Солдатка

Вечерело…   Закат небрежною рукой размазал бордовые подтеки по небу. Природа устало  зевала под стрекот полей, кутаясь в темное одеяло ночи… Вот-вот – и звезды-разбойницы прыгнут вверх, застигнув врасплох небесное поле. Луна-атаман засветит с усмешкой, сменив солнце в ночном дозоре. Забрехали собаки, лениво, больше для порядку, отрабатывая хозяйский харч.

Кузнец Митяй воровато оглянулся, осторожно приоткрыл калитку и юркнул меж клубничных гряд к солдатке Авдотье. Забрали давнехонько ее мужа – и ни вестей, ни известий. Как в воду канул…Авдотья же румяна, в бедрах широка, глазами озорна – стынет баба. Стынет, стынет  кровушка - больно смотреть. Больно и жадно смотреть на такую вот красотищу. Уж как она раскачивает задом, неся коромысло –  мужики пускают слюни и кряхтят, цокают в след. Идет павой с тугой косой на плече; а зад переваливается, играет – туда-сюда. Плавают два холма под юбкой, танцуя, притягивая жадные охочие взгляды…

 Митяй подкрался к избе. Он торопливо забарабанил в окошко, мысленно благодаря акацию. Акацию-помощницу, густыми ветками спрятавшую его здоровенную спину от случайных взглядов…. Желтая, в бурых пятнах занавеска дернулась… Дородное тело солдатки закрыло проем окошка – грузные  дыни важно качнулись, заставив Митяя облизнуться.
 - Прости Господи, тать какой?
 - Авдотьюшка, - пропел ласково Митяй, - тати разве стучаться?
 - Уйди, душегуб, - сердито гавкнула она. – Ты хуже разбойника…Те хоть ограбят – а ты в смертный грех вводишь…
 - Дак разве ж енто грех? Коли два человека согреют друг дружку теплом и лаской..
 - Змий; как есть змий. И уж на язык востер, - в больших глазах Авдотьи заплескалась истома. Ее арбузные груди заходили, заволновались, словно меха в родной кузне, вспомнив твердые лапы Митяя. Она колеблется…
 - Пусти, зазнобушка….Уж как я скучал по твоей мохнатой красотульке; по твоим пребелым сисцам. Мочи моей нетушки-и-и…
 - Стыда в тебе нетушки, изверг, - запыхтевшая Авдотья лязгнула засовом. – Тебе одному ответ держать за наши прелюбодейства…
 - И сдержу! – рявкнул кузнец. – Сдержу…Да за твою необъятную жопоньку молочную, за бедра мясистые хоть на плаху пойду…
 - Ох! – осоловевшая Авдотья валится  на кровать. – Ох, как речи твои сладки…За то и люблю тебя, подлеца.


Мозолистая рука кузнеца ныряет под исподнее молодухи, шарит в кучерявом  подсолнухе, спрятанном внизу живота, путаясь в густых мягких завитушках… Авдотья мечется, наливаясь жаром; растрепав по подушке волосы. Митяй тискает бедра, утопая пальцами в киселе кожи; вторая лапа тянется к одной из дынь, вывалившихся с сорочки. Молочная дыня послушно сжалась в железных тисках, расплывшись коричневым пятном-яблоком – Авдотья глухо замычала. Кузнец крякнул, скинул портки…
Солдатка замерла в ожидании.  Сейчас Митяй двинет здоровенной елдой, тычась в бедра, подбираясь к срамному – и Авдотья блаженно прикрыла глаза. Она раздвигает массивные ноги, чтоб неловкий кузнец поскорее пробрался и попал куда надо…Господи, до чего неуклюжий! Миг – и она ощутит, как теплый баклажан нырнет в истосковавшийся погреб. Нырнет, толкаясь, сминая все на своем пути; большой, раздутый, как спелый боровик.  И пойдет, пойдет, пойдет, даря молодке радость статью и норовом. Сначала помалу; потом расходясь, как рысак-трехлетка.  И Авдотья заквохчет, словно курочка; и затрясутся студнем бедра под взопревшим Митяем; и захлопает пузо; и будет расти погребок, наливаясь и бурча…И станет там скользко  и жарко; и баклажан запляшет свободней; и потекут ручьи талой водой. А кузнец будет макать и макать свой дрын в разговевшую обессиленную молодку; и съедут в стороны переполненные дыни, готовые лопнуть, свиснув тюками… И заполнит всю  ее изнутри, забив нору. И Авдотья, теряя сознанье, бормочет:
 - Токмо не в меня; токмо…
И непослушный Митяй, рыча недовольно, вытащит из  болота елду и окатит ее ушатом закваски, стреляя всполохом куда попало. Разбросает хлопья по белому пузу-пашне.  Авдотья лежит, истерзанная, счастливая, под дождем смачных лепешек – Митяй хрюкнет последний раз и затихнет.
 - Ох-хо-хошеньки, - залепечет молодка, качая головой, - ох-хо-хошеньки…
 - Да уж, - буркнет он.
 - Как продрал-то, родименький; как продрал…Думала – окочурюсь, - она гладит могучую, вздымающуюся грудь кузнеца.
 - Да уж – могем, - самодовольно усмехается тот. – У тебя сальца не найдется – дюже сил поубавилось. Да и чарку бы… А то и пару.
 - Будет, милый, все будет – дай только в себя прийти…Уж больно стоптал меня – кости прямо трещали. Хорошо-то как… - Она потянулась.
 - А пускать не хотела… - С укоризной хмурится Митяй.
 - Буде тебе, - она ластится.
 - Повечеряю – еще стопчу, - стиснул лапами в объятиях. Баклажан Митяя, опавший и по-прежнему грозный, вздремнул на бедре хозяина.
 - Да ну тебя, - радостная Авдотья, переминаясь, гусыней потопала на кухню. – Ишь, чего удумал…. – Она озорно бросила взгляд через покатое плечо, повела, тряхнув волосами….

Ночь. Черная ночь, прохладой окутавшая все – и нет ее мягше и волшебней. Ветер ласково заигрывает с капризной ночью; шелестит, обещая. Ночь смеется, клонясь степной травой и не веря обманщику-ветру….

Авдотья, сомлевшая, несет снедь на кровать. С миски свисает лучок; в другой руке – чарка.
 - Ай! Ай; кого нечистый принес? – миска стукнула об пол. Митяй гневно дернулся, выпучив глаз…Потом вспомнил, что не у себя – и юркнул под одеяло…
 - Я, Авдотья Пантелевна, я…
 - Гринька, сукин сын! Ты чего шляешься, людей пугаешь? – Авдотья закипела.
Щуплый пастушонок Гриня смотрит через окно, как на чудо.
 - Авдотья Пантелевна; сохну по вам… Снитесь мне; покоя из-за вас лишился….
Молодка усмехается:
 - Разума ты лишился, мудак стаеросовый. Кышь отсель, пока я Сивого с цепи не спустила…Ой, насмешил.
 - Зря вы так, Авдотья Пантелевна, - засопел Гриня. – Я к вам с чистым сердцем; а вы…
 - Ой, не могу. Рожу бы лучше вымыл да вырос….Зеленый еще.
Гриня всхлипнул:
 - А вот возьму и вырасту! И побольше вашего кузнеца криворожего вырасту….
Митяй под одеялом скрипнул зубами.
 - Ах ты щенок! – побагровела Авдотья. – При чем тут кузнец?
 - Знаю; все про вас знаю! – звонко выкрикнул Гриня, утирая слезы. – Видел, как в березняке вы терлись! И жопу твою жирную видел!
 - Тише; не ори! – зашипела Авдотья. – Людей разбудишь…
 - И пусть! Сейчас пойду к нему и все выложу! Все-е-е…
 - Гринечка, сына, - ласково проворковала Авдотья, - успокойся….Шабутной ты дюже – вот и померещилось.
 - Ага, как же, - каркнул Гриня. – Пока в его сивые наглые глаза не плюну – не успокоюсь.
Одеяло шевелится. Косматая голова Митяя вылезает – Авдотья цыкает через плечо. Голова неохотно пропадает…
 - Дак он же тебя пришибет…. – Авдотья осматривается. Вроде тихо – только собака забрехала; за ней другая.
 - И пусть! Пусть! Раз вы со мной так – мне все нипочем… - Шальные глаза олуха пугает солдатку.
 - Зайди, Гришенька; зайди…. Успокойся; да на тебе лица нету…

С под одеяла сверкает глаз Митяя. И солдатке кажется – в этом глазу собрались все черти Тамбовской губернии; он так и брызжет, стреляет лютой злобой. Она беззвучно грозится глазу и машет рукой. Глаз, вспыхнув напоследок, прячется.

 - Вот баламут! Ну разве ж так можно? – ласково гладит по голове Авдотья. Гладит, прижимая к мягкой груди – пастушок прилип ухом. И пахнет как от округлого тела молодки – терпко, забористо, ядристо. И чувствует пастушонок  жар; и сомлел; и  тает, как воск. Только шмыгает носом.
 - Какая вы теплая, Авдотья Пантелевна. Теплая, как буренка. И красивая…
Молодка поперхнулась.
 - А кузнеца я все равно измордую. Вырасту – и смордую…Гоните от себя эту подлюку.
 - Чегой-то? – Авдотья пристально глянула на пастуха.
 - Он ко всем бабам липнет, - затараторил Гриня. – В позапрошлом месяце Аленку лапал. Я сам видел…
 - Да ты что…. – Авдотья зыркнула на кровать.
 - А год обрат к Ефросинье все бегал по зиме – в соседнюю деревню.
 - Это к слабоумной? Вдове печника?
 - Не ведаю, слабоумна ли. А что дергались, к друг дружке прилипши, как две свиньи, оба голые – вот вам крест. Сам видал….Рожи у обоих красные, глаза выпучены – раки раками…Мы грибочки там как раз собирали…Слышим – стонет кто-то. Ну и глянул я; в баньку-то…
 - Та-а-ак; - Авдотья сжала губы. – Та-а-ак; вот ведь правда кака подлюка…
 - Что вы, Авдотья Пантелевна. Сволочь  последняя. А еще…
 - Ты вот что, Гринь. Ты это…в сам деле, сходи-ка к дому этого нечестивца да покричи про него. Только про меня – ни слова…Усек?
 - Все сделаю. Все! – брови Грини стопорщились. – Только дайте раз поцеловать….
 - Да на здоровье, - махнула рукой Авдотья. – От меня что, убудет?
Гриня, скинув картуз, впивается в щеку; с сорочки Авдотьи некстати выпала грудь. Выпала, качнувшись; свалилась Грине под нос. Его глаза растут; губы неловко тянутся к вымени…
 - Э-э-э, - Авдотья спрятала сиську. – Э; не балуй…
 - Все исполню! – блестят глаза пастуха. – Все…
 - Иди, иди, малой…  - Авдотья сморщила лоб и стрельнула глазами в кровать.

 - Ой, там кто-то шастает…
 - Кто? – Авдотья прищурилась в темень окошка. – Векша; бог ты мой…
 - Это кто?
 - Кто, кто…Муж мой, Векшенька. Ну все, порешит нас всех туточки. Сигай под кровать быстро….
 - Что, куда, пошто…. – заметался побледневший Гриня. В дверь забарабанили…
 - А ты чего развалился, ирод! – пнула Авдотья комок кровати. – Мигом оба под нее…
Вылез с под одеяла Митяй – и пастушок отшатнулся. Грине нестерпимо захотелось в лопухи, по-большому…
 - Быстро! – зашипела Авдотья; они червями ползут под кровать.
 - Попался, сученыш, - горячо зашептал Митяй в ухо Грине. – Погоди – я те лапки-то все повыдерну.
Гриня от страху тресканул.
 - Фу, - отвернулся кузнец. – А давеча смелый был, хорохорился….Ладнесь, потом потолкуем…

Шаги, тяжелые – и крик Авдотьи:
 - Векшенька, Векша, родимый! Уж не чаяла, не гадала…Да как же это?
 - Так, Авдотьюшка, так! Был в плену, бежал…Вот, подивись – за геройство дали…
 - Свят, свят, свят! Уж как я измаялась, извелась…Ой, голова моя кругом. Векшенька, пойдем с дому, сад посмотрим. Душно чо то…
 - Ты и правда, жинка, рехнулась. Ночь на дворе…Да и я, - он щипнул Авдотью за бок, - не сад смотреть, чай, торопился…
Стукнул приклад; валится на пол форма. Хитро прищурившись, закручивая ус, надвигается Векша на жинку, растопырив геройские ручищи… Как на вражину идет, улыбается. Авдотья мечется.
 - Обожди, Векшенька, обожди. Может, сперва чарочку, с дорожки-то?
 - Опосля…
 - Ой, устала я что-то…
 - В койку – марш, - гаркает Векша. – Устала она. Делов-то тебе – бедра в стороны разметать…Ух, моя мясистенька.

Жалобно скрипнула кровать. Бравый солдатушка Векша колет усами дыни, мозолистой лапой шаря по бедрам. Авдотья застыла. Нехитрый бабий разум сломался от череды событий.
 - Ну, покажь свою красу – я ей друга поднесу…
У Грини свело живот – из под кровати раздался треск.
 - Это что такое? – Векша прислушался.
 - Кот, родненький, кот…Ты давай дальше – я вся истомилась.
 - Чую, - хмыкнул Векша. – Мокрехонька вся вон дырешка…
Солдат как по маслу влетает в скользкий окоп; крякает, наяривая…Иногда, правда, штык промахивается – но снова и снова находит цель. Белые дыни Авдотьи опять трясутся в стороны; снова она взопрела. Векша заправски орудует там –  где после Митяя  широко и свободно; где не успела остыть сердцевина… Снова треск; еще и еще барабанной дробью. Пальцы Митяя сомкнулись на горле пастушонка – ничего не помогает.
 - Чертов кот! – ругнулся солдат. – Завтра же выкину с дома…
 - Верно, любый, верно… - лопочет Авдотья ни жива, ни мертва. – Как споймаешь – гони паскуду…
 - Эх, берегись, - Векша опять пошел в атаку. Затыканная Авдотья вот-вот рехнется…
 - Залп! – заревел Векша; Митяй с Гриней вздрогнули. – Э-э-э-э-эх…

Тишина. Замерли под кроватью; лишилась чувств Авдотьюшка с разинутым ртом…Только сопит солдат, как загнанная старая кобыла.
 - Авдотья, очнись. Вот баба ранимая…Видать, с радости…
Он натянул штаны, закурил и пошел в нужник. Две бесшумные тени, крупная и помельче, на цыпочках юркнули через дверь. Раздался крик:
 - Стой! Стой; стрельну-у-у…

В избу влетел Векша:
 - Авдотья, мать твою, вставай!
 - А….што…где? – молодка вертит мутным взглядом.
 - Воры, ядрит их налево…Воры! – горланит Векша. – Распустились тут без меня, понимаешь…Ну ничего – я порядок быстро наведу…
Молодка падает на подушку.
 - Одного-то проучил! – Векша подмигивает. – Плюгавый ушел; а здоровому я вдоль хребта пару раз дрыном попал….
 - Так их, татей; так, - бормочет Авдотья. – Поделом сволочам…
 - А вот теперича можно и чарку, - хлопнул в ладоши Векша.
 - И мне принеси, любый, - жалобно прошептала Авдотья…   


Рецензии
Где вы только берёте такой старорусский язык? Здорово!

Алиса Тишинова   21.01.2019 10:18     Заявить о нарушении
Ну может, я где-то и приврал со старорусским, но самую малость))) Спасибо, сударыня

Александр Чеберяк   21.01.2019 11:31   Заявить о нарушении
На это произведение написано 5 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.