это о чём?!? – не поняла Ксения. Глаза её смеялись. – О том, что я не живу с мужиками? Ну, да, не живу. Совсем. И многие считают, что я, типа, «обижаю» уважаемых людей тем, что отказываюсь вступать с ними в интимные отношения. Но, во-первых, у меня – не чешется! Ты это хорошо знаешь! Кроме того, они набиваются в любовники не за тем, чтоб осчастливить меня и вогнать в краску до конца жизни. Они же хотят сделать из меня проститутку - то есть опустить до общегородского уровня. Да, в случае согласия мне будут гарантированы какие-то доходы, меня могут даже подтолкнуть в руководство «Норильского никеля». Там ведь много «наших». В конце концов, ты ведь сама знаешь, что мой сводный брат Руслашка занимает у них определённое положение и вот-вот переедет в Москву - заместителем к Сан-Санычу Забодучему. Но я ж не проститутка, лапа моя, и я не хочу кувыркаться, «как все», в этой общегородской грязи, из которой потом лепят начальников для Москвы. А они ведь по-другому не понимают …

В дверь – позвонили, коротко и отрывисто. Ксении показалось, что зазвенели не электрические провода в дверном звонке (так ей казалось), а вся дверь вместе взятая. Розочка поспешила открывать. Ксения не знала, что происходит, но ничегошеньки хорошего не ожидала; она запустила руку в причёску и вынула шпильку, похожую на гарпун. Но внезапно Ксения Прошак почувствовала, как бледнеет.

В комнату медленно вошёл тот парень, которого она видела возле «Камамбера».

Шпилька выскользнула из её пальцев.

- Там – кто? – спросил он, - На кухне, то есть?

- Там? – переспросила Ксения, - Отцепись!

Ксения заметила, что Геннадий, в общем-то, неплох внешне, и даже напоминает какого-то футболиста из «Зенита» (а в финансовых конторах Норильска «болели» только за «Зенит»). К тому же, от него ничем не пахло, как от других мужиков, и ростиком он был немного пониже Ксении, что тоже показалось ей чем-то чрезвычайно привлекательным. Однако глаза его совсем остекленели, а сам он, шагая к ней, раскачивался, как пьяный фонарь на морозе.

- У меня мало времени. Я пришёл, чтобы сказать тебе…

- Чего тебе надобно, старче? – жеманно протянула финансистка, но, когда она сама шагнула навстречу ему, Бородавка, плотоядно осклабившись, тихо спросил:

- Ты – ТАМ, внизу, вся загорелая?

Сейчас Михайлов думал, главным образом, об алкоголе. В последнее время он пил изрядно много, и это не замедлило сказаться на его и без того мало привлекательной внешности. Для себя он уже решил, что выпьет позже – как только выполнит поручение, данное ему журналистом, так сразу и направится за поллитровкой «Абсолюта»!

- Какой тебе, мальчик-с-пальчик, дело, загорелая я ТАМ или не загорелая?!

Бородавка, глядел на неё немного снизу вверх и с удовольствием думал, что хорошо, что он не обременён семьёй и не имеет амбиций. В крайнем случае, никто не станет по нему плакать. Зато, вот, Ксюшка сейчас поплачет, потому что Толстой приказал «наказать» её за упрямство. Это предложение было очень несвоевременным и неудобным, зато на редкость привлекательным. Розочка Динамюнд не только смылась на кухню, завидев в дверном проёме пёсью морду Бородавки, - она уже накануне передала Владиславу всю информацию о принадлежавших Ксении деньгах (а городские «тусовщики» уже дали Ксении прозвище «прощелыга»!), и теперь оставалось только лишить эту девушку статуса «чудо-финансистки».

С этого дня все называли её «проституткой», и больше никак.

Конечно, Гена Михайлов всё понимал и оценивал правильно. Он был в одном лице «зэк», рыцарь, и пират. Но отец Бородавки (да простит Господь его грешную душу!) трижды садился в «зону» не только за отважные «скоки» и кражи. Были на его веку деяния и посложнее выноса чужого имущества. А рассказывать о своём прошлом он не любил. Вместо этого он громко назидал своему единственному сыну:

- Жизнь – не такая роскошь, чтобы ею выпендриваться …
Что ж, выбор сделан! Бородавка ухмыльнулся, помянув батю недобрым словом, сплюнул на ковёр, и утробно приказал ей:

- Раздевайся!    

Он насиловал Ксению «опытно», по всем правилам этого «ремесла», и даже, пожалуй, слишком жестоко. Для чего он это делал? Он верил в дисциплину и жестокость и знал, что, если ты кому-то служишь, как собака, то рано или поздно будешь вознаграждён. А иначе, зачем сидеть по лагерям и годами прятаться в криминальном подполье среди таких же, как ты, изгоев и героев, а особенно – если учесть, что половина посетителей всех этих «хавир» и притонов давно уже на крючке у милиции? Нет, всё в нашей жизни делается по строгим правилам и всего можно дождаться в очереди. А пока Бородавка «служил»! Между Ларисой Удальцовой и Ксенией Прошак, девушками примерно одной возрастной категории, была немалая разница. То, что Ларисе могло бы и понравиться, для Ксении было хуже гиены огненной. Но именно это и вызывало у Геннадия Михайлова чувство громаднейшего, сверхчеловеческого  удовлетворения; ради этого он, собственно, и явился сюда, в эту большую и шикарную квартиру на Ленинском проспекте (видавшую, впрочем, и не такие «виды»). На кухне ритмично посвистывала микроволновая печь, в унисон ей повсхлипывала продажная Розочка Динамюнд, а Бородавка долго и тщательно,  по-изуверски «трудился» над Ксенией.

Потом несколько дней подряд Геннадий пил водку с пивом и мысленно пересматривал всё, что с ним случилось, - словно какое-нибудь немецкое порно! Конечно, он всё сделал правильно! Далеко не все насильники и садисты принадлежат к огромному племени лагерных «уркачей» и «бакланов». У абсолютного большинства людей – как мужчин, так, между прочим, и женщин! - ген насилия спрятан много глубже – собственно, там, где он и должен находиться по самой идее! К числу таковых оригиналов относился один весьма себе знаменитый в нашей стране парняга по прозванию «Телефон», отбывавший в Ишимском остроге очередной назначенный судом «семерик» - семилетний срок. «Телефоном» его прозвали за одну весьма любопытную особенность: совершив сексуальное насилие, этот маньяк-целочник обязательно звонил своей маме и рыдал в телефонную трубку:

- Мамочка, я нечаянно! Я больше так не буду, мамочка!

А мамочка, звероподобная баба с двумя дипломами о высшем образовании, готовила, тем временем, розги для воспитания своего безусловно любимого и, что главное, единственного сына … 

Бородавка познакомился с ним в первый месяц их общей отсидки, сразу после лагерного карантина. Он оказывал ему определённую и очень необходимую «протекцию», а «Телефон», садист и извращенец по своей природе (и при этом образованный молодой человек!), подробно рассказал Бородавке, что именно нужно делать, чтобы доставить женщине наибольшее унижение (или удовольствие?), притом не нанеся ей никакого серьёзного вреда. В общем, «трудясь» над Ксенией, он знал, что делает, и делал только то, что знает. Однако умерить свою злость он так и не сумел. Бородавка сломал Ксении её бесподобный нос и причинил, к тому же, несколько очень болезненных интимных повреждений. Однако его «дебют» в новом амплуа вполне состоялся! Ну, как было не гордиться этим фактом?!?

- Ну, хватит с тебя! Свободна! – сказал он, застёгивая штаны, - У нас была любовь, понимаешь? Сучья любовь, не спорю, но - была! (Ксения в ответ сильно задвигала плечами) Но вам же это нравится, верно? Знаю, что нравится! Сейчас ты немного в шоке, а потом, небось, сама ЭТО попросишь!

Он с силой шлёпнул её по розовой спинке и по-волчьи осклабился.

Чудо-финансистка поднялась с колен и, загораживаясь руками, бросилась в ванную. Там, запершись от маньяка и проглотив горькие слёзы, Ксения повернулась спиной к зеркалу и боковым зрением увидела на коже грязновато-красные синяки и полосы. Что ж, на свете есть немало женщин, даже молодых и прекрасных, которым ЭТО очень нравится, но с какой стати ЭТО должно было нравиться ей?!?

С носа закапала кровь. «Блудница!» - подумала Ксения и – очень осторожно проверила там, ниже. Там - сильно болело, но крови не было. Зато послышался интимный запах, от которого ладонь Ксении мелко задрожала, царапая кожу.

Хлопнула входная дверь. Тишина. На кухне рыдала дурочка подлая Роза – так ей и надо! Пусть сгорит от стыда и страха, несчастная такая сволочь!!!

«Вот, кто действительно проститутка!»

Она медленно приоткрыла дверь, осторожно выглянула. В прихожей - сквозняк. Значит, входная дверь не заперта. Ксения поправила чулки, перекрученные и мокрые, как у пьяной петеушницы, подобрала с пола бюстгальтер, на котором остался след мужского ботинка. На пороге гостиной, скомканные в безобразный ком, валялись остальные её вещи. Ксения чуток постояла над ними, прислушиваясь к биению своего сердца, - несчастному биению! – и бросилась вон из квартиры. Только в лифте, уносившем её вниз, она почувствовала себя в полной безопасности.
 
**********

Владислав залез в свой «Мерседес»-универсал S-класса, собираясь ехать домой, когда рядом с ним остановился другой «Мерседес», густо-чёрный С-класс Артёма Томлина. Я, сидевший справа от Влада, с удивлением обнаружил, что, кроме Артёма и его приятеля «Кота», в компрессорном «Мерседесе» сидели ещё двое, Семён и Серёга, та самая «тяжёлая артиллерия», которая так и не пригодилась. Влад высунулся из машины и загудел всем мясистым брюхом:

- Ну-у-у, как ваша Прошак? Выплатила?

В ответ - молчание. Толстой, ухмыляясь, пожал плечами.

Сказал:

- Ладно, пацаны. Езжайте…

- А было бы здорово, - заверещал Томлин, тоже высунувшийся из окна машины, - если б она та-акой кусок нам отвалила…

- Вы лучше его, вот, похвалите, - Толстой кивнул в мою сторону, - Без него Прошак не дала бы вам ни цента. Это ведь он ей порносъёмки устроил.

- Это как - порносъёмки?

- Завтра всё сами узнаете - когда об этом весь Норильск  захохочет! – ухмыльнулся журналист. Серый и Семён, могучие «быки», недоверчиво кивали бритыми головами. - Но в следующий раз такое дело не «проканает», ребята, - «авторитетно» продолжал Толстой, - Если за неё подпишется Николай Смородинов или ещё какая-нибудь «шишка» с авторитетом на территории, то вам всем, пацаны, будет крышка. А я своего единственного бойца подставлять не имею права. – Владислав снова кивнул в мою сторону, - Талант у него – людей пугать. У него ведь всё не как у вас - с кровью, с криком, с дракой, и ещё с уголовным «делом» на десерт, а – «чисто на словах». Бескровно, то есть!

- Тогда пусть собирает пацанов, - решил Томлин, - Будет у него «бригада», как в том кино про «бумер». А то в Норильске всё тихо, как в «ментовке».

Влад Толстой влез обратно в машину (как он вообще умещался за рулём, не понимаю!) и широко улыбнулся, отчего чёрная борода журналиста разъехалась вширь, словно тульская гармоника. Наверное, он тоже думал о «бригаде» – то есть о своей личной «бригаде»! - однако то, что эта же мысль нечаянно пришла в голову Томлину (или ещё кому-нибудь вместе с Томлиным?), понравилось ему даже меньше, чем моё присутствие при этом разговоре. Он снова покосился в мою сторону и очень медленно произнёс:

- Как в кино – не будет. Всё, пацаны, езжайте!

Мы остались вдвоём, в его 450-ом «фо-матике», на заднем стекле которого красовалась старенькая переводная картинка – две очень комические волчьи морды с надписью «Человек человеку друг!». Влад тут же засопел, глядя на меня:

- Сейчас буду звонить, и решать вопрос о «бабках», но обещать я ничего не могу ни тебе, ни пацанам. У нас получилось не так, как я думал. «Бабки» если и будут, то нескоро…

- То есть, нас «кинули»?

- Ну, если и «кинули», то очень талантливо, - заявил журналист и полез в карман куртки. Я с тем же равнодушием пожал плечами:

- Постарайся. А то – зачем же тогда девчонку калечили?! Зачем, а?

- Ты это мне говоришь? – насупился Влад. В этот момент мне стало сильно жаль Ксению. Она ведь не была греховодницей; в сущности, к житейской грязи и ненависти она относилась только с любопытством. Она даже как женщина, была смешна, ну а, как финансистка, Ксения Прошак смотрелась и вовсе невинно – словно секретарша Тэсс в фильме «Деловая девушка»! Другое дело - я, Геннадий Михайлов, человек, которого иной раз трудно причислить к человечеству (со временем я стал это понимать)! Со мной шутки плохи! Ну, а каков, этот Владислав Толстой, которому меня продали, словно вещь? Он, наверное, считает себя богом – судя по поведению! Глядя на бородача-журналиста, конечно, было о чём призадуматься, о чём немного погрустить.

«Эх, жаль, что я сегодня пустой! Вот бы сейчас залпом – из двух стволов! И в морду! Тогда и машина была бы моя, и денег у него, небось, в карманах не меряно! И за девчонку бы ответил!»

- Говори-говори, я тебе не мешаю…

Когда Влад разговаривал по телефону, он всё время одёргивал на животе свитер. Мне даже казалось, что у него там - пистолет или нож. К счастью,  это подозрение не оправдалось. С его слов я понял, что денег как таковых нет, и никогда не было – они размещены в какой-то системе, и получить их можно почему-то только через три месяца и только в Швейцарии. Влад глянул на часы – подделка под «Rolex», разумеется! – и грустным тоном переспросил в трубку:

- Так, значит, из системы без пароля – никак?

Мне подумалось: «Странно!» Даже мне отлично известно, как извлечь деньги из сети! Не так это и сложно. Даже айтишным «молокососам» это по плечу! В конце концов, пароль можно узнать у той же Розы Динамюнд – раз она у журналиста под «крышей»! Ведь она, собственно, и переводила деньги в эти проклятые электронные единицы! Так в чём проблема, скажи на милость? Или «кидаешь»?

- Не могу! – решил Толстой, прервав разговор с абонентом, - Знаешь, впервые такое: не мо-гу! Если я полезу за деньгами, то мимо службы «секьюрити» не проползу, а ведь там – Швейцария, Женева! Там и так нас, русачей, не шибко и любят!

- И что делать? – спросил я с той наивностью, которая появляется только в самых кризисных ситуациях, - Мне надо уехать из Норильска…

- Убил, что ли, кого? Да? – подхватил Толстой и грубо распорядился: - Вылазь из «тачки» и «канай» к Диме-Мальборо. Он тебе поможет. Заодно передай ему «спасибо» за работника. А, будешь болтать обо мне, так помни, что я шутить не люблю. Кто со мной шутит, тот потом стоя на коленях извиняется!

Я и вправду вылез из машины. «Мерседес» сразу отъехал, а я остался стоять возле обочины дороги, на самой дальней окраине горняцкого города Талнаха. Начинало темнеть, дул холодный ветерок – из тех самых, которые не дают «прохода» во дворах и значительно подгоняют в спину на прямых норильских улицах. Вокруг – тёмные силуэты девятиэтажек. Здесь в любое время чисто и безлюдно. Я перешёл дорогу и направился к автобусной остановке. Ещё не поздно, и можно уехать в Норильск на весёлой «маршрутке». Но – надо ли?

У тротуара стояла чёрная «Волга». Внутри машины копошились люди, похожие на спекулянтов-мешочников, но я как-то тоже не обратил на них особого внимания. Впрочем, на себя я уже почти не надеялся:

«Ладно! Надо опять пойти к «Мальборо» и пусть он решает!»

Действительно! Почему этот «бугор» сбыл меня в рабство к Толстому и не извинился?! И журналист тоже хорош – «спасибо» за работника!» Пусть скажет «спасибо» мне за то, что я выполнил всю грязную работу за него и за этого его Артёма Томлина! А «Мальборо» я и сам как-нибудь найду что сказать!

- Едем до Норильска за полцены? – окликнул меня усатый кавказец, владелец белой «Тойоты-Калдины» последней модели. Я, не оборачиваясь, послал его подальше, а сам подумал:
 
«Тикай, пока цел! А то больно хороша твоя машина!»

Но внезапно из «Волги» выскочили двое в джинсах и одинаковых куртках из прочной дублёной кожи. Меня догнали, сбили с ног. Несомненно, это были оперативники. Хорошо, что я хоть обрез оставил дома, а ни то пришлось бы мне очень худо от этих парней!

- Знакомый попался! – сказал оперативник постарше, быстро обшарив мои карманы. Я, до того перелетевший через макушку этого милицейского дзюдоиста, лежал на земле, словно кролик, придавленный удавом. Впрочем, дело тут не в физической силе оперативника. Просто, этот парень умел делать «вещи» не хуже фокусов с кроликом и шляпой! А, перед тем, как воткнуть меня лицом в снег, он целый час возился с какими-то мешками на заднем сидении оперативной «Волги». Уж не получают ли они «мзду» с окрестных магазинчиков?

- Я точно помню, что он числится! – утверждал «опер», глядя на меня с сожалением, - Но паспорта нет! Малой! Пробей-ка его морду по базе!

- Ты даёшь! – засмеялся тот, который звался «Малой», - Как я тебе его морду проверю?! Всю базу, что ли, пересмотрю? Да на это уйдёт неделя!

- Ладно! – решил первый, - Значит, бери его покрепче и – понесли!

Российское правосудие вообще-то не столь уж и беспощадно, как могло бы показаться. Оно зависит от трудолюбия сыщиков. А сыщики неодинаковы. Один пройдёт мимо (хоть вы и числитесь в розыске!) и не станет утруждать себя дознанием (да их и так предостаточно!), а другой мимо вас никак не пройдёт, и церемониться не будет – ухватит вас за шиворот, словно щука карася, и - потащит к себе «под корягу»! Но это – только ясным днём и в очень людном месте! На безлюдной и тёмной окраине сыщикам - несдобровать! Они это отлично понимают, поэтому никогда не щадят того, кого поймали в потёмках!

Итак, меня схватили оперативники местного УГРО. На следующий день мне предложили на подпись протокол весьма наивного содержания (я, конечно же, ничего не подписал!), после чего повезли в изолятор. Надо отметить, что норильское СИЗО на Октябрьской улице имеет в своём облике немало общего с «настоящим» лагерем, притом строгого режима. Наверное, это было сделано специально, чтобы народец, не «расслаблялся» и, как поёт Пугачёва, «мал-помалу привыкал» (Ничего смешного – город такой!) Кстати, моё задержание (как оказалось, вполне даже случайное!) не оказалось последним «за отчётный период». Следом за мной на шконку переселились все «лучшие люди» города, - и в том числе самоназваный городской авторитет по прозвищу «Луг», политический и общественный деятель и, разумеется, предприниматель, которого я, вообще-то, в лицо не знал и совсем не ожидал здесь увидеть. Он сам подошёл ко мне на прогулке и с радостью сказал, что он – Луг, а точнее «Колька Смородинов»!

- Тебе большой привет от Зуда, – сказал «Колька», немного помедлив, и тут же спросил: - Говорит, ты «правильный пацан». Ты Божеля когда видел?

- Кого??? - ответил я, понимая, что этот вопрос прозвучал не напрасно: – Слушай сюда, сэр! – зарычал я в ответ, - Лёня – сел!

- Знаю. Он здесь! - продолжал авторитет, - Ему шьют убийство «мента». А кто «мента» на Завеняжке грохнул, тоже ведь неизвестно?! Во всяком случае, я не знаю! Мне говорили, что Трулина «завалил» ты. Это правда?

В ответ я наврал ему полный короб, и «авторитет», посмеиваясь, отстал от меня. А ещё через неделю поток задержанных стал почти беспрерывным, и, если прежде на Октябрьскую поступали только «крутые» и «блатные», то в последствии милиция загоняла в камеры даже мелких хулиганов и пьяных водителей. Я не верил глазам своим, и просто диву давался такому усердию стражей порядка (откуда же мне было знать, что в городе новый шериф - начальником УВД был назначен полковник из Красноярска?!?), однако со временем до меня всё-таки дошло, что, чем меньше «крутых» останется на улицах города, тем больше шансов, что я когда-нибудь выйду на свободу.

Но выйду ли? Я делал вид, что я последнее время совсем не имею документов и постоянного места жительства (если б оперативники пошарили в моём убежище на Молодёжке, то нашли бы не только документы, но и обрез, из которого был убит помощник опердежурного из Дудинки), прикидывался сильно запившим работягой со стройки – всё пропил, не верите? - и изо всех сил отрицал свою вину в исчезновении Ирины Пензиной. Я врал и завирался, отчаянно сражаясь за жизнь и свободу, но «ментовская» удавка вокруг моей шеи затягивалась всё туже, туже, и туже. В конце концов, мне стало понятно, что вырваться на свободу я смогу нескоро, а, может, и совсем не смогу. Следствие «шило» мне изнасилование и два убийства.

13.

- Что за место такое? – спросил я, выглянув из «автозака». Грязный снег, чёрные косматые вороны и посёлок невдалеке, наполовину закрытый высокими заборами лагеря, - Это какой городок, гражданин начальник? Не знаешь?

- Добро пожаловать в Казёнщину Архангельской области, - ответил майор ВВ в шинели и валенках, и «снял» меня с подножки «воронка». Впереди стояли сотрудники УИН – брутальные тяжеловесы в чёрных масках. Это были «шкафы».

- Бегом пошёл! – заорал офицер, и я – побежал сквозь строй «шкафов». Где-то меня пнули ногой под зад, где-то ударили резиновой дубинкой. Орали: «Быстро! Быстро!» Один «шкаф» исхитрился ударить меня дубинкой в живот:

- Стоять, ты! Сюда иди, падла…
 
Но я бежал, не останавливаясь, к длинной выбеленной проходной, возле которой стояли два прапорщика в шинелях, и за которой начинается лагерь. 

«Здесь хотя бы водки нет! – тщетно тешилось моё сознание, - Человеком стану, сил наберусь, а потом – домой. Главное, не забывать, что я мужик!»

Моя прежняя «автозона» в Пермской области - о которой вспоминалось теперь очень редко - была совсем недалёко. По карте, то это всего 1000 км на юго-восток. Может, она за теми горами, что позади прижавшегося к лагерю серого одноэтажного посёлка? А, может, - рядом, чуть правее, где дорога и густой лес, в который манило всех лагерных «волков». Я никого не спрашивал, где север, а где юг. Я чувствовал стороны света не хуже зверя.

- Там – морской порт, - сказал мне заключённый, кивнув в сторону дороги и леса. Мы стояли напротив ворот, наблюдая, как принимают новую партию сидельцев, - В прошлом году двое молодых туда ушли. Безвестно! Говорят, они красиво живут в Норвегии. Евросоюз! А ты, парень, хочешь в Норвегию?

- До Архангельска – тоже не близко, - ответил я, однако в тот момент во мне появилось непреодолимое желание вырваться из лагеря. Я взглянул на стоявшего рядом со мной говорливого «зэка», молодого «очкарика», и спросил его не без утайки: - А ты сам, брат, хочешь туда?   

- Все хотят в «загранку», - усмехнулся «зэк», - Но и в Норвегии тоже, брат, тюрьмы, и тоже «менты». От этого не убежишь, как не старайся…

- А кто тебе сказал, что я собираюсь бежать?

- А - по глазам видно! - ухмыльнулся «зэк» и снял очки с длинного носа. В этот момент мне почудился старичок Антоша Рыбкин с «автозоны», тот, который посоветовал мне пожить пару лет в Норильске, - «Тюрьма, брат, не твоя планида!» Он тоже пытался «читать по глазам», и тоже был не прочь перекинуться с кем-нибудь парой-тройкой ничего не значащих словечек. Но Антоша с «вкусной» фамилией Рыбкин был «крестовой масти» - убеждённым преступником, сторонником никому не ведомой «воровской идеи». У него не было семьи, он нигде ничему не учился, а одно время жил без паспорта и прочих документов, – «Я, брат, человек мира!» Впрочем, почти всю жизнь Антоша провёл за решёткой, причём в самых тяжёлых лагерях страны – от Мурманской области до Колымского края – и единственное, чем он отличался от тысяч других профессиональных преступников, это - простым и очень настоящим человеколюбием. Возможно, он не ошибался, «читая по глазам».

«Да, Рыбкин был не слепой…»

А этот парень? Он не из коренных тюремных жителей, и наверняка попал сюда случайно. Даже «случайнее», чем я. Ходит в очках! И как он их сохранил, находясь сперва в СИЗО, а затем на этапе? И много ли видно ему – в очках?

- Меня Бородавкой зовут, - представился я, - На воле звался Геннадием.

- А я Снеговик, - ухмыльнулся очкарик, - Я тут состою вместо фельдшера при очаровательной женщине Нонне Витальевне. Приходи, поговорим о жизни… 

В колонии меня назначили рабочим комплексного обслуживания АБК. Работа не скажу, что простая, но и не грязная – тут починить, там поднести, здесь собрать и туда положить. И за дворника тоже был я. Сутками слонялся по административному корпусу вместе с вольнонаёмными, в основном конторскими служащими, там же и ночевал, отлично зная, что в бараке меня ждёт самая неприятная встреча. Водки в руках не было – в административном корпусе колонии «этим» почти не баловались – а к женщинам, помня прежние свои «успехи», я относился с корректностью. Кстати, женщин в АБК колонии было просто не меряно – десятка четыре, если не больше, всех годов и степеней свежести, от юных девушек, работавших на компьютерах, и до седых старушек, мывших коридоры. Одни работали в АБК, другие заходили в АБК, а третьи жили в домиках, стоявших возле АБК. Некоторые были – вполне даже «ничего», даже очень, но я крепился. Как я в то время жил? Очень скучно и размеренно. В выходные я смотрел порнофильмы и «фильмы ужасов» вместе с дежурным нарядом колонии, а потом крепко спал в комнатке под лестницей.

Словом, по лагерным понятиям я устроился очень неплохо. Но с приходом весны моё состояние ухудшилось. Пропал сон, пропал аппетит, а днём спасу не было от раздражительности. В конце концов, Снеговик (его так прозвали, потому что он чуть не замёрз насмерть, когда отвозил «доходягу» в больницу) выписал мне импортные лекарства. Настроение немного рассеялось, однако появилась новая беда, и самая непонятная! – эрекция, которая могла не проходить ни днём, ни ночью. Возможно, в простой человеческой жизни такая особенность могла бы даже понравиться (как это нравилось моей Ларисе!), да и мужики, те, что лицами корявее и годами постарше, просто лопнули бы от зависти, узнав, какой я «герой», но здесь, в исправительной колонии, эта физиологическая особенность была ни к чему. Куда её девать?

Как-то раз я поднялся на кучу шлака и повернулся лицом к солнцу.

Далеко за забором виднелись крыши домов, слышались голоса детей и женщин. Это была музыка, ей-богу! Но меня окружал сплошной забор, «запретка», ряды колючей проволоки, на которой весело звенели консервные банки: это наши сторожа-контрактники насмотрелись фильмов про войну! На облезлых вышках-будках круглосуточно дежурили солдаты из конвойных войск. Оружие у них блестящее, хорошо начищенное, оно выглядело живым и очень новым на фоне гнилого облупившегося забора и глядевших из-под фуражек тусклых лиц.

Бежать? Нет, бежать уже не хотелось. И – как бежать? Забор высок, а на вышках дежурят не призывники, которым всё равно - лишь бы служба скорее закончилась, а - взрослые парни, у которых мускулатура крепка, а взгляд намётан. У них – семьи. И стреляют они лучше всех. Своими глазами видел, как эти парни прошивают из АК-47 мишени со ста метров. Нет, я не побегу!

Впрочем, лазейки, допустим, имелись. Контрактники отличались от ребят- призывников крепким пьянством и безалаберностью. Месяц назад один из новеньких, сержант Евсеенко, дал с вышки предупредительную очередь по двум «шалунам». К счастью, никто не пострадал. Как потом выяснилось, у контрактника начиналась «белая горячка». Начальники отрядов и оперативные работники колонии тоже иной раз всю первую половину дня отлёживались и отпивались в кабинетах, чтобы хотя бы к вечеру почувствовать себя лучше.

- Бражничают сильно – это правда! - согласился фельдшер, - Однажды у начальника оперотдела Крысьева (был тут такой) после гульбы с авторитетом Пашей Шакиным (ты его знаешь! - подружились, прикинь?) началось что-то мозговое. Короче, чердак снесло. Он объявил в колонии чрезвычайную ситуацию, всем выдал противогазы и вообще – туши свет! – приказал бежать в «запретку». Когда поняли, что это всего лишь «белочка», майор Крысьев спал в дежурной части, а потом ничего не помнил. Но это исключение, - пожал плесами фельдшер, - Обычно здесь всё очень тихо и привлекательно.

- А спирт берут? – спросил я, - Например, те, которые дежурят на ПКТ?

Фельдшер пожал плечами:

- Официально я ничего не даю, однако на воровство спирта закрываю глаза, как, в общем-то, мне и полагается. Если хочешь поинтересоваться этим вопросом, - рисовался Снеговик, - сходи-ка к старшей медсестре, нашей уважаемой Нонне Витальевне. Там сейчас пахнет, как в пиратской таверне…

- А бывает, что они заступают на дежурство пьяные? – спросил я, даже не предполагая, что мне ответит Снеговик. Но фельдшера, бывшего студента медицинского института, понять очень нелегко. Услыхав, чем я интересуюсь, он напрочь, словно по мановению волшебной палочки, замкнул уста, и не разговаривал со мной всю следующую неделю. Это означало, что пили в колонии так, что режим соблюдался только болванами, вроде меня, или «строго под мухой», но, с другой стороны, в колонии трудился «абвер».

А ещё глухое молчание Снеговика могло означать, что на меня готовится ни что иное, как донос. А доносами, собственно, и компенсируется слабость внутреннего режима, которой, в частности, и страдала наша пьющая колония.

«Ладно, этот метод подстраховки известен даже ребёнку, - думал я, грустно ухмыляясь, - В детском садике тоже – «стучат», тоже есть режим, и есть своя «оперчасть» - какая-нибудь тётя Валя, похожая на ведьму с клюкой!»

Ох, Россия-Россия! Страна «ментов» и каторжников.
 
- Бери справку, - сказал, в конце концов, Снеговик, протягивая мне почти прозрачную бумажку с печатью, - С ней тебя не выгонят на общие работы…

- Да ну?!? Чёрт их всех! – обалдел я от такой новости. Значит, кто-то хочет переселить меня в общий барак? Что ж, посмотрим, кто кого! Спасибо, фельдшер, брат, спасибо, что не подвёл и предупредил. Век помнить буду!

- «Спасибо» в карман не положишь, - ухмыльнулся бывший студент, - О «рывке» забудь, бригадир. Не те это места, чтобы бегать. А на воле мы  свидимся, я тебе свой адресочек оставлю. Мне освобождаться в марте!

- И куда ты? – не поверил я своим ушам. Снеговик не говорил, что ему скоро на свободу. Кто его ждёт на волне, он тоже не говорил. Скрытный.

- Помнишь, мы о Норвегии говорили? - спросил фельдшер, - Я туда летом поеду. В Россию больше не вернусь – устал! А ты только не «соскакивай», ладно? Даже забудь! Тебя угробят, парень. Даже не успеешь вздохнуть…

Только спустя год я узнал – «Зона молчит, но зона всё видит!» - что моя «непопулярная» статья и полуоцепенение, в котором я прибывал, сделали меня одним из самых «знаменитых» заключённых колонии. О моих похождениях в Норильске слагались легенды, о том, как я в Москве «замочил троих», в «зоне» сочинили ТАКОЕ, что даже мне стало тошно. Хорошо, что к той глупой истории они не присовокупили ещё что-нибудь – к примеру, маленьких детей.

- Да он маньяк! - говорили люди, каждый из которых и сам отлично годился в маньяки-потрошители. Кто-то из них хотел со мной расправиться, кто-то желал видеть меня под «шконкой» или в самом дальнем бараке, где жили одни старики и «девки». Что меня выручало? Трудно сказать. Наверное, умение не быть на виду. А этим я силён! Наверное, если б я грабил, как мистер Биф, или брал чужое, как Божель – он ведь тоже где-то «чалился» по воровской статье! – то никогда в отличие от них не оказался бы в заключении. Ведь незаметность в таких делах незаменима. Впрочем, помощник оперативного дежурного из Норильска, стал моим «другом» раньше, чем я его обнаружил.

«Тоже, значит, парень-хват! Только «фарта» у него не хватало…»

Кстати, смерть капитана милиции в Норильске отнесли к числу проделок Бифа и его дружков. Есть тюремное поверие, что тот, как сидит ни за что, обязательно встретится на «зоне» с тем, по чьей вине он сидит. Интересно будет взглянуть на того парня, которого посадят за решётку по моей вине.

«Что он мне скажет, когда я во всё ему признаюсь?»
 
- Что-то у тебя сердечко не в порядке, - шептал Снеговик, щупая пульс на руке, - Бежать не раздумал? Не хочешь? Вот, и молодец. Значит, свидимся.

Я не выдержал:

- А зачем тебе это нужно? Я ведь тебя почти не знаю…

- Тебе всё надо знать? - парировал Снеговик, - Хорошо, звать меня Павел Розенко, иначе – «Розмарин». Я не «Снеговик», а «Розмарин»! «Снеговиком» меня здесь прозвали, а как «Розмарина» или герра Розенко меня знают в трёх суверенных столицах Европы. Прежде чем здесь оказаться, я такие дела проворачивал, что только держись! Так что - терпи. Со мной не пропадёшь.

- И зачем тебе это всё нужно, если тебя знают в трёх столицах?

- Ну, ты ведь понимаешь, что люди должны помогать друг другу…

- Да? И как я могу тебе помочь? – случайно сорвалось с языка. За годы, проведённые в заключение, я наслышался столько неправды, что этот «герр Розмарин» мог бы составить из неё целую Энциклопедию русской тюрьмы и ссылки (если, конечно, такая Энциклопедия ещё не составлена некоторыми популярными отечественными писателями!) – Я, Павел, все эти басни читал, понимаешь? Ладно, бывай!

- Моё дело – предложить, - ответил фельдшер, - Потом увидимся. Ты только не беги, ладно? Кое-кто только этого и ждёт, как ты понимаешь… 

Я вышел в коридор корпуса и в полной безнадёге сел на кушетку. Витамины уже не помогали, а с эрекцией приходилось бороться подручными средствами. Это было унизительно почти до боли, до громкого скрежета зубовного, однако человеческое существо – то есть гомо эректус! – это самый злейший враг самого себя, и ничего другого я придумать не мог. Я плакал, сидя возле кабинета медчасти, а бывший студент, объявивший себя моим благодетелем, громко перебирал какие-то банки-склянки: дзинь-дзинь, дзи-и-инь … Заканчивался последний год заключения.

ЭПИЛОГ

До освобождения оставалось меньше месяца. С утра пораньше женщины из персонала АБК собрались в медчасти и принялись «отмечать» Пасху. За годы, проведённые в заключении, Геннадий Петрович Михайлов зарекомендовал себя убеждённым трезвенником, надёжным и глубоко порядочным «зеком», вряд ли способным на какую-нибудь гадость и подлость. Последний год он на равных сидел за общим столом с вольнонаёмными сотрудниками. Кроме него такой привилегией пользовался только Паша Розенко и ещё один Паша - Паша Шакин, самый авторитетный в колонии «урка». Впрочем, сиживать с ним за одним столом Бородавке не приходилось. Женщины колонии, наоборот, слетались к Пашке-богатому, прям как мухи на мёд!

Бородавка медленно пережёвывал солёный огурец. Женщины быстро опьянели и сами предложили Михайлову стакан: «Ты же почти уже освободился! Скоро домой Выпей с нами!» Геннадий Петрович знал, что ему – категорически нельзя, что надо крепиться. Он отказывался – почти стыдливо. Но потом всё же поддался уговорам и выпил 100 грамм. «Я мужчину вижу по тому, как он пьёт водку! – захохотала медсестра и тихо, лочень дружелюбно спросила Геннадия: - Это совсем другое дело, верно?» Бородавка кивнул: «Верно - другое!» Он и вправду почувствовал себя другим человеком, почти незнакомым самому себе. Куда-то исчезла обычная для него мрачность и вопрошающий взгляд из-под бровей, ставших с возрастом очень густыми, а циничная ухмылка, так невыгодно отличающая некоторых сидельцев от всех остальных людей, стала ласковой и почти мечтательной. Бородавка снова выпил 100 грамм  и нежно замурлыкал какую-то незамысловатую песенку. «О-о, да мы поём!» - захохотала изрядно «принявшая» Нонна Витальевна.

Но внезапно откуда-то изнутри, из самого тёмного района сознания появился  «тот», другой Бородавка - старый. Раньше он прятался, конспирируя свои намерения, и служил предметом надзора для лагерных «стукачей». Его очень ждали снаружи, а он скрывался где-то внутри, и ждал, когда ослабнет контроль и уйдут в прошлое строгие ограничения, наложенные девятилетним тюремным сроком. Женщины даже не заметили, как заострились черты его лица, как глаза стали уже и страшнее.   

- Пойдём, покажу, - сказал Геннадий Петрович и потянул ближайшую к нему женщину за руку, - Мне из дома прислали. Сюрпиз, понимаешь? Пойдём…

- Сейчас он тебе покажет! - засмеялись пьяные женщины, - Только держись!

Нонна Витальевна спросила – очень задорным тоном:

- Мне говорили, что ты посылок не получаешь. Женщина, что ли, у тебя есть? Заочница? Как зовут? Где живёт? Молодая или старушка, как мы? – она пьяненько хихикнула и толкнула локтем наперсницу по медчасти, сестру-хозяйку, - Кстати, у тебя квартира есть, а, Геннадий? Где жить будешь?

- В Норвегии, - буркнул Бородавка и потащил заупрямившуюся женщину за собой: - Пойдём туда…

- Где? – хохотали за столом, - В Норвегии? Ой, он совсем напился…

Женщинам, праздновавшим Пасху в санчасти колонии, было не меньше тридцати пяти лет, а некоторым, как, к примеру, сестре-хозяйке Лабухиной, стукнуло пятьдесят. К тому же, все они выпивали, поэтому выглядели много старше своих годов. Бородавка в последний раз окинул их взглядом и тихо сказал:

- Я сейчас…

В его руках была незнакомая молодуха. Она немного напоминала Ларису. Где сейчас Лариса? Всё ли с ней в порядке? И помнит ли она его, Геннадия, с которым ей было так легко и приятно? А, если помнит, то - не осталась ли обида в сердце?

- Пойдём, пожалуйста.

Он почти умолял, увлекая незнакомку в осмотровую комнату:

- Пойдём, прошу тебя.

Наконец, за ними закрылась дверь. Нонна Витальевна склонилась к соседке:

- Маньяк-насильник, представляешь? Из Москвы. Сразу троих убил, но – не доказали. Сидел как простой «баклан», и даже аппеляций не писал. Потом в Норильске убил «мента» и его бабу, но опять почему-то не доказали. Сидел из-за какой-то девки. Паша Розенко говорит, что у этого мужика в штанах – машина, а не орган…
   
- Да зачем он? – испугалась сестра-хозяйка.

- А где ты здесь, кума, мужчин видишь? – ответила Нонна Витальевна и махом выпила стакан водки, - Все наши мужья импотенты, а за решёткой – педерастов больше половины. Вон! - кивнула она в сторону смотровой, - Единственный, за кого можно порадоваться! И тот не совсем нормальный …

Тем временем Бородавка связал незнакомую ему женщину и довольно цинично ею воспользовался. Когда из осмотровой комнаты раздались проклятия - весьма запоздалые – медсестра Нонна Витальевна с удовольствием нажала под столом «тревожную кнопку». Прибыл наряд. Почти у всех женщин, нетрезво облепивших стол с водкой и пивом, мужья служили в роте охраны. До слуха Бородавки донеслась ругать и возня, которая бывает, когда кого-то застают врасплох. Это «благоверные» в высоких фуражках разгоняли бабье пиршество.

- Давай ключи! – рычал за дверью дежурный по колонии, - Кто там ещё?!

Наконец, дверь в смотровую комнату распахнулась, и на голый зад Геннадия посыпались удары резиновых дубинок. «Я не виноват!» – кричал Бородавка, выворачиваясь из крепких рук прапорщиков. Он действительно ни сколько не врал. Женщина, с которой уединился Бородавка, была не против того, что он с ней делал. Однако Бородавку всё равно избили до потери сознания и – как был, совсем без штанов – поместили в ПКТ. Через месяц он выкатился на свободу.   

О том, что с ним случилось дальше, ходят удивительные слухи, и притом самые разные. Некоторые из числа тюремных «волков» утверждали, что Бородавка «взялся за старое», стал серийным насильником и погиб в камере «Матросской Тишины». Другие знатоки человеческих судеб утверждали, что судьба потомственного уголовника Геннадия Михайлова сделала новый крутой поворот: после несложной операции Бородавка снялся в фильме из категории «жёстокого порно». Теперь он знаменит, материально обеспечен, и, как многие представители своего «цеха», проживает в некой очень далёкой «оффшорной» стране:

- Разумеется, имя он давно сменил – теперь его зовут то ли Русская машина, то ли … Вы фильм «9 миллиметров» смотрели?

- Нет-нет, братва! – громко не соглашались «львы» и «волки» колонии, - Для босяка Бородавки наш Розмарин был настоящим спасением. Он – как судьба, и даже лучше судьбы, потому что судьба – сука, а Розмарин был очень порядочным «фрайером». А порнографию он снимал, ещё учась в институте, так что сделать кому-нибудь карьеру для него не проблема. Но до Розмарина, проживавшего в Архангельске, Гена всё-таки не доехал. Вот это была «не судьба». Михайлова пасли два «мента» из спецкомендатуры учреждения …

Что ж, возможно и такое. В конце концов, наперсница Паши Шакина, Нонна Витальевна Грешаева, не питавшая к Бородавке никаких чувств, кроме женского любопытства, рассказывала, что на него напали двое офицеров из роты охраны колонии, когда тот, в кепке набекрень, нетрезвый и преисполненный самых радушных надежд на будущее, ступил на заплёванный перрон Архангельского вокзала. Якобы «зэка» Геннадий Михайлов отчаянно сопротивлялся, и умер там же, на том заплёванном перроне, от кровопотери и болевого шока. А, поскольку паспорта и справки об освобождении при нём не оказалось, то личность покойного осталась никому неизвестна.

«Висяк!» - сказали в УГРО Архангельска. А через полгода о том безымянном покойнике помнили только два никому не известных офицера конвойных войск.

Правда это или нет, никто не знает. От Павла Розенко никаких известий не было. Из Архангельска он уехал, а новое его место жительства оставалось тайной за семью печатями. Бородавка тоже не показывался. Оба как сгинули.

От автора.

В России живут люди воистину очень странные. И, может, прав был Андрей Платонов, что это люди без души и без имущества? К примеру, наши люди хотят жить за счёт мук и страданий других людей, и даже понимать не понимают, кто такие «другие люди», и почему они чего-то хотят. Может, «другие люди» внесены в Красную книгу, как какие-нибудь редкостные приматы? Как краснопопые суматранские гамадрилы? А, может, речь идёт о неких вегетативных существах, лишенных разума, чувства и совести, - «другие люди» то есть! – и поэтому с ними можно делать почти всё, и даже то, чего категорически нельзя делать с гамадрилами? Если кому-то и хочется поставить окончательный диагноз нашему обществу, то – не спешите, господа «без имени», кем бы вы не являлись на самом деле. Диагноз поставлен нашими с вами согражданами: в России катастрофически не хватает хороших людей. Не каких-то «других», и не людей «без имени» - и без того вездесущих, как тараканы! - а просто людей бесконфликтных, «хороших», отлично знающих, что у всего в мире есть границы и правила!

Конечно, хорошим человеком нетрудно манипулировать, но разве не для этого ли существует нравственность, мораль, культура? А правоохранительные органы существуют не для этого же? Увы, наш человек не видит никакой личной пользы от существования официальных институтов общества! Он видит спасение только в себе самом – в своих инстинктах, привычках и наклонностях.

Но писатель – это бумага. Он не может относиться к людям с тем же безразличием, с которым все мы воспринимаем друг-друга.

Некоторое время спустя я, написавший эту повесть, столкнулся с Бородавкой у дверей одного знаменитого на всю страну бара для полуночников - «Семь комнат». Впрочем, я и сейчас не уверен, что это был он. Его лицо было бледным и сморщенным, хотя и вполне узнаваемым. Двое мужчин с широкими, рельефными физиономиями вели его под руки - голова безжизненно болталась, волосы были мокрые, как после хорошего душа.

- Эй, шеф! До Купчино! - Вдвоём они усадили его в такси и одобрительно сказали мне, стоявшему чуть поодаль: - Это ничего страшного. Он – через день такой. Завтра оклемается …

                конец


Рецензии
Сергей, начала читать повесть. Чувствуется, что "натуру" знаете очень хорошо, - наблюдательный, цепкий глаз!Да и стиль по мне, - лаконичный, образный, с затенным юмором. Не знаю, дочитаю ли до конца, - объём! - устают глаза, да и головушка моя (ведь столько сижу над своим!)но очень хочется.

Галина Сафонова-Пирус   25.08.2017 22:41     Заявить о нарушении
Знаком с местной жизнью :( Спасибо Вам за внимание к моему творчеству ...

Сергей Гарсия   29.08.2017 11:45   Заявить о нарушении
Скопировала и по-немногу читаю Вашу суровую прозу.

Галина Сафонова-Пирус   29.08.2017 13:37   Заявить о нарушении
Спасибо Вам :) эта повесть уже не новая ..

Сергей Гарсия   29.08.2017 14:18   Заявить о нарушении
Вино от выдержки в подвалах становится только лучше, может, - и повесть... )))

Галина Сафонова-Пирус   29.08.2017 15:55   Заявить о нарушении
Ну, если легендарный Фима Жиганец назвал мою повесть "бредом", значит она чего-то обязательно стоит ;)

Сергей Гарсия   29.08.2017 16:41   Заявить о нарушении
На это произведение написано 5 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.