Каникулы прогрессора. Повесть-гипотеза. Ч. 2

II. Сила, которая произнесла слово


Странствующий сэйяр, или Сеанс одновременной игры

     За лесополосой уходило в тучи красное пыльное солнце — весеннее солнце Великих равнин. Асфальт шоссе, по которому шуршал колёсами автобус, был уже в тени. Водитель нажал кнопку со знаками «Полный свет, салон». Нехотя зажглись усталым жёлтым огнём газовые трубки-лампы. Осветились овалы потолка вокруг каждой из них. Мало что досталось креслам, в которых дремали, читали, разговаривали пассажиры рейса «Порт Асор — Ино», самого дальнего в Республике Ченти. Свет, дабы — пишется в сэйярских романах — засвидетельствовать присутствие своё, отразился от металлических зубов молодого пассажира, спавшего на правом переднем сиденье. Далось это, следует сказать, непросто, зубы были весьма грязны. Как и остальное, что имел спавший: потная шуба, замызганная кепи, которая готовилась соскользнуть с коротко стриженых волос, дырявые брюки от какой-то спецодежды, истлевшая ватная обувь… Чисто выглядели только вши, которые бродили по воротнику шубы. Вдобавок, от насекомых не воняло застарелым потом. Пассажирка в следующем ряду мест с левой стороны брезгливо морщилась. Мы затрудняемся сказать, знал ли об этом спавший. Он смачно храпел, откинувшись на спинку кресла для двух человек. Читатели понимают: хозяин шубы занял сие кресло один. О том, что молодой пассажир на переднем сиденье левой стороны, прежде чем развалиться в вальяжной позе, закрыть глаза и огласить салон могучим храпом, поступил аналогично, читатели ещё не знают. Пусть миру будет ведомо сие. Дополним рассказ наш беглым описанием. Коротко стриженая голова в пляжной шапочке под вид капитанской фуражки — на спинке кресла, рядом с полуоторванной, сбитой в сторону, измятой подголовной салфеткой. Кривые ноги в измазученных сапогах — на пластмассовой стенке, которая отделяет салон от рабочего места водителя. Крупное дряблое тело, декорированное грязным матросским бушлатом и грязными матросскими же брюками, — между креслом и пластмассовой стенкой, которая от такого соседства всё больше гнулась.
     — Итак, гражданин! — сказала пассажирка второго ряда левой стороны суровому старику, своему соседу. — Нет бандидов. Есть только лица, поставившие себя вне общества. Я думаю, это поймут гости Соседских дней…
     — Ты чё болтаешь, юбка? — ответил сосед суровым басом. — Громче трещи, худо слышу!
     Храп стих. Переднее левое сиденье заскрипело. Раздался вялый дребезжащий голос:
     — У тебя, тэть, проблемы, или у тебя их давно не было? — Перед лицом пассажирки замаячила, выглянув из-за спинки кресла, небритая физиономия под пляжно-капитанской шапочкой. Явилась грязная пятерня в грязном бушлатном рукаве. Ухватилась за пуговицу плаща, в который была облачена пассажирка. Оторвала пластмассовый кругляш. Бросила на пол. Спряталась. Физиономия договорила: — Вот таков тебе, кудрявая, знак вниманья моего!
     Голос молодого моряка был не страшен. Он звучал примерно как у гуся, коему влили в горло чересчур много спиртсодержащих жидкостей, для птичника отнюдь не предназначенных. Интонация не являлась ни злой, ни суровой. Назовём её: ноюще-гундосая. Трудно испугать таким вот голосом кого-либо! Впрочем, ведает мир: люди океана перед трудностями не останавливаются. Должно быть, по сей причине и этот свою задачу выполнил. Целей своих достиг. А видя, что пассажирка побледнела вдруг и её сосед, делаясь вдвойне суровым, полез в сетчатый кармашек кресла за газетой, — остался доволен весьма.
     Автобус затормозил. Передняя дверь отрылась. Вошли кругленькая старушка с корзиной салата и усатый тядя немного старше средних лет и намного выше среднего роста. Первая показала водителю тусклый затёртый знак трёхконечной Звезды Свободы, вытянув его пальцами вместе с отворотом кофты из-под плаща. Второй положил на щиток приборов перед водителем истёртые монеты. Шубовладелец, занимавший первое кресло, приоткрыл один глаз:
     — Ну ч-ч такое? Тут садиться, ты слышь, Гусь, негде, а он ещё двоих пассажиров берёт! Ч-ч за беда? Будет порядок в этой стране или как?
     Автобус резко тронулся. Старушка чуть не уронила корзину. От толчка, полагаем. Воскликнула, ловя салат:
     — Хой! Опять бродячий сэйяр… который… ну… амнистия — не значит вседозволенность! Выпусти меня, сынок! На следующий рейс сяду!
     Что из её слов относилось к водителю, а что — к кому-либо ещё, пусть судит читатель. Мы лишь присовокупим: молодой пассажир с правого переднего сиденья открыл оба глаза. Старушку вновь качнуло. У него были металлическими не только зубы во рту. Взгляд под козырьком — тоже. Принято говорить: свинцовый взгляд. Но эти глаза были стальными. Очень твёрдой стали. Оружейной. Вроде тех сплавов, из которых сдревле ковались мечи для сэйяров Великих равнин в древней столице Ченти — славном городе Ино.
     — Хой, хой… — повторила старушка, переловив салат.
     Обладатель вшивой шубы и стальных глаз отвернулся к окну. Обладатель бушлата опустил ноги в проход между креслами. Сонно проныл:
     — Ыгы, ён — сэйяр… странствующий… приёмы светлые знает… в Танно Хаше изменникам Свободы кой-чё являл… ыгы… — и надолго погасил сомкнутыми веками отверзшиеся было взоры свои, тусклые ослизлые маслины.
     Реакция водителя была реакцией бывалого водителя, который давно познал великую истину: на что обращать внимание и на что не обращать. Хозяйка корзины ещё больше заинтересовалась содержимым корзины. Усач увлёкся пейзажами за лобовым стеклом. Читатель хочет знать, чем были заняты взоры остальных граждан и гражданок в автобусе рейса «Порт Асор — Ино», беседующих, читающих… да и некоторых спящих. Удовлетворим его любопытство. Взоры сосредоточились на усаче. Он ощутил их. Ощутив, позволил автобусному обществу изучить и оценить своё загорелое, плохо выбритое лицо, встрёпанные чёрные с сединой усы, обвисшую шляпу, деревенский длинный плащ-пыльник. Дух тростниковки, вытекавший из-под усов, был приплюсован к общей сумме. И общий вывод был неотлагательно сделан. Озвучил его водитель. Когда усач замурлыкал фривольную песенку, динамик чуть выше шляпы, в потолке над дверью, громыхнул:
     — Ну-ка тут! Не хулиганить! Где ты, эчетар, находишься?
     Усач оглянулся на шофёра. Улыбнулся. Несмело молвил:
     — Да я… ну, ради отпуска…
     — Ты только ради отпуска такой или ты всегда такой? — вопросом (как полагается на Великих равнинах) ответил шофёр. Отжал кнопку со знаками «Звук, салон», вернул микрофон в гнездо приборного щитка и добавил без применения техники: — Ч-ч распелся? Тут общественное место!
     — Где я расселся? — не понял усач.
     — Распелся! — вступил в диалог тугоухий старик с газетой. — Что тут за песни такие? А? Отсталая деревня!
     — Да в салон пройди, в салон! — гаркнул шофёр. Опять без использования технических средств, но громко и, заметим, опять весьма зло. — Ч-ч с трапа свисаешь?
     Старушка, неохотно уступив усачу дорогу на ступеньках перед дверью, охотно повернулась спиной к нему. Усач добродушно хмыкнул. Поднялся в салон. Встал между полой шубы и ногами в сапогах. Взялся за поручень. Рука с бледной татуировкой «Будь честным» оказалась при том вровень с его блестящими чёрными глазами. Шляпа упёрлась в потолок: усач был громаден. Имея такой рост, он мог посмотреть свысока даже на тех, кто стоит, а не только сидит подобно владельцам сапог и шубы. Собственно, как раз это он сделал. Но стальные глаза обладателя шубы на правом переднем сиденье в этот момент были плотно закрыты. Приоткрылся только рот, усаженный металлом, чтобы вымолвить:
     — Общество всё резко недовольное твоим нетрезвым поведением! Во!
     — А твоим трезвым поведением оно довольное. — Усач кивнул, взирая из-под потолка на щебнистую обочину, которая текла мимо колёс. — Сэйяр, я с кем разговариваю? Где нащупать твой ответ? Ну, по зубам тебе врезать или по шее?
     Веки приподнялись, выпуская на волю металлический взгляд. Вопрос, который прорвался сквозь металлические челюсти, зазвенел сталью:
     —Ч-ч?
     — Не ч-ч, па-цан, а так точ-но, — поправил усач. Улыбнулся, блестя очень ровными белыми зубами. — Коли ты тута, Сэйяр, ты тихо. Коли ты не тихо, ты не тута: снова тама. Та-ко-ва се ля ви
     — Ч-ч… — перелилось через частокол зубных протезов.
     Усач оборвал, не дослушивая:
     — Другие слова знаешь? В кодексе их много. А ты его видел. Ты его даже щупал. Добрые адвокаты в камере забыли.
     Обладатель шубы приподнялся. Старушка ткнула усача корзиной в бок:
     — Эчетар! Утухни! Это же… это же…
     Шубовладелец вытекал из кресла, как дрожжевое тесто из горшка. Плавно. Медленно. Быть может, слишком медленно с точки зрения некоторых. Усач, дотянувшись рукой до вшивого воротника, ускорил процесс: рванул Сэйяра на себя и утвердил в вертикальном положении. Для насекомых это не имело никаких роковых последствий, вши вовремя шмыгнули кто куда, но мы вряд ли можем так сказать о Сэйяре. Парень вскрикнул. Выражение глаз вдруг переменилось. Взгляд стал менее железными.
     — Хо-о-ой! — Усач усмехнулся. — Оба вы с Гусём, будто пьяные осы в грязюке под сахарными прессами, а перегаром не разит! Жёв жевали?
     — Тебе, что ль, дать жевнуть, эчетарская рожа? — ответил моряк с переднего левого сиденья. — Дык, выйдем! Быстро жевнём — и ещё быстрее назад… если взлезешь!
     Старушка вновь ударила корзиной по брезенту. Шофёр оглянулся сквозь прозрачный пластик. Усач сказал:
     — Уговорил, красноречивый! Останови!
     Допустимо утверждать, что вторая половина его речи была обращена к шофёру. Автобус резко тормознул. В отворившуюся дверцу стал виден кирпичный домик с ржавыми знаками «4 поворот». Кому предназначалась половина первая? Да рассудит читатель! Владелец шубы, металлических зубов и стальных глаз отчего-то не приступал к дальнейшей беседе. Он, побуждаемый руками в брезентовых рукавах, тихо сполз со ступенек на гравий обочины. Вторым, придерживая первого, спустился усач. Третьим, толкнув второго, — торжествующий владелец бушлата и пляжно-капитанской шапочки. Дверца затворилась. Мотор взревел. Домик «4 поворот» и три фигуры утонули в сизом выхлопном дыму. Старушка прошептала, хлопая себя свободной от ноши рукой по плечам, сначала по левому, а потом и по правому:
     — Хой-хой, ну чё он так? Сэйяр убьёт… амнистия… он — сэйяр урожденный…
     — Какого из двух способных призвать все три силы вы имеете в виду, настоящего или ненастоящего? — прервал её шепчущую речь уверенный женский голос.
     Домик «4 поворот» исчез за поворотом. Но то была не главная причина, благодаря каковой пассажиры (никто больше не разговаривал ни с кем, не читал, паче — не спал) сосредоточили взгляды свои на женщине, занимавшей кресло во втором ряду слева. Реченный вопрос задала она. И автобусное общество уже щупало взорами её дорожный плащ с оторванной пуговицей, косынку, очки в незамысловатой оправе, толстые простые гольфы, тяжёлые ботинки, видневшиеся из-под кресла. Потёртый треугольничек Звезды Свободы на платье под плащом смогла заметить только старушка: орден выглядывал там, где не хватало пуговицы, и был виден только спереди. Тугоухий гражданин, который сидел рядом, узреть его не мог. Тем более, что женщина в очках тут же прижала рукой плащ на груди. Другой рукой она, с трудом дотянувшись, подняла пуговицу. Эти жесты были тоже оценены — и оценки были присовокуплены к общему приговору, вполне сформулированному. Огласила приговор старушка:
     — Хой, вы! Награждённая вся из себя, а — как дитё! Они всё наше село поставили на уши! Три дня у нас толклись — и три дня никому вольного духу не было! Мой мужик хотел их унять, они нам забор подожг…
     — Для успокоения бандидов есть специальная структура: полицейские силы, — перебила пассажирка в очках.
     Старушка возмутилась:
     — Чё вы мне ля-ля? Вы сами-то щас у себя в Ино, где синепёрые при каждом углу, — или где вы щас? Насмотрелись видов о добром полицейском! Взрослая баба такое плетёт…
     Автобус содрогнулся: колесо попало в выбоину. Салат вновь подпрыгнул. Старушка, ловя груз, окончила свою речь сложной тирадой, которая была в непростых отношениях со статьёю шестьсот два Кодекса законов Республики. (Читатель знает: сия статья посвящена многообразным случаям хулиганства).
     — Скоро Лагар, стоянка, — пробасил тугоухий старик. — Стукнуть синепёрым? Съездят, заберут. Вдруг он жив останется?
     Женщина кивнула, блеснув очками:
     — Хорошо, если съездят. Надо вовремя убирать падаль.
     Тугоухий гражданин обернулся к ней:
     — Вы о ком трещите? Как вам не стыд…
     Женщина, кладя пуговицу в карман плаща, блеснула очками ещё раз:
     — Я — о них. И, знаете, мне совершенно не стыдно.
     — О ком — о них?
     — О них. То есть, не о нём.
     — Ну, гражданка, время вам поумнеть! Бродя… странствующие сэйяры водились не только в видиках!
     — Совершенно справедливо, гражданин. И водятся. Одного — минимум одного — способного призвать все три силы я знаю много лет. Да и вы, считаю я, знаете, кто у нас наделён силой, достаточной для того, чтобы править таким народом, как вы. А он правит. Не позволяет Гусям и Сэйярам убивать вас теперь, как не позволил вздорному хандасу много лет назад. Говорите спасибо хоть иногда, свободные граждане!
     Женщина в очках дотронулась рукой до газеты с большим портретом в середине первой страницы.
     — Ч-ч, ч-ч? — спросил молодой и толстый пассажир третьего ряда. — О чём кукуешь?
     — О ком, гражданин, — поправила женщина в очках строгим учительским голосом. — О том, кто не сидит в кабинете с видом на горный кряж Уандай. По стране ездит. И ходит. Чтобы узнать, как живёте вы на свободе, которую он вам дал, заплатив за неё ценой своих шести ран. Понятно объясняю? Теперь вопрос для всех. Как вы думаете: хорошо ли живёте вы, если уголовники творят с вами всё, что захотят?
     — Ч-ч, ч-ч? — раздалось из громкоговорителя над дверью. — Уж большая у мамы возросла, эг дери, да всё сказкам верит! — Громкоговоритель смолк. Прошло секунд пять либо больше того. К треску плохого динамика добавились изумлённые фразы: — То был он? Один к одному, кстати, эг вас обоих дери! Хотя неправда ваша, ваш свет, он сейчас у теханов на Соседских, я в новостях видел!
     Раздался скрежет тормозов. Граждане и гражданки качнулись вперёд. Высказывания (равно: выкрикивания), которые донеслись со всех рядов, начиная с третьего, усложнят и отяготят узор нашего повествованья, да и достойны вниманья немногие, как то: «Эчетарское отродье! Умный! Урод! Расшибить готов всю публику!». Но к высказыванию водителя было добавлено водителем же:
     — Так, что? Большой Эр сейчас не у теханов? — и эти фразы мы дословно процитируем.
     Никто из граждан и гражданок, увлечённых своими мыслями да чувствами, не расслышал, как пассажирка в очках сказала:
     — У меня сложилось впечатление, что все вы тут — немного амнистированные по разным мелким статьям, но если начинает умнеть хоть один из пятидесяти миллионов, я искренне рада.
     Что ответил шофёр? Сие — за рамками повествования. Мы оставляем салон автобуса «Порт Асор — Ино» и мысленно переносимся в лес (искусственную лесополосу) за домиком «4 поворот», где как раз слышалось:
     — Гу… у… усь… бе… ги… он… то… же… све… ет… лый… бой… зна… а… ет…
     Произносил эти обрывки слов парень, который медленно падал из прелой шубы на прелые листья. Стекал, вернее сказать. Руки, вывернутые странным образом, ещё оставались в рукавах. А тело болталось уже намного ниже, чем воротник (за каковой усач держал шубу). Оно, словно студень без единой кости, струилось на землю. Оседало. Растекалось. Жуткие стальные глаза смотрели с пожелтевшего лица совсем не так, как минуты тому назад… и страх, плескавшийся в них, делал их вдвойне, втройне жуткими.
     — Сэйяр, тряхни пыльного простеца мало-мало ещё, я инструмент расчехляю! — велел матрос, на ходу засучивая правой рукой левый рукав своего бушлата. Движение было (по всему чувствовалось) привычное. Рука, хоть и заметно трясясь, с изрядной уверенностью довершила его. Матрос оглянулся. Его вторая рука приготовилась к симметричному движению, столь же привычному… и замерла.
     Воцарилось молчание.
     Сквозь ядовитые пары пробивалась в мозг под пляжно-капитанской шапочкой первая относительно трезвая мысль. Две мысли. О том, что по земле безжизненно волочится не простец в пыльном плаще, а Сэйяр, и… о том, что волочиться, сохранив сию перекошенную позу, может только человек, у которого позвоночник сломан.
     Вслед за относительно трезвой мыслью в мозг пробилось совершенно ясное воспоминание. Усач берётся за меховой ворот… потом — толчок… ну, даже не толчок… встряхивающее движение… малозаметное такое… обманчивое… да-а-а… на такие ухватки был горазд Сэйяр… ну, там… в Танно Хаше… и — цедится сквозь знакомые металлические протезы чужой испуганный голос:
     — Гу… у… усь… бе… ги… Гу.. у… усь…
     Что мог ответить голос из-под пляжно-капитанской шапочки? Только вот что, пожалуй:
     — Ч-ч, ч-ч?
     Губы, с которых слетел сей вопрос-ответ, начинали синеть, как у Сэйяра. Грязное загорелое лицо под пластиковым козырьком становилось грязным и бледным. Ноги в чёрных штанинах подкосились. Их хозяин сделал машинальный шаг вперёд. Затем — шаг назад. Затем — ещё один шаг назад: третий и последний. Четвёртого, увы, не случилось. Гусь опрокинулся: ноги взметнулись вверх — и обрушились плашмя на листву. Исторг ругательство. Попытался встать. Затем (поняв: попытки безуспешны) — хоть немного отползти назад. Увы, увы! Тело предало хозяина. С рук было столько же пользы, сколько с ног. То есть, не было вовсе. Повиновался Гусю только язык:
     — Сэйяр… это чё… он чё… Сэйя-а-а-ар!!!
     — Хой, кошкины дети! — Усач отпустил тело в шубе, и оно бесформенной бездвижной жижей сконденсировалось под деревом. — Насмотрелись видиков контийского враждебного производства! Кстати, я забыл спросить: что вы там у свободных людей клянчили? Какую благодарность? Устную или в приказе?
     Снова — ответ без ответа:
     — Не-е-е… на… а… ы…
     Усач брезгливо хмыкнул:
     — Застеснялся Гусь! Помню, ты не глядел птенчиком! Кого выпускают! Кого выпускают! То закрыли не тех, то открыли не тех, уроды… всё специально делают! Разберусь! В тот раз — обещал, в этот — точно!
     — На ка… а… кой… зо… не… е… м-м… ы-ы-ы… пере… сек… а… лись… — текло из синих губ, за которых стучали, выбивая мелкую дробь, чёрные истлевшие зубы.
     Пинок ноги, обутой в грязный, но добротный офицерский сапог под пыльной брезентовой полой, Гусь воспринял молча. Как и остальные пинки, которые на него рухнули. Говорить он больше не мог. Даже глаза открывал всё реже. То, что успевал увидеть он, пока они оставались не зажмуренными от страшной боли, складывалось в путаный малопонятный фильм. Пола деревенского плаща… форменный сапог… синяя гвардейская штанина с белой полосой… опять сапог… слетевшая пляжно-капитанская шапочка… Стоп, стоп! Гвардейскую форму носят гвардейские офицеры! Командиры ястребов! Как мог попасть в чернозёмную глушь командир-гвардеец? Чудится? Мерещится?.. Разве могут быть у командира, прошедшего строгую медкомиссию, неодинаковые глаза: правый — чёрный, словно у самого Гуся, левый — серый, слово у Сэйяра?.. Смерть шутит! Говорили ребята в Танно Хаше: смеётся-шутит она вот так, прежде чем забрать навечно!
     — Ы… ы-ы… ты-ы-ы… — всхлипнул Сэйяр где-то далеко, под деревом, на грани бытия. — Ты-ы-ы… кто-о-о?!.
     Усач остановил экзекуцию. Сапог опустился не на голову Гуся, а рядом. На землю с брызгами крови.
     — Где вы тут нашли мужика с перепугу-то, тва-ри дро-жа-щи-е? — раздалось из-под усов. Затем оттуда послышалось: — Лад. Добью быстро. Пожалею.
     — А-ы-ы… не-е… на… ды-ы-ы…
     — Чего другого ждёте? Помилования? Было вам помилование. Да отсохли в вас те месте, которые умнеют. Остались те, которы дурнее становятся. Эх, Гусь и Сэйяр! Самые маленькие пулемётчики армии Свободы!
     Гусь сделал отчаянную попытку встать. Зачем? Он сам не знал. Удрать? Поди тут удери от этого! Бесполезняк!.. Взвыл. Утих. Позволил усачу взять себя за ворот бушлата. Встряхнуть. Ну да, встряхнуть таким вот лёгким движением сэйярского светлого боя. Вверх, вбок и сразу вниз. Как тогда — самого Сэйяра. Позволил себе взвыть ещё раз, услыхав, как разломился позвоночник. Закатный свет гас. Темнота сгущалась. Последнее, что Гусь увидел, — рука в синем рукаве с белыми кантами. Левая. Поскольку на ней тускло розовели буквы старой контины: «Будь честным». Знак ставят на левой руке. И контиши при контишах на левой ставили, и свои сейчас на левой ставят… да-а-а!.. Кто он таков? Где встречались? В Танно Хаше его не было. «Самые маленькие пулемётчики армии Свободы»? Почему он сказал так? Почему?.. В памяти что-то брезжило. Да, Гусь по сей час помнит, как стрелять из старого контийского пулемёта «Зю». Ещё бы! Сам Энар-кузнец учил! В деревне Мёрзлая лощина. Который (говорил Сэйяров дядька сэй Пасада, бывший хозяин всех полей тутошних) вообще не может промахнуться, коль стреляет. Вообще. Коль даже хочет. Но при чём здесь старый Энар? При чём… здесь и сейчас?.. Память изо всех сил подсказывала. Но вынуть из неё ответы на свои вопросы Гусь не успел.
     Тихо стало за домиком со знаками «4 поворот». Смолкли крики. Смолкла ответная брань сквозь белые ровные зубы под чёрными усами с сединой. Два тела, ломая бурьян, скатились в яму за деревьями. Усач проводил их взглядом. Отвернулся. Взял с земли свой головной убор. Затем — ещё какой-то предмет. Совсем маленький. Круглый. Чёрный. Примерил его к своему левому серому глазу. Хмыкнул. Снял такой же кругляшок с правого тёмного. Вытер оба глаза — одинаково серых теперь — пальцами. Сунул мелкие штучки в карман гвардейского кителя под плащом. Сплюнул. В два шага одолел последний ряд деревьев лесополосы. Спустился к оросительной канаве возле поля, которое тянулось до следующей полоски деревьев. Ступил в воду. Сполоснул сапоги. Отёр их пучком травы. Оглядел результат трудов своих. Начал выбираться на дорогу за канавой. Поскользнулся. Шлёпнулся в грязь среди камышей. Встал. Вылез. Начал снимать и бросать на дорогу всё, что было на нём и при нём: шляпу, плащ, синий китель со множеством орденских планок, рубашку для ношения с галстуком (но без галстука), сапоги, носки, галифе. Оставшись в кальсонах и нательной рубахе, похожей на крестьянскую, он критически оглядел сам себя. Хмыкнул ещё раз. Уложил вещи в плащ, свернув его наподобие заплечной сумы и перевязав обрывком толстого каната, который валялся перед дорогой. Хмыкнул снова:
     — Ну, влип… на самом деле — влип!.. Никто не заметил?
     Заметить его могли только пахари на участке поля возле тех дальних деревьев. Когда усач подошёл к ним, вдоль лесополосы двигались два худых коня, впряженных в старые плуги с потёками ржавчины. Одного коняшку — пёстрого — вёл под уздцы десятилетний мальчик. За плугом, изо всех сил стараясь удержать лемех в борозде, шла девочка-старшеклассница. Другой коняшка, белый, тянул такой же плуг сам, без поводырей. Женщина, которая вела борозду, не понукала белого: животное — судя по всему — выбивалось из сил и нуждалось не в руководящих указаниях, а в отдыхе. Она смотрела на мальчика пяти лет, который шёл рядом с конём. Когда все они заметили усача, женщина как раз говорила:
     — Учись, мелкий! Учись! Знай я, что оно тебе пригодится, — заранее показала бы, как коней водить!
     — Отойди, враг Свободы! — крикнул мелкий не понять кому, хотя смотрел он в этот момент на усача.
     Усач спросил не понять кого:
     — Ч-ч уродуетесь, словно при контишне? Бросайте пить, покупайте машину под сахарный производственный кредит да живите достойно славных дней наших!

     ***
     — На себе пахать ещё веселей, эчетар, — отозвалась девочка. (Женщина, через плечо взглянув на неё, пока ничего не сказала).
     — Есть любители старины, которые аж так? — вопросом ответил усач, и в вопросе чувствовалось удивление.
     — Есть. — Девочка подала мальчику знак остановить пёстрого конька. — Много. У которых — по новым двум указам. С конфискацией.
     Усач кивнул, его короткие чёрные волосы (с проседью, как и усы) блеснули при свете заката:
     — Ну, ну! Растить сахар для Республики — всяко тяжелее, чем поля на себе пахать…
     — То мы не растили? — перебила девочка. — До чего ты весь идейный от них по амнистии вышел! Хлеба тож хочется! А тростник землю сушит. Делает её такой, что в жару она, хоть сколько воды лей, кирпичом спекается. Перемежать надо… и некогда ля-ля! Веди! Чего ты встал? Веди, сказано!
     Сие относилось к среднему мальчику, который — совершенно забыв о коне — рассматривал землю под его копытами.
     — Отойди, враг Свободы! — ещё более отчётливо грубо, чем брат, с имитацией мужской хрипоты, буркнул юный сын Ченти. — Глянь! Древний сэйярский меч выпахался! Сдадим в музей, будет денежка!
     Усач подходя, сбросил свой груз на готовую пашню:
     — Там их, таких, — тонна с лихом! Обыкновенный солдатский клинок времён Таце Старого. В этих местах хандмар остановил конницу Волка. Такое добро — сплошь да рядом.
     — Брось железяку, — велела мальчику девочка. — Раз уж толку нет…
     — Погоди, погоди, — перебил усач, ступая по комьям земли босыми ногами. Надо сказать, шёл он куда легче, нежели те четверо в башмаках из брезента и автомобильной резины. — Возьму. Близ окна повешу. Двум новым указам?
     — А-и-и… — то ли вздохнула, то ли просто перевела дух женщина, останавливая белого коняшку. — Лад, хоть вернули клок поля, коровёнку, пять кур… да на этих дохлых двух не позарились…
     Усач взял с земли ржавый меч. Бегло взглянул на него. С куда меньшей внимательностью, чем до того — на всех четверых пахарей. (На их одежду, в которой ладные покупные вещи причудливо смешивались с самоделками. На их печальные хмурые лица). Вздохнул. Сказал, бросая меч к узлу с вещами:
     — Там, я шёл, видал, второй автомобильный буксир лежит. Трос. Длинный. Как раз нарастить тягу для пёстрого. Пёстрый — бойчее. Впереди. За ним, со сбегом на корпус, — белый. Уяснили, говорю? Есть в деревнях, которые к коню подойти знают?
     Женщина взялась руками за платок. Девчонка спросила:
     — Ты умеешь, как нано Энар?
     — Оп-па! Старый Энар ещё жив? — ответил усач.
     Девчонка оглянулась на женщину. Последняя без охоты сказала:
     — Он не пашет. Там никто не пашет. Копать приходится. Большой, ты слышь, Канал.
     — Оп-па… оп-па… — повторил усач. — Кого выпускают… кого выпускают!.. Дуйте кто-нибудь за буксиром.
     — Ч-ч он? — спросил пятилетка у старшего брата, когда тот вместе с сестрой проходил мимо него. — Ч-ч они?
     — Не знаю, — ответил брату брат. — Командиры…
     — Мелкие! — крикнула девочка, убегая к дальней лесополосе по жирным комьям вспаханной земли и сухой травяной щетине невспаханной. — Что вы знаете? Что вы видели? Хой, вы! Где твой буксир, тядя?
     — Там, там! — (Усач махнул левой рукой с линялыми буквами на запястье). — Канава где! Канаву перейдя, найдёшь!.. Одно, хозяйка, дурно: боронить надо будет хой как, пласты лягут иные внахлёст, иные встык. Коняшки устали. Впрягся бы я в борону, да время, знай ты, — считанное. Отпуск кончается. Ждут. В Уандане.
     — Куды он те, душный твой Уандан? — Женщина улыбнулась, и усач понял: это первая её улыбка за месяц. — Кому тя там ждать? Ворьё скучковалось. Да чинодралы всякие.
     — Вот они меня и ждут! Знают, как бью! — Усач тоже улыбнулся. Блеснули великолепные зубы.
     Трудно сказать, кто из них рассмеялся первым. Смех прекратился — и то не враз — лишь с появлением девочки, которая тянула по земле грязный канат. Усач разорвал буксир на четыре части. Девочка, взяв пёстрого конька за уздечку, поставила его впереди и чуть левее белого. Усач тем временем хитро, эчетарскими узлами, привязал куски троса к плугам и к хомутам. Установил плуги в ряд на расстоянии детского шага один от другого. Подёргал трос, испытывая его надёжность.
     — Отвяжутся, — буркнул младший брат.
     — Знал бы ты что! — крикнула на него старший, подходя. — Скорей буксир лопнет три раза! Узлы — эчетарские!
     — Готовы? — ответил им всем усач. Затем ответил сам себе: — Готовы. Создатель, сниспошли-зароди мне, родне, близким, дальним… по-е-ха-ли!
     Животные рванулись. Усач свистнул. На ходу схватил рукояти обеих плугов: правой рукой — левую рукоять правого, левой рукой — правую рукоять левого. И повёл две борозды одновременно.
     — Что сказал он? — догоняя белого, спросила у девочки мать. Кони  рвались вперёд от молодецкого свиста. Особого. Во-первых, он на редкость пронзителен. Во-вторых и, говорят в сладкой Ченти с недавних пор, в главных: умеющий делать так не суёт пальцы в рот, чтоб прижать язык. Язык прижимается сам. Сам собой. Хитрым манером. Руки свободны. Что для плуга на поле, что для клинка в конном бою. — Последнее слово… чей разговор? Ты в школу ходишь не окурки курить, вас всяким вещам обучают. Чей разговор? Хороший? Не разбойничий?
     — Нано Энар так пахать умел! Тэ-тэ-тэ! — ликующим звенящим криком отозвалась девочка, догоняя белого и хватая узду. — Я помню! Хоть сама мельче них двоих была! Помню! Ему сил на два плуга хватало, хоть простой он человек, не сэйяр!
     — Ваш нано Энар меня учил! — засмеялся усач, налегая на плуги. — Зря он не пашет! Зря, мелкие! Придёт пахать! С Канала я его вызволю!
     Борозды при отсвете облаков над ушедшим солнцем глянцевито блестели. От пластов исходил туман. Спорхнула с ветки дерева в лесополосе пёстрая птичка. Деловито пища, опустилась на свежевзрыхлённую землю. Клюнула там, клюнула тут. Отбежала: кони, сделав разворот у межи под ближними деревьями, двинулись тем же путём в сторону дальних. Вторая пара борозд легла вплотную к первой. Аккуратно, чётко, без малейших пропусков. Явились ещё три птички. Разворот, ещё одна пара борозд… затем — ещё, ещё, ещё… Дело шло не так быстро, как хотел усач. Время от времени женщина и девочка останавливали коней, давая им отдых. Сами тоже отдыхали. Поглядывали на усача. Он толкал плуги вперёд, тесня коней и продолжая так очередную пару борозд. Следовал усталый, но радостный смех. Пахота возобновлялась в традиционной методе, отработанной за восемь веков (с того дня, когда сын Ченты Просветителя Ире Пахарь привёл сюда своих подданных с берегов океана Тар). Мальчишки — пятилетка и десятилетка — ходили вслед за плугами, норовя ухватиться за изгибы рукоятей. Усач дозволял. Он не боялся, что мальчики ему помешают. Как они помешают? Силёнок не хватит помешать!.. Только в сумерках, при свете Ока Мира, доведя последнюю пару до лесополосы перед кирпичным домиком, он вздохнул:
     — У-ух, лучше машинами… машинами лучше…
     Мальчишки, вереща, кувыркались на свежей пашне. Женщина и девочка — с двух сторон — бросились на шею усатому:
     — Создатель тебя послал! Что бы мы без тебя делали!
     — Ведь завалите ветхого … счас упаду… завалите… — повторил он несколько раз, уклоняясь от объятий и поцелуев.
     Мать отвернулась. Девочка, чмокнув его ещё раз, сказала ему на ухо:
     — Чё тебе твой безвоздушный высокогорный Уандан? Оставайся! У нас и воздух — вон какой, не всё же сахарный завод издымил-изгадил! Год пройдёт, память по отцу справим, я уговорю маму выйти за тебя замуж.
     — Ну тебя… — Усач махнул рукой с татуировкой. — Женат, две дочки… а там кто-то катит, заметит никак!
     От остановки, ломая там древесный подрост и меся камыш оросительной канавы, пробивался к полю чёрный легковой автомобиль на громадных колёсах. Кони встрепенулись. Женщина, девочка и мальчики оглянулись. Вздрогнули от крика из кабины:
     — Вот вы где, гражданин главнокомандующий! Дождётесь! Сострелят вас! Среди чужаков! Сострелят!
     Усач ответил:
     — Промахнутся, Энеш! Столько раз промахивались! Как ты нашёл меня?
     — Столько раз промахивались, последний раз будет в само сердце! — ответил водитель харры, спрыгивая на пашню и захлопывая дверцу за собой. — В само, значит, сер…
     — Лады, Энеш, лады, — перебил усач. — Он у вас?
     — А как! — Шофёр хохотнул. — Словили аккуратным образом.
     — Тогда, Вича, и тебе привет! — Усач блеснул в сторону машины своей улыбкой, которая среди сумерек казалась ещё белее. — К Анару Кенеру собираешься? Сюда ехав, пересмотрел я Арьхин рассказ о том, как нано с Ченти-хандасом в Ино бранился, а вы исчезли. «Значит, дурной он, тот закон, если в нём живые люди не предусмотрены!..»
     Женщина знакомым движением схватилась за платок. Девочка отскочила в сторону. Мальчишки перестали кувыркаться.
     — Энеш, сбегай туда по клинок и по мои лохмотья, — велел усач, взмахивая рукой в направлении дальней лесополосы. Когда шофёр — дюжий, но жирноватый ефрейтор с новыми знаками отличия в петлицах — ушёл выполнять приказ, усач добавил: — Зря в мол-чан-ку иг-ра-ешь, Вича — Тан Ан. Летел сюда с Зэмбли, чтобы просветить меня, тёмного, и — в мол-чан-ку иг-ра-ешь! Слушаю, слушаю.
     — Тядя Эр, я передумал, — раздалось из харры. Голос был молодой, как у шофёра. Но говорил на чентине совсем не как шофёр. Как техан с базара.
     — Давно ль? — Усач хмыкнул, переступая грязными босыми ногами.
     — Только что, тядя Эр, — ответил невидимый Вича. — Я понял: здесь, на Эе, предупреждать вас бесполезно. Все делают по-своему, зная, что они не правы. Бата Кош считает: это — худший грех. Помните бату? Он вас помнит.
     — Дони… — прошептала женщина еле слышно. Вынула из кармана кофты какой-то светлый предмет. Подняла. Развернула, роняя то, что было в ней завёрнуто (пустые стручки от гороха, листики редиски, яичную скорлупу). В её руках оказалась газета с большим портретом на первой полосе. Такая же, как в автобусе «Порт Асор — Ино», можем добавить мы. Женщина смотрела на портрет, и её лицо становилось всё бледнее.
     — Ч-ч? — прошептала в ответ девочка, оглядываясь то на неё, то на усатого. — Ч-ч ты? Он — откуда? Он — кто?
     — Дони, саны… отпрягайте коников… плуги… ну их, бросайте плуги в бороздах… гоните коников… отсюда прочь… скорее…
     Девочка вскрикнула. Зажала рот руками. Крик оборвался.
     — А это кто? — спросили оба мальчика, подбегая к харре с двух сторон.
     — Домой, глупые… быстро домой… — сквозь пальцы проговорила девочка.
     Старший пожал плечами. Младший вдруг расплакался.
     — Вича, дотянись до моей фляги на первом сиденье, — велел тем временем усач. — Булькает там что? Или я всё вчера выжрал там, у лётчиков, где потерял галстук?.. Ну, вот! Спасибо забыли сказать!
     Топот бегущих коней, крики, плач малыша — всё это стихало за деревьями. Когда вернулся ефрейтор, неся плащ с вещами, усач уже пил остро пахнущую жидкость, высасывая её из стальной фляги. Стальной колпачок, болтаясь на цепочке, отсчитывал глотки: звонко цокал по корпусу. На счёте пятнадцать подошёл ефрейтор. На счёте двадцать два из харры раздалось:
     — У вас — как у нас тысячу лет назад! Что-то вроде сеанса одновременной игры в шахматы. На одной доске — один ход, на другой доске — другой. Заводи машину, Энеш.
     — У меня, чтоб ты знал, командир уже есть! — отозвался ефрейтор, кладя на землю перед усачом плащ с вещами. — Сиди-ка тихо… пока ты тут!
     — Заводи, заводи, — велел усач. — Я оденусь, а движок прогреется. Меч не взял! Что «какой меч»? Ну да, железяка! Стеклянные клинки ты хоть в музее хоть разок видал? Опять — какой? Их там лежало сто сорок два в три ряда, как у Пасады, про твой благородный выбор? Дураком слепошарым ты, Эн, был, дураком слепошарым ты сдохнешь!.. На одной доске — один ход, на другой доске — другой, Вич?
     Тан Ан ответил не скоро. Пока автомобиль выбирался с поля через канаву и лесополосу, взгляд серых глаз с переднего сиденья рядом с шофёрским успел не раз блеснуть через брезентовое плечо в темноту, где смутно (свет в салоне не горел, а отблеск приборов перед рулём и Ока Мира в небе вряд ли позволял что-то наверняка разглядеть) светлели три лица: два усатых, одно безусое. Наконец, ответ прозвучал:
     — Тядя Эр, тядя Эр! Ладно — твой верный Энеш: он, действительно, дураком сдохнет. Постарается, во всяком случае. А ты? Эх, Ёви-Чента, Чента-Младший…

     ***
     — Ну-ка, ну-ка! — оборвал ефрейтор. — Вольный сыскалси! Тут — не Хасано! Своя страна, свой порядок!
     — За колеёй надо следить! — рыкнул тядя Эр, усач на переднем сиденье, без размаха влепляя Энешу с правой руки звонкий и (судя по тому, как дёрнулась машина) крепкий подзатыльник. — Следи за колеёй!.. Значит, у нас — как у вас тысячу лет назад? Ну уж нет! Ничто из придуманного здесь, — грязный указательный палец левой руки постучал по лбу под короткой чёрно-седой причёской, — на Зэмбли не существовало. А главное: вы живёте на Зэмбли в тритцатом векхе, я живу на Эе в тватцатом… хоть и сорок восьмом.
     — Какая разница! — возразил Тан Ан. — Если разница только в названиях…
     — Эт там, на Зэмбли, всё имело названия! — перебил тядя Эр. — Здесь, Витьха, названий не будет. Целенаправленно продуманные меры… лишённые имён. Их как будто бы нету вовсе. А они — есть. Принимаются. Докажь, что мои меры суть зло! Докажь, что вер-блюд эсть вер-блюд! Проприе коммуниа дицере — трудно выразить общеизвестное, ваша древняя латынь не зря похожа на чентине, потому что ваша древняя латынь вся-ко права. Общеизвестное и настолько самоочевидное, что никто не позаботился ни о каких контраргументах. Для начала докажь, что всё это вообще надо доказывать, как теоремы! Доказал, — с хребта Уандай тебе велят: теперя доказывай, что всё это — теоремы, не аксиомы! Простенько? По сей день, по сей час никто с этой, Вить, простотой не справился. Ни Белый круг, ни содружество наций, ни я сам… Да посмей тут мне сказать, что я пьян и го-ню пур-гу! Знаешь с пяти годков: хмелею я от первой, остальные пью обратно протрезветь. Первая была третьего дня. За начало отпуска. Вроде бы. Сам забыл.
     — Знаю, знаю, тётя Аня говорила: мощная печень. Уникально мощная даже для сэйяров. Что касается простоты, — бата Кош с ней справился, тядь Эр. Сказал: простота опаснее умысла.
     — Прос-то-та ху-же во-ров-ства, Вить!.. Ещё бы! Кто наших грамотных гадов учил? Неграмотный ворюга Ёнеш. Благодарность гадине: выучил… хотя благодарности в приговоре не дождётся, так уберём. Помнишь ворюгу?
     — Луна ещё не светит? Только при ней и вспоминать дружков твоих танно хашских…
     Тядя Эр завинтил колпачок. Отвинтил вновь. Судя по звуку, — допил всё, что ещё оставалось во фляге. Заговорил сонным вялым голосом:
     — А ещё помни, Вить, о проклятии, которое изрёк мой предок Чента. Зря забываешь. Нет никаких проклятий? На Зэмбли нет. А у нас есть. Вот и рули к вам, Витьха — Тан Ан! Отпущу на все четыре стороны, на все тридцать два компасных румба, только рули, не до тебя мне… по крайней мере, сейчас, ближайшие лет несколько!
     — Новый сеанс игры могу испортить? — поинтересовался Говорящий с Небом. — Партия номер один: Хасано. Партия номер два… и, заодно, вопрос: где она будет играться? Руслан Владимирович найдёт меня не скоро. Есть шанс проследить за первыми ходами. Ты решил объявить кому-то быстрый детский мат?
     Усачи справа и слева от Вичи — Тан Ана шевельнулись. Тядя Эр резко обернулся, звякнув орденскими планками на кителе:
     — Ястребы! Какая-то команда была? Команды не было! За моим сиденьем, в кармане, торчит — по-Атхиному сказать — хывеля. Кинь ею в меня. Тэ, ты. Либо ты. Принеси хоть какую-то пользу хоть кому-то. Два спасиба на двоих сказать?
     — Дык, к чему… — пробубнили два голоса на заднем сиденье. — К чему спасибо… уж того… мы — чё… мы вам из идеи служим… из идеи Свободы…
     Тядя Эр принял и разместил на коленях чёрный плоский портфель с блестящим замочком. Замочек щёлкнул. Тядя Эр извлёк стопу мелко исписанных бумаг. Выбрал одну. Тряхнул ею в тусклом звёздном свете, как будто знаки слов могли от этого сделаться более различимыми:
     — Моя рабочая хывеля номер три, рапорт моих людей о производственных хищениях! Хасано, говоришь? Плевал я на Хасано! Гори там всё белым сэйярским огнём! Тут под пятками всё без огня пылает, спасибо хоть — не взрывается! Рапорт номер восемьдесят две тысячи сто пять. Было ещё восемьдесят две тысячи сто четыре. Ты догадался. Большой мальчик. И читать без света умеешь, вас в институте учат. Гляди на числа! Миллиарды! Настоящие, Вича! Не брехливая отчётность! Без ля-ля! Двадцать четыре миллиона только одних официально возбужденных уголовных дел о мелких пром-хищениях. Двадцать четыре миллиона воров. Сорок восемь процентов населения Ченти. Ущерб от их мышиных краж — в девяносто раз больше, чем от всех лихих налётов старика Ёнеша. И старика Эчеты. Вместе взятых. В девяносто раз! В девяносто! Хотя у нас не только крадут. У нас ещё и хулиганят, и пьянствуют, и жуют дурь, и развратничают, и бездельничают, и ведут по углам разговоры, которые могут превратиться в заговоры! Как решить проблему, Витьха? На Зэмбле она решалась многажды…
     — Знаю, знаю, — перебил Тан Ан. — Если начнёшь цитировать, не ломай язык нарочитым «э», говори просто: «Есть человек — есть проблема, нет человека — нет проблемы»… Сердишься? А кто из ныне здесь присутствующих врал моему бате и дяде Лёше много лет назад: «Я хочу знать вашу быль-историю только для того, чтобы не повторять ошибок ваших больших вождей»?
     Тядя Эр встряхнул флягу. Бросил под ноги, на резиновый половик. Перелистал бумаги из хывели:
     — Нэ, Витьха! Я не сделаю того, что сделал Схалер у себя. Не сделаю и того, что сделал Хихлер у себя. Хоть мне будет стократ трудней, чем им двоим, вместе взятым. Двадцать четыре миллиона жуликов, налогонеплательщиков, контрактоневыполняльщиков, бездельников, воров из пятидесяти миллионов едва управляемых людей, которыми я вынужден управлять! Все они прокляты! Все они заживо мертвы и жрут живых — меня да моё дело! Когда вы, Тан Ан… новые Тан Ан… скоренько исчезли, оставив меня здесь, я вынужден был управляться без вас. Мне деваться некуда. Местный. Я едва остался жив… семь ран — не шутка даже для сэйяра, Вич, семь ран, семь, не шесть, как остальные думают… но я управился, страна красавиц и разбойников стала страной героев. Разбойники, ты знаешь, умели сражаться. Красавицы, я узнал, — тоже. А пели все они так, что колониальная армия разбегалась от звуков «Эчеты» быстрее, чем от звона эчет! Я, Большой Эр, возглавил их всех. Повёл к свободе. Как мы шли во второй раз по старому хандмарскому шоссе на Уандан! Шли и всю дорогу пели. Контишня бежала. Сэйярню пришлось изгнать. Свобода. Мои миллионы пользуются ею… А они ею  п о л ь з у ю т с я,  Вить? Они её  т р а т я т!  Страна героев превратилась в страну жуликов. Всех надо было освобождать или не всех? Проклятие — реальность или мис-ти-ка, простое заклинание такое вот? Проклятие Ченты, Вича, — реальность! Оно — и реально, и справедливо! Арьха Кенер, в отличие от меня, был грамотный паренёк, за его плечами была не школа лейтенантов. Он мне всё без мис-ти-ки объяснил! Взял я ту Арьхину ноте? Взял. — (Из хывели явилась потёртая записная книжка с едва различимыми контийскими буквами «Аре К.»). — Где это? Вот. Слушай! «Отпусти дураков на волю — будут дурачиться, отпусти бездельников — будут бездельничать, отпусти умников — будут умничать, отпусти работяг на волю…»
     — «…и только они будут работать, обращая свой отныне вольный труд на пользу себе, но именно ради них сражаемся мы», — закончил фразу Вича, глядя не в книжку, а в окно за плечом правого из своих вновь смолкших соседей. — Знаю. Тядя Аре говорил так. Но при чём здесь проклятие Ченты?
     — Он говорил так, я говорю по-своему! — опуская книжку на портфель, крикнул тядя Эр. — Работяга будет работать? Ну уж! Он будет вытворять всё перечисленное сразу! Дурачиться, бездельничать, умничать! Тратить свободу на это на всё, иначе говоря! Не использовать! Тратить! Да, да! Это и есть проклятие Ченты Просветителя! Самое оно! Без мис-ти-ки! С житейским реальным объяснением причин! Проклятые — прокляты, потому что они не заслуживают ничего иного! Сила, которой не знает её обладатель, превращает его в ничтожество! Народ Ченти… очень смелый, очень сильный, в меру вороватый, в меру хулиганистый, в меру ленивый, умеющий в меру пить на досуге и потрясающе петь за работой… народ Ченти нёс в себе проклятие — и обратился в двадцать четыре миллиона развратных, пьяных, злобных, трусливых, изворотливых, беспринципных воров! Сила их, которой они не знают и не хотят знать, превращает их самих в грязь и оборачивается зловещей опасностью для Республики, Вича! Главный враг Ченти — не беглые сэйяры за океаном, лишённые гражданства по указу! Главный враг сладкой Ченти — её граждане! Я обязан принять меры? Я обязан защитить страну? Я, а не они, потому что они её не защитят: они — враги Ченти! Двадцать четыре миллиона проклятых врагов! Но они — ещё не всё и ещё не все! У меня тут — двадцать шесть других миллионов. Которые тоже дурачатся, бездельничают, умничают, по ходу дела учась и воровству, и разврату, и пьянству! Те, кого я не освобождал из лап законолюбивого Ченти-хандаса. Те, кто родился на свободе. Родился в Республике Ченти. Минет ещё сколько-то лет, и… если я не пихну их куда-нибудь… хоть как-нибудь… на какое-то время… э-эх… а ты твердишь: Хасано, Хасано!.. Ты умолк, Вича. Ты согласен.
     — Я просто ждал, тядя Эр, когда ты перестанешь словоблудствовать и я смогу задать вопрос.
     — Какой?
     — Один из главных. Воевать собираешься?
     Усачи на заднем сиденье с двух сторон набросились на Тан Ана. Злобный окрик с переднего сиденья остановил их. Тан Ан проговорил:
     — Ладно бы ты вообще ничего не понял в истории двадцатого века Земли, так ведь понял ты всё… и — всё по-своему!..
     Тядя Эр достал из ящичка под ветровым стеклом ещё одну флягу. Отвинтил колпачок. Хлебнул. Завинтил. Вновь отвинтил. Вновь хлебнул. Облизнулся. Заговорил:
     — Давай смотреть, где пе-ре-мкну-ло. Растёт двадцать шесть миллионов маленьких чудовищ. У Хихлера в Гер-ма-нии, на Зэмбли, в тватцатом векхе было меньше. Хотя сожрали его как раз они. Такие же. Только там были дети бойцов, вернувшихся с войны после поражения, в Ченти — дети бойцов, вернувшихся с войны после победы, единственная разница, всё остальное — сходство. Гер-ма-ни-я. Ты-ся-ча де-вять-сот де-вят-на-дца-тый год. Долгожданные нинош. Которые могли вообще не родиться, если бы пер-вая ми-ро-ва-я война не прекратилась в ты-ся-ча де-вять-сот во-сем-на-дца-том году. Она прекратилась. Они родились… и были с рождения избалованы всем, кроме, пожалуй, конфет да игрушек. Развращены слюнявой любовью. Развращены слепой вседозволенностью. Их обожали. Не оттого, что послевоенные заморыши, впрямь, были достойны обожания. Нэ, Вич! Оттого, что они… ну, просто были! Родились. Пищали. Не умирали. Затем, наряду с любовной вседозволенностью, — тупая заброшенность. Слушай, слушай, я ещё говорю!.. Большие приползали с работы вся-ко раз-но куда более ни-ка-ки-е, чем мелочь из школы. Результат? Молодое поколение хулиганов. Их стали бояться. В ты-ся-ча де-вять-сот со-ро-ко-вом году им исполнилось по двадцати одному году, солдатские сыновья пришли в войско. Капралы старой, ещё имперской выучки схватились за свои седые головы, понимая, что не смогут превратить сброд в защитников фа-тер-лян-да. Сброд никого не защищает. Ни страну свою, ни матерей своих. Это — захватническая армия. Такая штука, Вить, которая либо атакует, либо дра-па-ет… и в любом случае командует тобою, для вида делая вид, что твой приказ — закон. Хихлер протерпел только год. Он всё-таки начал вто-ру-ю ми-ро-ву-ю войну. Двинул сброд на убой. И сказал своему лучшему генералу: «Ба-рон, их ха-бен аль-тер-на-тив ва-ри-ант нихьт». Другого варианта не было, Вича. Тэ. Только на убой. Сейчас. На чужую территорию. Правильно?
     — Всё, кроме главной части. Вторая мировая война началась за год до того как мальчики тысяча девятьсот девятнадцатого года рождения пришли в армию… Чужая территория? Ты предлагаешь на эту роль Хасано. Лучше бы ты совсем не понял историю Земли, чем… вот так… по-своему…
     — А что предлагаешь ты? Хихлер, как и Схалер, пытался жечь агрессивную гремучую смесь во внутренней войне. Войне своих против своих. Не вышло. И седой злой капитан Эр, попробовав играть так же, сказал сам себе то же: «Седой злой  капитан  Эр!  Хватит!  Бросай!»  Бросил.  Амнистия. Пересмотр дел. Да, я бросил! Почему? Гадай, Вить, четырежды!
     — Испугался, что количество врагов Свободы сравняется с количеством свободных — пока ещё свободных де юре — граждан.
     — Глуп ты, Ви-тёк, как утёнок! Дело — в другом! В другом! Большой Эр — крупная сволочь, как и все крупные игроки на пёстрой доске политики… но меру знает даже он. Домашняя война — хитрая штука: вынуждает всех игроков делать ходы согласно всем правилам. И хладнокровных ловкачей-профессионалов, и шкодников, которые «сели один раз побаловаться». Смутьян станет жертвой своей смуты. Заговорщик — жертвой своего заговора. Приложи к имеющейся картине. Всё совпадает? Всё совпадает: заговорщик — жертва заговора, смутьян — смуты, доносчик — доноса, изменник — измены. Мир — кругл, Вить! Фронт может, обойдя весь мир, переместиться в тыл. Из Конти, где окопались недобитые сэйяры, — вновь сюда, на берег Асор. А мне надо, чтобы фронт был с фронта. Оно — яснее! Вот здесь — свой, вон там — чужой… да все и всё — подальше, подальше от меня самого… я хочу покоя… и я заслужил покоя… прочь от моей улицы… от моей квартиры, кабинета, спальни…
     — …на хасанские улицы, в хасанские квартиры, кабинеты, спальни! — досказал Тан Ан. — Хасх Эне для тебя чересчур сильна, тядю Зора Танара опасно трогать. С этим я, говорит тядя Ру, аж согласен. Одна из немногих здравых мыслей у тебя. Поздравляю! Ты — не настолько псих, насколько показалось тёте Ане.
     Тядя Эр, хлебнув из второй фляги, понял: там нечего хлебать.
     — Тьфу на тебя ещё раз, Витьха! — зашипел он сквозь ровные зубы. — Что ты понял? Едва-едва повторил чужую речь в общих чертах, переврав на ходу суть её, как Уанданская студия!.. И при чём здесь Хасх Эне? В Хасх Эне — всё просто, у Зора есть бесправные раты, без вины виноватые виновники всего сразу! В Те Ра есть бику. В Орни — метеки. А у меня громадные полотнища «Ченти свободна, её граждане полноправны и равноправны» висят на каждом углу!.. Где Енхин вид? Ты вёз мне ленту с видом-ультиматумом.
     — Она у ястребов, — сказал шофёр-ефрейтор, вертя руль. — У них. И ваш галстук.
     — По-новой вдарю, если не вспомнишь сам, наконец, чего ради для ты наедаешь брюхо взамен приёмов штыком! — рыкнул тядя Эре. — Ладно, Вич. Я просмотрю её. Верь. Хотя при чём тут охотники? Я даже тамошних ханхов, говорили на Зэмбли в тватцатом векхе, и-ме-ю в ви-ду… а что наулюлюкали в микрофон твои разлюбезные хоты, я знал без всяких разных лент ровно две декады тому назад. Прэмонитус прэмунитус, говорит латынь.
     — Слава Богу, если знал, тядя Эр. Только здесь — не кто предупреждён, тот вооружён, а: qui gladio ferit, gladio perit, вошедший с мечом погибнет от меча. Значит, дело — не в проклятии Ченты! Ясны звёзды над горами, когда дремлет целый мир, как в песенке поётся! Сейчас мне всё ясно…
     — Ви-тёк! — поворачиваясь к Виче и толкая его рукой, крикнул тядя Эр. — Назад! Кончай дурить, сдавайся Руслану — и назад! Твоя молодая жизнь, коли что, будет на моей без того уж чистой совести!
     — Сколько миллионов жизней будет на твоей совести, тядя Эр, если я сдамся — и назад? Сначала двадцать четыре, затем, через сколько-то лет, — двадцать шесть, итого пятьдесят… при условии, что в ханданате Ченти четырнадцать с половиной лет назад жили пятьдесят два миллиона с лишним? А дальше? Пять миллионов жизней в Хасано? Кто тебя остановит? Историю двадцатого века ты, не поняв, вызубрил!
     — Спус-тись с не-бес на Зэмблу, Тан Ан, Говорящий с Небом! Там и живи! Хотя бы уцелеешь! Разве дело — в том, что не мира, нелюди, готовы к войне и грабежу как средствам решения своих бесчеловечных задач? Проклятые всегда готовы к этому. Дело — в том, что чистые люди не готовы к миру и труду во имя своих общих человеческих идей.
     — Не мира, — повторил Тан Ан. — Кого ты имеешь в виду?
     — Нелюдей имею в виду, кого же ещё…
     — А почему — на хасхане?
     — Страшно звучит на родном языке, Вить: нэпопулар. Потому — на хасхане!.. Я всё говорил зря. Дрянное дело. Ты, Вить, даже кой-что понял… но всё — по-своему. Дело — ещё дряннее. Примитивный Мир, он же Эя, населён дикарями, для которых труд — тупое выполнение частных низменных задач, сфор-му-ли-ро-ван-ных другими. Без высокой объединяющей цели, которая существует у вас. Труд здесь — или принудиловка, или обряд. Первое, Вить, никто нигде не исполнял добросовестно: скотина пашет, пока её гоняют палкой или водят под уздцы, а скотину, всё вспахавшую, палкой или под уздцы водворяют в хлев, то ж вдруг она, шаля, истопчет готовую землю! Второе, сам понимаешь, можно исполнять кое-как: не было случая, чтобы духи кому-то надавали пин-ка-чей за небрежные поклоны перед изображениями духов…
     — Вы, тядя Эр, не тех гоняете! Не туда! Не так! Я вовремя прилетел! Куда вы решили гнать всю Хасано? В Танно Хаш, который заранее освободили от своих? Я не уйду! Кто-то должен остановить вас, объяснить вам…
     — В какой букве я ошибся? Не люблю я новых больших знаков-слов, сам для себя — по старой привычке — пишу континой. Ткни пальцем в ошибку!
     — Буквы — правильные. А всё то, что у вас в голове переписано из учебника истории Земли, с заглядыванием в старую записную книжку тяди Аре, содержит типичный логический огрех. Типичную ошибку всех авантюристов и честолюбцев. Типично-намеренно сделанную. Вы строите вывод на более чем одном основании. Тайком добавляете в изначальный понятийный ряд новые понятия. А кое-какие из тех, что стояли в ряду изначально, — вы тайком изымаете. Подмена, тядя Эр. Я объяснил? Рады? По крайней мере, благодарны за то, что я, как учительница первого класса, указываю вам на ваши ошибки, гражданин президент Республики Ченти Эре сын Ваи Ёнес?
     Тядя Эр потрогал левой рукой подбородок справа. Тихо сказал:
     — Сэ-э, Вича, вон какой ты у Пахи вырос!.. Останови, Эн. Ты либо ты, — (он оглянулся через плечо), — откройте ему дверцу. Так. Славно. Горячее спасибо на всех. Убирайся, Вик-тор Пав-ло-вич! Убирайся!
     Один из двоих усатых молчунов (как только шофёр-ефрейтор исполнил приказанное ему) вышел на шоссе, давая выйти Виче — Тан Ану. Тот покинул автомобиль. Сделал по обочине дороги десяток шагов вперёд. Тядя Эр открыл свою дверцу. Стуча подковками сапог по накатанному асфальту шоссе, в котором тускло отражались Око Мира над полем и огни города за полем, догнал Вичу:
     — Время есть, давай чуток прогуляемся. Худые дела, коль кто заметит тебя, но… Витьха, в сторону! В сторону!
     Тядя Эр столкнул Тан Ана с дороги. Надо сказать, своевременно. Чёрный новый автомобиль без единого пятнышка грязи, который через миг заверещал тормозом как раз на том месте, где Вича стоял доли секунды назад, был управляем человеком, не приученным заботиться о безопасности пешеходов, имеющих несчастье находиться на пути, по каковому пути — говорилось в сэйярских романах — он имеет честь следовать. Но тормоз сработал. Харра замерла. Передняя правая дверца открылась. На шоссе тяжело спрыгнул жирный коренастый парень. Сильно похожий на ефрейтора Энеша. С такими же усами, как у тяди Эра… и без знаков различия на оливковой общевойсковой форме под такие же, как у тяди Эра, сапоги.
     — Здравия желаю, гражданин президент! — удивительно тонким голосом заблеял вновь прибывший, подбросив к козырьку аккуратной кепи без кокарды два пухлых, словно воздухом накачанных пальца, на которых даже ногти были выпуклы, как половины шариков. — Хорошо я вас нашёл! Эти двое там… ну, оформлять под несчастный случай?
     — Оформлять? — вопросом отозвался тядя Эр и медленно, переваливаясь с ноги на ногу, подошёл к пухлому парню. Подковки сапог больше не цокали. Тядя Эр двигался, как зверь на охоте. — С кем несчастный случай? С Энаром из Мёрзлой лощины и его старухой? Что ты сказал, дрянь?
     — Граж… д… н… през… д-д… — Вновь прибывший козырнул снова. — Я говорю, эти двое, Сэйяр и тот второй… толпа унюхает, болтовня начнётся!.. — Улыбка, настолько же заискивающая, насколько хищная, придала толстяку той уверенности, которой ему до сих пор недоставало. — Мы, конечно, знаем, президент наш в уанданском кабинете не сидит, по всей сладкой Ченти ездит и ходит, в школы заглядывает, в конторы там, в магазины разные, и народ, соответственно, знает, но падаль возле остановки могут замети…
     Договорить он не успел. Два удара двух рук в брезентовых рукавах, из-под которых были видны гвардейские манжеты с белым кантом, осадили пухлого парня в форме без знаков различий в пыльный бурьян возле шоссе.
     Тядя Эр со свистом впустил воздух сквозь зубы. Поправил их языком. Свистяще выдыхая, спросил у толстяка:
     — Ну, нелюдь, какой мой кулак вас шибче бьёт? Левый, правый или оба, как у старого Энара из Мёрзлой лощины?
     — Гр… пр… з… я… понима… гр… пр… з… ю… — донеслось в ответ.
     — Смышлёны стали вы все на моей шее! — склоняясь, чтобы поднять толстяка из бурьянов, крикнул тядя Эр. Крик был настолько злым и настолько громким, что старая белая харра с двумя пассажирами, проезжая мимо, на мгновение притормозила. — Эг их жри, Сэйяра и Гуся! Охотно упущу из вида вопрос о том, почему они, выйдя по амнистии, вновь взялись за старое! Но спрошу тебя, дрянь: почему старый Эн под амнистию вдруг не попал и до сих пор гниёт на Канале?
     — Г… р… п… р… з…
     Удар ногой заставил толстяка надолго смолкнуть и (пускай косвенно) воспрепятствовал четверым толстым парням в такой же форме приблизиться к тяде Эру. Один из четверых вернулся в автомобиль. Быстро. Спешно. Лишь перед самой харрой сообразив: пора сделать вид, будто бы кто-то что-то забыл в салоне.
     — Трудно понять нашу здешнюю логику? — спросил тядя Эр. — Или, наоборот, она слишком понятна?
     Тан Ан, наблюдая, как бегут к машине остальные, отвечал не в духе равнин. Не вопросом на вопрос. Утверждением:
     — Я бы не смог жить вот так. Долго жить. Годами.
     — Но я живу. — Тядя Эр издал знакомое хмыканье. — Зная, почему я не смог жить, как вы на Зэмбли. Я пробовал. А в меня… в меня стреляли, Витя. Уже — свои. Седьмую дыру во мне сделали. Самую глубокую. Что, Витя, — всего обидней. Долго был одной пяткой на том свете, другой пяткой на этом. Вылез. Выкарабкался. К началу «бунта белых перчаток» был почти здоров. Пригодилось мне подштопанное здоровьишко в те дни… хой, не только в те дни, но и позже!.. Кузнеца Энара-нено знаешь? Он делал по чертежам Ру та-чан-ки. Он катал тебя. Знаешь. Помнишь. Ну так вот. Самый меткий из тех, кто стрелял в меня, — именно он, седьмой.
     — Тядя Эр! При чём здесь…
     Усач глянул через плечо на обочину. Затем, через другое, — на деревья возле шоссе. За деревьями двигался, сухо хрустя травой, ветками и шишками с деревьев, крупный белый конь. Конь под могучим всадником, одетым во что-то светлое. Тядя Эр хмыкнул вновь. Вздохнул. Сказал очень серьёзно:
     — Класс-ный ты, Вича, парень! Бери, у вас говорят, но-ги в ру-ки — да и мотай отсюда вместе с тядей Ру, чтоб мои выродки никогда… слышал ты: никогда… не смогли вас отыскать-поймать! Война всё равно начнётся. Охоту на врагов этой войны они уже начали. Не всех мне, дураку, освобождать-спасать надо было, хой как не всех!.. Енхин вид беру. Последний вопрос перед тем, как ты отчалишь, разрешаю задать. Какой угодно вопрос. Задавай его. Слушаю.
     — Тядя Эр! Когда ты начал врать: сразу или только сейчас, после их приезда? Чья голова придумала это всё: твоя или чья-то?
     — Смерть к нам едет… — прохрипел толстяк. — Наше проклятие… да… вот такое оно… верхом на белом коне… в голубом плаще с белыми ястребами… чики на пьянках тех в лесу, говорили… умрём все…
     — Последний вопрос, Вича! Единственный! — Тядя Эр оглянулся сперва на чужую харру, к стёклам которой липли незнакомые лица, затем на свою, из которой глядели знакомые. — Ты не один. Я один. Нелюдей, которых я, как эгов в сказке, выпустил из старого сундука под названием «Сота Ченти», «Сладкая Ченти», — миллионы. Я выпустил их. Я должен действовать. А касаемо людей… амикус цертус ин ре инцерта цернитус, верные друзья проявляются в неверном деле… обещаю тебе, Витьха: позабочусь о каждом, достойном заботы…
     — Тядя Эре! — перебил Вича. — Ты представляешь, что ты делаешь? Эяне… люди не согласятся с тобой! Не захотят, чтобы ты их убивал! Сегодня же просмотри плёнку!
     — Просмотрю. Обещал. Для людей сделаю всё. Но речь — о нелюдях. Не о людях речь. Убирайся, Витьха!
     — Тядя Эр…
     — При свидетеле говорю! Других ре-аль-ных свидетелей у меня нет и не будет, только он… — Тядя Эр снова оглянулся в сторону леса, из которого успел выдвинуться на дорогу всадник, и для чего-то сунул левую руку в боковой карман кителя. — Говорю при нём… прошу… в последний раз…
     — Никуда я не уйду, тядя Эр. Теперь — не уйду.
     — Ты серьёзно, Витьха?
     — Не серьёзно. А очень серьёзно.
     — Ты подумал, гу-ма-но-ид?
     — Я хорошо подумал, гуманоид. Притом — два раза.
     — Ну… вздумай-ка теперь сказать кому-либо, что я тебя не предупреждал! Хау крови моей, будь со мной! Хау предков моих, будь со мной! Хау Вселенной, будь со мной!
     Сдавленно вскрикнул толстяк. Лязгнули дверцы автомобилей. В темноте вспыхнул огненный белый шар. Наступила тишина — и среди неё раздался звук, напоминающий звук выстрела.



     Призрак идёт по городу

     Пыльный закат догорал. Зажигались фонари. С центральных улиц слышалось пение: фестиваль в честь Дней соседства официально завершился, но участники народных хоров продолжали петь, расходясь по домам. Однако эта улица — хоть названа проспектом — нимало к центральным не относится. Да и двор, в котором остановился молодой человек с рюкзаком за спиной, вряд ли относится ко дворам образцового свободного быта. Простой двор перед простым многоэтажным домом серии «Сю сто» на пять подъездов. Только и особенного: всё — новенькое. Может, декаду тому назад доделанное. У четырёх из пяти подъездов (словно сговорившись) затормозили одинаковые харры. Одновременно щёлкнули дверцы. Одинаково, летящим шагом, двинулись к дверям подъездов стройные длинноволосые существа в невесомых одеяниях и с тяжёлыми ощупывающими взглядами исподлобья. Одно процокотало каблучками рядом с рюкзаком, перенесённым на землю. У человека были все возможности оценить этот взгляд. Человек дал простор существу: сел на угол новенькой детской песочницы и поставил рюкзак рядом с собой. Кто-то кашлянул. Человек оглянулся. Тощий, наголо стриженый подросток с синяками вокруг обоих глаз устроился на другом углу и кашлянул ещё раз. (Человек был уверен: буквально пару секунд тому назад его тут не наблюдалось). Чёрные глаза мигнули. Один синяк дёрнулся, другой остался неподвижным.
     Человек спросил:
     — Сколько?
     Визави ответил вопросом на вопрос, тревожно скребя грязным пальцем костлявую грудь сквозь мятую спортивную майку с большой цифрой «1»:
     — Ч-ч скылько?
     — Лад, лад, я гад догадливый! — успокоил его человек. — Хасанские возьмёшь? Онха дал на дорогу.
     — Ч-ч, умный?
     Такова была вторая ответная фраза.
     Кто-то из двух менее тощих, но более лохматых субъектов, которые возникли перед песочницей, должен был озвучить следующий вопрос, адресованный человеку с рюкзаком. Мускулистых и длинноволосых. Переформулируем так. Мышцы бугрились на плечах, поднимая вверх тонкую ткань тэских безрукавок стю. Человек быстрым взглядом оценил эти плечи. Взгляд перетёк на короткие (до колен) тэские штаны гу и на кривоватые, с усохшими ненатренированными икрами, ноги в хасанских пляжных сандалиях-шлёпах. Вернулся к лицам — сонным, но, в то же время, определённо рассерженным. И человек сам спросил у обоих вновь прибывших:
     — Почему вы ног не накачали, ястребы? Раз уж качать, пот в духоте проливать, — так сразу все группы мышц!
     — Зачем? Много кто видит их, наши те ноги? — буркнул первый из вновь прибывших. — Лето кончится махом, как всё хорошее, всунемся в длинные штаны, кто чё будет видеть…
     Второй из вновь прибывших оказался более краток:
     — Ты умный, да? Проблемы будут! Это ты приставал к маленькому?
     — Кстати! — спохватился первый. — Ч-ч в чужом дворе делаешь?
     Человек придвинул к себе рюкзак:
     — Чиги! Я понимаю. Вам такого вот хочется. Хасанского. Или куртки, как у меня. Купить вам это всё негде, теханок с товаром от Дракона разогнали полицейские в честь Дней. Ну, давайте я вам всё подарю! Только форму вытащу и возьму с собой. Куртка мне жмёт после ремонта…
     Волосатые переглянулись. Наголо стриженый гыгыкнул, приоткрыв рот с щелястыми зубами:
     — Ын пынял! Умный! Умному быльше дыдут!
     — Кстати, ястребы. — Человек поднял указательный палец левой руки. — Пока я в Ино жил, я не замечал, насколько зла здесь логика, согласно которой умные до сих пор — дураки, а ум — проблемы. Хотя, здесь всё злое. Даже солнце. В Хасано, где ближе к экватору, оно не злится, а играет. Дразнится. Предупреждая, что может обжечь до красноты, на самом деле жечь до красноты не спешит. Здесь солнце слабее. Да и весенняя пыль. Но оно в полном смысле свирепствует! Из всех имеющихся сил. Наваливается жаром, палит, забыв предупредить о последствиях. У меня там, сзади, шея не облезла лохмотьями, пока я сюда шёл?
     Переглянулись все трое.
     — Братв… — начал подросток. Но не докончил фразу. Человек с рюкзаком заговорил вновь.
     — Ещё вот что интересно, чиги! Я иду по проспекту. Ларёк с овощами. Очередь. Никто не хочет брать одну помидорину — грязную и совершенно зелёную. Девчонка-продавщица суёт её в каждый вес. Каждый покупатель просит убрать это не понять что и объясняет, из-за чего ему нет охоты платить настоящие деньги за не понять что. Каждый! Но она её всё-таки продала. Тихо сунула дедушке в очень толстых очках. И такую фразу изобразила губами…
     Трое вновь переглянулись.
     — Братва, братва! — повторил подросток, скребя пальцем спину. — Ын ымеет прыблемы? Ыткедова ын сбёг?
     — Он умный, — в общем-целом спокойным, но всё же каким-то странным голосом заговорил первый из длинноволосых. — Да. И очень сильный. Мы ушли, короче говоря, привет тэте Олит.
     И они ушли. Быстро. Первый шёл впереди, не глядя назад, второй толкал подростка вперёд и время от времени озирался. Человек проводил их взглядом. Когда они скрылись, он обратил внимание своё на бумажный квадратик с рядком цифр, приклеенный к песочнице. Спросил сам у себя:
     — А кто теперь скажет, что это такое? Ни одного словесного знака! Объёмы? Дата? Номер? — Он дотянулся до рюкзака. Взял из кармашка упом. Пробежался крепкими загорелыми пальцами по сенсорной клавиатуре. Универсал-помощник заговорил хрустальным девичьим голосом:
     — Вас слушают! Ждут встреч с вами!
     На лице человека обозначилась задумчивость. Хрустальный голос сказал:
     — Ещё один молчит! Стало, такой же! Слышишь, а? Вас слушают! Ждут! Встреч! С вами! Адрес!
     — Чей адрес? — уточнил человек.
     Хрустальный голос ответил:
     — Где ты, блин, находишься?
     Человек обвёл глазами двор, верёвку с бельём, тротуарчики для пешеходов, дорожки для автомобилей. Зафиксировал взгляд на первом окне, которое успело озариться электрической лампочкой.
     — Где нахожусь? Двор. Дом.
     — Номер у него есть, или он как?
     — Семь. Второй проспект Свободы.
     — Двор, двор… блины горелые!.. — взорвался осколками хрустальный голос. — Ладно. Жди. Едет.
     — Кто едет? — поинтересовался человек. — Кого ждать? Как он, хотя бы, выгляд… — Но говорить было уже не с кем, в динамике пищали сигналы разъединения связи.
     Вспыхнуло второе окно. Третье. Четвёртое. В зависимости от цвета тюля и штор, они светились жёлтым, зелёным, голубым. Почему-то не горел свет в двух окнах на первом этаже. Самых ближних к песочнице. Это беспокоило человека с рюкзаком. На легковой полуфургон с громадными колёсами для езды без дорог по сильно пересечённой местности, который ворвался во двор, он едва обратил внимание. Едва шевельнулся. Харра пролетела мимо тёмных окон. Остановилась, визжа тормозом. Щёлкнула правая задняя дверца. Снизошло на тротуар воздушно-тонкое существо с крохотной изящной сумочкой на лёгкой руке самых изящных очертаний. Автомобиль развернулся, меся газон с едва взошедшей травкой. Существо тем временем огляделось. Выбило по сумочке дробь длинными, слегка изогнутыми (как лапша «Скоро») белыми ногтями. Процедило сквозь ровные зубы:
     — Блин горелый… двор, двор…
     Человек поднялся навстречу.
     — Это я, гражданка. Мне хотелось уточнить, что означает сие. — (Он коснулся бумажки носком спортивного ботинка). — Ведомое избранным да посвящённым.
     Существо фыркнуло:
     — Мож подумать, мож подумать! Чиги, ребята! Сюды!
     Левая рука, свободная от сумочки, взметнулась вверх. Ногти загремели друг о друга.
     — Я догадывался, — сообщил человек. — Просто хотел уточнить.
     — Раз такой ну весь простой, сидел бы в своём новострое со своей расписанной, свеженаструганных сопляков нянчил! — зашипело существо. — Готовь пару за ложный вызов! Лучше — тройку! Живой-здоровый тогда, быть мож, свалишь! Чиги! Деньгу не отдаёт, коняга педальный! Вот он! Понял, конь?
     Человек задумался на пару секунд, прежде чем ответить:
     — Честно, да?
     Существо задумалось на пару секунд, прежде чем возмутиться ещё более:
     — Ч-ч, ч-ч?
     — В общем-то, чика, я понял кое-что, — заверил незнакомку человек. — Но  не  всё.  Я  не  был  здесь  ни  разу.  И  в городе не был целый год. Больше года. Всё так изменилось…
     Харра завизжала тормозами обоих мостов прямо в песочнице рядом с ним. Существо заголосило:
     — Чиги! Вот он!
     Со звоном распахнулись две передние дверцы. С руганью десантировались на песок два субъекта мужского пола. Они были одеты по принципу несочетаемого сочетания разных предметов, у которых есть одна только родственная черта: их очень трудно купить в магазинах. Человек поднялся и поднял рюкзак:
     — Нас снова четверо! А где пятый друг, о котором идёт речь в сказках и который своим появлением заставляет эга открывать все тайны?
     — Непуганый, да? — в унисон спросили вновь возникшие субъекты: один — у человека с рюкзаком, другой — у существа с сумочкой.
     Дверцы автомобиля снова звякнули. На сей раз потому, что закрылись. От толчка. Сильного. Даже вздрогнул асфальт. И автомобиль — хотя за рулём никого не было — вдруг проехал мимо хозяев. Передние колёса перевалили через борт песочницы. Тонкое существо тонко взвизгнуло. Субъекты в несочетаемых одеяниях издали дружный вопль густого тембра… и — утихли, когда из-за харры раздалось:
     — Я кого предупреждал, наследие старины тёмной? Вновь вы тута новое ломать-грязнить!
     Хозяева кинулись прочь от своей движимой собственности. Человек не спеша поднялся и переместил ношу за спину, хотя сидел он так, что харра не могла задеть его. Автомобиль продолжал своё движение. Колёса переднего моста тяжело — со странным скрипом — поворачивались. Задний мост находился в полумере от земли. Харру толкал — держа голыми руками под корпус — парень в рабочей спецовке и простых сапогах. Вот задняя пара колёс тяжело ударилась об асфальт за пределами газона и детской площадки с песочницей. Машина встала нормально. Дверцы щёлкнули в третий раз. Взревел двигатель. Трое с бледными лицами, едва вписавшись в поворот, оставили двор дома номер семь на Втором проспекте Свободы.
     — Учите карту, куды лазить, куды как! — крикнул парень в спецовке и сапогах. — Здравия желаю, гражданин гвардии капрал! Вы откеле взялись?
     Человек сделал шаг навстречу парню. Замер. Поправил свою ношу. И — бросился вперёд бегом, чтобы — пишут авторы романов — заключить его в объятия.
     — Гарди! Жив! — услыхали граждане во всех подъездах, прежде чем отойти от окон и задёрнуть шторы. — Жив, правая рука работает, а пару строк написать ты у мамы ленивый!
     — Командир… командир… командир… — повторял парень, стискивая человека с рюкзаком в ответных объятьях. (Всё познаётся при сравнении, а оттого следует сказать: он был и выше, и сильнее своего собеседника, ни ростом, ни силой не обделённого. Человек с рюкзаком охнул). — Ты здесь как? А? Командир… командир… ты-то?
     — Как всегда, пешком! — был ему ответ. — Чёрного сэйярского коня в Хасано забыл, да и ездить не умею. Это — мой дом. Оказалось. А у меня, Гарди… что-то вроде отпуска. Жду своих. Сорок восьмая квартира. Первый этаж. Окна до сих пор не светятся.
     — Твой, говоришь? И мой тож! Угол снимаю. В рубе сорок семь. У гражданки Адит с большого завода. Служу вон там, в школе новой. Исправляю трудных, слышь, подростков общественно-полезным трудом. Школу ввели в строй до сроку, чтоб уанданская видеохроника отсняла, как проводы в новом нижнем зале, слышь, идут, а мы на верхнем жилье… этаже всё расставляем. Парты и всё-всё-всё. Подождёшь? Либо вместе сходим? Песочницу я утром исправлю. Спешу. Без мала опоздал из-за этих.
     — Сходим, Гарди. Я тебе пару вопросов задам. Ничего я не понимаю в современной гражданской жизни! За год — столько перемен…
     — Лад, хал! — э хасхан ответил парень. Вышагивая по двору, добавил на чентине: — Я тебе, командир, песню спою. О гражданском тож моём житье. Ты теханский разговор умеешь.
     Человек с рюкзаком догнал его, когда Гарди, время от времени подёргивая пальцами свой отрастающий чёрный чуб и щуря серые глаза, уже пел на хасхане, перемешанном с чентинскими словами и сдобренном чентинской грамматикой. То была дорожная теханская песня. Песня южных пределов Ченти, населённых светлоглазыми здоровяками вроде Гарди, которые, как и на хасанском севере, слывут теханами, сиречь беглецами. Точнее сказать: потомками беглецов из коренной приасорской Ченти Великих равнин и женщин-хайхасок Хасх Эне. Песня без рифм, но с чётким ритмом, который накладывался на ритм шагов.
     — Тэ та, хал! Вот так, командир! Строим школу, строим и равняем манх, я сам не пойму, где труднее! Вид у них уксуснокислый, злятся, прячутся, ленятся, но — ничего, ничего! Для ума им! Гвардейские дни — позади, спасибо хоть жив, куда-то годен! Плох из меня воспитатель, мятежников короткими очередями воспитывать было проще! Но — ничего, ничего! Строим школу, строим манх, я сам не пойму, где труднее!.. Заметно, командир, что число моих ног уменьшилось на одну единицу?
     — Вроде нет… да нет… — ответил на ходу человек с рюкзаком. — Когда тебя подстрелили?
     — Сэйяр хотел документы из штабного сейфа спрятать, я по следу отыскал, но не враз договорились, кто кого конвоирует. Железную ногу в Уандане собрали. Хоть пинайся. Ею я двоих ейных быков в прошлый раз и пинал, когда она другую песочницу сломала-раздавила. Опять мы с тобой соседствуем, Эн! То — койка к койке, то — дверь к двери! Я твою ма видал. Правду говорит народ: каждая вторая в Ченти — красавица, каждая вторая красавица в Ченти — Олит! Братишку видал. Всё на деревянных мечах тренируется. Манха добрый. Только пока злой. Переходный возраст. А дедуля мне ваш, Эн… как бы сказать… честно или вежливо?..
     — Снова в бутылку ныряет? Бабушка с его воспитанием, вижу, не справляется, а мне, знаешь сам, — ещё четыре года. Три с лишним. Хоть — не сержантом теперь. Офицером. Надолго ты в Ино, Гарди?
     — Стоп, стоп, гражданин гвардии капрал! Не сержантом… офиц… хой, ма моя! Когда ты успел?
     — Сам удивляюсь! Ну, сержанта мне зимой дали, сразу после дела с танковым полком… но ты не сказал: надолго ты в Ино?
     Гарди остановился, прежде чем ответить:
     — Вий, хал… знаешь, командир… городская жизнь культурная!.. — Он сделал ещё одну паузу, делая новый шаг к трёхэтажному зданию с большими окнами в тонких металлических рамах. — А главное, Эн, я из села не калекою уходил. И не на хромую инвалидность с пенсией. В гвардию я уходил. Вся округа помнит, было всё всего год назад… год с лишним!.. Фу, заболтал я тебя! Ты говорил, спросить надо.
     Человек с рюкзаком подумал. Оглянулся в сторону дома. И заговорил быстро, торопливо, как если бы вдруг обрадовался перемене в темах беседы:
     — Гарди! Утром мне казалось, что я — как призрак Ченты из вида «Новый Уандан»! Помнишь, он там явился в мир, оставленный восемь столетий назад, и ничего не понимал? А сейчас я ощущаю себя… ну-у-у, говорил дед Анар… матросом в чужом порту. Слова доходят. Смысл — не доходит. Пускай уехал я отсюда всего только год назад. Год с лишним.
     — Ка й э то, хал? Как так, командир?
     — Ну… хотя бы так. В поезде кто-то пытался мою куртку стащить, дёрнул, она за две другие вешалки зацепилась, на вокзале я сдал её в пункт срочного ремонта. Самому штопать — долго, да и… сделаю я, сделает мастер… говорил тядя Ру, двэ боль-ши-е раз-ни-цы. Сижу. Жду. Мастер, интеллигентная такая старушка, вдруг спрашивает: «Вы надолго за границу?» Отвечаю: «Уже из-за границы, сите. Из Хасано». — «Юноша! Зачем? Глупо! Мы здесь не живём, а боремся за выживание! Нас сделали быдлом задолго до нашего рождения! Остались бы!» — «Сите, я в Ино родился и почти всю жизнь прожил. В старом центре. У Руин, где знаки Говорящих с Небом на скалах высечены. Не боролся за выживание. Просто жил. И потому был счастлив». — «Вы слишком молоды, вы не знаете жизни! Хорошо, умница, объясните мне такую вещь. Мой муж воевал на фронтах Свободы. Он был не эчетар. Военный специалист. Стрелял из пушки. Ему шло жалованье. И премия. Ну, за каждый сбитый танк. Где сейчас его счёт? Как и где получить эти деньги? По радио говорили: счета существуют, банк до сих пор цел». Я, Гарди, подобных тем не люблю. Сам помнишь, как я их называю: радиостанция  «Лакейская правда». Те, кому хорошо жилось при сэйярах и контишах, — сам знаешь, кто такие. Много чего я хотел у неё спросить, у этой сэйи! Даже не просто много! А о-о-очень много! Хотя ограничился тремя вопросами, как нас учили на курсах: «По какому радио вы это всё слыхали, ваш свет? Кто хозяин? Чьи у него деньги?» Она замолчала…молчит, молчит… глаза — серые, как у мамы… доделала куртку… заполнила квитанцию… сумма — процентов на сорок больше, чем та, о которой мы договорились… ну, чем та, которую она назвала сразу… я удивился… она в стену пальцем — тых: «Прейскурант, юноша! Прейскурант! Я ничего не выдумываю!». Ну, как?
     Гарди снова сбавил шаг, и стало заметно: парень хромает на левую ногу. Подумал. Почесал в не очень длинных чёрных волосах. Только тогда вымолвил:
     — Чего странного, командир? Старый разум. Навек отсталый. Эмигрантская пропаганда.
     — Старый? — повторил человек с рюкзаком. — Пример номер два! Еду через мост. Вошёл в трамвай на конечной, были места, сел, смотрю в окно, любуюсь. Понастроили за год! Оглянулся, — рядом чика стоит. Ну, наших лет. Женщина молодая. Платье — широкое. Ясно: через два-три месяца произойдёт дальнейший рост населения сладкой Ченти. Вскакиваю: «Хотите присесть?» Она — шаг назад: «А вы хотите привстать?» И глаза у неё, Гарди… обыкновенные, чёрные совсем… а — тоже как у той старушки! Нам этикет на курсах давали, я среагировал, улыбку изобразил: «Я об этом мечтаю!» Засмеялась. Села. Улыбается. Зато другая чика — вдруг: «И ч-ч ты встал? Нормально, да! Встал и не выходит!» На вопрос нужно отвечать. Даже на странный. Отвечаю: «Моя остановка, насколько помню из маминых писем, — за две до конечной, это ещё минут сорок». Думал, успокоится. А она, Гарди… она чуть не сдетонировала! «Ч-ч-ч?! Ну, нормально! Ч-ч тогда так рано встал?! У-у-умный!»
     Собеседник на миг остановился, чтобы ответить:
     — Ты от меня, от простеца, каких ответов ждёшь — честных или вежливых?
     — Лад, Гарди. Третий пример. Вон там, где клумбы. За углом. Одну клумбу вскопали. Манха таких лет, как мой брат Эриш, — нет бы обойти, — прёт по ней наискосок. По вскопанному. Делаю замечание. Он: «Здрасьте!» Потом так присмотрелся, присмотрелся, лоб наморщил… и добавляет: «Вы кто? Я вас не знаю!» Где крепится логика?
     Собеседник остановился в очередной раз. На этот раз перед ним и обладателем рюкзака была уже дверь под вывеской «Школа номер один, новое здание».
     — Много ль с мелкого возьмёшь, дитё Свободы, страху не ведал, вся страна тряслась над ним всю жисть… м-м-м, командир… гляди, гляди, в большом зале обратно проводы для второгодников! С прожекторами! Видеохроника обратно приехала! Повтор снимать? Плёнку худо мыли?
     — Видеоплёнка не проявляется, — сказал человек с рюкзаком. — Другая технология, Гарди. Не как контийские плёнки того журналиста, который был у нас во время стрельб. Не растворы. По-другому всё… Что для второгодников? Проводы?
     — Командир, я объясню, но счас — второй этаж! Без меня там много мебели расставят! По ходу торжеств будет музыка. Твоего Эриша друг, хромой Иреш, исполняет вживую. Одарён манха. В жизни не шибко везло, совсем чуточным пострадал в ходе боёв с сэйярами, но голова и душа — хой-хой! Песни слагает. Стихи. Музыку. Сам поёт. Сам играет на всех инструментах. Будь тут, хал! Я, как смогу, прискачу-послушаю!
     Школьная дверь была открыта. За ней лежал светлый вестибюль с истоптанным, пыльным, грязным мозаичным полом. Слева — пустая раздевалка. Справа — закрытые двери с табличкой «Зал торжеств». Человек повернул направо. В его движениях ощущалась какая-то спешка. Он даже не проводил взглядом Гарди, который, хромая, бежал вверх по ступеням широкой грязной лестницы с никелированными перилами. Но причину легко понять. Причиной была музыка, которая как раз в этот самый миг пролилась из зала сквозь двери.
     Удивительная музыка.
     Не очень громкая и совсем простая, она властно вторглась в душу. Отыскала там самые давние детские мечты, самые сокровенные надежды из числа тех, которые есть у каждого, но которые не каждый поверяет словам, боясь, что тайное в очередной раз станет слишком не похоже на явное. Вступила в союз с ними. Сказала им, как капитан Свободы гражданин Эр много лет назад: вместе — вперёд, вместе — прорвёмся, кто ещё жив — оружие к бою! И, не обращая внимания на двери, заняла весь вестибюль. Потом — всю школу. Потом — весь город Ино, самый многолюдный в Республике Ченти. Для такой музыки не должно быть преград! Вторя ей, зазвенел за дверью детский голос:

     — Прошлое нам — словно платье малое,
     Столько мечтали и строили!
     Новые сказки затмили былое —
     Сказки с иными героями!

     Человек сделал шаг, чтобы оказаться вплотную к дверям. Поближе к музыке. И… понял, что её больше нет. Что она вдруг стихла.

     — Свято храните границы Свободы… —

прозвенел голос. Тоже утих. Взамен ему за дверью зазвучали другие. Слабые смешки. Более громкие смешки. Общий гогот выпускниковских баритонов и первоклашечьих дискантов. Хотя, например, голос возле самой двери был явно старческим, а говорил старик, не смеясь:
     — Предупреждал я вас — отвалится, отвалится, делаете всё с опозданием, второпях, а он возьми да отвались прямо на Иреша!
     — Кто, тядь Ю? — спросил обладатель сочного контральто. Обладательница. Из тех, кого в школе зовут большими девчонками.
     — Разве «кто», Иш? «Что»! — был ей ответ старика. — Спать с солдатнёй — развитая кругом, а знаки слов забыла! Читай там вон, над сценою!
     — Над какой сценою, тядь Ю?
     — Их у нас две?
     — А-а-а… хой, ма моя! «Счастливой службы»! Там, тядь Ю, висело: «Успешной службы»! Чиги заплатку клеили! Помню! Она, значит, упала?
     — Завелася наконец, как у сэя Пасады харра! — проворчал старик. — Вразумляла тя Адит-сите разумным словом: солдатская потеха на твоём уме скажется прежде, чем на твоём брюхе! Да так уж вы, второгодники, всю свою жизню клеите! Нигде путёвого результата нету! Ни у чик, ни у чиг! Всё надо делать до конца — и не второпях, а по порядку! Чтоб одно одному не мешало! Сперва — учиться, потом — кто в мамаши, кто в солдаты! А вам ещё поблажку, второгодникам, делают, выпускные экзамены ускоренным порядком ради брюхатства да рекрутства устрояют! Сечь бы розгами вас, да закон нынче добр…
     Вступил в диалог за дверью один баритон из тех, которые принадлежат тем, кого в школе зовут большими мальчишками:
     — Тядь Ю навек отстал, хоть герой! Мы ж — добровольцы! Впереди — великое дело, вот и экзамен — на скоряк… ну, досрочно! Ч-ч ты понимаешь в современной свободной жизни? Нас пустят курнуть чуток, пока хроника будет музыку перезаписывать?
     Голос женщины — скорее всего, учительницы — ответил на вопрос:
     — Где мы будем вас ловить, когда вы чуток курнёте? Стойте здесь! Завтрашние солдаты Свободы! Представьте, что здесь — пост. И стойте.
     — У! — заныл другой баритон. — А будем мы плясать, когда они музыку и стих переснимут? В прошлый раз ведь, когда ещё никто не знал, что плёнка ушла в брак, мы плясали!
     Дверь качнула створкой. Как будто её сначала попытались открыть с другой стороны, а затем прижали резко и решительно.
     — Куда? Стоять, стоять! Куда? — повторил старик.
     Дверь скрипнула.
     — Ну, мы быстро! Мы быстро! — затянул хор баритонов. — Курнём и сразу же назад! Честно-честно-честно! — Последовала пауза. Дверь качнулась вновь. Наверное, от хохота, который возрастал за нею.
     — Чиги! — крикнула большая девчонка, переходя с контральто на фальцет. — Ире-калека не хочет играть, руками отбивается! Ну, позор родной школе! Плачет! Глянь, чиги! Глянь, чики! Плачет!
     — Мож, отпустят нас совсем? — спросила другая из разряда больших. — Ч-ч они станут щас переснимать-перезаписывать? Какую музыку? Он психанул, отказался!
     — Обяжут, — заверила третья большая девчонка.
     — Нэ ля-ля! — возразила четвёртая. Судя по голосу, — младше. Лет двенадцати. — Коль уж Ир чё-т делать не захотел, делать он того не станет. Сроду знаю. Мой брат. Мы — двойняшки. Хоть бы отменила хроника эту тягомотину! Второй раз снимают — и второй раз брак! Создателю неугодно. Создатель не благословил.
     — Умная ты, Оль? — протянули контральтовым трио три большие девчонки. — Умная? Ч-ч тогда в школу вернулась? Или так зашла? К Ирешу?
     Дверь распахнулась. Вылетела в вестибюль малышня. Показались три старшеклассницы и два старшеклассника, две учительницы в тёмно-синих платьях с белым кружевом на воротничках, старик в спецовке и в сапогах, как у Гарди. Один из больших мальчишек крикнул, громко драпая за угол, по ту сторону которого (сколь мог судить человек с рюкзаком) начинался коридор:
     — Умная Олька, правильно в школу второй год не ходит! Я запомню! Когда будем с Контишкой баловаться и у меня опять не выйдет, я ей скажу: создателю неугодно, создатель не благословил! Ишка заткнётся!
     Старик проворчал, оглядываясь:
     — Только Иреш у вас убог, потому как хром? Вы — не убогие?
     — Ты ч-ч, тядь Ю? — рыкнул ещё один большой мальчишка, умело приминая толстыми загорелыми пальцами мундштук толстой белой папиросы. — Я добровольцем в гвардию вписан! Гордостью школы сделался и даже с хулиганского учёта исключ…
     Его толкнул первоклассник, пробегая к входной двери:
     — Дымишь! Скажу, что дымишь! Ей самой!
     — Адит-сите на Дни в линялую Хасано укатила! — забыв о своём недовысказанном, крикнул старшеклассник. — Хилые из вас доносчики будут, если линялые к власти придут! Хой, вы! Дети Свободы никуда не пригоды!
     Человек с рюкзаком ещё раз оглядел старшеклассников, разбредавшихся по вестибюлю. Неопрятная форма. Загорелые лица, на которых как-то ну очень уж слабо читалось интеллектуальное переутомление в канун весенних экзаменов. У девчонок — незаплетённые, даже нечёсаные волосы. У парней — обритая кожа там, где (судя по конфигурации загара) дикорастущая волосня висела пару дней тому назад. Заметил человек также нечто, располагающее к детальной аналитике по методикам разведподразделений. Анализ был осуществлён, пока человек шёл по коридору к двери с табличкой «Мальчики, туалет». За дверью было сказано:
     — Таких — только в гвардию! Вас, уродов, вообще к оружию подпускать нельзя! Урод плюс оружие равно мятежник вроде Сэйяра. Борись потом с вами…
     — Ты, тядька, тож их военный врач? — дуя в папиросу (чему изрядно мешал только что примятый мундштук), хмыкнула гордость школы. — Не тебе делать выводов! Я есть доброволец и годен без всяких! Нам с ним вот, — гордость школы кивнула в сторону крайней кабинки для унитаза и на своего приятеля, который совмещал в ней застёгиванье штанов с раскуриваньем папиросы, — покупатели сказали: таких здоровых нынче так мало, чт…
     — Покупатели? — переспросил человек с рюкзаком.
     — Ну, ваши капитаны. За добровольцами за инскими со столицы приех… прибыли! — объяснила гордость школы.
     — Сэ, сэ! — Человек с рюкзаком проверил все остальные кабинки. — Что такое добровольцы с экзаменами на скоряк?
     — Ты — врач? Какой? Из тех, что лечит пьяниц?
     — Не надо врачом быть, чтобы сказать: с сотрясением головного мозга вы к оружию не подойдёте, — ответил человек, блокируя изнутри ногой дверь туалета. Друзья загоготали. Громче, нежели в зале торжеств.
     — Нету, тядь, никакого сотрясения, уанданские доктора приехали-посмотрели! — конкретизировал тот, который успел справиться с предметом одежды.
     — У нас мозгов нету, не может быть сотрясения! — обобщил тот, который успел старательно замять старательно  продутый мундштук ещё раз. — А ч-ч такое добровольцы с экзаменами по ускоренной схеме, тут не надо даж понимать! Добровольцы! Скажем, ты в рекрутство уходил — бумажки-повестки дома у себя дожидался, трясся-дрожал, в окна глядел? А мы — не дрожим! Не дожидаемся! Сэ! Девки — увеличивать население сладкой Ченти… мы, значится, — увеличивать территорию… грамотный весь, а, не поняв, дополнительные вопросы ставишь! Лишний ум, лишние проблемы!
     — Сэ, сэ! — повторил человек с рюкзаком. — Кто научил вас так говорить?
     — Сами всё и придумали. — Первый взглянул на второго. — Из жизни. Тэ. То есть, сэ.
     — По закону Тан Ан враньё есть грех, — напомнил человек с рюкзаком. — Ты мог придумать только насчёт пожрать, нагадить да с Ишкой побаловаться. Остальное кто-то сказал. Вставил в твоё… в то место, где мозгов нет.
     — Сэ-э-э! — Старшеклассники обрадовались словам, как шпаргалке. — Мозги по  детству отвалились! Когда выпали молочные зубы! Так меньше проблем со здоровьем!
     — А если продиагносцирую? — спросил человек, обдумав, снимать ли ему свой рюкзак и ставить ли его на чумазый паркет (и решив не снимать и не ставить). — Хау крови моей, будь со мной, хау предков моих, будь со мной, хау Вселенной, будь со мной. Прав тядя Атха, руками махать не обязательно.
     Оба старшеклассника вдруг покачнулись. Как от двойного удара в загорелые лбы ниже участков синевато-бледной бритой кожи. Хотя человек не бил их. Не мог ударить. Он был от них на расстоянии, двукратно превышающем возможное для столь сильных ударов… и, главное, не наносил никаких ударов! Но первый выпускник вскрикнул. Второй затянул:
     — Видиков контийских тядя насмотрелся? Тэ-э-э? До сих по-о-ор совсем не бо-о-ольно!
     — Куда, торопишься, урод? — ответил человек, покидая помещение. На смех за спиной он не реагировал. Коридор и холл были преодолены без остановок. Краткая остановка, сделанная возле входной двери, объяснялась благородными причинами: мужчина должен уступить дорогу женщине. И поздороваться. Именно сие он проделал. Женщина в белой косынке и в плаще с оторванной пуговицей кивнула, не обратив на него никакого внимания. Чуть позже — обернулась. Долго смотрела сквозь стекло двери. Но на всё на это не обратил внимания он, большими шагами меряя знакомую дорогу от школы до песочницы со следами колёс.

     ***
     На борту песочницы, спинами к человеку, сидели два двенадцатилетних мальчика. Один — лохматый, в школьной форме. Другой — гладко причёсанный, в наряде из чёрного кожана, штанов с бахромой и ботинок «Кто говорил, что будет легко ходить!». Лохматый повествовал:
     — В общем, Кошак, я ей только дал совет следить за четвероногим другом! Не ругался, ничего такого! Сама она хайло раскрыла! День душный, окно настежь, всему двору слыхать, как старая штукатурит слюнями трубку: «Полиция! Это полиция? Арестуйте малолетнего хулигана! Кенер его фамилия! Кто дразнится? Я дразнюсь? Он дразнится! Кенер! Да, фамилия! Пусть в Танно Хаше трудом повоспитывается, хоть годок от него отдохну…» А из клетки мы с тобой вместе удирали, когда ты запор гвоздём открыл, остальное знаешь.
     — Стоп, го-во-рю я сам се-бе, — перебил гладко причёсанный — Ты Ирьхе… Ирешу не так рассказывал. Без статьи пятьсот, оскорбление.
     — Ну, Кошак, Иреш — домашнее существо, а ты… — начал лохматый.
     — … а я хочу нормальных слов запасти, — перебил гладко причёсанный. — Ты говорил: «Надо за собакой следить! Каникулы начнутся, двуногое зверьё вроде Кабана, Жука и Колеша будет без привязи бегать и на всех кидаться: что на людей, что на собак. Начнут вашу Муху дразнить. Она их укусит. Сразу — по-настоящему. Собаке ведь не скажешь: «Молчи, отсталая!» А отвечать — вам. Колеш и его компания только с виду — зверюшки, в законах они трактуются как нормальные дети с нормальными правами». Ну вот, Эр, столько всяких слов — а нисколько грязных! Так и говори. Закон есть устройство постоянно-действующее, оно должно работать. Кого-то карать. Вот тебя и покарают. Ты — не Эчета, ты в ответ не выстрелишь. Ущь-щю-чил, гу-ма-но-ид?
     — Ну, Кошак…
     — Я — тринадцатый год всё Кошак да Кошак! Домой иди. Ма сердиться станет. Протокол о твоём приводе я в твой задний карман сунул. Рви — та а до бату, ханх.
     Человек с рюкзаком отступил в гущу молодых, недавно высаженных деревьев. Причёсанный мальчишка оглянулся. Стало заметно в слабом свете окон: волосы у него — только спереди гладкие, сзади ёрзает по кожану сэйярский «хвост». Лохматый сказал, не оборачиваясь:
     — Наши окна в цементной коробке с шумом со всех сторон — ещё тёмные. Причинно-следственная связь? Она заявится вместе с тем майором. Для комплекта дед Анар заявится. Он по десятым дням ходит к нам из-за моста принимать душ. И смолить нам нервы. Если она будет с майором, а дед — с бутылкой… снова разговоры на кухне до не знаю какого часа ночи… а моя комната — возле кухни… а стенка там — вот такой толщины… — Лохматый мальчишка вздохнул с искренней печалью
     Обладатель «хвоста» вздохнул ещё печальнее:
     — Хой, Эр, я б даж и на такого деда согласился! И на полковников вместо майоров согласился бы! Только были б свой дом да живые дед и мама!.. Нервы я могу регулировать. Чтоб их не смолили. Молчать, и всё. От битья — уворачиваться. Не Танно Хаш, увернуться — не позорно!.. Эр, слышь, а чё солдатиков на улицах стало больше, чем гражданского населения? Офицеры — ладно, у офицеров квартиры в городе, на службу и со службы им не по воздуху добираться. А солдаты? Трамвайные пути старые перестилать — они. Мусор убирать — они. Тот контиш-журналист спрашивал, я не зная бормотнул, что они — с гауптвахты. Но пузач Алеш дал намёк, да я погодя сам врубился: на гауптвахте тянут срок без поясных ремней, а те все — с ремнями. Об остальном Альха говорить не хочет. Его па, тядя Тони, — сам офицер. Как ты сечёшь с твоим умом? Большой Эр на бугре муть замутил?
     Лохматый мальчишка тоже огляделся:
     — Ма идёт. Тихо! Давай, будто мы — разведчики гвардейские, как мой Эн!
     — Кенер, Кенер, ты всё играешься, словно маленький… — начал «хвост». Но вновь умолк. Человек с рюкзаком, стоя среди деревьев, рассмотрел сквозь листву: в тёмный двор вступают двое. Звонко стучали каблучки женских туфель и каблуки офицерских кованых сапог.
     — Я тебя прошу, стань осторожнее, — долетел мужской голос. — Какова участь узкого специалиста? Сам — узкий, и место, отведённое для него, — узкое, а больше нигде он не воткнётся, больше нигде не нужен. Птичку в плуг не запряжёшь. Каков смысл дискуссии с дурой-бухгалтершей? Твоей линялой шпионк… практикантке по обмену с Хасх Эне совершенно не нужны две лишние десятки, ради которых ты старалась. Не нужны! Верь, сие существо — не из бедной ратской семьи. Хотя при том, быть может, — не из близкой родни хал кхая Зора Танара. Есть возражения? Отсутствуют возражения. Майор Флори прав. Либо ты хочешь её премировать за испорченный кристалл?
     Офицер и женщина остановились там, где при свете фонарей с проспекта можно было различить на асфальте следы колёс для езды без дорог по сильно пересечённой местности.
     — Ты всегда прав, Эн, — сказала она ему. — Когда можешь оказаться не правым, ты мудро безмолвствуешь. Да, я хотела пробить для неё две лишних десятки сверх того убожества, которое наш славный завод-институт смог… захотел выкатить ей. Кристалл — ладно. Мои забавы. А она — из ратской семьи. Правда, богатой. Дочь сельского хала. Пользы от неё — гораздо больше, чем ты думаешь. Во всяком случае, для меня. Сейчас, когда она здесь, я смотрю на мир её глазами. Вижу  то, чего не замечала. Ну… замечала, но…
     — Понял твою мысль и экономлю твоё время, Олька, — прервал офицер, качая планшетом, который был в его правой руке. (Женщина засмеялась. Поднесла ладонь к белой косынке таким движением, каким отдают честь военнослужащие в головных уборах). — Не замечала, но примечала. Многое. К примеру, то…
     — …что узкий специалист никуда, кроме узкой дырки, попасть не может, — перебила, в свою очередь, она. — И ещё другое, гражданин майор. Разрешите доложить? Докладываю: он никуда, кроме узкой дырки, попадать не хочет. В ней ему неплохо. Временами — почти хорошо, если он, специалист, много лет учившийся, позволяет каждому бухгалтеру-практику делать с собой всё, что возжелает каждый бухгалтер-практик. Со специалистом творят всё, что они захотят… а специалист творит всё, что он захочет. Как то: бездельничает. Тэ, Эн! Итем сэ, Эн! Бездельничает! Месяцами! Годами! Делая вид, что не бездельничает, а приказа ждёт. Что без приказа он не стреляет. Так говорите вы, вояки? Тэ? Ответ утвердительный. Прожирает, в общем, государственное жалованье — и… что? Правильный ответ: Эн: и возмущается, вот что. Чем возмущается? Всем подряд. Получает-то он не четыре миллиона в контийской валюте, как гений-инженер из видиков, а четыреста отечественных сао… и живёт не в отдельном двухэтажнике, как гений-инженер из видиков, а всего-то в благоустроенной квартире, из которой всего-то не надо бегать по огороду за известными надобностями… короче, всем подряд недоволен, всем подряд возмущён! Хотя — не везде подряд. В определённых возмущательных местах. Как-то: курилках, кухнях, пивнушках. Вот что я поняла, Эн! Вот что я увидела её серыми глазами! Мне стало до того противно… до того, Эн, одиноко…
     — Серыми, как у тебя, глазами, — перебил офицер. На этот раз не для того, чтобы возразить. Для того, чтобы согласиться. Он даже кивнул головой в кепи с лаковым козырьком. — Сэйярская вольная дочь, сероглазая Олит дочь Анара Кенер… которая третий год сводит меня с ума!.. Как же всё-таки узнать, кто твой настоящий отец, о счастливая пьяная женщина?
     — Мой па, которого я привыкла считать настоящим, по-простому по-матросски считает: пьяного речь — трезвого дума. Сие — из числа немногих его тезисов, с которыми я согласна. Верно ведь? Верно. Кенер права. Те, кто мечтал контишей прогнать и свободными людьми стать, — сделал только две трети работы. Самые, Эн, простые. Впереди — самое трудное: стать людьми. Людьми, свободы достойными. К тем, кто родился после ухода контишей, это тоже относится. Они, правда, ещё малы… Или не малы?
     Человек с рюкзаком отступил глубже. Мальчишки в песочнице переглянулись. Гладко причёсанный сказал шёпотом:
     — Эриш! Твоя ма — о нас! Мы родились после ухода контишей!
     Офицер, назидательно подняв указательный палец, принялся отвечать. Но тут по проспекту за пределами двора шумно пронеслась харра. Вой газов, визг тормозов, опять воющий протест загнанного двигателя… Когда всё стихло, человек услыхал с середины фразы:
     — …любимые твои Тан Ан, ум-но-е ли-цо — е-щё нье при-знак у-ма. Зачем ты злила то двуногое приложение к арифмометру? Ради чего? Умная женщина без твоей помощи догадалась бы, какая она сейчас дура. Но дура, умеющая делать только пять вещей, как то — составлять баланс, жрать, пить, испражняться, совокупляться, даже с твоей помощью ничего не поймёт. Она могла делать целых пять дюжин вещей. В том числе — стрелять. Я не говорю: нажимать на спусковой крючок. Я говорю: стрелять. Попадать в контишей сто раз из ста. Но разучилась… нет, разучила сама себя. Сознательно. Мимикрия. Маска. Прячется. Не хочет, чтобы её заставили делать пятьдесят дюжин вещей за одну зарплату. Я прав, Оль?
     Ответом был встречный вопрос:
     — Ты прав, Эн, но… в чём её дурь заключена? Укажи! В её фразах, что послевоенный мир стал предвоенным и — при нынешней-то предвоенной ситуации в науке — завод-институт имени гражданина президента должен иметь начальника, двух замов, шофёра, бухгалтерию, а остальные могут подозреваться весьма долгое, практически не ограниченное время и никто ничего никому не скажет? Либо в её фразах о том, что наша, к примеру, химическая лаборатория на заводе отсутствует, хотя присутствует в природе? Умное наблюденьишко.
     — Ну, не «подозреваться», а «подразумеваться»… либо «иметься в виду»… а главное… как это — лаборатория отсутствует?! Лучшая в стране?!
     — Молча. Отсутствует, и всё. Есть куча физиков. Есть куча химиков, в их числе — один кандидат наук, двадцать три аспиранта, восемь соискателей. Рядом лежит пыльная книга «Государственные нормы и нормативы». В книге — понятные буквы… ну, знаки: завод-институт, он во-первых и в главных завод, а потом уж как-то там институт, и химик, равно физик, на сборке техники — существо чисто декоративное. Птичку в плуг не запряжёшь, ты прав. Оно сверлит? Оно клепает? Оно вставляет всякие турбопланные шестерёнки во всякие турбопланные пазы, срочно и досрочно выполняя государственный заказ? Три отрицательных ответа. Кому дармоеды нужны? И время от времени нам сие напоминают. Потому что я, с точки зрения норм и нормативов, напоминаю — слегка-слегка — разве что маляршу. Или заправщицу. Там и там есть какая-то химия. А расценка на малярке да на заправке, Эн… ты знаешь, как она там похожа на недооценку, ты там до училища год травился!.. Суровый комплекс милостей, официально нам оказываемых, — аж девяносто шесть ори двадцать четыре сао. Мешок сахара. Шесть сотен ори, достаточных… почти достаточных для того, чтобы Эриш гулял сытый, одетый, обутый, тренированный, кандидат наук Оль Кенер получать не может. Даже девяносто шесть ори двадцать пять сао — не может. Отчего? Нельзя. Отчего нельзя? Невозможно! Восстанет из тьмы страшный тядька ревизор, начнёт копать, накопает, другие страшные тядьки привлекут бухгалтера к ответу… — Женщина вздохнула. — Но я получаю шестьсот ори. Моя химико-физическая гвардия получает чуть меньше… хотя должна получать больше… и у означенной особы сделалось страдальческое лицо, когда она в очередной раз объяснила, какой премиальной, командировочной, лечебной правдой… и, главное, неправдой… тэ-тэ… а у Тан Ан это дело в старину называлось: мньа пьтичьих пьравах. Ани говорила. Помню. Знаю. Слава создателю, хоть у них этого кошмара больше нет! Человек лишён необходимости объяснять, что он — не птичка… или нье верьлюд… работает себе, делает своё дело, да и всё… — Она провела по лицу руками в летних нитяных перчатках.
     — Для кого страдать означает не мучить, пускай страдает хоть каждую смену! — зло бросил офицер. — Лад. Ты не стала ей ничего сверх того говорить, счастливая пьяная женщина? Имею в виду: она до конца допила спирт, разведённый для трёх наших персон и нашими персонами не до конца допитый, — да на том и всё?.. Иди. Поздно. Вари ужин наследнику сэйярской пасады номер сорок восемь, а в дальнейшем так не пей. Хватит. Рискуешь.
     — Которому наследнику, Эн? У меня их — двое…
     — Ну, мой тёзка ещё долго будет гулять сытый, одетый, обутый, тренированный за счёт Республики, — вновь перебил офицер. — Иди, Олит дочь Анара Кенера! Я тоже иду. Чертерей набрал полную хывелю… итем, портфель. Масштабы вызывают сомнение.
     — Ну лад, вали ся к твоей тощей чертрной доске! До свету, ханх!
     — Почему э хасхан? Имеет место преклонение перед иностранщиной! Влиянию шпионки-практикантки поддалась!
     — Хасхан я знаю с вот такого возраста. — Узкая рука в перчатке показала над остывающим асфальтом высоту чуть больше двух третей меры. — Первое время после того, как я пришла к отцу в мастерскую, я изъяснялась на языке вещего Онхи лучше, чем на языке Ченты Просветителя.
     — Как — пришла, Оль?
     — Как умела. Непослушными коротенькими ножками. Найдёныш я, Эн. Приёмыш. Создатель ведает, откуда я взялась в ящике с замасленной ветошью в судоремонтной мастерской у отца!.. До свету, счастливый и пьяный чужой ханх!
     Тихо смеясь, она процокотала каблуками до крылечка — входа в подъезд. Тот самый подъезд, где на первом этаже до сих пор не светились два окна. Щёлкнул кодовый замок по левую сторону от входной двери. Дверь скрипнула и хлопнула, замок щёлкнул ещё раз. Офицер, прежде чем выйти на проспект, оглянулся. Хоть и (по всем законам природы, изучаемой согласно указаниям гражданина президента) не мог видеть то, что расположено за стеной.
     Мальчишка с разлохмаченными волосами печально сказал другу с «хвостом»:
     — Ну всё, Кот, иду домой. Искать меня, я секу, перестали…
     Друг вздохнул ещё печальнее:
     — Было бы мне куда домой!
     Человек с рюкзаком вышел из-за деревьев. Окна квартир гасли одно за другим. Успел погаснуть добрый десяток цветных прямоугольников, разделённых пополам вдоль, пока в окне на первом этаже слева от входа в подъезд ожила зелёная лампочка под плетёным верёвочным абажуром. Оживший свет ослаб: шевельнулись и сомкнулись половинки шторы. Кодовый замок щёлкнул ещё раз, когда лохматый мальчишка открыл его, нажав комбинацию цифр. «Хвост» скрылся за новенькими гаражами в дальнем конце двора. Человек поправил свою ношу. Осторожными шагами промерил недальний путь от деревьев до крылечка. Нажал две тускло отблёскивающие кнопки на кодовом замке. Потом, как только в стеклянной щели выше них осветились знаки «4» и «8», — клавишу с иероглифом «Вызов». Гудки ещё продолжались, когда дверь вдруг щёлкнула. Открылась. Вышла низенькая старая женщина с мусорным ведром в одной руке и тросточкой в другой. Строго спросила:
     — Вы тоже сюда? Вы к кому?
     — Я… — Человек заметно смутился. — Мне… в квартиру сорок восемь… ах да, в квартиру сорок семь, там мой друг живёт! Гарди! Он хромает! Вы его знаете?
     Гудки вдруг прервались. Женский голос, искажённый помехами в динамике, спросил:
     — Ты, Эн?
     Человек с рюкзаком изменился в лице.
     — Знаю, знаю! — обрадовалась старушка, не обращая никакого внимания на новый голос. — На первом жилье… ну, этажу! Заходитя!
     — Ты, Эн? — повторили в динамике. — Какого эга ради тебя принесло назад? Ушёл — ну и шёл бы…
     Человек испугался. Это было заметно. Впрочем, и другое — тоже: он испугался вопросов. Как если бы в его планы отнюдь не входило отвечать на них. И на какие-либо другие. В то время как проникновение в подъезд — входило. Проникновение как можно более скорое. Хотя и — не любой ценой. Без рассекречивания своего присутствия перед женщиной, голос которой звучал в динамике. Старушка повторила:
     — Сюда, сюда! Славный парень ваш Гарди! Видом видать — гвардеец! Вот евонная соседка, сите Олит Кенер в громадной трёхкомнатной сорок восьмой, — странная женщина… интересная такая… тэ… ну а он — ничего!.. Спасибо б хоть сказал! На нижнем! На нижнем этажу сорок седьмая! Вы куды!
     Последнее относилось к человеку с рюкзаком: он стремглав умчался вверх по ступенькам, так и не вспомнив о существовании лифта. А к женщине, чей голос звучал в динамике, надо полагать, ничто не относилось. Да и голос смолк. Динамик, щёлкнув в последний раз, выключился.

     ***
     Там, где лифтовая шахта протыкала потолок, чтобы башенкой подняться над крышей дома номер семь, звучали два голоса. Мальчишеских. Хотя первый мог сойти за голос парня тех же девятнадцати лет, что и сам человек с рюкзаком. Хрипловатый, сильный, грубый. Мальчишки сидели на тонкой металлической лестнице, которая вела с площадки верхнего этажа к запертому входу в башенку. Человек с рюкзаком остановился, не дойдя до верхнего этажа. Первый голос как раз говорил:
     — Не, Эр! Смеёшься! «Домой», «домой»!.. Па отрубился прямо на пороге: харя — в кухне, ноги — перед дверью! Пусть как следует уснёт! Я боюсь, когда па пьяный!.. Слышь, Эр, прочитай стих ещё раз!
     — Хочешь запомнить? — ответил другой голос. Который недавно говорил «кошачьему хвосту», что идёт домой. — Это её стихи. Она убита на сэйярских играх. Убита, Бык! Пала в бою со злом, как на войне. Говорят, споткнулась… там был снег, овраг… нелюди много чего говорят… следствие заглохло… но я знаю! Все знают! Она сама всё предчувствовала. Если читала эти стихи в поезде, когда мы только ехали туда.
     — Ты сам читай, читай стих-то!
     — А ты, когда буду читать, не сопи, не ёрзай и не чешись. Лады? Первый посторонний шумовой эффект — и я прекращаю. Лад? Такие стихи надо слушать до конца. Как песню.
     — Лад.
     — Короче, слушай тихо.

     Снова — улицы пыльные: суета, кутерьма…
     Снова — склепы могильные, что зовутся: дома…
     Снова — цели убогие, словно блеск мишуры…
     Это чувствуют многие, возвращаясь с игры.
     Я последним напутствием сжала руки бойцов.
     Снова маска опустится на живое лицо.
     Снова душу открытую спеленает броня.
     Только боль позабытую никому не унять.

     Сказкой мы не утешены, и на бренной земле
     Наши игры замешаны на крови и золе.
     И родные не знают, что в тревоге ночей
     Наши пальцы сжимают рукояти мечей,
     Что на этой планете, может, каждый из нас —
     Как стрела в арбалете, только цель не ясна…
     На немые вопросы всех друзей, всех родных
     Вновь отвечу я просто: мы вернулись с войны *.

     ______
     * Стихи Л. Г. Неупокоевой (г. Владивосток).

     Второй мальчишка замолчал. Первый, выждав, вздохнул ещё раз, на этот раз — совершенно по-мальчишески:
     — Кенер, Кенер… и тядька говорил… на крови и золе… война с нелюдями будет… хорошо, хоть сам он отслужить успел!.. Почему вы её зовёте Бабушкой? Страхолюдина? Сэ?
     На бетонный пол упало что-то деревянное. Покатилось. Застучало. Второй мальчишка, помянув эгов, бросился в погоню за упавшим предметом. Изловил его. Судя по дальнейшим звукам, — не вернулся на лестницу, а остался на площадке перед квартирами верхнего этажа. Первый спустился к нему. Сел на пол возле двери одной квартиры, прижавшись к ней спиной. Второй сказал первому:
     — Ты, Бык… ну, ты проговорил — будто в лужу шлёпнулся! «Страхолюдина»… Самая красивая девчонка! Просто на игре она была женой кая Ченты. Бабушкой младшего кайсана Эре, значит. Которого я играл. А на другой день она всех помирила. Мы думали, та игра — на одни сутки только, чтобы снять передачу о Соседских днях. Вечер наступил — нас не вывезли. Ночь прошла — не вывезли. Холодно там, в горах! Здесь — готовое лето, а там под кустами снег лежит настоящий! Что мы с собой брали жрать, — давно кончилось. Журналист-иностранец, который нас угощал, пока у самого было, — уехал. Ну, толстый контиш. А в вагончике Уанданской видеохроники, которая осталась пастухов доснимать, — пьянка с песнями. Зло нас взяло. Слышу: «Дайте хлеба хоть девчонкам!» Смотрю: чиги уже с кем-то из хроникёров месятся. А она… она… подошла… говорит: «Благородные отроки благородных семейств, просить надо лишь у благородных». — Голос смолк. Образовалась пауза. — Бык! Там кто-то притаился!
     — Иди да пляши, Кенер! — буркнул первый. — Начитался романов о горбатом кае Ире, будут призраки сниться! Никого там…
     — Есть, Бык! Есть! Я тренирую внимание по особому сэйярскому методу, чтобы служить в разведке, как Эн! Я чувствую!
     — Ну тебя!
     Человек с рюкзаком отступил на шаг. На второй. На третий. Бесшумно сбежал вниз по ступенькам на один межэтажный пролёт. На другой. На третий. Сверху доносилось кряхтение. Кто-то поднимался с пола. (Судя по тому, каким басовитым было кряхтение, — эти несложные эволюции производил Бык). Шлёпающие шаги. Скрипит деревяшка, привинченная к металлическим перилам. Другой мальчишка спрашивает:
     — Ну?
     Бык ответил хмыканьем. Серией звуков, сопровождавших его возвращение к приятелю на верхний этаж. Наконец, словами… которые, впрочем, не были связаны с (говорил человеку с рюкзаком в таких случаях Вича) толь-ко что и-мев-шим мес-то быть происшествием, а посему не являлись ответом в строгом смысле слова:
     — Кенер, ты мне шумни, когда у вас будет новая игра! Ведь она скоро будет? Учёба кончается. С вами укачусь. Туда. В горы. Пастухи меня к себе возьмут? И сам со мной оставайся! Игра есть игра, кормит человека только взрослое дело.
     — Ты прав, Бык! Дед Анар в таких случаях говорит: ты прав, с тебя и ноль пять тростниковки!.. — Другой вздохнул. — Дело!.. Эн сейчас делает настоящее дело! В разведке полка служит.
     Бык фыркнул. Человек с рюкзаком представил себе, как при этом дрогнула и оттопырилась его толстая нижняя губа, как дёрнулись едва заметные усики над верхней. Год назад… да, год с лишним… у одного из чиг-друзей, которые прибегали к младшему брату человека с рюкзаком, Эришу, был чёрный пушок под носом. Год — в таком возрасте — большой срок. Год с лишним.
     — Ты не прав, Кенер! Солдатчина! Х-хе, ты не прав… — начал Бык.
     — Ну, во-первых, Эн служит в гвардии, там по мордам гораздо реже стучат, потому что в расположении полка гвардии бывают иностранные журналисты! — заспорил с другом Эр. — А во-вторых и в главных, служба — всё-таки дело! Надоедает мне в сэйяров играть! Хочу настоящего вкуса! Скорее бы мне вырасти…
     — Вырастешь! И окажется, Кенер: в солдатах ты никого не знаешь, в солдатах все чужие.
     — Пошёл «Эчету» плясать! Ну, дадут сержанты два раза по мордам! Ну, дадут три раза! С тем, что на службе я стану сильнее, чем до службы, даже Ванеш-дурачок согласится! Думай, когда говоришь! Думай!
     — Тихо, Кенер! Сам думай! Мы напротив двери Ханеша Стрелка сидим, она у них — тонкая, её не переделали ещё. Какую строители поставили, такая она и стоит. Каркас с брусков — да две картонки. Фанерки. В квартире слыхать всё! А Стрелков бата, сите депутат Ванеш, — как раз Ванеш. По жизни. Сроду. Думаешь ты, он не обижается? Молчит. Тядя он культурный. Доктор. Депутат вдобавок. Но — обижается. Фильтруй отстой, Кенер!
     Ответов второго мальчишки Быку человек с рюкзаком не услышал. Внизу хлопнула дверь. Долетели, нарастая и приближаясь, голоса. Кажется, их было три. Все — молодые, зычные. Голоса взрослых парней. Даже не старшеклассников. Бык и Эр затаились.
     — Хой, достал меня этот подъёмный ящик, вечно издыхает! — говорил один чига. — Мой танк, например, заводился даже тогда, когда остальные машины в полку оживали с трудом либо вообще не оживали, а горе-компания «Жильё для всех» не может свои ящики до ума довести! Нахапать кредитов ума хватило, купить дело ума хватило, а вот дело делают так, что я, когда уволился в запас, целый месяц думал: они это всё нарочно делают, они всем гражданам сознательно вредят. А поначалу даже казалось, что страна втихую захвачена каким-то ну о-о-очень очень хитрым и злым врагом, который внедрился всюду…
     — Ченти — свободная страна, — перебил второй. — Кто хочет работать — тот может работать, кто не хочет  работать — может объяснить, почему он не работает. Всё законно. Всё с конституцией в согласии. Тебя, я секу, тож прямо на первом этаже словили? На втором? Я врачу со «Скорой помощи» внизу помогал. Представляешь: два больших ученика закурились! Я вхожу в туалет, — они валяются… все красные… все синие… рвёт обоих кровью… хой ты, эг! Хромой Гарди стуканул куда надо. Врач приехал. Тут — по репродуктору: «В течение суток будет передано важное правительственное сообщение! Будьте внимательны!». У меня настроение вмиг упало ниже канализации. Врач бумагу строчит: сотрясение головного мозга у обоих, да! Какое сотрясение? Мозгов у них, таких, ни разу нет, ни разу не может быть у них, таких, сотрясения, закурились! А тут — чига с повесткой…
     — Кстати! — вступил ещё один голос. — Анекдот о важном правительственном сообщении, до двух лет по восьмисотой статье! Рулит Ванеш-дурачок до Уандана, жрать хочет, выпить хочет, ну аж переночевать, бедному, негде, подгребает он к горным мудрецам и… это кто наверху? Твой племянник  опять забыл ключ! Наряд вне очереди на кухню! Памяти для!
     Человек с рюкзаком отстранился, давая взрослой тройке пройти. Затем сошёл вниз ещё на пять этажей. Когда он в очередной раз поворачивал, огибая шахту, — долетел ответ Быка:
     — Привет, тядя! Во хорошо! Домой идти с тобой не страшно, а когда гости в бату, па весёлый становится! Если даже совсем пьяный!
     Заскрипел в замке ключ. Заскрипели дверные шарниры. Один из троих сказал:
     — Хэ-э, да я сейчас и ухожу! Опять он пьяный? Лад бояться, он уснул, ложись да спи! Как маленький ты, честное слово! Меня опять забирают. Повестку на работу принесли. Сбор — час.
     Человек с рюкзаком ушёл на второй этаж. Остановился. Дверь подъезда (как раз под ним) заскрипела. Послышались другие шаги: ещё кто-то вошёл на первый этаж. Зазвенели таким же звоном другие ключи. Щёлкнул таким же щелчком другой замок. Стали слышнее голоса двух женщин, которые вели беседу в квартире. Один — незнакомый — увлечённо повествовал:
     — Ну, вот, Олька, мелкий им и говорит! «Буду заниматься только чистой вычислительной наукой, нравится она мне, па и ма, сдавайте меня из обычной школы в специальную!» Те растаяли. Ну а я, такая вся, торчу рядом, будто вся не при делах, а вдруг и говорю-спрашиваю: «Чистой, говоришь? Вычислительной, говоришь? Дела хорошие, да ты скажи нам, мал, отсталым бабам: стащить в той в чистой науке кой-что будет что? Пару цифирок? Тройку формулок?» Он заткнулси. Я ему — ещё: «Такой ты умный! Там — госоклад! Голый госоклад! Без стащить! Уморит или не уморит, ожиреть всяко не даст. Ни тебе, ни семье, ни близким, ни дальним. Одно слово: минимум прожиточный»… Ты, Олька, слышь, кто-то вошёл! В прихожке возится!!!
     Уверенный повествующий голос перешёл в визг.
     — Это мой бата, — успокоил собеседницу другой женский голос. Знакомый человеку с рюкзаком. — Воры так не ходят, Адь, воры дверь открытой не бросают. А папаня, сама знаешь, дверь закрытой не бросает. Если кто-то вошёл и дверь за собой не закрыл, — это мой папаня!.. Ба дар, бата! Опять десятое число? Приплёлся мыть свою потную матросскую спину?
     Дверь квартиры на первом этаже затворилась. Но было всё по-прежнему отлично слышно. И голоса женщин, и — старческий грубый голос, который ответил им:
     — У-у-у, отродье сэйярское! На моей спине — гораздо чище, Оль, чем на языке твоём! Забыла, из какой грязи я тебя вытащил! Забыла! Что с тобой случилось бы на сей час, да и была бы ты на сей час жива, цела, — во-прос, ко-неч-но, ин-те-рес-ный!.. Горячую воду хоть дали?
     — Здрасьте, Энар-нано! — сказал незнакомый женский голос.
     — Вода будет через три дня, па! — сказал знакомый. Тот, чью обладательницу звали: Олит. — Или четыре! А сегодня дони твоя — пьяная счастливая женщина! Могу в рожу свистнуть! Дадут воду, и я вам позвоню! Тебе ведь телефон как герою Свободы восстановили?
     — Хой, ты… я всё расскажу мамке! — искренне возмутился старик.
     — Два раза расскажешь! — позволил знакомый голос. — Отгребай, иди за мост, рассказывай! У меня, глянь, гостей полный бат!
     — Знаю твоих гостей! — обиженно захрипел старик. — Снова таскается к тебе эта Гадь… эта Адька! У неё сплетен в башке — как на Уанданском канале! Станешь говорить: она пришла важное правительственное сообщение слушать?
     Человек с рюкзаком сделал шаг по направлению к квартире. И — вновь отступил: перескакивая через две ступеньки, взбежал сразу на третий этаж. Дверь подъезда в очередной раз впустила кого-то. Кого? Стук тяжёлых ботинок и шуршание плаща могли выдавать и мужчину, и женщину. Старик, выйдя из квартиры, тихим голосом поздоровался. Уронил ключи. Кашлянул. Так же тихо поблагодарил вновь вошедшего, который — человек с рюкзаком догадался — поднял их с пола и вернул хозяину. Протрещал дверной звонок. Та, которую называли Олькой, резко распахнула дверь:
     — Кому сказано, па, отгребай! Будет горячая, сразу позв… Адь, смотри сюда! Я начинаю придумывать желание! Твоя очкатая тёзка — с одной стороны, ты, вся из себя простая женщина, — с другой стороны! Желание загадывать можно! Хорошо, ты к нам зашла! Мой бата опять — еле трезвый. Вернётся, — я боюсь. Только при тебе он тих. Входи, входи. Дверь закрыла? Доставай, наливай, рассказывай.
     — Ба дар, говорят наши друзья хайхасы! — заговорил ещё один женский голос. — Я так бежала! В школе такое творится! Надо позвонить без свидетелей. Всё, что по почте пришлют, — оплачу. Надо! Ну, Олька! Очень надо! В школе — ушей полно!
     Дверь квартиры заскрипела и начала закрываться. Голоса сделались глуше.
     — Ну тебя! Звони хоть самому гражданину президенту, очкатая! Меня не нюхай, я сегодня — не розочка, да ещё и с твоей тёзкой чуток усугубила свою участь… не нюхай, ладно?.. Звони, звони! Город у нас — два ноль два.
     — «Хоть самому гражданину президенту»… — передразнила вошедшая, снимая (судя по звукам) тяжёлый дорожный плащ и беря телефонную трубку. Затрещал диск с цифрами. — Не поминай эгов, они к тебе и не явятся! Междугородняя? Право личного звонка. Герой Свободы, знак двести ровно. Да. Сейчас. Жду, жду.
     Закрылась дверь квартиры. Старик давно ушёл, закрыв за собой кодовую дверь, которой сегодня пришлось так много работать. Выждав несколько минут, вышел во двор человек с рюкзаком. Слабый свет фонаря за песочницей и редкая цепочка до сих пор не уснувших ламп в окнах домов напротив встретили его. Ревущая музыка в пассажирском салоне знакомого автомобиля с громадными колёсами для езды без дорог по сильно пересечённой местности приветствовала его. Автомобиль стоял почти вплотную к дверям и прямой путь во двор лежал через его салон. В ответ на стук по стеклу музыка усилилась. Она теперь напоминала канонаду среднекалиберной артиллерийской батареи. Асфальт под спортивными туфлями человека с рюкзаком содрогался. Стекло перед человеком с рюкзаком дребезжало, когда он стукнул в него ещё раз, решив повторить малоуспешную попытку добиться чужого внимания. Хоть — пишут романисты — всё относительно! Попытка оказалась успешной. Стекло, тоненько скрипя, съехало вниз. В образовавшуюся щель выпали женские трусы и вытек мужской голос:
     — Проблема? Или проблем давно не было?
     Человек спросил в ответ:
     — Гарди, помню, оглашал приказ по данной территории, куда вам стоит ездить, а куда не? Оглашал. Если я вас ещё раз увижу…
     В тёмном салоне раздались брань, изрыгаемая знакомым мужским голосом, — и визг, изрыгаемый столь же знакомым женским. Визг скоро смолк. Мужчина, меняя гнев на милость (буде оная хоть иногда имеет вид смятения), заговорил тихо:
     — Ну, ты чё! Ну, мы тут… правительственное сообщение слушаем… ну…
     Пришёл черёд утихнуть музыке. На смену ей возникли хрипы спешно перестраиваемого приёмника. Пробилась другая музыка. Не напоминающая канонаду. Тоже ушла из эфира прочь. Уступила информационное пространство слабому, вяло-блеющему голосу, который без малейшего желания говорил в равнодушный эфир по-северохайхасски:
     — …я, кай Хасано, волей своей и снисходя к мольбам народа своего, вручаю державу и народ великому достойному соседу — Республике.
     Приёмник умолк. Застучали быстрые шаги ног, обутых в спортивные туфли. Женский визг возобновился… и тотчас же сменился женским же (пускай довольно резким, грубым, злобным) хохотом:
     — Чиги! Вы запомнили, чем можно таких отпугнуть, коль опять что-нито? Драпает! Драпает!
     Человек с рюкзаком был уже на выходе из двора. Он махал рукой, стараясь задержать громадный грузовик с очень широкой кабиной. (Тот поворачивал на проспект. От другого дома. Соседнего. Такой же серии, на те же пять подъездов). Грузовик остановился. Опустилось боковое стекло. Человек с рюкзаком крикнул:
     — Гвардии лейтенант Кенер! Служебная необходимость! Отвезите меня на вокзал, я должен успеть к экспрессу до Анши Дане!
     Из кабины грузовика раздался смех. Не столь же громкий, как из салона харры для езды без дорог… но столь же злой.
     — В Аншу Дане отвезём! — предложил через окно с опущенным стеклом старый, благообразный и в то же время безобразно пьяный гражданин со Звездой Свободы на лацкане мятой военной формы без петлиц. — Бурундук туда едет!
     — Нет времени шутить! — оборвал человек, взбираясь по лесенке и открывая дверцу. — Скорее! Скорее!
     — Кота напугаешь! — сказал из кабины другой голос, произносивший слова чентине так, как их произносят там, где река Дане превращается в Асор. — Ишь, бойкий ценх… смотрите, сэй! То есть, сите! Мой кошак его обмуркивает! Ладно, двигайтесь. Ты, ценха, садись, куда от вас от всех теперь деваться! Сел? Закрой за собой… и, говорят Тан Ан, бьоехали!



     Поток сознания

     Память, как отмечали в старину сэйярские романы, возвращалась к раненому очень медленно. Где — видение, а где — реальный звук, цвет, запах? Температура держалась на уровне сорока. Онхин ассистент — ханх из братства сов — с регулярностью биоробота подходил к постели, неся шприц, полный той огненно-белой жидкости. Очередная инъекция отзывалась болью: сильной, хотя и привычной. Мир вновь терял очертания.
     «Онха! Вертлявый змей! Говори бате: что вы задумали?»
     «Очистить и восстановить изображение вещего Онхи, скрытое статуями пленниц. А кто — «мы»?»
     «Вы все».
     «Читай наши мысли, сам узнаешь. Ты — яр».
     «Яр. И не могу прочесть ничего. Умысел «Чёрных молний» мне хоть отчасти понятен, ибо полностью честолюбив, но твои художественные приготовления…»
     «Чего ради, бата, вспомнил ты о молниях, которых здесь ещё нет?»
     «Их ещё нет, а их умысел есть. Отвечай».
     «Тядя Зор спрашивал о том же. Я ответил то же, что и тебе. Обратись к нему…»
     «Мне ты ничего не ответил».
     «Отвечаю. Соседские дни мирно окончатся, мы с тобой мирно уедем…»
     «Дни оканчиваются не мирно! С вашей помощью или без вашей помощи? Зачем ты встречался с хотами?»
     Ну, их разговор имел место быть наяву. В операционной. Под многократно увеличенной копией снимка, один экземпляр которого стоит у отца в его земном кабинете, а другой лежит у Онхи в нагрудном кармане, в свидетельстве на право вождения автомобиля по кайяту. Кажется, недавно совсем. Но вот это — что? Где и когда приходилось слышать это? На Земле? Разговор шёл по-земному. Но шёл, кажется, на Эе…
     «Давай сравним, Тан Ан. В Скифии царили три царя-ксая — в Хасх Эне княжили три князя-кхая во главе с хал кхаем в Средней столице, Хэдо, девятью стенами препоясанной. Сейчас их — пятеро, но четвёртый был наречён, когда я уже носил меч, а пятый, южный Танхар-яр, — вовсе недавно, перед вашим появлением. Атха вам говорил? Не говорил? Лад. Его дело. В кайяте княжили три князя-кая: Хасано-кай, кай Золотого побережья, ещё в старину сложивший мечи, которые ты видал у Анты, и — кай гор, складывать мечи не желающий. Идём дальше. В дни войн скифы фиксировались в хрониках сопредельных государств как конники шкуда. Что такое на хасхане шкуда?»
     «Бедность, профессор. Бедный, скудный, малоимущий».
     «И ничем не обременённый, кроме самого важного. К примеру, оружия. А если прочесть: конники шкода? Тэтя Алана ругала вас шкодами…»
     «…когда мы баловались и будили шумом маленького Тэйху…»
     «…сиречь творили зло не ради зла, просто ради избытка энергии. Тэ? Тэ. Но наступали дни мирных перекочёвок, и шкода превращались в скифов, скитальцев. Их непоседливость была малопонятна домовитым египтянам, вавилонянам, жителям других стран, городов, больших селищ. Это — тогда и там. Что мы видим здесь сейчас, Тан Ан Витьха? Даже робкие южные раты время от времени снимаются с якорей и переселяются на новые места, слёзно вымаливая у галов… по-южному — халов…  позволения переселиться. На два, на три дневных перехода от старых мест, но — на новые, Вича! Словно с ними беда, словно дальше теплей! Верно цитирую Высоцкого?»
     «Неверно. А этот метод, профессор, — делать выводы о генетическом сходстве явлений на основе сходства терминов, — метод опасный! Во всяком случае, у нас на Земле он многих подвёл. И подводит. И будет подводить».
     «Уточню цитату, когда упом включу!.. Бродягами слывут чентинские эчтеары, потомки контишей и хайхасок. Странствующие сэйяры, потомки ещё более ранних контийско-хайхасских браков времён Ире Пахаря, «в крови матерей яр предка их — вещего звёздного странника — дремал, в крови сыновей яр пробудился»… сам слыхал, сам знаешь. Ещё поговори с Ночным Орлом. Он лучше многих остальных скажет, отчего и для чего на десятой сотне лет взял в жёны рыже-пёструю тэскую тёлку, а не белую горную телицу самых лучших статей. Кай упрям, но рождение кайсана Грома Среди Дня, могучего телом, слабого умом и порочного душою, — аргумент!.. Высокоучёный, сильный и не склонный ко порокам ханх Тигр, сын сына кхая Юга и дочери кхая Запада, может научно объяснить, сколь хорош неродственный брак по генетическим соображениям. Дурная наследственность подавляется, добрая имеет шанс возобладать. Рассказал бы я, как сам Тигр себе невесту по портрету — в лучших традициях старых романов — искал и, главное, нашёл…».
     «Четвёртой, а не десятой сотне лет, профессор».
     «Если бы молодёжь слушала старших, старшие всегда успевали бы многое, многое рассказать!.. Легковеры верят, что каю гор — четвёртая сотня лет. Ладно. Сам сочти. Гром Среди Дня называет Просветителя дедушкой, кай гор Ночной Орёл называет Просветителя отцом. Сколько веков минуло с тех пор, как Сэнта упокоился в Сэнти Яре, а его сын от контийки Олит, горбатый ублюдок Ире, вывел колонистов на берег Дане и переименовал её в Асор? Восемь. Сколько веков Сэнта правил, пока не упокоился? Два. Что ты трясёшь головой?»
     «Да так…»
     «Лад, лад! Вернёмся к Диодору Сицилийскому. Он пишет: во втором столетии до Рождества Спасителя сарматы, родственные скифам, опустошили Скифию. Восстал брат на брата, говорилось у вас. Уцелели царский род и пахари в днепровских городищах, но даже из их числа мало кто участвовал в этногенезе антов-праславян. Скотоводческая степь обезлюдела. Кто не погиб, тот ушёл. Куда ушли скифы? Вопрос номер один! А кто их искал? Вопрос номер два! Кто из вас мог обнаружить нас, если никто из вас не ждал увидеть нас живыми-здоровыми? А мы — вот! Практичные горожане. Романтичные моряки. Мирные земледельцы. Буйные пастухи. У горцев Ночного Орла их буйство — джуды — именем сделалось: джуды, жуткий… ощутил?.. Мы — вот! Добро пожаловать на новую землю твоих древних предков, наш потомок Витьха, Говорящий с Небом! Только учти, сколь уникальна ситуация: предки живут почти одновременно с потомками. Путь от Солнца до Салар, от Земли до Эи, — века и века. Даже для ронских субстветовых звездолётов. Когда рон… прежний Тан Ан Онха-Тигр и его жена Аи-Луна спасли кочевников-скифов, на Земле был второй век до эры. Когда они вывели сто тысяч скифских семей на берег и удлиняющиеся мосты, вопреки законам природы, исчезли, Земля жила в двадцатом веке после эры и «Восток», в соответствии с законами природы, нёс первого землянина во Вселенную. Онха погиб. Против подлости яр бессилен: враги разорвали рона, привязав к осям двух возов. Но недолго продлилось одиночество Луны, явился Орёл, она стала его женой, родился сын Ночной Орёл. Есть вопросы? Задавай вопросы, Говорящий с Небом Коршун-рыболов… новый Говорящий с Небом, ибо живы прежние Тан Ан, уточню я! Но до того, как задавать, вспомни своего двойника на заправке. У вас был общий предок-скиф».
     «Вы — яр?»
     «Куда мне, скромному ханху! Он ехал ко мне в гости, здесь всё, а тебя он заметил».
     «Правильнее будет: «мы — вот они», «до нашей эры», «нашей эры», «вот и всё». А у меня… один сплошной вопрос. Правду ли вы сказали? Хорошо, что вы не советуете идти к нему, предварительно оплатив в Анше Дане курс лечения от заикания! Все советуют. Все — предварительно оплат…»
     ««К нему» — к кому?»
     «К тому, кого даже самые жуткие горцы не называют по имени, говоря: «Тыен», «Это он»».
     Разговор оборвался. Так называемый Старый берег, тёмный и грязный, с обилием матросских кабаков, где профессор никого не знал, — остался за спиной. Начался Новый берег: ярко освещённые бульвары, парки, набережные. Здесь профессор часто отвечал на приветствия. Кому-то проницательный старик кивал, с кем-то здоровался, с кем-то перебрасывался парой фраз, с кем-то подолгу разговаривал (казалось так; в общем, по несколько минут).
     Новый берег никогда не спит. Кто здесь — туристы, кто — местные жители? Мальчишки в плавках, например, — не туристы. Чернявый длинноволосый парень, который вручил девушке цветок, — не местный. Она — местная: понюхав жёлтую серединку и запачкав нос пыльцой, воткнула цветок в свободный дециметр земли на краю розария. Дней через пять будет первый отросток. Фантастически плодородна вулканическая почва склонов Северо-Восточных гор!.. Толстая госпожа — из туристов. Потому, хотя бы, что она — старая знакомая с пляжа гостиницы. Старичок рядом — абориген. Поседевший, одряхлевший, на солидную кайскую пенсию для долгожителей солидно приодевшийся мальчик в плавках. (Или в том, что было в годы его юные, когда плавок не было). Та же вертлявость. Тот же бойкий говорок. Те же подхихикивания. Совет да любовь, говорит дядя Серёжа Мещеряков!.. Скромно одетый парнишка — приезжий. Именно приезжий, не турист. Растерянные глаза. Растерянная полуулыбка. Руки прижимают к груди прозрачную пластиковую сумочку, шарообразно раздутую от впиханных рубашек, маек, трусов, пластмассовых прищепок для сушки белья. Все вещи в сумочке — яркие, пёстрые. Вся одежда на парнишке — двух цветов: синего и белого. Как флаг Ченти. Ах да, ботинки — чёрные… Застрекотал трамвай. Парнишка отпрыгнул. Понял, что грядка пышной (но невысокой) травы с созвездьями цветов — трамвайный путь. Тётя-вагоновожатая ещё раз стрекотнула трещоткой. Девчонка-кондуктор приникла к тонкой сетке, которой — вместо листов металлопроката — обшит трамвайный корпус ниже и выше окон. Местная. А похожа на Фатиму! Ей, как и Фатиме, идёт босая ходьба. Все кондукторы в кайяте ходят по салонам трамваев и автобусов босиком. (За исключением тех, кто ходит в пластмассовых лёгких шлёпанцах). Никаких травм, никаких оттоптанных пальцев — ни с кондукторской стороны, ни с пассажирской!.. Что за долговязая личность, удивительно похожая на Хаси? Это и есть Хаси! Толстую кипу газет он волочёт, как тот чига — сумку. «Ба дар, учитель! Прьиветик, Витьха! Ну, моя удача, я вас встретил! Хоть пару газет отдам, хоть на сколько-то малых мер полегчаю! Вышла первая моя статья! Глядите! Вот! Рубрика «Сто строк о важном»! Прямо на первой странице! Заголовок тядя Ен придумал: «Мальчики в плавках». Толстыми буквами напечатали, в ларьке с угла видать!» Разговор был долгий. Разговор с молодой супружеской парой, которая катила вдвоём одну большую детскую коляску для близнецов, — тоже. Но ни первый, ни второй не запомнился.
     Следующий эпизод, который память воскресила без помех, — это Верхняя окраина. Серия эпизодов. Смутно белеют и одуряюще пахнут в темноте облачной ночи высокие кусты чита и громадные плодовые деревья с гроздьями цветов. Тускло лоснятся камни тропинок вдоль каменных стен, каменных заборов, каменных мостиков. Базальтовый костяк планеты земного типа Эя в системе жёлтой звезды Салар весомо, грубо, зримо выпирает наружу в тесных дворах и ещё более тесных огородиках. Дворы оставляют преимущество за камнями. Но огородики, устроенные всюду, где наклон сделал вид, что желает перейти в горизонталь, спорят с базальтом. Укрывают его почвой. Маскируют листьями кабачков и тыкв, пенистой морковной ботвой, усатым горохом, который целеустремлённо карабкается по кольям и по обрывкам рыбацких сетей. Контрапункт ландшафтного дизайна — обрывистый склон, отвесная скала в цветущих виноградных лозах… и — всё с начала, только всё наоборот!
     Мимо базальтовой стелы с гербом Анши Дане (волны, корабельный якорь, рыбацкая сеть, знаменитая двойная скала Китовый хвост, столь же знаменитое дерево) прошли до рассвета. Завтракали при солнце, сидя под базальтовой стелой с искрошившимся, растрескавшимся гербом каев Северо-Восточных гор (фигура пучеглазой птицы с то ли рожками, то ли ушками из перьев и с треугольным дельтапланом крыльев, по-хозяйски распростёртых в стороны). Завтракали торопливо. Такой же торопливый обед состоялся на поляне среди мощных горных найван. В компании тяди Атхи, Онхи, Энеша, молчаливого и щедро татуированного незнакомца южной приполярно-обветренной внешности в хасанском субтропическом костюме (вроде Антиного) и его сына, манхи двенадцати лет, столь же молчаливого, так же одетого, но совсем лишённого татуировок. Онха говорил: артисты не татуируются, а у кого родовые знаки уже есть, — сводят их. Новый закон. Тядя Ен вместе с Тэйхой подошли незадолго до окончания трапезы. Было им вообще не до трапезы. Равно — не до разговоров с Коршуном-рыболовом из числа новых Тан Ан. Тядя Ен взял тядю Атху и старшего незнакомца за рукава, отвёл в сторону, что-то быстро зашептал. Тэйха принялся кидать камнями в мальчишку. Ситуацию спасло то, что молчаливый незнакомец подманил манх межпланетно принятым движением указательного пальца вперёд-назад, а тядя Атха начал им троим приказывать что-то. Кстати: незнакомец — знаком. Его интервью с тядей Еном шло с упома в номере гостиницы «Солнце для всех». Кто ты? До сих пор — вопрос, знакомец!.. Тэйха извлёк из бокового отделения рюкзака УПОМ-105 и склонился над зачехлённой кинокамерой тяди Ена. Универсал-помощник начал считывать информацию, в голограммах замелькали эпизоды какого-то фильма: гражданин в военной форме Республики Ченти… этот незнакомец со своим манхой… дама в смоляной причёске и серебряных серьгах, которая время от времени пыталась помешать спору трёх мужчин хайхасской внешности… «Переписывает? — спросил тядя Ен озабоченным тоном. — Вы уверены, что мне не суждено издохнуть от горя, когда таможенники засветят её?» Тэйха без слов фыркнул. Тядя Атха сказал тоном успокаивающим: «Не суждено, не суждено!» Тядя Ен вздохнул. Запахло конским потом. Среди поляны бесшумнее, чем призрак, возник кайсан — кайский сын — Гром Среди Дня верхом на вороном коне. Серьги с белым камешком не оказалось. Не оказалось и белых искр в сбруе: от них остались только следы на заклёпках, сбрую по-прежнему усеивавших. Профессор сказал тяде Атхе: «Премонтиус премунтиус!»*. Энеш сказал профессору: «Вы и кенойте знаете!». Тядя Ен рассердился: «Где вы взяли кенойте? Латынь! Язык древней Зэмбли, который изучают Онхины друзья — «Чёрные молнии», чтобы сказать своё веское слово!» Выражение лица тяди Атхи вдруг изменилось. Сейчас оно стало… как бы охарактеризовать… стало лицом человека, услыхавшего явную бестактность и смирившегося с тем, что он не мог заранее принять меры для того, чтобы ничего такого здесь никогда не прозвучало. Диалог возобновился.

     ___
     * Предупреждённый вооружён (лат.).

     «Скромный Тан Ан из числа новых Тан Ан не хотел бы оставлять без внимания ваш, профессор, тезис о том, что хайхасы — потомки скифов. Давайте рассмотрим: кто таковы контиши и кенеры?»
     «Которые сначала возродили, а затем разделили на две постоянно враждующие половины эянский вариант земного Древнего Рима? Встречный вопрос: кто таковы рыжие тэсцы, у которых тэ до сих пор — земля, а ра — солнце, как на языке древних египтян? Кто таковы орни, раз орнито на древнегреческом языке означает — птичья? Побывай в Экваториальной Сумэ, вдумайся в различие между самоназваниями: сумэ… шумер… summer… лето с долгими тёплыми сумерками, когда не спешит сгущаться темнота… вдумайся в различие и в сходство! Руслан пытался ловить меня. Сейчас он со мной согласен».
     «В чём?»
     «В том, о Витьха, с чем невозможно спорить! Разваливалась Империа Романум. Бесправные подданные, большинство, восстали против полноправных граждан, то есть меньшинства. Ужас близкого небытия встал перед десятками тысяч. Целые города подлежали истреблению, сравниванию с землёй, засеванию солью. Умирать никто не хотел. Бесспорно? Бесспорно! Двумя тысячелетиями ранее Чёрная земля Тэ Хем, известная у соседей-эллинов как Эгипет, восстала против рыжеволосых завоевателей, гиксосов, которые за века своего владычества на берегах реки Хапи, известной у эллинов как Нил, успели породить многочисленных метисов, живших абсолютно эгипетской жизнью и поклонявшихся абсолютно эгипетскому солнцеглазому соколу Ра. Кто кому поклонялся, праведные мстители не интересовались. Праведные мстители интересовались, у кого какой цвет волос. Всяк, имевший рыжую шевелюру, подлежал распиянию, утоплению побиванию камнями либо зарытию в песок. Ужас близкого небытия встал перед десятками миллионов. А умирать, Витьха, никто не хотел! Бесспорно? Бесспорно! Человек всегда и везде — человек! Он ищет выход. И находит в самых разных углах самых удивительных… как это у вас… краёв и областей. Ру это понял. Ты возьми да пойми остальное! Век от воплощения истин — уже сорок восьмой, а не, одиннадцатый, скажем. Проклятый принц Тэ сначала гнил в тёмной грязной тюрьме, и никто не мог его спасти, а затем вознёсся на трон, и никто не мог ему помешать, как хемскому Осирису, который сначала умер, а затем воскрес. Есть материал для диссертации? Задание на дом. Во время практики отчитаешься о первых результатах. Что трясёшь головой, прогрессор Сухинин?»
     В селение Сэнти Яр — «столицу» кая гор — яроискатели во главе с Громом Среди Дня вступили незадолго до заката. Той минуты, когда Салар пересекает границу зубчатой нежно-синей стены Северо-Восточных гор правее нагого усечённого конуса Танно Хаш и лесистой островерхой Башни Тан Ан. Знаки Говорящих с Небом на склоне последней — целы: гигантские просеки, которые складываются (если со стороны смотреть) в очертания звезды, лошади, меча остриём вниз и кисти руки с пятью пальцами, судорожно растопыренными. Онха стал взахлёб объяснять всем, что сие означает. Тядя Ен осторожно спросил у Энеша:
     «Друг мой Енар… Энар, дорогие конфеты у вас в Ченти продают… хоть и редко покупают… в отделах «Вино, пиво», а конфеты, доступные по цене, покупают… в те немногие предпраздничные дни, когда их продают… только в отделах «Сладкое». Всегда было так, Енес?»
     «Всегда». — Эн кивнул.
     Тядя Ен пожал плечами. Сделать это (к слову) было куда как затруднительно: правую  руку тянула вниз кинокамера с треногой, левую — фотокамера с громадным объективом.
     «Эн, я побывал в Ино восемь раз — и до сих пор удивляюсь! Один старый сэй… сите… гражданин… пьяный… усатый такой… купил целую кучу конфет на развес. Дешёвых. Самых дешёвых. Отошёл в сторону. Расстегнул хывелю. Стал по одной перебрасывать их туда, на папки с чертежами нефтяной вышки. Бросает и говорит: ««Улыбка»… тоже «Улыбка»… тоже… тоже… но ведь чувствую, кто-то из них врёт!» Что он имел в виду? Какие анекдоты? Мне казалось, я все анекдоты знал!»
     Пожать плечами Эну оказалось гораздо легче, нежели тяде Ену, висевший за спиной рюкзак тяжестью для ястреба не являлся.
     Тядя Ен посмотрел влево. Посмотрел вправо. Решил сказать:
     «Нет тайного, которое не стало явным. Витьха догадывается, сколь часто я гощу на орбите у Руслана».
     «Витьха думал: всё наоборот!» — заверил прогрессор Сухинин.
     «Руслану не приказано к нам летать», — строгим голосом молвил мастер знаний Атхар-яр а сана Танхар а ган Ный. А мастер знаний Онхар а сана Атхар-яр а ган Ный насмешливым голосом шепнул:
     «Стареешь ты, стареешь, бата, раньше ты чётко различал мысли!»
     «Мне сейчас — не до твоих мыслей, сана, я занят своими! Звёздные кибаты предков никогда не открываются без человека с чистыми руками и чистой душой… человека, который, вдобавок, знает дорогу через эговские гиблые дыры, в которых кибаты предков лежат! Это, Тигр, — не мистика. Это, Тигр, — правда. Как его уговорить?»
     «Почему ты такой пхессимист?»
     «Я тебе яр или кто? Многхое знанье — многхая скхорбь…»
     Следующее воспоминание — звериные шкуры на стене землянки. Поверх них — измятый плакат со знаками южной чараяр: «Степная воля». И двумя портретами. Верней сказать: портрет — один. Коллаж. Два совмещённых изображения. Нижнее — Сэтха, тот манха-молчун, со штрихами театральной краски в виде татуировки рода Волков на щеках и лбу. Поверх — Онхар а сана Атхар-яр а ган Ный, точно так же загримированный. Живые оригиналы смотрят на свою совмещённую копию из двух разных углов. Сэтха скрывает злобу, Онха — смех. Гром Среди Дня рокочет: «Обрадуется сестрёнка! Я из-за этой бумажки городскую вонь терпел!» Трёхлетний ляли в детской рубашонке до колен и смешным куцым хвостиком рыжих волос на макушке передразнивает Грома, но затем вдруг, ковырнув в носу, слишком серьёзно для своих почти трёх лет спрашивает: «Росинка влюбилась? Почему большие девчонки влюбляются?» Гром делает жест, будто готов высморкать крошечный носик двумя пальцами, способными смять железную трубу средней толщины: «Брат! Мьного бьудешь зьнать, бьистро сьостаришься! К слову, Атхар-яр, это и есть Тян, Муравей, наш самый мелкий. Он отведёт вас. Бата велел». Тядя Атха кивает. Онха усмехается: «Следопыт Тян Н А Коча — Муравей, Идущий в Муравейник, знающий все выходы-входы? Я как-то по-другому представлял его себе, пока не познакоми… Куда он?» Муравей катится вверх по ступеням-камням к открытой двери землянки, восхищённо пища: «Дедушка приехал!» За дверью, верхом на белом коне без узды и седла, ждёт Тяна второй Гар И Сван на белом коне. Первый Гром Среди Дня, глянув на своего вороного (который отшатнулся от коновязи, словно бы для того, чтобы дать место белому), дёрнул плакат за уголок: «Дедушка! Снять?» Всадник тронул белого коня плетью-хайчой. Стук копыт и писк Муравья стихли за углом землянки.
     «Ты сетовал, Витьха, придётся искать его в горах, чтобы задать ему твои вопросы, — как будто напоминая (или в самом деле напоминая), шепнул профессор. — Иди. Тыен ещё близко. Говори с ним!»
     …Тян, действительно, знает пещеру как свои пять крошечных розовых пальчиков. Перед главным входом, когда тядя Ен сфотографировал всех «дьле исторьи» (кроме профессора: тот отказался), Муравей ещё раз оглядел отряд яроискателей от тяди Атхи, пришедшего сюда первым, до Тэйхи, который прикатил на мотоцикле за минуту до момента увековечения, распугав отару овец и вызвав нарекания со стороны жены кая, рыжеватой женщины, похожей на Дракониху с Островов. Ковырнул в носу. Стряхнул козюлю с пальца. Слишком серьёзно для своих почти трёх лет велел:
     «Тэ. В ближний вы не влезете. Идём через большой дальний вход. Ползите за мной, как слепые щенки за собакой. Куда я, туда и вы. Ждать никого не буду. Кто отстал, — возвращается сюда и идёт в наш бат, там будет Росинка: мы придём через Отцовское ущелье, вы ту дорогу без меня не найдёте. Все всё поняли? Говорю один раз!»
     Онхар а сана Атхар-яр а ган Ный оттянул два пальца левой руки указательным пальцем правой, чтобы поставить Тяну щелбан. Муравей увернулся. Кая-княгиня махнула всем рукой. Поход в недра Северо-Восточных гор начался.
     Грязи было там, в недрах… о-го-го… хой-хой!.. Но были там и белые, как зернистый творог, настенные барельефы, которые созданы без резцов и других инструментов. Именно настенные. Потолок через сотню шагов, которые, да, пришлось проползти, ушёл так высоко вверх, что свет фонарей едва долетал до причудливой бахромы известковых сосулек. Тигр первое время пытался рассуждать о посторонних вещах, зля Муравья. «Слышишь, твой бата кхай-яр Ночной Орёл так и не удосужился выйти к нам из кузницы, чтобы взглянуть на нас! Ещё бы! Он — яр трёх яров — взглянул на нас сквозь стену! Может, он и теперь видит нас? Что он ковал? Очередную пару пламенных клинков? Его пренебрежение ко всем, кто имел несчастье родиться за пределами Сэнти Яра, вошло в привычку!» Тядя Атха молчал. Тян старался пнуть Онхара у сану Атхара-яра а ган Ный босой ножкой. Тигр уклонялся. Со временем Муравей перестал его пинать, а мастер знаний Онхар а сана Атхар-яр а ган Ный умолк. Потому что каждый новый шаг давался всё труднее. Известково-белые красоты по сторонам делались всё красивее. Но пол уходил вниз. Ступенек на природном спуске, разумеется, не было. Была грязь. Та самая. Скользкая. Жирная. В ней, злобно скрипя, возились двадцатипятисантиметровые пещерные слизни.
     «Вы не обижайте их, — слишком серьёзно для своих почти трёх лет сказал Муравей. — А они в вас кислотой плевать не станут. Поскрипят да разбегутся».
     «Разбегутся с кхосмической скхоростью! — сказал Онха. — Тядя Ен! Вы отстаёте! Хватайтесь за мой ремень!»
     То были последние слова, прозвучавшие в пещере. Скользкая грязь… резкие повороты… не до слов! Когда Муравей ткнул пальчиком в белёсый блик, плясавший на стене, отряд среагировал тоже молча. Остановились. Переглянулись. Перевели, как говорилось в старину на Земле, дух. Заскользили дальше. Блик остался позади. Скакнул на стену впереди другой. Такой же. Вспыхнули крупинки известняка в дрожащем кругу третьего. Более крупного. За поворотом вспыхнул сам воздух. Созвездие алмазно-прозрачных светляков искрилось-плясало вокруг яроискателей. Созвездие жемчужно-плотных камешков-шариков — таких же, какой исчез из серьги Грома, — плясало под ногами: то выныривало из грязи на полу, то вновь погружалось. Легенды об огненных пещерах, где обретали силу сэйяры и яры… огонёк в серьге Гар И Свана… так, так!.. Виктор хотел тряхнуть головой. Передумал: надо экономить силы и соблюдать равновесие. То и другое, случись что, будет о-о-очень трудно вернуть. Один шарик — в карман. Можно ведь? Муравей впереди оглянулся… и Виктор понял, что хотел сказать ляли:
     «Оставьте! Бросьте, кто взял! Он с ней не впустит!»
     «Когда ты, наконец, издохнешь, дохлятина?» — подумал в ответ мастер знаний Онхар-ханх а сана Атхар-яр а ган Ный.
     Два огненно-белых шарика улеглись на пол там, где группа только что прошла. Не упали. Улеглись. Совершили мягкую изящную посадку, планируя с огромной (для себя, пятимиллиметровых крох!) высоты в полметра над уровнем грязи, — и в грязи той затихли.
     «Сэ-э… да-а… — подумал сзади тядя Ен. — Путь везде — прост, легко запоминается, так отчего же здесь редко ходят? Ходи да ходи, таскай да таскай…»
     «Не будь с вами Тяна, вы бы поняли, что такое горный щит, — ответил мыслью молчаливый незнакомец, о котором Виктор до сих пор знал только одно: манха Сэтха (странное имя для манхи: Седой) доводится ему сыном. — Тян! Давай так: тядя Ен всё отснимет, и — назад, назад, пока мы живы!»
     «Бата! Ты что! — возмутился мыслью Сэтха, оглядываясь на Тэйху. — Столько лет ждали! Кто не дошёл, тот не дошёл! Мы дойдём, бата!»
     Дядя Огонь взял Муравья за плечико: дал знак остановиться. И остановились все. Муравей, он, профессор, Онха, Виктор, Энеш, тядя Ен Ыр, молчаливый, Сэтха, Тэйха — и Гром, который шёл замыкающим. Гар И Сван подумал в ответ группе:
     «Войдёт туда каждый, кто желает и не боится. Пробудем мы там столько, сколько требуют дела. Но всё, что там, мы оставим там. Кому какая буква не до конца ясна? Горный щит есть горный щит».
     «Сколько лет вы ждали, Седой? — уточнил Тэйха. — Что хотели с собой унести?»
     «Друг детства моего сопливого! — огрызнулся Сэтха. — Щит, который не пустил Большого Эра за Старую границу, — настоящий щит! Хоть и невидимый, как сам яр гор! Но-о-сфер-ное о-ру-жи-е! Сам ничего не хватай, пока идём! Ничего, Медвежонок! Все знаки понятны?»
     Тядя Атха кинул в Сэтху ком грязи, прежде чем мысленно спросить:
     «Кто идёт, кто не идёт? Муравей — впереди, Гром — со спины. Быстро!»
     Конфликт утих. Хотя он с самого начала был почти бесшумен. Через два поворота Сэтхин бата — с откровенным ехидством в каждой мысли — предупредил всех сразу:
     «Ещё советую помнить, что заклинание заранее произносить, пока кибат Говорящих с Небом не открыт, — дело бесполезное. И вредное. Пользы не будет. Ни для кого. А вред будет. Советую помнить».
     Онха мысленно выругался:
     «Ханхай вольноотпущенный! Дёрнули моего бату рыжие эги отпустить вас… дёрнули… а надо было вам на привязи сидеть… на железной привязи… хой, хой, у меня свет пропадает! Заколдовали, выродки, да-а-а?»
     Фонарики на шлемах, купленных в магазине снаряжения для горняков, стали гаснуть. Чем слабее делался свой — с собою принесённый из тёплого живого мира — жёлтый свет, тем ярче и сильнее становился мертвенно-белый. Неземной. Чуждый. Грязь под ногами превратилась в ручеёк. Профессор на выходе из Сэнти Яра говорил об озере… и легенды о сэйярах и ярах гласят, что под землёй есть светящееся озеро… а легенды время от времени сбываются!.. Поворот. Ещё один. Ещё один. Спуск — позади. Белое пламя — в холодном быстром ручье под ногами. Белый свет — на стене… или в стене… или за стеной? Круглая дверь вроде корабельного люка! Словно бы кто-то пробуравил камень здоровенным (около метра в диаметре) сверлом. За дверью — белое озеро. Прозрачное. Искрящееся. Каждая искра — шарик с белым пламенем внутри.
     «Я не сверлил, Вич, — сказал вслух тядя Атха. — Я пробил новую дверь потоком энергии. В тот раз. Когда я за яром сюда приходил. Торопился, знаешь. Мальчишкой я был. Тот ход обрушился, а камни перекладывать мне — говорили  на Зэмбле в тватцатом векхе — лениво… а радиации здесь нет, Вича, предупреждаю, чтобы ты не хоронил себя заранее. Белый свет, который гасит все другие краски, — есть. Но он безопасен. Как возникает? Узнай, прогрессор! Ты решил остаться. Вот и работайте. Ты и Онха. С «Чёрными молниями» не связывайся. И Онхе не позволяй. Они вас обоих плохому научат».
     «Яр руды маи, бый за ас а, яр щурый маий, бый за ас а, яр мира, бый за ас а… — по-хайхасски зашептал вслух молчаливый. Перешёл на контине: — Сэй Ен Ыр, используйте только пото! Лента в вид-аппарате всё равно остановится, когда остановится электрический мотор!»
     «Пускай, пускай Ен рискнёт, — так же тихо возразил вслух дядя Огонь. — У пото нажатие на кнопку — один кадр, одно изображение, у вид-аппарата — множество кадров. Со второй космической скоростью — это сколько? Я, ты веришь, Витьха, вдруг забыл…»
     «Яр, называется! — Онха хмыкнул. — Для Зэмбли вторая кхосмическая скорость составляет одиннадцать целых две десятых кхилометра в схекунду, чтобы аппарат, запускаемый с поверхности, мог преодолеть силу притяжения и начать дальний полёт!.. О других вопросах надо думать! Вон сколько их вокруг, вопросов без ответов!»
     В середине озера за круглой дверью стоял ЭЯ 42. На маленьком островке. Новенький. Целый. Откуда он здесь? Формулируем иначе: кто его сюда перетащил из Отцовского ущелья, в котором он (пущенный вертикально вниз с эяцентрической орбиты) разбился четырнадцать лет и три месяца назад?
     Кто восстановил катер?
     Ночной Орёл?
     В сельской кузне?
     «Что он ковал? Очередную пару пламенных клинков?» — спрашивал тогда Тигр.
     «Дедушка приехал!» — радовался тогда Муравей, который сейчас, вставая на цыпочки, гладит ладошкой полированную обшивку катера. Гром молчит. Гром, который тогда спрашивал, имея в виду совмещённый портрет Седого и Тигра, загримированных под древнего кхая Волка: «Снять?»
     Кай гор не вышел из кузницы.
     Не пожелал?
     Был занят.
     Сэнта, которого кай гор считает родным отцом, тоже кузнечил в одиночестве. Был, согласно легенде, очень нелюдим. Даже по много лет не разговаривал. Как и по много лет не спал.
     Ну, даже на Земле кузнецы не любят, когда их отвлекают разговорами от работы…
     А что видит здесь, на островке, прогрессор Сухинин?
     Откуда прогрессор Сухинин взял, что блестящий объект около пяти с половиной земных метров в длину — и есть старичок ЭЯ 42, на котором новые Тан Ан имели честь перенестись с одного края галактики Млечный Путь на другой край?
     Это — не ЭЯ 42!
     Летательный аппарат, и всё. Чечевицеобразный. Пять с половиной метров в длину, три метра в высоту, полированная обшивка.
     Чей?
     Эянский?
     «Ни се-бе че-го! — выговорил Эн Кенер, стоя на пороге круглой двери. — То есть, ни-че-го се-бе!»
     «Раскройся… раскройся… раскройся… — бормотал Тян, стоя за круглой дверью, возле ЭЯ… то есть летательного аппарата. — Они хорошие… раскройся… хорошие… а если кто-то — плохой, ты его брось сквозь себя, да и всё…»
     Как Муравей попал на островок? Когда? Как успел?
     Исчезла часть зеркальной обшивки.
     Да, именно! Не открылся люк! Исчезла часть обшивки перед Муравьём!
     Растаяла.
     Растворилась.
     Виден пульт управления. Без шкал, приборов, лампочек. Серая доска. Наклонно. Как крышка парты в школе. Два кресла. Над пультом — немой экран. Погашенный. Ну, не включённый. Серо-голубая плита. В правом нижнем округлённом углу её — фотоснимок. Вы проходили медконтроль, курсант Сухинин? Зрение — нормальное? А память? Изображены — слева направо — Росинка и Тигр. Полные имена: Туасин-кайи а дона Унеса-яр-кай а ган Сумер на и Восток на ин гор; Онхар-ханх а сана Атхар-яр-ханх а ган Ный. В светлых лёгких одеяниях с рукавами выше локтя. На их руках, держась когтистыми лапами, балансирует эянский горный филин. Ночной орёл унх, говоря иначе. Освещён со спины. Чёрный силуэт. Клюв-крючок. Перья-ушки. Короткие мощные крылья. Экземпляр мелкий, сантиметров семьдесят от кончика клюва до кончика хвоста. Детали? Приглядимся-ка! Чешуя вместо перьев. Один глаз. Круглый, ячеистый. Слабо поблёскивает. Это эянский унх? Или не эянский? Но ушки — как у ночного орла. Голубой кружок солнца располагается точь-в-точь между ними. В полосе зелёной зари, которая горит над крышами белых высоких зданий. Заходит солнце. Солнце другой планеты. Или восходит. Эти два оттенка, голубой и зелёный, — различимы. Всё остальное при свете озера — чёрно-бело, как в древне-земном или недавне-эянском кино. Как на тяди-Еновых фотографиях.
     «Господи, Свет невечерний, взойди в душе моей…» Любимое выражение дяди Серёжи Мещерякова. Он его напевает, мастеря для храма что-нибудь. Но чьи это слова? Двадцатый век? Девятнадцатый? Раньше?
     «Эг нас задери! — вскричал профессор рядом с Громом, Виктором и Эном. — Всё, как Унеса рассказывает! Дети лазурного солнца, дети изумрудной зар…»
     «Отойди! — прохрипел сзади тядя Ен, толкая профессора. — Отойди чуть в сторону! И думайте вы тут, думайте, прежде чем поминать кого попало!»
     Зашумел электромотор. Зашуршала кассета с киноплёнкой. Онха сказал:
     «Прежние Тан Ан. Вы имели в виду прежних Тан Ан».
     Сэтха спустился в воду. Разогнал белые искры коленями. Глаза на мраморном лице были закрыты. Графитовые губы что-то шептали. Эн отстранился. Пропустил его. Затем — и Тэйху, который, по всему судя, хотел Сэтху поймать-вернуть. Как уверенно движутся! Полная же темнота кругом! Излучение радиоактивного озера… или что говорил тядя Атха… говорил, что здесь нет радиации…  в общем, этот белый жуткий свет, как и свет Антиных клинков, для обыкновенных эян — невидим!.. Ещё раз Эн отстранился, когда Тэйха отбежал назад. Отстранился. Задумался. Сказал другу детства Виче:
     «Вот как тядя Атха стал яром! Вошёл, произнёс слова…»
     «Что за слова ещё?» — досадливо перебил Онха.
     «П… ростые, — выдавил из себя профессор. — Очень простые. Издавна известные. Яр руды маи, бый за ас а, яр щурый маий, бый за ас а, яр мира, бый за ас а».
     «Хау дэ блуда миа, бы э и, хау дэ предисес миа, бы э и, хау дэ унивес, бы э и», — повторил Эн на чентине.
     «Ну, вы, тихо тут, непогребенный сэй Пасада явится…» — шикнул Тигр. И натужно хохотнул, давая понять, что всё вокруг — смешное, милое, ни разу не страшное.
     «При чём здесь тот вечно пьяный дурак? — ответил ему Эн. — Ты видишь? Ты видишь! О чём же…»
     «Их нет здесь, — перебил Онха. — Тысячу лет назад ушли. Больше тысячи. Остался свати вид. Вот и нам бы отвалить… по дхобро здхорово…»
     Говоря так, Тигр сделал шаг к катеру. Другой. Третий. Четвёртый… Вот Тигр схватил Муравья за подол. Оттащил в сторону озера. Тян протестующее пискнул. Онха зашипел:
     «Шустрый… не понять в кого… вот, остудись вон там! Аи и её первый муж Онха — не ваши предки, а мои! Я иду к моим предкам! Я иду!»
     Тядя Атха вскинул руку, словно бы хотел на расстоянии многих метров схватить-остановить Тигра. Но смотрел он в этот миг на тядю Ена, который, трясясь и стуча зубами, менял за порогом телеобъектив на объектив для макросъёмки. Ну, имеется в виду: за порогом люка катера. Далеко от порога круглой двери, на котором только что стоял вместе с Эном, профессором, Громом и молчаливым. А Тигр вдруг… исчез.
     Просто исчез.
     Растаял.
     «Сатараши! — выругался Гром Среди Дня — Буйнопомешанные!»
     «Они хорошие… раскройся… хорошие… а если кто-то — плохой, ты его брось сквозь себя, да и всё…» — напомнила Виктору память.
     «Мы сможем их спасти, кайсан? — крикнул ранее молчавший молчаливый. — Ты знаешь, как их оттуда вытащить?»
     Вода за катером шумно и ярко плеснула. Приняла что-то в себя. Или кого-то? Хой, там упал в воду Онха! Муравей, профессор, Тэйха и тядя Атха бросились к нему. Тигр дрыгал ногами в воде. Колотил руками по воде. И кричал, захлёбываясь водой и выплёвывая прозрачные брызги:
     «Он… я не дотянулся, а он, контиш… он… он…»
     Весь этот видео- и звукоряд отвлёк Виктора от наблюдения. Прогрессор Сухинин упустил из вида момент, когда тядя Атха вернулся к катеру. И смог зафиксировать другой момент. Ещё более впечатляющий. Когда мастер знаний Атхар-яр а сана Танхар а ган Ный поставил сэя корреспондента имперского агентства информации Ена Ыра на тот берег озерка, который являлся дальним по отношению к круглой двери. Поверх гранул. Которых было там не меньше, чем в озере. Хотя там они не светились. Лежали. Алмазные такие шарики. Шлёпнул почтенного корреспондента имперского агентства новостей по округлой подштанной части телес, ответственной — согласно древним земным и современным эянским понятиям — за все не вовремя найденные приключения. Вручил ему его аппаратуру. Сказал:
     «Общая команда! Все к нам! По воде! Мимо островка, на другой берег, к кибату не приближаясь! Горный щит начинает действовать, обвал сейчас начнётся, а когда начнутся вспышки, не знаю даже я!»
     За спиной Виктора нарастал гул. Виктор не оглядывался. Пару десятков секунд спустя, когда отряд (застигнув на середине озера и утащив с собой Сэтху), осуществлял дружное передвижение в указанном направлении, следить за тылами стало некому. А из двери хлестал в сторону озера — как незримый водопад — низкий инфразвуковой рёв (гораздо ниже, чем самые густые басы обычного звука): сигнал близкой большой беды. Об инопланетной зеркальной кибитке все забыли. Следить, как катер закрывается, оказалось некому. Все, кто бежал мимо него по воде к противоположному берегу озера, смотрели на чужой летательный аппарат — и не видели.
     Инфразвук действует целиком на организм, на отдельные органы чувств не действуя. Вызывает страх. Безотчётный жуткий ужас, который на древней Земле времён эллинов с их легендами о горно-лесном демоне Пане назван паническим. Виктор умел определять инфразвук. Благодаря тренировке по методу дяди Лёши. Но тренировка была ну о-о-очень долгой! Дядя Лёша говорил: умение определять низкочастотные волны спасло их. Его и дядю Серёжу. Инфразвук возникает во время шторма, подземного или океанского. Возникает, между прочим, и в реакторах, когда расщепление ядер горючего идёт не по стандарту, грозя бесконтрольным взрывом. Вроде взрыва, который сжёг «Бурею». Если бы дядя Лёша и дядя Серёжа не догадались надеть скафандры специального назначения… как бы тогда ЭЯ 42 под дяди-Лёшиным управлением оказался здесь? Ничего бы не было! Вернее, всё было бы по-другому… и на Эе до сих пор не знали бы, что за Оком Вселенной кружится мир Зэмбла!.. Инфразвук слился с колебаниями скал. Вибрировал воздух. Тряслось мелкими волнами озеро: искры бились одна о другую. Тёмного коридора за круглой дверью (похожей на след гигантского сверла в теле горы) больше не существовало. Громоздилась новая стена. Тонны оседающей породы. Будто вдруг проснувшись и желая снова лечь, порода ворочалась там. Перемешивалась. Перетекала. Выбирала позу, в которой удобнее будет коротать века и тысячелетия. Когда обвал улёгся, а неслышимый звук совершенно стих, тядя Атха сказал весёлым голосом:
     «Сейчас все знают, почему Дракон на Островах просил Эна одну стенку разобрать, а другую сложить! Ну, Эн? Справишься?»
     Эн Кенер справился. Он без тяди-Атхиных объяснений понял, что разбирать. И как. И где. На спасительном берегу. Другой завал. Пролежавший здесь много лет с тех времён, когда сюда вошёл Атхар-кайсан, а вышел Атхар-яр-кайсан. Завал по ту сторону катера. Завал вокруг полированного шара. Более крупного, чем катер. С трещинами, в которых сияли, сыплясь наружу, бесчисленные искры. Гранулы. С топливом? С энергией? С этим бесцветным светом в каждой шарообразной капле. Старый завал успел спрессоваться, а что могло рухнуть, — успело рухнуть. (Второе — важнее первого). Встав цепочкой, яроискатели передавали друг другу мелкие камни, которые, как при игре в бирюльки, вынимал и бросал им Энеш. Крупные куски тела Северо-Восточных гор швырял в воду мастер знаний Атхар-яр а сана Танхар а ган Ный. Пучком энергии. Пучком яра. Резко выбрасывал вперёд руку — и что-нибудь падало. Или ломалось, например. Или отлетало. Весом от одного центнера до пары десятков тонн. Работа шла в молчании. Только посреди процесса — незадолго до того, как решили сделать первый «обхщий пхерекхур», — тядя Атха вдруг шумно и зло, будто коршун, налетел на Эна Кенера. Между ними состоялся странный диалог.
     «Больше так удар руками через воздух не наноси, Эн! Ты понял? Никогда! Сатараш!»
     «В другом месте надо было бить, тядя Ат? Здесь не надо было бить? Могло свалиться?»
     «Я ему об одном, он мне о другом! Ты хоть понял, о чём я? Не твоё это! Запомнил? Я спрашиваю, Эн: ты запомнил?»
     Камни, камни, камни. Десятки, сотни, тысячи камней!.. На пять тысяч сто сороковом, после пятого «пхерекхура», профессор вдруг запыхтел, трудно переводя дыхание:
     «И произноси ты, Эн, по-вашему… уф… зачем тебе хасхан… если сэй Пасада… уф… всё всегда по-вашему…»
     Что произноси? Кто произносил? Эн давно молчит, складывая из камней старого завала новую опорную стенку для громадных глыб, мимо которых предстояло выйти на свободу. Молчит одиннадцать часов тридцать две минуты. Онха, вроде, что-то кому-то хочет ответить. И ответил. В палатке перед батом Ночного Орла, кая-яра гор. Отряд, выбравшись из грязной щели между обломками настоящего ЭЯ 42 и вытащив горбовики с гранулами, еле удрал от белого огня, который рвался оттуда же. Тядя Атха толковал о вспышках. Белое пламя — вспышка?.. Перед Сэнти Яром остановились. Смыли пещерную грязь в холодной речке. Онха долго чихал после этого. Даже когда оделся в палатке во всё сухое. Не мог спать. Ворочался. Перетряхивал постель. Вот он встал. Вылез из палатки. Сел перед ней. Сказал в ночь: «Я не смог… не смог взять… а он, контиш этот…» — и снова умолк.
     Вслед за Онхой из палатки выбрался Энеш. Сел рядом с ним. Заговорил, обращаясь непонятно к кому на грамотном старательном хасхане:
     «Уважаемая, доброй ночи! В вашем роду есть предсказатель? А вы умеете сны разгадывать? К чему снится старинный корабль? Не как сейнер на Островах. С парусом. С вёслами».
     «Вот набегался бы ханх днём по девкам, и не снились бы ему, сестрёнка, разные глупости! — сказал в ответ голос пожилой женщины. — Как считаешь? Ты никак не считаешь. Вид твой разлюбезный идёт. А ты, ханх, дождись, когда очередной сказ дойдёт до конца, и сходи к ней в гости. Тебе говорю! Тебе! Отец уехал. Коль сама Росинка тебя через порог обратно не швырнёт, — поболтаешь весело! Ну, едем, братишка Муравьишка! До чего тебя измучили! Не бойся, не бойся, не уроню!»
     Женщина засмеялась. Звякнул металл. Подковы коня на каменистой почве. Конь ушёл, смех утих. Рядом послышалась музыка. Тягучая, трескучая. Из динамиков? Другой женский голос — молодой — произнёс: «Их злые песни нам ни к чему. Тыкай носом в упом. Лад. Выключил. Со мной идёшь? Сядем, душу мою на ветерке остудим. Вот были люди в старые времена! Звериный язык понимали! Сейчас, вижу я, человеку человек по-человечьи говорит — а никакого понимания нету! Садись, садись. Ещё успеешь». Долетели звуки шагов двух пар ног: одной — босиком, другой, судя по всему, — в обуви с гвоздями, которые скребли по камням. Захлопали крылья. Сильные. Быть может, — небольшие. Но сильные. Слово «захлопали», впрочем, мало подходит. Заработали. Звук — тихий. А воздух от их движения взметнулся так, что дрогнул кисейный прямоугольник — застёгнутая дверь палатки. Молодой женский голос произнёс с немалым огорчением: «Улетел, гуляка! Весной и у птиц — любовь!» Возникла пауза. Которую только секунды через три заполнил Эн Кенер:
     «Девушка! Вы — местная? Как вас зовут?»
     «Эги ночные! — выругался голос. — Снова ты?»
     Зарычал пёс. Мальчишеский голос наверху, на плоской крыше бата, старательно изобразил не мальчишескую хрипотцу:
     «Вышел к нему их ценха, которого Тьма Перед Зарёй дразнит — ханх. Сиди. Если что, не сплю».
     «Сокол, кинь в меня хайчой, я оставила её там, звёзды считая, — попросила женщина. В воздухе что-то зашелестело. — Видишь, ханх? Моя девичья хайча! Нахалов больно хлещет!»
     Переступили с места на место лошади. Две. То есть, одна из них переступила с места на место, другая пошла к палатке. Встал Эн. Быстро. Как выражались в старину на Земле? Взлетел, будто поджаренный? И заговорил — вернее, зашептал — он тоже быстро, ну о-о-очень быстро, ну о-о-очень другим голосом:
     «Д-девушка! Как вас зовут? Вы — местная? Говорящие с Небом… прежние Говорящие с Небом… ваши родственники?»
     «Убирайся, ценха! Убирайся! Бата, сотвори ему сон! Он своих ушёл, болтается здесь, разговоры затевает!»
     Собака рыкнула ещё раз. Нет, рыкнула ещё одна собака. Которая прибежала за тем вторым конём. Донеслось восклицание Эна Кенера. Затем — визг рвущейся ткани, сквозь которую Эн влетел в палатку. Шёпот профессора раздался через пару секунд:
     «Яра зоры?»
     «Будет он руки марать, как бата об тяди-Енову задницу!» — простонал Тигр, когда цоканье когтей и копыт по камням стихло.
     «К слову, — довольно громко произнёс тядя Атха, шелестя в темноте книжными страницами. — О том, что вы видели у Тан… у ронов, ей не рассказывать! Легенды — легендами… ну так вот пускай они легендами останутся!»
     «А что мы видели?» — (Тядя Ен вздохнул и почесался).
     «То, за чем мы туда ходили, — возвращая книгу в рюкзак и вынимая другую, ответствовал мастер знаний Атхар-яр-ханх а сана Танхар а ган Ный. — Зря ходили, как выяснилось. А вы, учитель, правы. Эн жив? Помочь? Витьха спит или хорошо притворяется? Сейчас даже кай гор ничего не слышит, я наши слова глушу, но я здесь — не во всякое время!»
     «Правда, правда… кто-нибудь когда-нибудь догадается… ньекуда пьроще! — то ли согласился, то ли мягко возразил профессор. — Их было трое, Сэнта взял свати вид с собой, вылетая спасать друзей, потерявшихся на Эе… но мы должны молчать. Или даже не друзей. Потомков. Отдалённых. Известных ему только по вот этому свати виду. С тех пор как они улетели, на Роне прошли века. Десятки веков. Известная закономерность».
   «Нха бхоковую, общий приказ, — скомандовал тядя Атха, доставая третью книгу. — Эн, ложись удобнее. Хой, фантазия у вас, учитель!»
     «А в чём я не прав?»
     «Да во всём правы, учитель, вот что самое интересное! Как я-то… хой, голова моя, голова!.. Все спят?  Кто-то в словесной форме не уяснил, что такое нха бхоковую? Могу яром продхублировать».
     Засыпая, Виктор уловил обрывки мыслей гвардии сержанта Кенера. Сильно постаревшая за четырнадцать лет, но до сих пор красивая тэтя Олит говорила, стоя под низким потолком из белёных железобетонных плит и держа перед собой Энов рюкзак:
     «Возьми китель. Надень».
     «Он — мятый, ма!» — ответил ей Эн Кенер.
     «Слушайся маму! Надевай! Хотя, конечно, весьма горестно, когда человек только в определённой форме начинает приобретать определённое внутреннее содержание, а без неё опять становится чем-то бессодержательно-бесформенным! До сих пор — такой же стеснительный. До сих пор так же плохо говорит. Трудное детство? Влияние дедушки? Всё давно прошло… давно прошло!.. Я о тебе говорю. О тебе».
     «Ну, ма!»
     «Да, ма. Которая тебя хорошо знает…»
     «Оль, лады вам! — засмеялась, перебивая тэтю Олит, их новая соседка тэтя Адит. — Мне такой зять и нужен! Что по форме, что по содержанию! Слышишь: обратно свадьба едет, обратно харры сигналят! Чё ты сказала, Оль?»
     «Ну, если ты не услышала, то сказано не тебе. А Эн в меня удался. Эр — дитя Свободы, в покойного Арьху. Цельный кристаллик. А этот — в меня. Слои, слои… то светлые, то тёмные…»
     Низкий железобетонный потолок уходит ввысь. На высоту базальтового потолка Онхиной лаборатории в замке Тано, над Двором пленниц. Кричит где-то рядом тядя Атха:
     «Я знал, что ты глуп, но ты оказался ещё глупее! Для чего ты вводил раствор? У тебя не хватило ума, чтобы задать вопрос «Для чего?» Большому Эру, но у тебя должно было хватить ума, чтобы задать этот вопрос мне!»
     «Какой раствор?» — спрашивает в ответ Онха.
     «Даже на то, чтобы различить, мозгов не хватило? Правильный вопрос! Для правильных ответов! И ещё более правильных дальнейших действий! Ты должен был спросить у Витьхи, прежде чем доставать раствор «Северо-Восточные горы» из несгораемого руба: призывал ли он там, на дороге возле Ино, яр… то есть хау, прежде чем ударить со спины?»
     «Витьха не способен звать яр!»
     «Убогое отродье, при чём здесь Витьха? Яр, то есть хау, призывал из Пасадиной гранулы Большой Эр!»
     «Тядя Эриш?»
     «Мой сын — мой позор!»
     «Мы сейчас будем вынимать пули, бата?»
     «Мой сын — мой позор! Какие пули? Яр, хоть и не настоящий яр, а из гранулы, он — всё-таки энергия! Какие могут быть пули? Где? Яр крови моей, будь со мной, яр предков моих, будь со мной, яр Вселенной, будь со мной!»
     Мрак лопнул на две половины. Одна взлетела вверх, как купол чёрной палатки. Другая, оседая на пол, растеклась пещерной слизью. Зашипела. Всосалась в паркет. В полированную мозаику из цветных камней. Все полы старой части замка Тано — такие. Потолки, стены, балконы. Базальт. Литой. Зелёный или красный. Без украшений. Точно как в уанданском президентском дворце. То есть, президентским дворец стал четырнадцать лет назад, а построен давно. В такой же технологии. Базальт выглядывает из-под настенных ковров, звериных шкур, коллекционного оружия. Между остатками темноты горит слепящий луч. Голубой. Ярко-голубой. Несравнимо более яркий, чем небо за окном, над статуями прикованных пленниц. Лазурное солнце… солнце мира, где заря имеет изумрудный цвет… оно бросило свой луч в мир жёлтого солнца Салар, в мир Эи!.. Зажигается свет под потолком операционной. Свет пахнет лекарством.
     «Тэ та, сана! Вот так, сын! — смеётся где-то далеко дядя Огонь. — И спрашивай у меня обо всём, спрашивай! Я ещё жив! Я ещё рядом! Я могу помочь не только тебе! Яры мало что могут, и я это сейчас, на склоне дней своих, понимаю! Очень мало по сравнению с теми, у кого чисты руки и души! О ком говорил Просветитель?»
     «Собрался умирать, бата? «Склоне дней»!.. Ты — яр, и яр совсем не старый! Ты знаешь, когда ты умрёшь?»
     «Нет, Онха! Нет, Ру, хоть ты и молчишь в мыслях! Яры не умеют прорицать. Говорю заранее, чтобы вы не заблуждались хоть насчёт этого».



     Осенняя страна

     — Проснулся? — спросил тядя Ен, не оглядываясь. — Добр вечер осени доброй, говорят здесь, у нас в Конти!
     — Осень. — Виктор немного подумал. — Столько месяцев прошло! Была весна!
     — До сих пор есть весна! — Отставной корреспондент имперского агентства новостей засмеялся, но опять не оглянулся. Он следил за шоссе, временами поворачивая рычаг, который в его музейной (на редкость работоспособной для своего возраста) харре играл роль руля. — За океаном! В Ченти, Хасано, Хасх Эне. В Конти, Тэ Ра, Орни, Туто, Зас, Маумау… в общем, здесь — везде осень. На севере Кено, где семьдесят два года назад родился нано Анар Кенер, — даже зима, полярные сияния разгораются! Интересно? Каждый раз удивляюсь! И каждый раз убеждаюсь: для Конти осень — самое подходящее время. Вы на Зэмбли говорите: типичное. Страна осени. Страна угасания. Страна дрёмы. Красивой дрёмы, я соглашусь. Штирлиц любовался весенним лесом, я любуюсь осенним виноградником. Если бы не желание поскорей проскочить идиотский переезд, я и сейчас остановил бы харру… но поезд будет вот-вот, вот в чём дело! Представляешь, Витьха, сколько — Ру говорил — человек живых людей ждёт тебя?
     — Тебя — это меня. — Виктор ещё немного подумал. — Почему не тядю Атху?
     — А потому, о Витьха, Говорящий со Светилами, что ты первым из ваших ступил на землю Конти! До тебя никого не было. — Тядя Ен сделал паузу: автомобиль, которым он управлял, тормозил перед шлагбаумом, ярко-полосатый брус за ветровым стеклом опускался. — Не ваших тоже не было. Ни вещего Онхи, ни Сэнты с его проклятием, ни Аи, ни тэского принца, если Руслан угадал и если принц — тоже не ваш Тан Ан, а прежний. Ниикаво! Ниичаво! Заокеанские рассуждения о проклятиях как о внешней причине внутренних бед лишены основания. Что мы здесь творили, то мы здесь и натворили. Аналогичная история случилась в первую декаду Соседских дней с суперкристаллом, который рос у Ольки в лаборатории. Дура лаборантка слишком слабый раствор линула, — от многогранного гиганта остался жалкий набросок, три чудом уцелевших рёбрышка. С людьми, Вить, — так же. Упала концентрация веществ в растворе, нечего сосать, — и остаётся от сложной личности элементарный скелетик на трёх опорах: жрать, гадить, совокупляться. Был тупой свинячий потребляж, стал тупой звериный выживаж, вот вам и весь поумнёж, говорили на Зэмбли в двадцатом веке…
     Тядя Атха полуобернулся на втором переднем кресле рядом с тядей Еном, чтобы можно было видеть и железнодорожную колею, и Виктора на заднем сиденье для двоих. Напомнил:
     — Ен, когда ты говорил о трёх системных файлах персональной ЭВМ, у тебя получалось гораздо понятнее. А Просветитель здесь бывал. И в Кено. Из Кено он ушёл служить хандмару.
     — Ввод информации — жрать, вывод информации — гадить, копирование информации — совокупляться и плодиться… то же самое, Ат… ну а в Конти бывал только амбициозный кенер, который, поняв, что его карьера вот-вот тю-тю, вышел в отставку через Тар! — возразил тядя Ен. — Мы эту тему потрогаем завтра. Не сегодня. Витьха чересчур слаб даже для того, чтобы просто слушать наши с тобой споры.
     — Болтать — не устать, не устали бы слушать, говорит в таких случаях Кольха! — Тядя Атха умолк, считая вагоны с трафаретами «Зерно», которые катились перед тупым носом машины, за планкой шлагбаума. — Сто сорок четыре. Следом ползёт ещё один состав о двух локомотивах. Больше там будет? Что касается Витьхи, то и я запрещаю тебе вовлекать Витьху в дискуссии. Запрещаю как лечащий врач. Твои студенты наскоро убедятся, что Тан Ан — не сказка, и я уложу его спать.
     — Ат, но…
     — Никаких «но», Енха! Вить будет слушаться меня, раз родного отца не послушался! Что касается твоих, Ен, «осенних стран», «угасаний», «дрём»: пока второй состав ползёт, я скажу кое-что. С первым я согласен. Я имею в виду не состав, а «осеннюю страну». Со вторым — нет. С третьим — нет аж два раза.
     — Почему два? У вас, хайхасов, бытовой счёт — не парами, а четвёрками, по числу ног коня. «Гадай четырежды», «восхищён четырежды», «спорю четырежды»…
     — Стало быть, по поводу несогласия как такового приват-доцент Имперской школы журналистики и почётный гражданин Ен Ыр не возражает?
     — Сердишься, Юпитер, значит — ты неправ!.. Слегка утешу. Осень — не только угасание. Осень — урожай. Результат. Итог. Кто что посеял, тот то и пожал. Вспоминаешь Кольхину книгу? Чего мы, контисы, добивались на протяжении веков, сея ветер, грабя весь мир и проедая награбленное, — того мы, наконец, добились. Все полезные программы на наших давно не проверявшихся магнитных дисках рассыпались. Остаётся, да, тройка системных файлов. Ввод информации, вывод информации, копирование информации. Либо — даже пара. Жрать и гадить, чтобы совокупляться без копирования, без воспроизводства, поскольку рождаемость в Конти падает, падает, падает!.. Когда я начну разбираться с делами о старой моей квартире, коль уж сынок переехал на казённую жилплощадь и другая ему не нужна, —  я возьму тебя с собой. Ты, как гражданин Конти, хоть и почётный, сгодишься в свидетели… а заодно глянешь на моих знатных соседей. Сделаешь вывод о том, чтО предпочтительнее: когда подобное плодит себе подобное… или когда, совокупляясь и сразу делая аборты, вымирает без наследников. Реальные результаты реального развития контийского тысячелетнего рейха предстанут наяву перед тобой.
     — Стыдно за них, Ен?
     — Стыдно за себя, Ат. Ведь я — контис во всех поколениях.
     — Лад, Енха. Ил то е та, скажи теперь: а те, кто ждёт тебя под окнами новой квартиры в доме «Телемская обитель», — не итог развития той же Конти по тому же тысячелетнему пути? Говорящие с Небом, ты говоришь, не летали сюда. Кто прилетел в голубом вертолёте и сбросил твоих студентов такими, каковы они сейчас?
     — Яр, а злишься!.. С чего ты взял, что ждут? Они бы и в аэропорту ждали, раз так. В аэропорту их не было.
     — Ждут, Ен!
     — Полагаешь?
     — Я тебе — яр или кто?.. Ждут не только они. Но я — с тобой. Состав прошёл, проезд открывают. Трогай харру. Тоже сто сорок четыре вагона! Хотя, они ведь — пусты. Под загрузку идут. К зерновым причалам. К тэским кораблям. Составы — одинаковые. Видна планомерность. А статью ты, Ен, не пиши.
     — Какую?
     — О чём. Так вернее. Трогай, Енха, трогай, сзади сигналят! Да, несправедливость. В порту тесно от зерновозов: все узнали, что виноград без хлеба кисел и можно урвать с вас, горемычных, сто два своих гроша… гросса вместо двух гроссов за меру в прошлом году, когда знаменитая пшеница северо-востока Конти уродилась и вы не были горемычными. Хандмар — один из игроков. Всё — правда. Особенно — последнее. Но ты не пиши.
     — Ну, Ат! Ну, знаешь! — возмутился тядя Ен, наблюдая, как другой автомобиль переезжает через рельсы рядом с его харрой. — Сейчас, на самом деле, напишу! Не статью! Фельетон! Я — человек свободный, у слова «уволили» есть хороший родственник — однокоренное слово «воля»! Я избавлен от заработка, но я избавлен и от опеки! Я теперь — не содержанка на милостях! В Кено всю мою писанину с удовольствием публикуют…
     — Скажи заранее, Ен, куда тебе сухари передавать. Я, дикарь южный, по дикости своей только и знаю: не в Кено.
     — Сорок лет подряд всё Ен да Ен! И тридцать пять из них мне стыдно быть контисом!
     — А я семнадцать лет подряд всё яр да яр. И ты время от времени слушайся. Пока я жив. Езжай, езжай! Зелёный сигнал созреет и покраснеет, ожидая, когда ты тронешь харру!
     Старый автомобиль сорвался с места. По-Ванхиному. Или по-Онхиному. Сегодня утром (пока не знал, что уволен) тядя Ен точно так же гонял новую корреспондентскую «Тя 102 руле мод» по буграм Анши Дане. Телеграмма — приказ ступить на брег Империи — пришла около полудня. Тамошнего полудня. Всё свершилось молниеносно. Даже авиабилеты с курьером прислали!.. Боль от толчков прожгла позвоночник. Скоро доедем. Можно будет лечь. Вытянуть правую ногу. В очередной раз поблагодарить тядю Атху за то, что сумел удержать прогрессора Сухинина на этом свете…
     Что ты затеял, прогрессор Сухинин? Ты хотя бы представлял себе, куда ты лез? Что ты способен сделать на Эе голыми руками? У тебя была программа? У тебя не было никакой программы. Ты только мешаешь дяде Ру и дяде Коле. И их программе… которая у них есть. И у них. И у Дубль-Ру. И у всей Земли. Ты не сделал работу, за которую схватился. Значит, — обманул тех, кому ты мог и должен был помочь. А Жеребёнка ты, к примеру, просто бросил! Он так надеялся на тебя! И остался один! Там! Один! Наедине с той проблемой, которую хотел поднять в новом своём репортаже! С пачкой свати видов в руках! «Смотри сюда, Витьха! Я должен об этом написать. Я не знаю, как. Даже зная, о чём. Хоты мне всё рассказали. Когда истребили то гадючье логово, замаскированное под караульное помещение кайских стражей. Девчонка была жива. А за сутки до того — ещё и здорова. И выглядела, как на вот этом первом виде. Как все в её пятнадцать лет: неискушённая… настолько же доверчивая, насколько и лукавая… простая ланка из простой семьи! То, что ты видишь на остальных видах, произошло с ней за ночь. Солдаты-ценхи, переряженные в кайских стражей, засняли весь процесс. Как связывали, как насиловали, как резали. Анта пытался спасти её. Она всё твердила: «Обещали… узнаю то, что никогда не знала… улыбались… смеялись…» Последним её дыханием было тоже: «Обещали…» Я должен обо всём написать. Слово правды — моё оружие. А как? Я не знаю слов, которые стреляют лучше, чем снайперская «То три»! Моя военно-учётная специальность — снайпер. Мне не хочется писать о них. Мне хочется стрелять в них. Только стрелять. Чтобы этих ценхов… чтобы таких ценхов на земле Хасано вовсе не осталось…»»
     — Один совет, — сказал вдруг тядя Атха. — Жаль, не могу объяснить, как его выполнить… но никого ты, Вить, не обманул и не бросил. Репортажи с мест событий — обязанность Хаси. Он её, кстати, выполнил. Газета печатается, утром поступит в ларёк. Дракон обещал проконтролировать, чтобы ларёк не снесли.
     — А моя обязанность? Где вы видите прогресс, благодаря которому такие события прекратятся навсегда? Я его не добился! — крикнул Виктор, забыв, что нужно хоть чуточку удивиться: откуда Атхар-яр столько знает… даже при условии, что он яр? — Здесь нужна комплексная экспедиция! Две экспедиции! Три! С самым лучшим снаряжением! С самой лучшей подготовкой! С такими знаниями, каких у меня и близко нет! А я… влез сюда с голыми руками…
     — Когда сражаешься голыми руками, враг едва ли вырвет оружие из твоих рук. А знания, Витьха, отягощают не только руки, но и душу.
     — Смеётесь вы, яры…
     — Иногда смеёмся, Вить. — Тядя Атха покачал головой. В свете фонарей за стеклом блеснули, как золото, его светлые короткие волосы. — Но я сейчас о другом думаю. Хорошо сказал Ен: осенняя страна. Страна плодов. Страна результатов. Ты, Витьха, с его высоким светом Ченти-хандасом встречался? Будь мил: помолчи, когда с ним буду разговаривать я.
     Харра завизжала протекторами. Хотя уличный светофор впереди по-ночному мигал жёлтым, разрешая проезд в обе стороны.
     — Шутите вы, яры… — ворчливо заметил тядя Ен, прежде чем вновь нажать на газ. — Где ты с ним разговаривать собрался?
     — А Хасх Эне является весенней страной, — вымолвил тядя Атха. — Бурно растёт, бурно цветёт, привлекает самых разных насекомых… жаль, плодов не видно! Ты кем служил до журналистики, фон Штирлиц?
     — Фоном… ханхом не бывал ни разу! — ещё ворчливее ответствовал бывший корреспондент имперского агентства новостей. — Кайским происхождением вообще не могу похвастаться! Все мои предки — виноградари. Деньгу на учёбу в университете, на факультете словесности… ты сам знаешь, имперской школы журналистики ещё не было… и почему не было, сам знаешь… принесли мне вот эти двое! — Тядя Ен оторвал от рулевого рычага одну, а затем другую руку. Обе были у него короткопалы, с широкими ладонями. — Но вот чего я совершенно не хочу, так это, яр-ханх Атхар, вот чего: чтобы ты увидал родовую крепость Ный в том же виде, в каком днесь пребывает цитадель Ченти-хандаса! Многое знание, многая скорбь…
     — Многое знание, многая скорбь, — повторил тядя Атха. Без малейших следов акцента. Чистейшее земное произношение… как и у тяди Ена, кстати говоря! — При чём здесь родовая крепость? С этого места, будь мил, подробнее.
     — Ты яр или кто? Читай мысли! — буркнул отставной корреспондент, поворачивая харру с главной улицы на боковую, в тупике которой выделялось, даже при не щедром свете фонарей отчётливо, здание своеобразной архитектуры. ЗАмок. Высокие крыши, острые шпили, стрельчатые окна. Только не серо-гранитный, как (узнал позже Виктор) все перестроенные и благоустроенные цитадели в округе Метрополис. Бело-розовый. С примесью золотистого там, где в отделке употреблён металл.
     — Вон она, «Телемская обитель»… и я, как всегда рядом с ней, лишаюсь умения мысли читать, столь мощна её ноосфера! — Атхар-яр а сана Танхар а ган Ный засмеялся. — Сфера разума!.. Ты, видно, имел в виду, что своей земли у Ченти-хандаса давно нет, он держит только крепость и сад, а остальное, как изволят шутить придворные, — за океаном? Но он разорился, содержа три тысячи семейств беглых сэйяров в течение двенадцати лет! Всем известно всё. Неизбежное зло, которое вполне искупает ту паутину по углам, о которой ты подумал…
     Харра, не доехав, остановилась у обочины. Тядя Ен, оставив рычаг-руль, обернулся к прогрессору Сухинину.
     — Витьха! — крикнул тядя Ен. —  Скажи ты ему! Паутина по углам покоев завелась двадцать один год назад! Двадцать один! Когда ещё было за океаном остальное! Двенадцать лет назад рухнула крыша! Об облезлой штукатурке в правом жилом крыле можно не говорить! От логова хищников, которые сумели урвать кусок заокеанской земли, равный двум десятым коренной Конти, ничего не сохранилось… кроме внешности… да и внешность — неприглядна!.. Капля есть олицетворение моря! Хандас есть олицетворение державы! — Тядя Ен вцепился в рукоять, но харру с места не тронул. — Державы, в которой всё реже встречаются коренные жители её… и всё чаще — долговязые субъекты из окраинных ханданатов… в разной степени долговязые, смотря по широте и долготе их родных мест… и в равной степени наглые…
     Тядя Атха выпрямил спину. Как бы специально для того, чтобы упереться коротко стриженым русым затылком в потолок над ветровым стеклом харры. Салон был явно тесноват для рослого сына южных пределов заморской Хасх Эне. Тядя Ен вздохнул, прежде чем сказать:
     — Извини… но согласись: державы рушатся изнутри! Тайный тлен, прежде чем стать явным, начинается с тайного — даже от себя самих скрываемого — нежелания метрополов быть метрополами… и вообще контисами… подданными Конти… огромной державы… если не великой, то, по крайней мере, огромной!.. Излишне уточнять, в каких ля-ля формулируется их нежелание. Выражается оно одинаково. В паутине по углам. В проваленных крышах. В проданных землях. В нелепо растрачиваемом наследстве. В преступном  уничтожении дядюшек, тётушек, дедушек, прочих старших, которые медлят оставлять своим младшим свои миллионы для проматывания да проигрывания. Скажу больше, Атха: тот, кто затевает убийство своего родича, — немедленно затевает и убийство своей родины, от предков унаследованной. В убийстве, малом или большом, — всегда одна и та же корысть. Проматывание. И проигрывание. Ну, естественно, — если наследник успевает получить и промотать наследство в виде конкретных денежных сумм. Если к тому времени не успевает рухнуть вся держава. Конти скоро рухнет. И к руинам… ты меня, Ат, извини… явятся варвары разной степени долговязости. Вот так…
     — …и напиши, Ен, отличный фельетон будет, потенциальные читатели уже готовятся ловить бразды твоего ещё не триумфального жеребца! — досказал Атхар-яр а сана Танхар а ган Ный, глядя сквозь лобовое стекло на двух коренастых длинноволосых парней, которые шли к машине. — Тэ-тэ! В числе жильцов вашей «Телемской обители» данные типы не значатся. Но жить они, Ен, норовят по вашему закону — «fais ce que voudras», «делай что хочешь». Ну-ка, побудь, Руслан говорит, немножечко прогрессором! Просвети свой народ! Наведи в умах порядок! Это — работа на много десятилетий… вот сегодня и начни… только вот как мне, долговязому, поступить? Сохранить нейтралитет? Либо, Руслан говорит, совсем осторожно вмешаться?
     — Вы знаете о Телемской обители? — вырвалось у Виктора. — Вы читали Франсуа Рабле? Когда?
     — Он — яр! — Тядя Ен хмыкнул.
     — А УПОМ-105 для среднедогадливых яров — не только портативный телефон, но и многое другое, библиотека МГУ тем числом числить названий. — Дядя Огонь тоже хмыкнул. — Витьха наблюдал истинно контийское простодушие? Пусть наблюдает. Не удивляясь, однако. Уже подойдут
     Вблизи коренастые ребята оказались коренастыми и жирными. Один, в чёрной майке с белой надписью «Не можешь пить ГРЫЗИ!!!», ухватился пухлой рукой за антенну: поводьев у четырёхколёсного жеребца не было. Другой, тяжело подпрыгнув и мелькнув короткими кривыми ногами в коротких тэских штанах и просторных хайхасских шлёпах, припечатался к капоту такой же надписью на такой же — только синей — футбольной майке. Оба жадно ухнули. Тядя Атха, выйдя из машины, что-то спросил. Оба ухнули ещё раз. Обладатель чёрной майки, антенну не отпуская, свободной рукой потянулся к карману на летнем парусиновом пиджаке Атхара-яра а саны Танхара а ган Ный. Синемаечник сполз с капота и встал на ноги. Тядя Атха опять что-то спросил. Парни сделались активнее. Оставив харру в покое, они атаковали оба пиджачных кармана враз. Уханье сменилось взизгиванием. Дядя Огонь аккуратно толкнул обоих прочь от машины. Оба опрокинулись. Взвизгивание стихло, зазвучал дружный ор. Тядя Атха ещё раз спросил, присовокупляя ранее не сказанное:
     — Патрицианские вольности распространяются даже на правописание?
     — Ч-ч? — прошипел синемаечник.
     Обладатель чёрной футбольной майки с такими же гу и сандалиями был более конкретен:
     — Ч-ч, палида, руки распускаешь! Кто ты такой и кто мы такие! Мы — из семей-основательниц, и… ч-ч стоишь моргаешь тут!
     — Ваша изысканная манера выражаться сразу пояснила мне, что вы — не из свинопасов и не намерены киснуть в школе, чтобы выучиться складно говорить, — заверил парней тядя Атха. — Вы препровождаете дни свои юные в других стенах и жадно впитываете другие истины. Ну а человек моргает, чтоб вы оба знали, каждые несколько секунд. Просто потому, что моргает. В том числе — когда он стоит, как я, лежит, как вы… и так далее. Вняли, мячики с ножками?
     — Мы — из семей-основательниц! — повторил черномаечник, который в нынешнем своём лежачем положении, действительно, напоминал упомянутый предмет с упомянутыми конечностями. — Мы, чтоб ты знал, можем кому хошь по ушам накидать, и нам нич-ч не будет!
     — По ушам? — в наигранном смятении повторил ханх Атхар-яр а сана Танхар а ган Ный. — Да вы успеете до меня хоть по разу дотронуться, если кто-то здесь кому-то начнёт по чём-нибудь… вы соизволили выразиться, сэй… кидать? Чего лежите? Подъём! Первый удар — право оскорблённых! Или, для начала, выслушаете краткий свод по технике безопасности на дуэльном кругу во время дуэли с яром… сэйяром?
     Никто из молодых патрициев, переодетых молодыми плебеями, не вставал (выразимся так, подобрав близкие древнеримские термины). Никто не нападал. Даже никто не ответствовал. Время от времени повторявшиеся шипяще-несогласные звуки можно было исключить из категории «ответ». Тядя Атха так и поступил, ступая назад к машине. Только тогда синемаечник смог выдавить:
     — Так, ты… ч-ч… у тебя талонов нет? Не продаёшь талоны?..
     Тядя Атха отсрочил своё возвращение в харру, чтобы вежливо уточнить:
     — Какие?
     — Ну… ты ч-ч… ну, на пойло… — прозвучало в ответ хоровое и определённо удивлённое. — Сразу сказал бы… а ты сразу зверствуешь…
     — А-а! — воскликнул Атхар-яр а сана Танхар а ган Ный. — Трубы в котлах, выражается Ру, на сухую горят-окисляются! Понимаю, понимаю. Но не могу помочь, я — легара, приезжий. И помогать не хочу.
     Виктор думал: разговор на сём прервётся окончательно. Да вот… увы! Тяди-Атхин ответ вселил в обоих парней нежданную странную бодрость. Черномаечник даже стал подниматься. Ну, делать кое-какие попытки перевести своё бренное и неловкое тело из лежачего положения в относительно-вертикальное. Твердя:
     — Да ты — сэйяр-эмигрант! Ты… типа… оскорбление члена семьи-основательницы… в особо дерзкой… форме… да мы тебя счас… типа, умный…
     Тядя Атха, вернувшись, галантно склонился и ткнул их указательными пальцами в телеса под майками. Легко. Шутя. Но молодые патриции (говоря словами тяди Ру) не просто затихли — вообще затихли. Так, что (говоря словами тяди же Ру) в дальнейшем внимали дяде Огню не просто безмолвно — вообще безмолвно. А яр в это время говорил, выпрямляясь:
     — Куда лезете? Для вас за последние годы не то, что кварталы — города домов построены милостью хандмара! Что вы к людям суётесь, выродки? Что вам надо там, где вы для всех — грязь прошлого на пути в будущее?
     — Пистолет, — проговорил вдруг тядя Ен в автомобиле рядом с Виктором. — Пистолет, Ат.
     — Вижу. — Атхар-яр а сана Танхар а ган Ный кивнул светлой причёской. — Знаю. Ну, так вот, уроды! Люди доброй воли не мешают вам дурковать. Люди, по своей доброй воле, не ходят по вертепам, в которых вы дуркуете… извиняюсь, соизволите препровождать время своё как вам угодно. Догнивайте до конца на полное здоровье, если от этого хоть какое-то здоровье может быть! Но откуда у вас право ходить туда, где добрые люди живут, занимаясь добрым делом? Вы мешаете им! Мешаете! Вон отсюда!
     — Ку… д… д?.. — переваливаясь на бок со спины, спросил черномаечник.
     Тядя Ен повторил:
     — Пистолет. Пистолет. Рука под одеждой.
     — Вижу, вижу, — повторил, в свою очередь, Атхар-яр а сана Танхар а ган Ный. — Я тебе, Енха, яр или кто? Пистолетную пулю не поймаю?.. Куда угодно убирайтесь! Лишь бы скорей, золотые вы мои, пурпурные! Не заставляя меня заставлять вас! Сила крови моей, будь со мной, сила предков моих, будь со мной, сила Вселенной…
     Раздался выстрел.
     Вскрикнул тядя Ен.
     Виктор, поняв вдруг, что не способен кричать, молча следил за происходящим. Во все глаза, говорилось на древней Земле. И во все уши… хотя так на древней Земле не говорилось. Видел: мастер знаний Атхар-яр взмахнул левой своей рукой перед своим лицом, то ли отбивая, то ли ловя нечто едва различимое. Слышал: мастер знаний Атхар-яр досказывает — «будь со мной». Разумеется, видел и слышал также: через секунду тядя Атха принялся выковыривать из левой ладони пулю. Выковырял. Подбросил на ладони правой руки. Хмыкнул. Наклонился к обладателю чёрной майки. Оттянул штаны и купальные трусы на его круглом животе. Свинцовый комочек исчез под трусами. Щёлкнула одёжная резинка. Глухо рыкнул — не выдыхая воздух из лёгких сквозь голосовые связки, как делает человек, а всасывая в себя, как животное, — молодой наследник славы древней патрицианской семьи (на контине — семьи-основательницы). Тядя Атха спросил, усмехаясь:
     — Горяча? Только что летала? Лежачих не бьют, вы правы. Во всём. Кроме одного. Главного. Лежачих не бьют, если сами они никогда не били лежачих. А вы… ну, вы знаете, о чём я говорю.
     Тядя Ен спросил из автомобиля:
     — Сталкивался с ними?
     — Ну, не конкретно с ними, — ответил дядя Огонь, садясь в харру. — Студентом был. Одевались такие совсем не так. Одевались вполне нормально. А были — уже такие. Тема для фельетона. Дарю, Ен! Безвозмездно. То есть, даром. У тебя день рожденья скоро!
     Дальше… дальше — знакомый туман перед глазами. Первое вновь усвоенное впечатление: левая ладонь, на которой быстро затягивается и выравнивается углубление от пули, аккуратно хлопает прогрессора Сухинина по щекам. Голос тяди Атхи звучит где-то рядом — и где-то далеко наверху, в другом мире, в другой Галактике:
     — Вот уроды! Еле успел слова досказать! Обнаглели до абсолютного нуля! Привычная наглость плюс врождённая тупость равняется пора нам, гражданам почётным и обычным, здесь что-то делать с перманентно-похмельной золотой молодёжью! Золотая молодёжь развалила Рим. Не один, к слову.
     — Всё и везде будет так же, всё и везде! — подруливая к знакомой бело-розово-золотой цитадели, к левой передней угловой башне её, повторяет отставной корреспондент. — Твои наследники будут останавливать наследников современных «Сов», «Медведей», «Тигров», «Жгучих ветров», чтобы выдрать себе талоны на пойло, а ты — поскольку ты яр и доживёшь до этой срамоты, не состарившись даже, — будешь подавать всем сдерживающие и направляющие команды, как комплексу рудничных роботов! Ты вовремя призвал фау. Счастье твоё… энергия против энтропии, как правило, бессильна…
     — «Против подлости яр бессилен» — это из «Заветов Говорящих с Небом» с Эи, — поправил тядя Атха. — «Против глупости даже боги олимпийские бороться бессильны» — из афоризмов Фридриха Шиллера с Земли. Вечно путаешь!.. Гляди ты, я левой рукой пулю схватил! Ума достало! Всё, что относится к оружию, — только левой!
     — Ну, ты ведь — яр… — странным голосом ответил отставной корреспондент имперского агентства новостей. — Хотя, к слову, могло не сработать. Ты призвал энергию на контине.
     — Сила крови моей, будь поодаль от меня, сила предков моих, будь поодаль от меня, сила вселенной, будь поодаль от меня! — так же на контине прошептал Атхар-яр, уплывая от Виктора в темноту. После некоторой паузы крикнул оттуда: — Осторожность! Осторожность! Говорящий с Небом перенёс тяжёлое ранение, нужен покой! Разговоры — в свой час! Отойдите, отойдите, ребята, дайте мне донести его до лестницы!
     Глаза сами собой закрылись. Прогрессор Сухинин не успел понять, куда уплыл тядя Атха и откуда взялись остальные голоса. Молодые, кстати. Голоса парней и девушек.
     — Ранен! Слышите, ранен! Я думал, они бессмертны совсем! Если сэйяры вытворяют такое в фехтовальных залах, предки сэйяров должны ловить снаряды голыми руками!
     — При чём здесь чужие снаряды? У них, чтоб ты знал, своих мирных проблем хватает!
     — Здравствуй, вся моя родня, я сюда пожить приехал! Там, по ту сторону Тар, чтоб ты знал, война идёт! Все дерутся со всеми!
     — Езжай, мири скорее!
     — Там нет такого места, которое можно помирить! Не будет положительного результата! Только отрицательный! Система, которую создал беглый каторжник Ёнес, не способна изменить себя к лучшему. Этот общественный строй слишком долго существовал именно как строй. Тюремный или солдатский. В котором у каждого — своё место, причём единственное, и частный протест ведёт лишь к общей штрафной санкции. Благоприятнейшее изменение ко благу для людей в строю — это отсутствие перемен: пока они стоят на месте, их никуда не гонят!.. Вчера мы получили письмо без марки. Знаете, что такое? Большие дети, должны знать! Когда вон там перестанут орать, я расскажу. Перестали? Рассказываю. Если бы о письме пронюхал кто-нибудь, кроме автора и стюардессы, которая спрятала листок за подкладкой своей шапочки, автор и стюардесса переоделись бы в красный брезент. Автор — авиаконструктор. Крупный и перспективный. Но лучшей перспективой для себя он считает… угадайте, что? Отсутствие перемен вооб…
     — Хэй, умник! Сними свою позорную майку либо расставь, наконец, знаки препинания! После  «Чё пялишься» должен стоять вопрос!
     — Вы подразумеваете мой маскировочный костюм? Я собирал фельетон о кварталах, где все носят такие майки. А если вы решили называть меня умником, — я разрешаю. Наши так и зовут. Наш курс. А я горжусь.
     — Фур-фур с дороги, заденешь Витьху своим длинным языком! Ты сказал: лучшей перспективой Эн-чентин полагает отсутствие перспектив вообще? Интересно…
     — Откуда вы знаете, как зовут автора письма?
     — Если ты вспомнишь, кто дал вам его адрес…
     — Всё гениальное, взаправду, просто! Ну, так вот. Эн-чентин говорит… пишет ещё вот что. Ченти слишком долго была колонией. Восемь веков. Чтобы перестать быть колонией, нужно ещё восемь веков. Я тоже так считаю, сэй Ен! Добрый вечер, сэй Ен! С приездом! Я готов спорить один к миллиону, что и вы рассуждаете подобным образом. Вы — оттуда. Вы видели: жизнь там — строй, солдатский или лагерный, протест выбрасывает человека из первого строя во второй, где гораздо хуже. Это — система. Всеобъемлющая система, которую построил беглый каторжник и разжалованный офицер Ёнес. Воздержимся от удивления, ведь ничего иного он не мог создать. Ступеньки, ступеньки, сэй Атхар! Несите Витю осторожнее!
     — Я тебе яр или кто я? — отозвался с границ тёмной Вселенной тядя Атха. — Ну а сам ты, умник, можешь предложить что-то конкретно иное?
     — Вот! По основной позиции вы не возразили! То есть, согласились: принцип нежелания перемен как итог осознанной и осознанно принятой… вкоренившейся, говорил Бехтерев на Зэмбле… невозможности изменить Ченти к лучшему существует! Я только распространяю его с Ченти на Конти! С того берега Тар мысленно переношу и пересаживаю на этот! Словно куст винограда, сэй Ен! И с тревогой слежу: какие будут ягоды? Пребывая, сэй Ен, в убеждении, что гроздья будут так же несъедобны…
     — Тэ, та! Эра… диктатора Ёнеса критикуешь, а сам мостишься в диктаторы!
     — Сэй доцент Ыр! В имперской школе журналистики вы учите нас слушать то, что нам сказали, а не то, что мы услышали! Следуйте своим правилам!
     — Лад, лад. Речь всё-таки шла о Ченти, не о Конти. Рассуждение по более чем одному основанию. Логическая ошибка в стиле Ёнеса.
     — По основным позициям возражений опять нет! Автор письма прав: мало приобрести документы свободного человека, надо ещё и духовно-свободным стать! Оттого, сэй Ен и сэй Атхар, я мысленно переношу куст на этот берег и мысленно слежу за созреванием потенциального урожая! И вижу: куст до ужаса легко приживается, гроздей до ужаса много, все ягоды — несъедобны… а могут сделаться ядовитыми, сэй доцент, если не начать работу над улучшением сорта. Ну, породы. Говорю для сэя Атхара. Надо улучшать имеющееся! Надо заниматься делом! Иначе всё будет, как там у центинов! Они не удержали свою свободу! Вот итог! Я имею в виду простых людей. Я не имею в виду сэйяров… которые тоже не удержали её.
     — Кто бы рассуждал, контиш ты кривоногий! «Тоже не удержали»! Твоё счастье, умник, что ты — контиш! Родился здесь, вырос здесь, здесь лялякать научился! Не прятала тебя мать, новорождённого, в стогу сена! Не везла тебя, малолетнего, в трюме вонючего рыбацкого корабля через океан!
     — Обиделся на правду? Но да, да, ещё раз да! Сплочённое и вооружённое сословие, сословие профессиональных воинов при первом же толчке, при первом тумаке, который влепила вам татуированная рука Ёнеса, уронило свою свободу в кровавую грязь, а само отползло на чистенькое, на наш берег Тар! Да, да, ещё раз да! При первом толчке!
     — Поглядим мы на вас, основателей, когда вы будете разбегаться из своей Конти при первом таком же толчке! Комунекви приор дицит, контрариум фацит!
     — Кто первый выдвигает обоюдоострый довод, тот обращает его против себя? Согласен! Ла-тынь и я знаю. Ну, изучаю. А отстаивать до конца всё то, что я намерен отстоять, я всегда умел, и…
     — Ладно, ладно! — перебил сразу всех голос старого человека. — Здесь, всё же, не дискуссионный зал имперской школы журналистики. Драться не рекомендую. Разнимать вас некому. Витю — куда, сэй Ен? Командуйте, командуйте, вы — капитан, и это — ваша капитанская каюта!.. Фур-фур отсюда, бойцовые коты и кошки! С лестничной площадки — тоже фур-фур! Сосед из квартиры тридцать пять должен перехватить контракт на хлеб для бедняков целого ханданата, сосед из квартиры тридцать шесть будет удалять опухоль у ребёнка в онкологическом госпитале, людям выспаться надо! Идите в мой парк, к левому нежилому крылу! Слугам вы не мешаете, слуги спят в правом, а жалоб от сов, летучих ящериц и пауков на ваши ночные дебаты ещё не поступало. Fais ce que voudras! Делай что хочешь! Лезь за скандальными фактами туда, где вас могут прихлопнуть! Ори до утра, обсуждая эти факты, отражённые в громких фельетонах и ещё не отражённые! Имперская школа журналистики! Телемская обитель номер три!
     — Да, ваш высокий свет, на диване в прихожей со сквозняками Витьхе будет лучше, чем на кровати в тёплой комнате, — согласился отставной корреспондент имперского агентства новостей. Правда… странным голосом согласился. Не тяде-Еновским. С натяжкой в каждом звуке.
     Старика прогрессор Сухинин не видел. Не видел и тех, кто засмеялся в ответ словам старика о протестах со стороны сов, летучих ящериц, пауков. Онху, который вступил в разговор только что, прогрессор Сухинин узнал по голосу:
     — В мою комнату, на мою постель, от входной двери подальше! Наш капитан Ен и сам еле жив с дороги, он тоже должен нормально выспаться, а я — случалось — спал на полу! Но винюсь и извиняюсь перед вами, ваш высокий свет: кто рассказал студентам об идеях Бехтерева насчёт диалектической взаимосвязи внешних команд и внутренних убеждений? Здесь, в Конти, знать о них столь полно могут три человека: я, сэй Ен и вы. Снизойдите до краткого объяснения! О том, что внезапная отставка и приказ вернуться не равны замаскированному аресту, сэй Ен узнает от вас самих… но меня интересует Бехтерев. Для чего им бехтеревские идеи? Поймут ли они их? А буде поймут, — то правильно… или, говорится у Тан Ан, по-своему?
     Так. Тэ. Онха. Как попал сюда Тигр, если он — или в Хасх Эне под надзором тяди Зора, или в анша данской цитадели Тано, где он от надзора прячется? Снова — тридцать девять и девять по Цельсию… или вообще сорок… или Тигр — всё-таки здесь?..
     Веки — свинцовые. Гафниевые. Нет сил поднять их…
     А кого здесь титулуют хандасским титулом — ваш высокий свет? Титул ближнего двора его высочайшего света хандмара Контийского. Кому сейчас отвечает тядя Атха?
     — Ваш высокий свет, Тигр юн и неосмотрителен, однако умную вещь подметил. Многие вопят о низком качестве власти, немногие даже тихо говорят о низких качествах подвластных. Я скажу правду, если я скажу: пока я носил два меча и имел фактически кхайскую власть при спившемся отце, я очень редко управлял. Иных моих подданных я нянчил. Иных — подгонял, как пресловутых ослов к пресловутым кормушкам. Иных — сдерживал, конвоировал, охранял…
     — То же и я, сэй почётный гражданин Атхар-яр, — согласился старик. — Винюсь, винюсь, я перебил вас, но — поняв вашу мысль и экономя ваше время. Однако если одряхлевшая держава умирает, — люди, которые живут в ней, умирать не хотят и высшие должны управлять низшими. Управлять именно так, как потребно для того, чтобы все смогли передвигаться по пути бытия, а не по пути смерти. Мы рады вашему приезду, Атхар-яр. И я рад, и многие в Конти рады вместе со мною. Руслан связан волей Земли, Коля — тоже, они не могут явиться ко мне, а с голограммами не побеседуешь откровенно. Коля, паче указанного выше, — чистый технарь по-двадцативековски, хотя с работой Бехтерева «Внушение и его роль в общественной жизни» познакомил меня именно он. Мы рады также вашему приезду, сэй Ен. Приезду. Не аресту. Об дальнейшей вашей службе во имя короны речь пойдёт, однако, не сейчас…
     — …и в другом месте, ваш высокий свет, я понимаю, я понимаю, — досказал тядя Ен. — Я увижу моего мальчишку? Мы будем соседями по камере? Я, вы вправе удивиться, — рад. Больше полугода мы с ним не встречались. Со времени моего отпуска. Я был в Хасх Эне и в Ченти. На службе. Во имя короны!.. При чём здесь Бехтерев? Он, сколь я ведаю, — не политик, а физиолог и психиатр. Он изучал методику допросов?
     — Напрасно вы, милейший! — Старик вздохнул, и что-то странно проскрипело в той стороне, откуда долетал его голос. Некий металлический предмет. Предметы. — Речь идёт о вашей старой квартире, где жил Ов. Те вещи… Ру говорил… имеют место продолжать быть, как при нём. Без вас мы вряд ли разберёмся. Сэй Атхар-яр удивлён. Коля удивлён. Что же до бехтеревских идей…
     — Ну, Атха! — закричал тядя Ен. — Спасибо тебе, удивлённый ты мой! Ты предал меня изящно, высокоучёный почётный контийский гражданин!
     Тядя Атха промолчал. Старик заговорил, повторяя:
     — Что же до бехтеревских идей, то это, сэй Ен, — двадцатое столетие Земли. Таковые применимы к сорок восьмому веку Эи. Владимир Михайлович, умный человек, умно понимал сие туповатое — я соглашусь, я соглашусь! — явление: приказ. Нельзя делать стопроцентных ставок на приказ, как предлагали некоторые. Приказ — груб. Грубее, чем пример. И важен только там, где важен. Там, где надо действовать быстро и верно. Действовать как можно быстрее и вернее, сказал бы я сейчас. В той мере, в какой только не будет противоречий со стороны — цитата — «вкоренившихся народных убеждений».
     — То есть, ваш высо… — начал тядя Ен… и не докончил.
     — С приказами перестарались не только мы. — (По оттенкам голоса Виктор понял: старик кивает). — Нация империи, в которой Бехтерев создал ту свою работу, долго… долго и старательно, сэй Ен… заучивала фразу «Это — не мои проблемы». Фразу долгожданную для себя, а потому, наконец, хорошо заученную. Когда она заучила её, оказалось: навести порядок в империи совершенно невозможно. На места устранённых злодеев садятся злодеи новые, гораздо более хитрые, а потому гораздо более опасные, — и никто не хочет ничего менять по-настоящему. Никто не хочет делать что-либо конкретное, зависящее от них конкретных. Все возложили всё на приказы вообще: на столицу вообще, на правительство вообще, на его высочайший свет… или как титуловался хандмар тогда и там, напомните…
     — Ваше величество, — шепнул тядя Атха.
     — Ну, ты, многознающий… многое знание, многая скорбь… — шепнул тядя Ен.
     — Да, ваше величество! — Старик опять закивал головой. — Благодарю, благодарю!.. Указанная фраза в переводе означала: «Мне, нации, не придётся ничего делать, ваше величество, хай хорошо-то как, вы — большой, вам — видней, вы всё сделаете сами! Либо, как поют дети, прилетит вдруг волшебник в голубом вертолёте, оснащённом кинопередвижкой да холодильничком для мороженого, и тогда сделается красиво всем». Спасительная мысль, совершенно естественная и на месте сформулированная, — общие проблемы надо решать сообща, ни на кого их не перелагая, только так можно решить их, — улетала от мозгов… Ру говорил… словно горох от стены. Но прилипла, впиталась, повлияла губительная мысль. Мысль о том, что-де исполняющие всё хорошо исполняют, да вот приказывающие всё худо приказывают, они сами дурны и надо скорее отделаться от них. Противоестественнейшая мысль. Неведомо откуда подброшенная. Неведомо как подброшенная. Не только через прессу, мои друзья… из прессы впитывается то, для чего готова умственная почва… но и через прессу в том числе!.. Она не отскочила. Она впиталась. Она усвоилась. — Старик вздохнул. — Бехтерев, изучая внушение как учёный, изучал внушение и как гражданин. Видя, сколь действенно оно в кругу людей, не относящихся к кругу людей сознательных, он видел: пора готовиться. Чуждое внушение произведено. Вот-вот прозвучит чуждый приказ, сработает худшее из всего, что способно сработать… и может произойти худшее, что может произойти: нация страны изменит своей стране. А в арсеналах Бехтерева было лучшее. Он спешил. Он опасался, что не успеет. Что враги перехватят открытие. Украдут и обратят на свою потребу. Ведь открытие было просто, как всё гениальное: их внушению противопоставь свою внушение! Он создал методику. Он дал название методу. Вот это название: прививка.
     — Вакцинация? — спросил тядя Ен. — Кстати: вертолёты, как и песенка «Прилетит вдруг волшебник в голубом вертолёте и бесплатно покажет кино, с днём рожденья поздравит и, наверно. Оставит мне в подарок пятьсот эскимо», на Земле появились лет через дцать, век едва начинался.
     — Буду иметь в виду вакцинацию, — не буду говорить о прививке, дорогой мой потомственный садовод и виноградарь! — строго молвил старик. — Вы умеете сращивать высокосортные черенки с диким стволом так, чтобы привои не были отторгнуты подвоем. Чтобы внедрение обошлось без противоречий. Слива на яблоне не вырастает. Садовая же яблоня на дикой, любит выражаться Руслан, — только так. Ещё важнее, чтобы сам садовник не противоречил натуре дерева. Постоянные уговоры — дети, надо слушаться, надо трудиться, не надо пинать, любит выражаться Руслан, балду, надо постоянно делать что-то, а ещё лучше — постоянно делать не что-то, а то, что надо, — свою работу произведут. Даже у сэя… или кто он там теперь… у сите Ёнеса они свою работу произвели. Другую, правда. С обратным знаком. Не ту, сэй корреспондент имперского агентства новостей и приват-доцент Ыр, которую должны проделать у нас вы. У нас. Где никогда не ступали на берег Тар Говорящие с Небом. Старые или новые. Здесь это — трудней или легче, нежели там, у Ёнеса? Ваше мнение — мнение специалиста, оно крайне интересно нам.
     — О, высшие силы! — Тядя Ен, судя по звону очков, схватился за голову. — То Бехтерев как частное лицо… который, кстати, не бывал на Эе… то все, как один, Говорящие с Небом… да при чём тут…
     Опять вздохнул старик. Опять что-то заскрипело в той стороне, где он находился. Долетел запах лекарства.
     — Сэй Ен, сэй Ен… я вам говорил ещё четырнадцать лет назад в Ченти-Ханданате, какова роль пришельцев. Большой Эн, сэй… или как он там… сите президент Ёнес использовал их. Совместил новый факт появления новых Тан Ан и старые факты появления Тан Ан прежних. Наложил первый на вторые, как чертёжную кальку на ватман. Известия о новых Тан Ан — на старые вкоренившиеся убеждения о прежних Тан Ан. О волшебнике. О голубом вертолёте. О бесплатном кино. Мы слегка уходим в сторону… однако ведь кино и эскимо уже были! Пусть не в вертолёте. В чём-то другом. А волшебнику уже говорили: это — не наши проблемы, Цента… то есть, Чента, это — твои проблемы, волшебник, ты начал колдовать, вот и доколдовывай сам! Ну, поручи каким-нибудь специально обученным людям! Учи да поручай! Только нас, простецов, не впрягай, простецами нам жить проще! Лад? Волшебник ушёл. Или сам, или с чьей-то помощью. Обученный человек, горбатый Ире, кивнул уродливой головой на безобразном теле, в котором сидела уродливая душа: «Лад, простецы! Я всё буду делать сам. Все проблемы будут, да-да, моими проблемами. А значит — что? А значит вот что, новоявленные граждане новоявленной Ченти: я всё буду делать сам, у вас не спросясь, а вы будете на всё соглашаться. Мой отец далеко, мой отец вам не поможет. Не пожалеет вас. А я жалеть не обучен. Забыл научиться. Сделайте вы хоть что-то сами, без меня! Попробуйте вы, пешки, хоть шаг шагнуть без моей команды! Шаг влево, шаг вправо — побег, прыжок на месте — провокация, специально обученные люди — специально обученные мною по моей, а не по гуманной отцовской методике — будут рубить вас без гуманных предупреждений-вразумлений. В этом кино вам отводится самая последняя роль: роль толпы зрителей, из каковой толпы я время от времени — причём без спроса, без уговоров, в условиях полнейшего вашего повиновения, которое я готов принять за согласие, — буду выхватывать статистов для изображения киношного народа. Чем великий народ отличается от громадной толпы, знаете? Захочу — объясню. Не захочу — не объясню, продолжайте думать, что это — синонимы. Да попробуйте вякнуть! Все те, кто не стоит безмолвно-бездвижно на своём месте, кто вякает, кто мешает моим людям, которых я специально привёл играть пускай тоже мелкие, но всё ж не статистические роли, — со временем перемрут. Иные — своей смертью, иные — с моей помощью. Все те, кто не мешает моим людям, обученным мною, — полюбят стоять безмолвно-бездвижно, не вякать, не мешать. Иные — сами полюбят, иные — с моей помощью. Добрых волшебников на Эе больше нету, а злой волшебник — вот он, я весь тут!» Знакомая картина, сэй Ен? Сэ? Сэ. Нам с вами остаётся сделать совсем немногое. Остаётся мысленно перенести описанное явление на другой берег океана Тар. Убедиться: пока есть те, кому нужны статисты, — есть и те, кто решил быть статистами. Те, кто желает стоять и, говорил Коля, зырить. А потом, когда мы с вами убедимся во всём этом, сэй Ен, мы с вами должны всеми руками взяться за работу в большом саду нашем!
     Договорив, старик долго кашлял.
     — Зрить? — уточнил тядя Ен.
     — Когда я захочу сказать так, я скажу так, — уверил его старик, когда отдышался. — А я говорю: стоять и зырить. Подобно толпе вокруг места дорожно-транспортного происшествия с человеческими жертвами. Стоять и зырить. Даже когда выяснится, что происшествие, собственно говоря, произошло с ними самими, что жертвы — они сами, что им охота не стоять да зырить, а сорваться с мест и удирать, не глядя, куда, но сорваться они не могут. У Ире в древней Ченти сие не выяснилось, он доправил срок без проблем. У Эра в современной Ченти — выяснилось. Но кто удрал? Только сэйяры. Да и те — не все. Остальные дозыривают вид до конца…
     — …потому что им Большой Эр сорваться-удрать не дал, кто-то должен рубить сахарный тростник, рыть каналы, рожать-растить детей, которые будут рубить тростник и рыть каналы дня грядущего, — перебил тядя Ен. — Вы говорили о старой моей квартире. Что вы хотели там увидеть? Доказательства сынишкиной шпионской деятельности в пользу разведки Ченти? Я готов удовлетворить ваше любопытство. Если удовлетворю. Трудно предположить, чего вы ещё не видели там. Только перестаньте мучить меня разговорами! Съездим туда сейчас! Я спать хочу.
     — Тэ, тэ, тэ, — на хасхане повторил старик. Затем вернулся к контине. Кто он такой? Голос знаком. А глаза у Виктора по-прежнему не открываются… и умение видеть сквозь опущенные веки не срабатывает. — Заметьте, выражался Ру, не я это предложил.
     — Так выражался герой одного вида двадцатого века, ваш высокий свет, — уточнил тядя Атха. — Будьте милы, конкретизируйте: для чего вам нужен в квартире той ещё и Витьха — Тан Ан? Парень ранен серьёзно. Выздоравливает трудно.
     — Я успел произнести имя Витьки? — вопросом, как урожденный чентин, ответил старый сэй, которого титуловали как контийского хандаса, урожденного члена правящей фамилии. — Наблюдатель говорил: в старой квартире время от времени возникало… происходило… являлось взглядам людским нечто. Все описания смутны. Щель. Окно. Дверь. По ту сторону — другой мир. Другие люди. Там говорят на другом языке. Носят другие одежды. Там горит голубой режущий свет, опасный для глаз. Наблюдатель едва не лишился там зрения. Пото-съёмка невозможна. Все приборы перестают работать. Сами. До того, как щель, окно или дверь явится. Огнестрельное оружие не стреляет. Если бы юный Тан Ан соизволил глянуть на сии чудеса… прокатившись туда в оборудованной харре с подготовленным врачом… моим врачом, сэй Атхар-яр…
     — Я имею дипломы трёх медицинских факультетов! — перебил тядя Атха. — К тому же, я — сэйяр. Не член сословия, а настоящий. Но даже мне трудно понять, какую игру вы ведёте! Ваш человек едва не потерял зрение. Витьха должен потерять там жизнь. Верно ли я отражаю высокий свет моим тусклым простым зеркалом умственным?
     Старик засмеялся. Засмеялись ещё какие-то люди вокруг него. В ближайшем его окружении.
     — Вот дела! — простодушно воскликнул он. — Я родился в Ченти, за океаном, но хартии свидетельствуют: ни чентинок, ни паче хайхасок в моём роду нет, сэйярская легенда — «в крови матерей хау дремала, в крови сыновей хау пробудилась» — не имеет надо мною никакой власти… а гляди же, я начинаю читать мысли! Да ещё и в трезвом виде! Не в сильно пьяном, как покойный сэй Пасада! Я знал, что вы заговорите о своих трёх медицинских дипломах, Атхар-яр, вы заговорили о своих медицинских дипломах!.. Едете с нами как его врач?
     В ближайшем окружении старика вновь раздался смех. В ближайшем окружении прогрессора Сухинина — точней сказать, над самым ухом — прозвучал растерянный Онхин шёпот:
     — Витьха… очнись… поздно будет… я влияю на тебя по методе «Чёрных молний», а ты — как камень, блин-компот… открой глаза скорее…
     Глаза не открылись. Тело по-прежнему игнорировало команды, исходившие из мозга прогрессора Сухинина. Но вдруг включилось зрение сквозь веки. Тэ! Итем — сэ! Будто бы кто-то где-то повернул рукоятку. Или нажал кнопку. Или сделал что-то ещё. И зажёг красный свет. Слабый. Слабее, чем в грузовике Ванхи на дороге от Асор до Анши Дане. Но — достаточный, чтобы разглядеть всё вокруг. Всё и всех.
     В том числе — сухонького старичка, который щурил тусклые чёрные глазки в распухших веках под толстыми полусферическими линзами очков с упрощённой круглой оправой.
     Оправа, кажется, — та же, что и четырнадцать лет назад. Хотя сам он изменился. Он никогда не был ни молодым, ни солидным с виду. Никогда за то малое время, которым измерено личное знакомство прогрессора Сухинина с ним. Ребёнку кажется: все взрослые — одинаково стары. Но теперь, через четырнадцать лет, он стар по-настоящему. Был подслеповатым — сейчас едва смотрит. Ходил, хромая и раскачиваясь из стороны в сторону, — сейчас сидит в кресле на колёсах, которое держит за рукояти жирненький нагленький чига с белым врачебным халатом под пальто со знаками отличия полковника имперской службы безопасности. Гнусная физия. Не полковничья. На Энеша смахивает. На шофёра в Ченти. А за патроном своим следит, истинно благоговея. Не все собаки за хозяевами так следят! В кресле ведь — он. Его высокий свет Ченти-хандас.
     Единственный человек, которого боялись капитан Эр и сэй Пасада. Которого мстители всех родов и партий многажды пытались убить… но не смогли убить ни разу. О ком говорилось: его охраняют все эги — все злые силы дня и ночи от полуденного хребта Уандай до Северо-Восточных гор, потому что всем им он в равной мере служит.
     (Ну, единственный эянин. Землянина тядю Мба сэйяр тоже боялся. Тот, когда ещё был Хуаном-Анхелем, регулярно колотил Пасаду за издевательства над подданными).
     Влип ты, прогрессор Сухинин!


     Fais ce que voudras*

     — …Если универсал-помощник тоже не включится, то, значит, щель и всё, что, вы говорили, видно в щель, не может являться результатом работы компьютерных голографических программ, — умозаключил прогрессор Сухинин. Его высокий свет кивнул, очки блеснули: свет фонаря за окном старой квартиры тяди Ена отразился в них. Инвалидное кресло качнулось. Колёса прошелестели по доскам пола.

     ___
     * Делай что хочешь (фр.).

     — Ну а что, если так? — спросили вразнобой, но одновременно тядя Атха, тядя Ен и тоже Ен: другой полковник имперской службы безопасности, который, едва встретив их на дороге, сказал, что он — тоже Ен и просит называть его только по имени.
     — Будем разбираться, если объект сегодня возникнет, — заверил всех Виктор. Хотя сказать он предполагал совсем другое. Не столь уверенное… и, в общем, другое. Насчёт чего втайне надеялся: никто до сих пор ничего не заподозрил… кроме, да, мастера знаний Атхара-яра сына Танхара-яра из рода Ный.
     «Помнить то, что вы помните с детства, и знать то, что рассказывали дядя Руслан и дядя Коля во время отпусков, — не просто мало, а о-о-очень мало! Вы, прогрессор Сухинин, думали, сбрасываясь сюда, подобно диверсанту-одиночке: вы обойдётесь таким багажом? Почему вы так думали? «Fais ce que voudras»… славный дядька был Франсуа Рабле, замечательно сказал, а Лев Толстой сказал ещё замечательнее: «Если ты что-нибудь делаешь, делай это хорошо. Если же ты не можешь или не хочешь делать хорошо, лучше совсем не делай»… Итого, прогрессор: вы здесь — второй месяц подряд. А где здесь у вас прогресс? Где прогресс, покажите указкой, как в двадцатом веке! Сплошной регресс! Всё готово рухнуть само на себя, словно чёрная дыра в космосе! Словно дом, у которого фундамент сгнил до трухи!»
     …Суровая дама-водитель получила приказ не подъезжать вплотную к дому номер пять, иждивением хандмара для знатных подданных со скромным достатком строенному, в каковом доме квартира располагалась. Его высокий свет, врач, полковник — тоже Ен, тядя Атха, Онха, тядя Ен, Виктор сделали высадку на краю огорода. (Прежде чего полковники, сняв форму, оделись на заднем сиденье микроавтобуса во всё гражданское). Тядя Ен так и сказал: «Вот он, мой огород! Ну, не мой. Их. Маловажно». Тоже Ен украсил беседу вежливым вопросом… каковой вопрос было трудно оставить без ответа: «Не ваш, а их? Объясните! Я хочу понять!» Бывший корреспондент имперского агентства новостей Ен Ыр не хотел объяснять что-либо кому-либо. Сейчас, по крайности. Здесь. Но… ответил:
     «Зимой тут стояли бродячие жонглёры. Их лошади, ваш ясный свет, оставили много… ну, того, что лошади оставляют. Я весной, уезжая после отпуска, всё закопал-засадил. Нет, нет, в прямом значении! О картошке не скажешь: засеял. Об огурцах только. Ну, о горохе там. Для наших патрициев. Чтоб ели, пока я за океаном. Для моих соседей».
     «Ели?» — уточнил высокий свет хандмар Чентинский, опередив тоже Ена (которому — Виктор понял — хотелось спросить то же).
     «Да, — с натугой вымолвил отставной корреспондент имперского агентства новостей. — То, что не надо было выкапывать из земли. Огурцы. Горох. А картошку всю в земле и оставили… в траве… хотя лето, смотрю, было сырое, влаги ей… наряду с бурьяном… хватило».
     «Весь корпус заселён нищими ханхами, — сказал тядя Атха, обращаясь не понять к кому. — Фонами. Основателями. Самый незнатный и самый состоятельный жилец здесь — Ен Ыр, дом стоит на месте их виноградника. И… работы у тебя, прогрессор Сухинин, — больше, чем ты думал! Только брось думать, будто ты во всём виноват».
     «Бросил ещё в Хасано».
     «Врать тоже бросай, как яр велю. До сих пор коришь себя больше, чем нужно бы. Ты просто мал. У вас на Земле юность длится лет до тридцати. Тамошняя жизнь позволяет, как я теперь вижу. Руслан с Кольхой — не такие уж большие дяди. Разумеют ровно столько, сколько позволил им возраст. А у нас здесь юношеское взросление заканчивается годам к пятнадцати. Быстро растём. Приходится. А живём мало. Я, хотя бы, — яр. А вот его высший свет — обыкновенный человек. Шестьдесят четыре года для него — ты был прав — тяжёлая ноша. Хотя ты будешь снова прав, когда признаешь: если кто-то из нас всех является здесь по-настоящему квалифицированным, подготовленным, говорили в старину на Земле — продуманным специалистом-прогрессором, — то как раз он».
     «Злющий хандас хотя бы знает, кто такие Стругацкие?» — спросил Виктор.
     «Он знает, что такое прогрессорская программа, — заверил почётный гражданин Конти дядя Огонь сразу всех (и в первую очередь тоже Ена, который вдруг нервно завертел головой). — Думать надо, чтО болтаешь, Витьха — Тан Ан, и тогда уж болтать… но я погашу эти слова, контийцы их забудут. А хандас — никто иной, как воспитатель цивилизации. Трудной, отсталой, крайне избалованной, захваленной контийской цивилизации. Казалось бы, это — проще, чем тебе: не вся планета. Одна страна. Хоть и большая. Но ему, Витьха, очень трудно…»
     «Подождите, тядя Атха! Он сам — представитель данной цивилизации!»
     «Тем лучше, Витьха! Он знает её от и до. Эту ветшающую, тлеющую, разлагающуюся Конти-империю. А зная, — управляет. Теми, кем надо управлять. Не нянчить, не охранять, не гнать, не конвоировать. Управлять. Теми, кто среди всеобщей ветхости, во всепроницающем тлении, во всё замусорившем распаде хочет  ж и т ь, Витьха!  Он удобряет трухлявый ствол. Он прививает к нему свежие ветви. Он наблюдает за прививками, которые сделал другой. Я имею в виду Ченти. Хандас позволил ей сделать большой многолетний шаг к её многовековой мечте. Эчетарско-сэйярская разбойничья страна, ни истинной неволи, ни истинной воли никогда не ведавшая, избрала свободу. И поняла: зло избрано в качестве добра, имя свободы присвоено произволу, олигархия украла себе имя демократии… к тому же, особая олигархия, в не то бандитском, не то заговорщическом её варианте. Урок! Не только для Ченти! Для всех стран! Чтобы показать, где дорога к прогрессу, хандас показал, где её ни разу, Руслан говорит, не лежало. Тэ та, прогрессор Витя! Опередил он тебя, тэ? Но надо спешить, светлая щель в квартире вот-вот появится… и что вам угодно?» — меняя тон, спросил Атхар-яр а сана Танхар а ган Ный.
     «Вы, батенька, тоталитарист!» — хотел ответить Виктор. Но забыл. Тяде Атхе ответил из темноты под окнами сердито-блеющий голос, который сильнее сильного грома заставил обернуться всех (Виктора, Онху, тядю Атху, тядю Ена, тоже Ена, Ченти-хандаса, его личного врача, который катил кресло… и даже даму в микроавтобусике за грядками):
     «Тоже будете смеяться? Нам нужен талон! Да, талон! Если есть, — целый блок сразу. Будете смеяться?»
     Миг тому назад никого, кроме них семерых, здесь элементарнейше не стояло. Малорослый каплевидный человечек в музейной придворной вицкепи с султанчиком и в музейном (плюс музейно выглядевшем, линялом, со складками от лежания в сундуках) придворном вицмундире явился… ну, будто голограмма. Следов, которые он должен был оставить на огородных грядках, подходя, — не имелось. Следов, которые он должен был оставить на сыром тротуаре, уходя от подъезда к огороду, — не имелось. А он стоял. И, в знак своей полной реальности, сбирался с силами, чтобы повторить вопрос. Со злостью, не с силами. Так вернее. Субъект был, судя по всему, куда как слаб характером. Он в твёрдом характере, судя по всему же, не нуждался. Просто жил-поживал, думая, что жить вообще без характера — ещё проще. И сейчас только злоба придала ему толику энергии (фау, хаблара контине).
     «Довели мелкоту! — нежданно-сочувственно молвил хандасский врач. —  Бьётся, как крысёныш, загнанный среди ящиков!»
     «Быть может, он — из семьи-основательницы?» — деликатно спросил тядя Атха.
     «Без оскорблений! — заблеял субъект. — Я хочу есть! Да, есть! То, что нам выдали на декаду, кончилось через три дня! Мама тоже хочет есть! Вы — на харре, можно сразу отвезти талон к ней в округ Старая пристань! Конечно, лучше весь блок талонов…»
     «Да каких талонов?! — вопросом (паче: громким, с воздеванием рук) ответил его высокий свет, вновь проникаясь духом родной вотчины. — О чём он? Объясните мне, о чём… — Его высокий свет, перехватив взгляд тяди Атхи, будто перехватил и готовый ответ. — Пищевое довольствие по государственной норме!»
     «Наконец», — хмыкнул субъект и мотнул туда-сюда головой под султанчиком.
     «Светлая щель, — напомнил Виктор. — Светлая щель, о которой…»
     «Помним, любезный, помним! Но кто же отдаст ему свою еду? — Ченти-хандас вновь воздел руки. — Хой, конечно! Друзья мои, у вас есть деньги? Все, сколько есть, я вам обязатель…»
     «Куда мы денем ваши деньги?! — оглушительно заблеял субъект. — Куда с ними пойдём?! На чёрный рынок?! Валите сами, пусть вас там арестуют и снабдят синяками на рёбрах! Мы будем покупать еду в магазинах, как покупали всегда! Но сейчас для этого нужны талоны! Та-ло-ны! Знаете такое слово? Та! Ло! Ны!»
     К беседе подключился тоже Ен:
     «Любезный, вы — не ребёнок, должны понимать: отдавая вам их, человек отдаст вам свою еду и станет голодать вместо вас. Понимаете? Ваша претензия… ну-у-у… обратитесь, что ли, к муниципалу… там рассмотрят… если возмож…»
     Виктор думал, обладатель вицмундира не сможет общаться громче, нежели смог. Оказалось: предел возможностей человеческих — шире.
     «Вы оглохли?!! Отупели?!! А может — то и то?!! Я!!! Хочу!!! Есть!!!»
     «Силы высшие, — застонал тоже Ен, воздевая руки в рукавах со смешными пуговками вместо маленьких золочёных корон и полковничьего галуна. — Вразумите: как теперь отделаться?»
     «Щель», — снова напомнил Виктор… и, напомнив, долго жалел о сказанном.
     Рывок к подъезду дома тяди Ена сквозь огород показался тяжкой процедурой. Как для предков — выход в ближний космос на первых «Востоках» и «Восходах». Силу сопротивления атмосферы изображали высоченные сорняки. Прогрессор Сухинин думал, что до квартиры он долетит в виде осколков. Да и то ведь: тядя Атха практически нёс его на руках. Сначала — до подъезда. Затем — к лестнице. Затем — пропустив тядю Ена с ключом и свистяще-встревоженным предупреждением «Свет нигде не включать… даже в санузле… ниигде, вы слышали?» — по лестнице на второй этаж. Дверь квартиры была узка. Ввалились в неё кучей. Почти кучей. Тоже Ен и новое действующее лицо с носовым платком во рту составили слабо выраженный арьергард. Чудак выл без слов. Утих только на пороге. Когда тоже Ен нанёс удар по седьмому шейному позвонку.
     «Он останется жив? — спросил из квартиры, Ченти-хандас. Коротко вскрикнул без слов: врач неуклюже повернул его в кресле на колёсах. Спросил снова: — Он останется жив? Куда его теперь? Никто нас не заметил? Светлой щели нет?»
     «В санузел, ваш высокий свет, только в санузел, — отозвался тоже Ен. — Связать какими-нибудь мочалками… хой, вот верёвка для белья… связать глупца и закатить комом в ванну!»
     «Только не включайте св… — успел начать тядя Ен, пока виновника суматохи волокли через высокий бетонный порожек санузла — комнатки с эмалированной ванной, таким же унитазом и таким же умывальником о двух краниках (из которых, Виктор догадался, действовал только один). Щёлкнул выключатель. Комнатка осветилась пыльной лампочкой. Тядя Ен взвыл что есть сил: — Све-е-ет!!! Га-си-те!!! Быст-ре-е!!!» И выполнил собственную команду.
     «Но как же я… — подал из вновь наступившей темноты не по-полковничьи растерянный голос тоже Ен. — Я уронил верёвку!»
     «Видимо, при свете не может возникнуть светлая щель», — высказал догадку Ченти-хандас, глядя на тядю Ена.
     «При свете… ваш высокий св… у-у-уф… — Тядя Ен привалился к стене рядом с вешалкой для одежды. Он еле дышал. Ему не хватало воздуха. Потребовались две минуты и особое целебное прикосновение горячих пальцев тяди Атхи, чтобы судорожно шлёпающий рот наловил кислорода в количествах, достаточных для окончания фразы. — Могут возникнуть те, при которых она точно не возникнет».
     Механический дверной звонок задребезжал.
     «Хэй! — раздалось по ту сторону входной двери. — Ов дома?»
     Все в квартире затихли. Тот, кто обращал к ним речь свою с лестничной площадки сквозь тонкую брусчато-фанерную конструкцию на неплотном поворотном механизме, решил присовокупить к звонку град ударов кулаком.
     «Я же говор… — обречённо всхлипнул тядя Ен, прижимаясь спиной к другой стене. — Свет… нельзя было включать… они заметили его… и теперь думают, что мальчик…»
     «Открою, — предложил Онха, глядя на Ченти-хандаса. — Не отвяжется! Хой, сигнализация у них, когда у них горят трубы: всего-то на секунду включён свет…»
     «Система наблюдений и сигнализации, — поправил тоже Ен, выходя из ванной и (говорили в старину) переводя дух. — Предпочтителен ответ сквозь закрытую дверь. Разрешите?»
     Хандас кивнул. Но ответ на звонки, удары и вновь последовавшие выражения дал Тигр:
     «Ещё рогами постучи, баран безмозглый! Тихо рукой стучишь! Рогами, рогами! Нет Ова! И ты хорошо это знал! И почему нет, и сколько лет не будет! Из-за вас он сел! Вы его споили!»
     «Я иду, гляжу — свет! — откликнулся задверный голос. — Ов дома?»
     «Сейчас на кенойте повторю, что Ова по вашей вине дома нет, ты сразу всё уяснишь! Скотина портовая!»
     «Чё грубишь? — напирая на дверь с той стороны, устало прокряхтел Онхин незримый собеседник. — Говорю же: иду, свет в окне, я и подумал…»
     «Ты тоже грубишь! — прижимая дверь с этой стороны мускулистым своим плечом, напомнил Тигр. — Сейчас тут живу я! Ты понял? Сэ! Живу! Когда хочу, тогда свет включаю!»
     «А ты кыто?» — с почти эчетарским чентинским прононсом спросил на контине задверный собеседник.
     «А ты сы мной выпить рышил, ды?» — передразнил его Тигр.
     Ответом было закономерное:
     «Чё, есть?»
     Тоже Ен горестно воздел чёрные брови. Тигр, осознав свой промах, по-детски опустил голову. Просто же Ен сделал шаг к двери. Отпер и резко открыл её. Стоя на пороге, в свете такой же пыльной слабой лампы, начальственно провозгласил:
     «Фамилия? Имя? Желаете помочь следственным действиям, которые ведутся в квартире арестованного? Буде намерены дать показания, способствующие…»
     Грохот ног, обутых во что-то более тяжёлое, чем шлёпы, визг полуопрокинутых перил и хлопанье двери подъезда на первом этаже — весь этот звукоряд дал тоже Ену основание горделиво взглянуть на Онху, прежде чем квартира вновь оказалась запертой изнутри.
     «У вас — полезная профессия, ни за что не отпущу вас в отставку… — молвил хандас из комнаты. Обладатель вицмундира в санузле присоединил к высшему мнению своё: низкий, неестественно прозвучавший мык. Хандас спохватился: — Да, друг мой! Талоны, талоны! Это сейчас — еда! Вся норма продуктов, ныне отпускаемых!.. Как он узнал, что у каждого из нас есть земля… то есть дополнительные источники питания… мысли читает… никакой ведь… по виду… он не сэйяр…»
     Просто Ен оглянулся на своего тёзку. На санузел. На дверь квартиры. Глянул в дверной глазок. Протёр пластмассовую линзу пальцем. Глянул снова. Тядя Ен, сосредоточив взгляд на своём тёзке, снова вздохнул:
     «Уф! Я вам ещё нужен живым-здоровым… потому что я, ещё один полгода пробыв за океаном, знаю то, чего не знаете вы. Бедняга имел в виду фальшивый талон. Настоящих никто не отдаст. Поддельный талон, господа! Специально сделанный! Значит, наш вид внушил ему уверенность, что таковые у нас имеют место…» — Мычанье через платок и удивлённые взгляды без слов заставили тядю Ена радостно хихикнуть. Если бы имела место быть реальная возможность хохотать вовсю, он бы с удовольствием ею воспользовался.
     «Так, ты… ч-ч… у тебя талонов нет?.. — прохрипел тядя Атха голосом хозяина майки с надписью «Не можешь пить ГРЫЗИ!!!». — Сразу сказал бы… а ты сразу зверствуешь… — И добавил своим голосом: — У нас не было. У других, кто по-граждански, но с военной выправкой, — бывают. Вы займитесь этой темой, Ены, вам обоим говорю… и обоих предупреждаю: возможности контийских криминалов поразительны, Эчета обучал».
     «Э-че-та? — по слогам, как школьник, повторил тоже Ен. — Вы думаете…»
     «Дарю вам эту информацию. Безвозмездно. То есть даром. Хватайте! Но… Витька правильно подумал: светлая щель, светлая щель! Ещё нет?»
     Бессловесный крик сквозь платок в санузле повторился. Тоже Ен крутанул головой со следом от тяжёлой форменной фуражки на лбу (гражданский головной убор он, войдя в жильё, не преминул снять):
     «Вы её видели, Витя?»
     «У меня возникла мысль…» — ответил Виктор.
     «Какая?» — тоном профессионала уточнил тоже Ен, делаясь вновь полковником имперской безопасности.
     «Надо включить универсал-помощник».
     «Зачем, милейший?»
     «Нормально развитые люди спрашивают: почему? Только дураки да гении любят спрашивать: зачем? Вы — кто?» — прошипел Онха.
     Виктор, дотянувшись, пнул друга сопливого детства по той части телес, которая несёт ответственность за все не вовремя найденные приключения. А тоже Ену напомнил, охлаждая обстановку:
     «Вы говорили, аппаратура ваша здесь не включалась…»
     Просто Ен перебил:
     «С Тигром беседую я! Ответа жду от него… хотя извиняюсь, конечно».
     Тигр махнул рукой в знак то ли примирения, то ли смирения, то ли ещё чего. Виктор объяснил:
     «Если универсал-помощник тоже не включится, то, значит, щель и всё, что, вы говорили, видно в щель, не может являться результатом работы компьютерных голографических программ».
     И чуть не свалился без сознания.

     ***
     Пока длилось очередное полубеспамятство, начинённое полувоспоминаниями-полусамоукорами, кто-то усадил прогрессора Сухинина в скрипучее плетёное кресло перед полкой чёрных бумажных конвертов с фотоснимками, письменным столом и настольной лампой без лампы. Каждый новый толчок или звук был новым потоком воспоминаний, которые память выхлёстывала из себя, обдавая им сознание, как волна обдаёт прибрежный камень взбаламученным песком, пеной, клочками водорослей. В общую картину (тем более — показательную) всё это не могло сложиться. Слабо ему, слабому! Кажется, так говорили предки. Но — сложилось. Картина образовалась. И, открыв глаза, Виктор понял: светлая голубая щель, которая, всё расширяясь, режет воздух тёмной комнаты на две части сверху вниз, — это она. Это — итог всех его прошлых действий на планете Эя… и начало чего-то нового.
     Всё остальное (кроме неё) осталось прежним. Квартирка вроде тех, которые — вспомнил Виктор — строят сейчас на Земле любители старины, величая их в древних стихах, начинённых древним юмором: «Потолки — низкие-низкие, стены — близкие-близкие, коридор — неосвещённый и этот самый… совмещённый»*. Тядя Ен называл своё старое жильё: «Достаточно комфортные клетушки для загнивающих сословий, чтоб загнить им не на улице». Гостиная величиной со спальню. Она же — спальня, кабинет, детская, потому что остальные комнаты не имеют места быть. Сурово-тёмная прихожая со встроенным шкафом. Отнюдь не просторный санузел. Санузелочек — подумалось вдруг. В кухне Виктор ещё не был, но знал: оная — тоже тесна, в одном углу стоит топимая твёрдым топливом (короче, углём, дровами, а когда нет угля и дров, — чем попало) плита для варки еды, а в другом — ориентированный на то же топливо нагреватель для воды в ванну и в мойку… На фоне всего этого прежнего, не тесня старую реальность, а как бы влагаясь в неё, открывал створки вход в другой мир. Створки были невидимы (хотя Виктор чётко представил себе: они уползают в пространство, как у институтской двери — в стену). Дверной проём был видим. Все заметили по доскам на полу: он раскрывается всё шире. Один его край достиг ноги хандаса, светлая грань перетекла через ботинок, и его высокий свет оказался (отчасти) в другой комнате. По-другому обставленной. Освещённой другим светом — синюшно-голубым, резким, неприятно-ярким, пугающе-мёртвым.

     ___
     * Из пародии А. А. Иванова на стихи Э. П. Котляр.

     — Она? — спросил Ченти-хандас, пытаясь поджать полупарализованные ноги. — Вы знаете, что она такое?
     — Нет, — ответил прогрессор Сухинин. Через секунду добавил: — Знаю, что за ней. Их катер. В пещере. Мы там были. Над подземным озером.
     Ещё через две секунды Виктор пришёл к выводу, что не надо было так глупить. Отсек, обставленный эргономичными креслами, с работающим пультом и включённым экраном звёздного неба планеты Эя, был совсем другой. Экран — в два раза больше и без портрета в углу. Сам отсек — не круглый. Удлинённый. Большой. Кресел — множество: рядами, как в зрительном зале человек на пятьдесят. А в-последних и в главных, два кресла перед самым экраном занимали две знакомые личности: артист детского ансамбля «Эчеты» Ханеш — и Манха из морского колледжа. Спинки скрывали их, пока Виктор не встал и не передвинулся. Но он узнал обоих по голосам. Хотя голоса были, правду сказать, трудноузнаваемые. (Не так они звучали в ресторане гостиницы «Солнце для всех» в тот вечер, когда Ханеш отказался танцевать, а Манха спас Тэйху из горящей харры). Хриплые. Надорванные. Мальчишки простудились?
     — Три дня нас там держали, — говорил Ханеш э хасхан. — Может быть, больше. Трудно думать о времени, когда стоишь возле трубы.
     — Какой трубы, скажи сразу ей! — велел Манха, разглядывая (сколь мог понять Виктор) звезду в центре экрана. — Говоришь куски мысли! А — дать картину полную! Она — министр просвещения Хасано, Большой Эр её в Хасано вчера назначил! Для как для смолк?
     — Ты уверен, что она прослушает нашу запись? — ответил Ханеш. — Ты хотя бы уверен, что она о ней узнает? Врёшь ты всё…
     Манха вздохнул. Ханеш перевёл взгляд на своё запястье. Поднял руку к не понять откуда, не обязательно сверху льющемуся странному свету (Виктор понял: ультрафиолетовый субспектр преобладал) свою изящную руку, голую до плеча. Рукав был оторван. Рука пестрела от синяков и кровоподтёков. На запястье чернел шрам, как грубый неровный браслет. Вокруг глаз чернели широкие кольца — «тени усталости», называет их тётя Аня Гагаркина. Ханеш повернул руку вверх ладонью. Начал опускать. Сначала — медленно, потом — довольно быстро. Как если бы держать её на весу было (говорилось в старину) трудом чрезвычайным. Тоже вздохнул. В отличие от Манхи, более зло, чем горестно. Прежде чем сказать на чентине:
     — Всё той же трубы. Вдоль склада. К которой всех нас привязали за руки с помощью пластмассовых ленточек. Таких, знаете, рубчатых. Одно мгновение — затягивается петля, ты привязан. И стой. Два часа. Двадцать часов. Двое суток. Сколько солдату захочется. Когда не будет сил стоять на ногах, ты будешь стоять на коленях. Снова — два часа, двадцать часов, двое суток… Те, у кого вообще не осталось сил, падали на пол. Тех, кто просил пить, солдат в перчатках пинал ногами. Тех, кто бился головой о стену, солдат в перчатках пинал ещё сильнее. До беспамятства. Чтобы, значит, биться прекратили. Сержант, обходя посты, соизволил пошутить: «Мы заботимся о каждой юной жизни! Да! Инструкция! Ни одного из вас мы даже ноготком не царапнули, привязав! Даже мизинчиком!» Солдат целый час хохотал. С небольшими перерывами на жёв. Когда он сменился и, уходя, рассказал обо всём сменщику, тот в знак одобрения стал пинать всех. Молодой солдат. На старшеклассника похож. Тощий. Рост — маленький. А — сволочь! Тоже в перчатках, как сэйяр-мятежник. «Мизинчиком не трону! Ы-ы-ы! Даже мизинчиком! Но вы, уроды, в синяках с головы до ног будете! Во способ! Сменюсь, всей роте похвастаюсь! Ы-ы-ы!» Манха в конце концов сказал: «Надоело мне запоминать». Порвал свою ленту. Оглушил солдата кулаком. Освободил нас. Выломал ворота. Увёл на свободу. А в моих ушах солдафонский хохот… до сих пор… я до смерти буду его слышать, гражданка министр просвещения!..
     — Что же он раньше не ушёл? — спросил голос из звезды, выговаривая хайхасские слова по-хэдски. — Я ждала! Переживала!
     Виктор — равно как и все в квартире — вздрогнул. Вздрогнули Ханеш с Манхой в помещении с синим светом. Над эргономичным креслом показались рыжая, коротко стриженая голова и пара зеленоватых глаз. Виктор ожидал увидеть вокруг этих глаз такие же «тени усталости». Но не увидел. Глаза были ясные. Лицо — чистое и, сколь сие возможно в ультрафиолетовом свете, загорело-румяное. Руки — без синяков. Прогрессор Сухинин отметил и это обстоятельство. Без синяков, без царапин, без ран. Хотя морская форма превратилась в грязные лохмотья.
     — Ты есть давно   Под ты говорили, будешь до утра в другое место? — спросил Манха на своём кошмарном хасхане. И добавил фразу на незнакомом языке: тягучем, вибрирующем, полным странных звуков (то ли гласных, то ли согласных — не понять).
     — Хой… — прошептал Ханеш. — Гражданка министр? Это она? Манха, скажи: она здесь? Которую прислал гражданин през…
     — Витя её знает? — дотронувшись до ноги Виктора своей ногой, шепнул Ченти-хандас.
     — Кого? — не понял прогрессор Сухинин. — О ком из них двоих вы говор…
     — Её, её же! — перебил тядя Атха, пиная Виктора в пятку другой ноги. — Смотреть надо, когда слушаешь! Чему вас в институтах учат, блин-компот, хотел бы я знать!
     — О ком вы… — сорвалось с губ. Но до конца Виктор не договорил. Оттого, что понял: вопрос бессмыслен, в комнате с синюшным светом имеют место быть не двое, а трое. Когда Онха прошептал своё «Небо, Вить! Небо!», Виктор уже знал, на что обратить внимание. И уже вспомнил любимую пословицу дяди Серёжи о том, что надо сделать, когда кажется.
     Из экрана выступал рельеф. Проработанный в деталях, но бесцветный, как плохие голограммы. Рельефное изображение. Напоминает на одну из пленниц-кариатид в саду замка Тано. Всех пленниц. Так вернее. Кариатида устремилась к Ханешу и Манхе сквозь звёзды, как сквозь ночной пруд с отражениями созвездий, раздвигая их своим телом. Вдруг остановилась на полпути. Замерла, поблёскивая. Будь прогрессору Сухинину столько же лет, сколько мальчишкам, — он испугался бы. А они не боялись. Юный артист, привстав, сделал движение, которое можно было истолковать как признак удивления: его испачканное лицо с такими же, как у Манхи, кругами около глаз повернулось к женщине чересчур резко. Манха вообще не реагировал на стереопризрак. Ну… реагировал как на обычную собеседницу. Есть вопрос, нужен ответ. Ожидаем.
     Собеседница, хоть и начала разговор э хасхан, повела его в духе дочерей Великих равнин Ченти. Во-первых, перешла на хороший «городской» чентине, во-вторых — дала ответ в виде новых вопросов.
     — Куда утекает хау? Вы там трогали что-нибудь? Только честно! А били вас, братец, за дело, я бы крепче врезала!
     — Это мне? — вежливо спросил Ханеш, кладя другую руку (тоже израненную, в полуоторванном рукаве) туда, где был когда-то пышный концертный бант.
     — Вам обоим, — ответила кариатида, делая шаг вперёд. Спустилась сквозь звёзды в комнату… и оказалась Росинкой, дочерью кая гор. Той самой. Которую Энеш ночью после столь удачной вылазки в пещеру спрашивал: «Вы — местная?» Правда, к Манхе и к Ханешу юная кайи сошла без своей обычной горской одежды. В серебристом флотском комбинезоне. И — без шикарной рыжей косы, которая там, в Сэнти Яре, укладывалась под девичий платок (завязанный концами над лбом), как довольно высокая многоступенчатая башенка. Волосы оказались короткими. Короче, например, чем у артиста Ханеша. И — очень светлыми. Но Виктор обратил на всё на это мало внимания, поелику юная княжна изрекла, повторяя и продолжая: — Обоим! Никогда не грубите вооружённому человеку! Никогда! О том, как плохо грубить старшим, я вообще молчу. Пока в этом мире действуют эти законы…
     Манха фыркнул, оттопырив верхнюю губу с нежным рыжим пушком поверх веснушек. Ханеш дёрнулся вперёд. Обе руки его — израненные и грязные — стиснули ворот рваной рубашки на месте давно утраченного банта. Лицо вздрогнуло, как от боли.
     — Мы не должны были грубить тем, которые били и убивали нас?! Законы… их законы… это — вовсе не знаки из книжки с надписью «Кодекс»! Я расскажу, как они действуют у тех, кто называет себя стражами закона и порядка! Расскажу!
     Княжна тем временем села в кресло и повернула его так, чтобы ей были видны мальчишки. Рыжий отвернулся от неё, ворча себе под нос:
     — Много новей, что не видела за тысячу лет!
     Ханеш откинулся в своём кресле. Спина вплотную соприкоснулась со спинкой, а руки легли на подлокотники. Он словно искал опору, чтобы заявить уверенным голосом:
     — Вы, гражданка, — такая же, как они. Я не буду с вами разговаривать.
     Княжна кивнула головой. Её светлые волосы качнулись возле мочек ушей. В мочках не было дырочек, в которые эянки вдевают женские серьги.
     — Очень смелый мальчик мой брат и твой друг! — сказала она. — Дурной, у вас говорят, как  сто дураков, но смелый! Правда, Ханеш, он ничем не рисковал. Оказался в нужное время в нужном месте. Чуть-чуть подождал. Потом — говорят они — сделал себе красиво. Значит: умный…
     — Зато вы — дура! — крикнул Ханеш, вскакивая с кресла. — Настоящая дура! Хоть и Говорящая с Небом, а… дура… сволочь… вы… вы… — Он резко опустился на сиденье. Упал. Можно так сказать. И громко заплакал.
     По веснушчатому, как у Манхи, лицу княжны пробежало то, что в старину называлось тенью смущения.
     — Вам, я поняла, надо говорить только то, что вы уже знаете, чтобы вы как следует слушали, — произнесла она после долгой паузы каким-то другим голосом. (Более тихим. Менее уверенным. Ну… другим). — Когда вам говоришь не то, что повторялось для вас буквально с самого вашего рождения, но вами всё равно почти не запоминалось, — вы сначала злитесь, а потом плачете. Как и те дети перед дворцом. Сначала: «Если мы не нужны вам, отдайте нас им!» Чуть позже: «Дайте нам идти туда, куда мы хотим идти!» В обоих случаях им казалось: они говорят то, что сами придумали, а к тому же — знают, что говорить. Но давайте подсчитаем результат их криков. Коу, ты и все остальные, кто был в складе, хотя бы живы до сих пор… а те, — она бросила взгляд вправо, хотя там, кроме стены, ничего не было, — сейчас мертвы. Солдаты, переодетые стражами кая, расстреляли их всех из пулемётов. Свечи на асфальте со следами крови — горят. Их — три тысячи с лишним. Родители плачут. Соседи вздыхают: «Смерть — несправедлива! Ну, кричали перед дворцом… ну, не только перед дворцом… и не только кричали… за что убивать?» Хотя все знают, что случилось на самом деле. Крикливые юнцы убили страну, в которой сами родились и жили. Здесь теперь, — она указала в пол рукой, — не Хасано. Хасано-кай отрекся. Подумал: вы не хотите, чтобы я правил вами, — я уйду, оставлю вас, живите без меня, как хотите. Здесь сейчас — Ченти. Сотая её провинция. И правит вами, смелые вы мои, вот этот добрый тядька.
     Воздух перед креслами замерцал: на фоне карты неба открывалась другая светлая дверь. Как та, сквозь которую Виктор, Онха, тядя Атха, тядя Ен, оба имперских полковника и его высокий свет Ченти-хандас следили за происходящим на другом (Виктор только сейчас по-настоящему понял!) берегу океана Тар. Свет там горел другой. Оранжевато-красноватый. Вообще (сделалось понятно через секунду), — самый обычный. Свет электрических ламп. Но в контрасте с мертвенно-синим он был ужасен. Огненный отблеск. Кровавый отсвет. Как ещё писали в древних романах? Один из двух граждан за той дверью — толстый старик в измятой серой форме Хасано-стража, главы всей хасанской полиции, — был, действительно, избит до крови. Другой — гражданин президент тядя Эр в брюках с лампасами, тапочках на босую ногу и рубашке с рукавами, закатанными до локтей, — был просто красен по причине сильного опьянения. Толстяк, задыхаясь от боли и ярости, говорил ему:
     — Ты — чудовище, капитан! Ты — чудовище, которое питается кровью! Но будущее спросит за всё!
     — Ну, ну. — Большой Эр хмыкнул в усы. (Его рот при этом странно провалился. Хотя… почему странно? Как у человека без зубов, который не надел эянские протезы). Оглянулся в сторону княжны и мальчишек. — Будущее за мной часто шпионит из своей машины времени, когда я отворачиваюсь, чтобы заняться с вами, свиньями… но какое, по-твоему, будет главное моё преступление? Я пил кровь, с вами не делясь? А я и не стану делиться! Свиньи, когда жрут, много в грязь втаптывают… а им, между прочим, всё равно: хоть — кровь, хоть — варево из свёклы.
     Он поднял руку с татуировкой, чтобы ударить толстяка. Кайи подняла руку в серебристом рукаве, чтобы устройство закрывания второй двери сработало, — и сказала мальчишкам:
     — Очень добр в той системе координат, которую он сам для себя выстроил. Очень справедлив: не оставляет безнаказанными тех, кто совершил очередное злодеяние по его приказу. Как и вы, он считает сам себя совершенно правым. Безоглядно верит: его система координат — абсолютна, под неё можно подгонять весь мир. У Ханеша в школе номер один — расширенная программа для талантливых детей, и ходит он туда, чтобы учиться, в том числе — учиться сложным вещам: абсолютное, относительное, общее, частное…
     — У нас в школе и простые вещи преподаются, — зло бросил Ханеш, глядя не на кайи, а на Манху. — Свобода, честь, достоинство…
     — Я зря волновалась. — Княжна опять кивнула, концы её светлых волос качнулись ещё раз. — Никому не надо ничего объяснять. Можно только спрашивать. И с тебя, Ханеш. И с тебя, Коу. И, разумеется, с вас, молодой кхай Тигр.
     Трудно судить, как среагировали остальные: тядя Ен, Атха, полковники, хандас, тем более — всеми забытый субъект в ванне. Но Виктор вздрогнул.
     Когда белые спортивные туфли Тигра сделались голубыми от чужого света за порогом двери, Виктор вздрогнул ещё раз. Когда Тигр рванул прогрессора Сухинина за руку и Виктор понял, что они с Онхой — возле пульта и кресел, Манха быстро сделал что-то с пультом. Дверь закрылась. Пришло время кричать от боли. Хотя кричать Виктор не мог. Сизый свет гас в глазах. какое-то время чувства продолжали слать мозгу обрывки чужих слов, Виктор не сразу потерял сознание.
     — Ты опять заговоришь о том, что любой закон лучше беззакония! Говори, говори! Я помню наизусть все «Заветы Тан Ан» — и твою протухшую мудрость помню!
     — Что беззаконие всегда хуже закона, Тигр, а произвол всегда преступен. Ты всё помнишь, кроме основ.
     — Манха, дурень, ты зачем меня сюда тащил? Убежим вместе с ними! Тигр прорвётся! Он какую-то штуку нашёл в горах! Белый пистолет! Онха прорвётся, а мы — вслед за ним! Для чего ты спас меня? Сейчас я живу для того, чтобы мстить! И я отомщу! За них за всех! За эти тысячи! Бежим! Он открывает ход, бежим скорее!
     — До чего ты сильный, Манха! Твою бы — они говорят — энергью да в мьирных цельях…
     — Донесёшь, Коу?
     — Куда я — они говорят — с подводной лодки денусь! Донесу!
     — Онха, где мы находимся? Это — не пещера.
     — Само собой, если пещера — как раз под нами, до неё двести мер камней и грязи, а это — склон горы Башня Тан Ан! В пещеру, кстати, надо ещё раз сходить! Для того, что вы затеяли, требуется больше!
     — Затеял я! Один я! Манха совершенно не при чём! Он может вообще не плыть вместе со мной, я на тэтиной моторке всё сам сделаю!
     — Во-первых, по морю только одна штука плавает, а моряки по морю ходят! Во-вторых и в главных, артист: если ты взорвёшь ими флот и вместе с ним взорвёшься, — одно, а если я, так и быть, взорву ими флот, — совсем другое! Мне ничего не будет, если я захочу, чтобы мне ничего не было! Там, в складе, я разрешил себе стать таким же слабым, как вы, и мне это быстро надоело, а сейчас я чувствую себя дурнее ста дураков! Самообман — худший вид обмана! Ты с какого раза понимаешь? До сих пор не понял, кто я такой и откуда я здесь взялся?
     — Я не верю! То, что ты сделал, мог сделать и я сам! Если надо, Манха, человек может всё, хотя иногда это — трудно, больно и страшно! Я побоялся напасть на солдата, ты — нет! Только-то!
     — Кстати, о тядя кая гор: как ты собираешься их взорвать, когда мы наберём достаточно? Металл из рудника Танно Хаш — одно, шарики из пещеры — другое, получить критическую массу соединением и сжатием не удастся…
     — Крепко сожму, Тигр! Очень крепко! Вот и всё!
     — А пресс у тебя есть? Смотри, будет трудно, больно и страшно!
     — У меня руки есть. А ваш Говорящий с Небом, оказывается, — тя… жё… лый…
     — Донесёшь? Я смогу поставить его на ноги только в крепости Тано.
     — Донесу. Идти надо, Тигр, вот по этой тропке.
     — Она длиннее раза в три! Я здесь был, я местность знаю!
     — На короткой — стражи стоят. Колесо меняют. Резина лопнула, быстро гнали.
     — Откуда ты знаешь, что резину? Вот уж в самом деле Тан Ан… из числа прежних Тан Ан…
     — Ну и дурак ты, Ханеш… как и они, остальные… ну и дурак!
     …Всё это Виктор слышал. Всё это запомнил. (И отразил в отчёте, когда пришло время писать отчёт для Рудольфа Рудольфовича). Инсульт начался только возле стелы с гербом весёлого города. Начался по-настоящему, без обычных инсультных предпроцессов-предупреждений: меркнущего и вновь светлеющего света (если можно так сказать, имея в виду свет), глохнущих и вновь оживающих звуков, остального иного всего. Потому что самым последним, что успел заметить Виктор, была стела с гербом Анши Дане.

     ***
     Следующий проблеск яви наступил не скоро, после двух (как сказал потом Тигр) декад беспамятства и ярких бредовых видений. Но запомнился только последний кусок последней грёзы: княжна Туасин в праздничном горском наряде, которую Манха, прежде чем уйти с надутым злым видом, упорно назвал по имени несколько раз. Туасин тоже ушла. Затем вернулась. Уже в космофлотской форме. Подошла к прогрессору Сухинину вплотную. Так, что её глаза (выяснилось: зеленоватые) оказались в сантиметрах от глаз Витьхи — Тан Ана. Тихо заговорила. Так тихо, что не дрогнули совершенно седые, словно у Грома Среди Дня, волосы. Может, это была даже не речь. Иное что-то. Но сознание пробудилось, и знакомый голос зазвучал ясно:
     — Вот так, прогрессор! Явился высокоучёный просветитель, сошёл с высокотехнологичного корабля на дикий берег, к диким местным дуракам, весь из себя такой — ко всем из себя сяким, учит их, дотягивает до своего уровня… а чей уровень выше, Витя? Куда и к кому ты явился? В мастерскую к сырью, аморфной глине, безмозглым заготовкам? Или — всё-таки — ты, учитель, вошёл в класс к своим ученикам? Ты, когда был учеником, кем хотел быть: сосудом, который наполняют, или светильником, который зажигают?
     — Красиво говорите, — заверил её Виктор. — Где изучили земной язык? В своих горах? Коу, например, даже хасхан не выучил…
     — Ладно, ладно! — Княжна улыбнулась, и Виктор понял: это — не Туасин. Хотя бы по одной причине. Настоящая Туасин, дочь кая гор, ещё раз прошла мимо воистину княжеской плавной походкой, не оглянувшись на прогрессора Сухинина. — Хочешь меня отвлечь? А ты пришёл к ученикам. Ученикам способным. Некоторые из них так переработали весь местный интеллектуально-духовный пласт, что успели собрать и использовать всё золото. Им не нужен специалист по прогрессу. Им нужно специальное образование. Что такое образование, Витя? Что значит образовать?
     — Придать образ. Огранить природный алмаз. Улучшить форму того содержания, которое уже есть. Вы — об этих банальностях?
     — Мы, Витя, больше тысячи лет — только об этом! Кристаллизация, рост, закалка, отбор, огранка. И ты поверь: вся программа, кроме двух последних пунктов, — давно позади. То, что могли проделать сами ученики без учителя, сами ученики проделали честно и до конца.
     — Разумеется, Туас… Аи. Только вот на задних партах — на «камчатке», по-старинному земному говоря, — до сих пор идут списывание, игра в орлянку, сворачивание самокруток для близкой перемены и всякий остальной хулиганёж… но это ведь пустяк…
     Аи махнула рукой, и Виктору показалось: на её левом запястье под манжетом — то ли шрамы, то ли след давно сведённых татуировок. Затем она ушла. Больше Виктор её не видел. Какое-то время слышал голос. Она говорила с Онхой и Манхой — тоже на понятном языке, вроде бы и в самом деле земном… потому что и в самом деле, не эянском.
     — Примеряешь мечи великих владык прошлого, Коу? Считаешь: в отличие от многих, сполна наделён — правом носить их и готов носить их? А как же те, которым кайских мечей не досталось и не достанется?
     — Вряд ли я смогу прожить, как ты, больше тысячи лет, чтобы всё твоё понять, Аи! Манха, уступи мне свою долгую жизнь!
     — Тигр, если мы окажемся в грязи, мы в грязи не останемся! Вот я, например, вылезу. Но — не то что они, местные, — не стану нарочно лезть туда, откуда надо будет с трудом выбираться.
     — И по чужим головам — вылезешь, Коу? По чужим сердцам, по чужим душам?
     — Через тысячу лет отвечу, Аи! Когда пойму, зачем все эти лишние вопросы.
     — Лишние? Братишка, братишка, до чего ты маленький…
     — Кстати, сколько ему лет?
     — В переводе на местный счёт — четырнадцать, Тигр.
     — И вы — брат и сестра? С такой разницей в возрасте?
     — Ладно, сестрёнка, ты — старшая, буду уважать старших! Буду выражаться в благородном стиле. Назову лишние вопросы… ну… такими вопросами, которых можно вообще не задавать.
     — Коу, Коу!.. Это — слова, или за словами есть что-то?
     — Решай сама. Ты — вон какая взрослая, тысяча лет с лишним! Не буду говорить.
     — Если только болтовня, — хорошо, оставим. Но сначала я спрошу: ты подумал?
     — Ну, опять ты…
     — Хорошо подумал?
     — Два раза.
     — Оба — хорошо?
     — Хорошо и очень.
     — Оставили. Дальше — предупреждение. Злись не на меня. На него. Хотя и на него не стоит злиться. Онха уже предупредил: будет трудно, больно и страшно, потому что он так решил. А я предупреждаю: может оказаться ещё труднее, ещё больнее и ещё страшнее, потому что даже он не всё знает. Думай, стриженая… думай, думай… ты опять не подумал о том, что ты увидел и услышал…
     — Гладишь меня по голове, как маленького! Убери руку!
     — Зачем вы стриглись наголо?
     — Затем же, зачем переодевались в красное и делали на левой руке повязку!
     — Чтобы напоминать собой беглецов из Танно Хаша? Странное явление — мода, я никогда не понимала его. Ни в прямом значении, ни в вывернутом наизнанку… то есть, поставленном с ног на голову, говорят у Витьки на Земле…
     — Это — не мода, и здесь всё поставлено с головы обратно на ноги! При чём здесь «чтобы напоминать собой беглецов из Танно Хаша»? Чтобы не отличаться от беглецов из Танно Хаша! Если будут ловить их, пусть ловят всех нас! Запарятся ловить! Думай, седая, всё поймёшь сама!.. Когда ты поседела, Аи? О них двоих я знаю, хоть они и не рассказывают. А ты?
     — Давно, Коу. Мы были — мне сейчас кажется — такого же возраста, как ты. Очень давно. Ну, чуть старше. Как Витька. Всё будет хорошо, новый Тан Ан. Позволяй «Молниям» делать с тобой всё, на что у них хватит ума. Всё будет хорошо. Правда, всё могло быть плохо… очень плохо… слишком вы хрупкие по сравнению с нами… что ты, что Ханеш… младшие братцы… младшие братцы по разуму… но я вовремя вернулась… тебе — говорят у вас — повезло…
     Голос стал стихать. Его теснили другие звуки. Притом — многочисленные. Голоса южных ханхов-соловьёв и местных анша данских журналистов.
     — Прав тядя Ру, вы дхаёте! — восклицал самый молодой соловей, парень Хасиного возраста. — Город захвачен с середины, а вы такое публикуете! Разгром в редакции — только пхервый зхвоночек! Ваше счастье: печатню охраняли наши «Псы»!
     — Всё мы знаем! — кричал в ответ Жеребёнок. — Я ещё взбрыкну! Если это не так, пускай меня называют Мышонком или Цыплёнком каким-нибудь! Хой, взбрыкну! Тэ! А типографию кайсан велел перевезти к нему в крепость Тано. В крепости, знаешь, — чуток надёжнее! Дракон, на что уж смелый тядька, свою ладу только на самые надёжные якорные стоянки ставит!
     — Страх — одно, благоразумие — другое. — Подошёл ещё один соловей. — Но кажется мне, братья: мы приехали учить их, а надо учиться у них! Отваге, по крайней мере! Тхэ! Древние примеры известны: приезжал сказитель, врагов не боясь, в округ, полный ложью вражеской, — и от его пения ложь развеивалась, как дым от ветра! Было в древности, годится в будущем… но учиться у настоящего — тоже мудро!
     — Ты о чём, брат? — спросил со стороны Онха. — Ты о каких правдивых песнях мечтаешь?
     — О самых правдивых. Когда вместо прежнего хал кхая на белое седло сядет другой хал кхай, не все округа захотят его признать. Станут изворачиваться, клеветать, злословить…
     — Хой! Слыхали, старые, что малый пропел? — заговорили другие соловьи. — Но сейчас пока не до песен будет, мы пришли помогать «Чёрным молниям» грузить печатный стан на большую харру.
     — Всё же зря руки не марайте, — велел Тигр. — Сейчас увидите, кому суждено руки замарать. И грязью, и не только. Хаси, Хаси! Куда лезешь?
     Жеребёнок не очень-то слушал Онху: его голосок доносился оттуда, где его по-городскому одетые друзья и откуда-то возникшие длинноволосые (как Гром Среди Дня или его младший брат Пёстрый Сокол) парни в чёрных пладах с белым кругом на спине вталкивали по аппарелям на громадный автотрейлер чуть менее громадную полиграфическую машину. Сил хватало. У парней в чёрном — особенно. Услыхали Онху соловьи, прежде чем уйти прочь:
     — Кхайсан! Добро ли? Странна ваша неприязнь к городским северянам!
     — Ёмкое слово: неприязнь! Ёмкое, как трюм сейнера! — отвечал Тигр. — Но лучше сказать: презрение. А для горцев оставим нелюбовь.
     — Кхайсан! — Самый молодой соловей остановился. — Как раз горцы владеют яром и могут призв…
          — Ну да, владеют! — перебил Онха. — И могут! И, если даже призывают, — не пользуются! С городскими всё хотя бы ясно: выродки, конечный продукт для отвалов и свалок! Им — холодное презрение! А джуды… тхэ-э… нелюбовь — сильное чувство… как и любовь…
     Ханх покачал головой в высокой пёстрой шапке братства соловьёв:
     — Слушая вас сейчас, некто посторонний и неосведомлённый может умозаключить, что вы говорите не о хайхасах.
     — Да, брат соловей! — Тигр рыкнул, вдыхая и выдыхая. — Ценхи, например, недостойны даже презрения! Народ, который столетие подряд рождал сэйяров, за столетия превратил себя в ничто! Горцы не пользуются силой, городские и вообще береговые утратили силу в суете, ценхи утратили силу по своему желанию. Ощущаешь разницу, брат соловей? Ладно бы они отдали яр тому, кто более достоин. Но нет! Яр просто ушёл от них! Ушёл и рассеялся!.. Лезь в кабину, Витьха. Ты после встречи с ней, я замечаю, способен не только говорить, но и ходить, а всё же в кабине — лучше, чем в кузове рядом со станом. — Тигр вновь прорычал. — И со всеми… тхэ, со всеми… кхайсану Онхару предстоит разобраться. Ведь кхайсаны вырастают в кхаев.
     Всползая по автомобильной лесенке, Виктор с тревогой думал… впрочем, об ином. Казалось — о постороннем. Автотрейлер стоял недалеко от автобусной остановки, а к ней как раз подвалил громадный, для просторных новых городов Хасх Эне строенный «Извоз» с одной широкой дверью посередине. Первый за это утро. Сейчас он будет отъезжать… но не отъедет, трейлер слишком длинен, а улица слишком узка! Поторопились бы журналисты и парни в чёрном!.. Виктор вгляделся внимательнее. Да, «Извозу» придётся долго занимать остановку. Хотя — по иной причине. Дверь была до сих пор открыта, и закрыть её водитель не мог. На железном порожке, свесив босые ноги до асфальта, сидели два мальчика в плавках. Переодетые во что-то среднее между ночной пижамой и танно хашской робой. Ум по привычке заходил за разум, слова группировались в голове странно. Хотя почему странно? Мальчики в плавках, то есть юные пеши с пляжа? Тэ. Переодетые во что-то среднее между ночной пижамой и танно хашской робой? Тэ. Хотя оттенок материала — менее интенсивный. Не слепяще-алый. Годится древнее земное: кумач. Рукава были закатаны выше локтей, как тогда у тяди Эра. По левому запястью каждого вился змейкой шнур, скрученная материя того же цвета. Мальчишки вертели стрижеными головами, делая вид, что не к ним обращается из автобуса пассажирка в очках:
     — Слезьте, змеи лукавые! Что вы творите! Нам — на работу!
     Один малец смог доделать вид до конца. Другой всё же ответил ей хриплым — то ли простуженным, то ли сорванным, то ли просто сонным — голосом через кумачовое плечо:
     — А зачем, тэть? Зачем вам на работу? Всеобщее гражданское неповиновение!
     Ответив, зевнул. Потёр глаза кулаком. Они были страшно воспалены от многосуточной бессонницы.
     Пассажиры всё-таки выкинули манх. Выпнули, говоря по-старинному по-земному. Не весьма деликатно, хотя — судя по отсутствию ярко выраженных протестов — безболезненно. Дверь с треском закрылась. Автобус тяжело вырулил на середину улицы и укатил. Сделались слышнее разговоры пассажиров, которым либо не хватило места, либо требовался другой маршрут.
     — Сейчас хоть повинуйся, хоть не повинуйся, эга рыжего дадут нам новые хозяева вместо спокойной жизни! Вцепились в нас мёртво! Тремя руками при двух имеющихся! Как скорпион, знак каев Золотого побережья: клешнями не вопьётся — хвостом дотянется! Племянница старую «Быль родной стороны» откопала на чердаке, принялась кораблики бумажные мастерить, я отнял. Там есть рисунок…
     — А ты сам ко дворцу ходил? А ты сам «Воля, воля» кричал? Докричался, змей языкастый! Чё же ты не жил нормально, пока старая власть тебе нормально жить давала? Сам виноват!
     — Не ходил я! Отпуск скоро! Я работал сутки через сутки, дни зарабатывал на рыбалку съездить! Ты-то сам нормально жил хоть денёк?
     — Не-е, люди, в самом деле: когда нам дадут пожить? Когда придёт такой кай, чтобы всем…
     — Го-хо! Идёт, спешит, торопится! — загоготали мальчишки, перестраивая свой маленький строй, чтобы занять порог следующего автобуса. — Только вы осторожно, тяди и тэти: он несёт не мороженое и не конфеты! И не даровые! Хотя — ну да, конечно — сразу всем! Попробуете отказаться — не откажетесь от такого готового счастья! Вы ведь готового ждали всю свою жизнь?
     — Кто вас, мелких, говорить такие слова научил? — ругнувшись, крикнул рыхлый, неопрятно одетый старик, готовясь к посадке. — Не южные ли тяди и тэти во время Соседских дней? Мы вас такому…
     Совершить посадку он не смог. К нему, тесня его, подошёл откуда-то сбоку Тигр:
     — Что ты проблеял о южных? Я — южный.
     Кто успел уехать, — уехал, вторично выкинув манх с подножки, а старик всё ещё оглядывался то на Онху, то на оставшихся соседей по очереди. В конце концов, он всё-таки нашёл что сказать Онхе:
     — А что, сана? Мы — такие же хайхасы, как вы, такую же правду знаем-говорим о вас, какую вы — о нас! Пока не было вас в таком количестве, дети наши, знаешь, были дети как дети! Хоть через раз, да слушались…
     — Такие же хайхасы, тхэ? — перебил Тигр. — Ты, старьё, когда в последний раз живого хаса видел? Имеешь право называться хайхасом — погоняющим коня?
     — Мы, сынок, — из морских. Другие кони у нас, по другому полю мы их всю жизнь гоняли.
     — Тхэ? — (Тигр хотел просто усмехнуться, но получилось всё не так уж просто. В усмешке прорвалось боевое «рычащее» дыхание). — А когда ты по морю ходил в последний раз? Ты если схож с моряком, то — с отставшим от корабля. С пешей.
     — Моих лет будешь, хуже меня смотреться будешь… — начал старик.
     — Ты смотрелся всю жизнь одинаково! — перебил Тигр. — И причина, по которой моряки отстают от кораблей, всегда везде одна: кораблям нет охоты ждать тех, кто застревает на берегу в кабаках, в разгуле и драке! Ну, кто виноват? Корабли?.. Хэй, Дракон! Слышал ты? Вон кто вспахал всё море!
     Как явился Морской Дракон, — прогрессор Сухинин не заметил, но Дракон явился. Стиснул обветренной лапищей руку Тигра. Еле слышно сообщил, сближаясь:
     — Под полом ларька с Хасиными писульками. Возле «Солнца». Хоть сейчас. — И обернулся к старику, чтобы изо всех сил заорать, как тогда на пляже: — Который вспахал? Этот? Его тряхни, заплатку прилепить будет некуда, вся обшивка уплывёт трухой!
     — Лад, лад… — проворчал старик, отодвигаясь в сторону, чтобы успеть на следующий «Извоз». — Дали бы вы нам, молодые-шустрые, тихонько идти туда, куда мы хотим! Все вы! Что приезжие, у которых стволы под одёжей скрывались… что свои, но тоже шустрые… шустрые без меры…
     Онха отвернулся. Дал ему возможность уехать. Дракон хотел было уже, сделав разворот в другую сторону, скользнуть за угол, где (Виктор вдруг догадался) ждал его автомобиль с двумя знакомыми дружинниками. Но Тигр Дракону не позволил. Ухватил на ходу за сияющую пуговицу расстёгнутого, как всегда, кителя, под которым опять ничего не было, кроме татуировки. Остановил. Решительными подёргиваниями вернул на прежнее место, чтобы спросить:
     — Ты почему за час до дела пьяный?
     — Одно дело я уже сделал, Тигр… — Дракон заозирался, как недавно старик-пассажир. — Пусти, пусти, простецы смотрят, что ты вцепился?.. Дело делаю на всех режимах, во всех степенях заправки! Не глядя ни на что: ни на до того как, ни на после того как… потому как вместо того как у меня, ты сам видел, не бывает! Ха-а-а!
     Тигр кивнул пару раз, пуговицу из пальцев не выпуская:
     — Не бывало. Но я ещё тогда, зимой, увидел: давать тебе деньги нельзя. Тебе надо давать талоны на питание.
     — З… зачем? — слегка (насколько мог) отступив, вопросил Ширы Змей.
     Онха нехотя выпустил пуговицу. Нехотя ответил:
     — А талоны на питание ты не пропьёшь до сухого дна и Дракониху голодом, случись что, не уморишь.
     — Вон как! — Дракон сделал вид, что улыбается. — Ну-у-у, на случай такого случись что у Драконихи — говорил Ру — йесть у казачьки вьсегда вь заначьке! Хоть малым ходом, да пробуксирует…
     Онхин молниеносный (а оттого почти незаметный) удар в болевую точку под распахнутым кителем не дал Дракону договорить. Онхин локоть, вовремя подставленный, не дал Дракону свалиться. К автомобилю, из которого, в самом деле, выглядывали (но не выходили) два знакомых молодца, Ширы Змей шёл медленно. Как если бы решал на ходу некий важный вопрос.
     …К «Солнцу для всех» автотрейлер ехал со скоростью, которая обычна для автобуса, управляемого Артиллеристом. Кстати, водитель-южанин напоминал Артиллериста. Те же габариты. Те же ухватки. То же лицо — хоть и татуированное по-южному. Онкин южный двойник… с поправкой на южную безалаберность. Тигр всю дорогу до «Солнца» придерживал рукой неисправную дверцу кабины: страховал её на случай отлетания, а Виктора — на случай вылетания за борт. Другая рука Тигра всю дорогу мусолила видавший все виды (взлёт, падение, удары, попадание под колёса, в огонь, в воду морскую и пресную… пропущенное вписать) компьютер УПОМ-105. Мельтешили трудноразличимые голограммы. Онкин двойник не оглядывался. Тигр, когда до гостиницы оставались два поворота и две автомобильные пробки (ни один светофор не работал, город, говорили на древней Земле, «весь стоял», хотя бравые ребята в форме стражей, чентины и теханы, правили службу), сам привлёк внимание шофёра к одной из них:
     — Знаешь, Инха, придётся оставлять! Все, к кому они обращаются с вопросами, начинают говорить им правду! Кто — смущённую, кто — наглую… но все, Инха! Придётся оставлять! Слушай сам!
     Изображение перестало мельтешить. Голограммный человечек — рядовой чентинской гвардии неподалёку от голограммного плаца, на котором отрабатывали парадные эволюции его друзья, не дававшие интервью, — сказал знакомому ханху-соловью в знакомом пёстром пладе:
     — Ну, коль у них станут такие паспорта, как у нас, а они возьмутся бунтоваться, команду «По врагам Республики огонь на поражение» мы выполним. Ведь которые с паспортами да без оружия — те граждане, а которые с паспортами и с оружием — те бандиды. Да только… знаешь ли, корреспондент, что я тебе скажу? Неохота нам в них стрелять! Нет желания! Они, теханы, у себя в Хасано — у себя дома. Коль им доведётся бить нас, они — как мы четырнадцать лет назад. Ненавидя нас, презирая смерть, не думая о себе, любя свободу. А мы станем — как контиши. Не хочу я, корреспондент, хой — не хочу…
     Голограмма рассеялась. Виктор (надо реагировать или как?) нейтрально пожал плечами. Водитель зевающе-вяло рыкнул, оправдывая своё имя: Инха, Медведь в берлоге. Тигр взорвался от эмоций:
     — Никого ничто не удивило?! Ну, Витьха… ну, знаешь… ну, лад, вот это тебя просто-напросто встряхнёт от темечка до пяток! Должно! Обязано! Включаю!
     Засветилась другая голограмма, заговорил другой человечек. На этот раз — не ястреб и не рядовой. Солидных лет солидный толстый тядька в офицерской форме службы юстиции Ченти. Банальное лицо, сконструированное для самых банальных простых эмоций. По поводу обеда, порции талонной тростниковки, полового акта с законной супругой. В общем — для эмоций простых, ясных, непротиворечивых. Но сейчас отражало оно (судя по голограмме, которую Онха вдруг укрупнил) самые сложные и противоречивые чувства. Растерянность. Ненависть. Азарт. Гордое упоение спором.
     — Сэ-сэ-сэ, любезный сэй корреспондент! Все ваши домыслы о нашем объекте на горе Танно Хаш — домыслы, домыслы и ещё раз клевета! Я повторяю, как повторял: детское перевоспитательно-трудовое учреждение Танно Хаш есть структура продуманная, рациональная, человеколюбивая! Там места нет внезапной злобе… хм-м-м… вот так!
     Голос молодого соловья спросил за кадром:
     — Вот уж человеколюбие…  во сне бы не приснилось! Колодка с отверстиями для шеи и рук — человеколюбива! Если поверить вам, человеколюбивы все тюремные штучки, которые мы называем общим словом — схас, железо: кандалы, ошейники, всякая прочая дрянь, которая мучила людей на руднике Танно Хаш, пока там страдали взрослые! У нас всё это указом хал кхая отменено лет десять наз…
     — Какое железо? — всклокотал интервьюируемый. — Где вы видели железо? Специальные сорта пластмассы! Вновь разработанные! Гигиеничные! А колодки — гораздо лучше наручников и ошейников, это вам скажет всяк, кто бывал! Не травмируют! Следов не оставляют! Фиксируют ребёнка в самой рациональной позе! Мы с детьми работаем, сэй корреспондент! С детьми! О чём, представьте вы, помним!
     Голос Хаси спросил из-за пределов изображения:
     — Зато ножные кандалы страсть как человеколюбивы, я должен понимать!
     Слуга закона шевельнул смоляные усы толстыми загорелыми пальцами, прежде чем начать ответную речь свою:
     — Именно, сэй… сите корреспондент! Именно! Когда на ногах такая тяжесть из специальной пластмассы, — на душе так становится даже легче. И проще. Исчезают бесполезные мысли о побегах. Я молчу насчёт того, что кандалы надеваются только на лиц, склонных к побегам, и ваша малоосведомлённость… ладно, давайте следующий вопрос!
     Следующий вопрос соловья (после взгляда в ту сторону, где, судя по пыхтению и прочим звукам, находился Жеребёнок) был таков:
     — Но свинцовые копи Танно Хаш, если исходить из ваших слов, — крайняя точка человеколюбия! Свинец! Отрава! Из пластов пород вытекает вода с такими солями, что железо ржавеет и рассыпается! Лучшее местечко для детей-перевоспитуемых…
     — Устарелые сведения! — вылетело из-под усов. — Отменить! Забыть! Списать в архив! Согласно последним анализам, вода из пластов свинцово-серебряных руд — свинцово-серебряных, а не чисто свинцовых, — чрезвычайно полезна для детей! Вы знаете о том, что серебро укрепляет иммунитет? Все ссадины и раны у заклю… исправляемых мгновенно заживляются! Дети специально собирают воду. По капельке, по капельке, а баночку, в баночку в какую-нибудь. И мажут рубцы на спине.
     Голос Хаси уточнил:
     — Рубцы на спине — от каких воспитательных мероприятий? Бесед, лекций, встреч с героями битв за Свободу? Хотелось бы заодно спросить, почему дети — при вашей хвалёной системе регулярных медосмотров — лечат свои раны прямо в забое вот таким первобытным способом?
     Чёрные глаза под чёрными (как усы) бровями странно мигнули. Один… другой… сразу вместе… потом опять один и другой… Затем глаза начали вылезать из орбит. Крик, который вырвался из-под усов, был тоже дёргающимся. Срывающимся, лучше сказать.
     — Ну, дорогие мои мальчики… ну, знаете… вам нельзя работать корреспондентами! Я — одно, вы — другое, вам ничего невозможно втолковать!
     Голограмма рассеялась. Онха сказал:
     — Дальше — безобразная сцена, многомерзкая и малоинформативная, сухой остаток которой — утверждение о том, что детки уродуют друг друга сами, ему не докладываются. Хватит. Вы получили общее впечатление. Каково оно? Я, Вить, — потрясён! Тэйха, увидев эту запись, объявил, что вступает в ряды братства «Волчата» и идёт громить Танно Хаш. Тебе плохо, Вича? Терпи, терпи! Захватим ларёк возле «Солнца», приедем в Тано, — «Чёрные молнии» за тебя возьмутся!
     — «Совы», хотел ты сказать, — напомнил Виктор. — А детки в заведениях вроде Танно Хаша часто уродовали друг друга, взрослым не докладываясь. Потому что взрослые в таких заведениях часто формировали кадры надзирателей и палачей из самих же деток. Из тех, которые склонны быть надзирателями либо палачами. На Земле так бывало много раз в течение многих веков. Ну, взрослым ведь так — проще: с виду всё тихо, с виду всё гладко… ну, погибнет там один… ну, покончит там самоубийством другой… ты разве не знал? Если знал, — учти. Сам так не делай.
     Онха махнул другой рукой, оторвав её для этого от ручки двери:
     — «Совы» разлетелись, и ну их… у «Молний» — свои методы! Мощные ребята! Я вступлю в их ряды раньше, чем Тэйха уйдёт к «Волчатам»! У «Молний» на пладах — белые круги, в кругах — двойные зигзаги. Это тебе ни о чём не напоминает?
     — Напоминает, Тигр. На Земле были такие, кто носил подобный знак. Двойные молнии на шевронах. А ещё — кокарды в виде мёртвой головы. На чёрных головных уборах. Учти. Сам так не делай.
     — Ну тебя, Витьха! Зигзаги — энергия! Незримый свет! Объект их исследований!
     Трейлер тормозил возле гостиницы «Солнце для всех». Конкретно — возле газетного киоска. Перед глазами Виктора дрожали крупные буквы контины: «Наивные и лукавые». Заголовок репортажа о замученных девочках из караулки похотливых стражей, — догадался прогрессор Сухинин. Дракон сдержал своё слово. Тираж — не месте. В киоске.
     Туристов было мало (хотя знакомая контийка и её местный друг входили в число тех, кто на пляже был). Незанятую полосу песка вдоль моря заняли ряды статных мускулистых мужчин в коротких полотняных штанах. Больше сотни человек. Иные — с сединой в бородах, иные — молодёжь вроде «Чёрных молний» и журналистов (которые, занимаясь погрузкой ларька, очень заинтересованно поглядывали в их сторону). Все до одного, между прочим, хайхасы… а на хасанца, тоже между прочим, ни один не похож. Из Хасх Эне! Какой-то спортивный клуб, приехав на какие-то соревнования, занял полуопустевшую гостиницу. И сейчас у них — утренние дыхательные упражнения. Вроде Онхиного. Правда, незнакомцы, выполняя свой урок, издавали не рычание без слов, а вполне членораздельное:
     — Сэй яр! Белый огонь!
     Онха, спрятав компьютер в карман, больно ткнул Инху кулаком. Дотянулся до бардачка под Инхиной половиной ветрового стекла, сказал — на этот раз без особой агрессивности:
     — Если я уйду, — знаешь, что да как. Куда — Витьху, куда — всё. Лад?
     — Лад, кайсан, — ответил парень, кивая головой с длинным, толстым и жёстким «хвостом» от затылка до середины спины.
     Тигр вдруг разозлился:
     — Больше никогда не говори так, пока… ты знаешь!
     — Соловьи говорят.
     — А ты — не говори, жгучий ветер!
     — Лад, ханх.
     — Так лучше!.. Двигатель не студи, будь готов в любой миг рвануться.
     — Лад, ханх.
     Когда Онха, в самом деле, вышел, прогрессор Сухинин для чего-то вспомнил: эта встреча с Медведем во время спячки — не первая, а вторая. Первая была четырнадцать с лишним лет назад. В двигательном отсеке ЭЯ 42 послышались странные звуки. Отец обрадовался: заработал саморемонт, отключившийся сразу после первой (не совсем мягкой) посадки на Эе, в заполярной части владений рода Ный. Дядя Коля унял его восторги: не может заработать то, что работать больше никогда не сможет. Отец опечалился. Но тядя Атха, бесшумно (как всегда) подойдя, успокоил их обоих:
     «Я знаю! Там — лучше, чем саморемонт! Инха, сюда иди!»
     «Счас…» — не слишком вежливо прозвучало из отсека.
     «Я кому сказал? Что такое — счас? Ты бы научился у Говорящих с Небом чему-нибудь хорошему!»
     «Воля кая», — чуть более вежливо прозвучало оттуда же. И на свет выбрался косматый, грязный, на редкость безобразный мальчишка в только что нанесённых, сильно воспалившихся татуировках по всему лицу. Татуировки тётя Аня обработала, они перестали болеть. А Инха долго — до отлёта новых Тан Ан на север, в Ченти, то есть месяц с лишним, — вертелся вокруг ЭЯ. Это был не саморемонт! Лучше! Гораздо лучше! Манха, который до тех пор не видел никаких механизмов, кроме водовзъёмного колеса и ветряной мельницы, великолепно соображал в технике. Всё понимал и запоминал. Будь он чуток разговорчивее…
     Почему жгучий ветер — член братства южнохайхасских вертолётчиков «Хошт ват» — снизошёл до управления нелетающим грузовиком? Спросить? А надо? Вид у Инхи вдруг стал… да нет, не злой: растерянный и тревожный. Успокоился парень только минут через пять, когда подошёл, стукнув согнутым пальцем в стекло кабины, один из анша данских журналистов. Успокоился и улыбнулся. Конечно, улыбка у Медведя во время спячки — устрашающая… как у только что проснувшегося медведя!.. Северный собрат сказал южному:
     — Вот они! «Тигры», «Волки», «Медведи»! Прирождённые воины! Мои предки были точно такими же, когда правил Орёл Просветитель! Да воды с тех пор утекло слишком много…
     — Их было больше, брат, — рыкнул Инха. — Уехали. Соседские-то дни — фур-фур! Порядки тут нынче — другие, не до гостей тут становится. Мы, знать, тоже откочуем… Гляди, гляди! Мальчишки появились!
     Журналист цокнул языком в знак восторга. Виктор хотел тряхнуть головой… но ограничил свою активность тем, что слегка помассировал виски. Сначала — один, затем — другой.
     Рядом со взрослыми в замшевых штанах выстроились мальчики в плавках. Тоже — мальчики. Тоже — в плавках. (Не особо ярких, правда: песочно-жёлтых, серых и коричневых). Но это были не пеши. Ни одного догола остриженного: южнохайхасские хвосты дружно качались вверх-вниз и в стороны при каждом движении. Все дисциплинированные, все сосредоточенные. Возраст — тот же, от десяти до пятнадцати лет. Всё остальное — не то!.. Одним из мальчиков в серых плавках был Тэйха, Онхин младший брат, любитель быстрой езды на тяди-Атхиной харре.
     — «Тигрята», «Волчата», «Медвежата»! — прокомментировал журналист, цокнув ещё раз. — Стало бы наше мелкое хламьё таким же!.. — Он глянул на Инху. — Может быть, станет кое-кто. Кто возле дворца в живых остался…
     — Сэй яр! Белый огонь! — хором крикнули мальчики в плавках, не похожие на местных мальчиков в плавках, прежде чем начать первое упражнение. Начали. Вдруг прекратили. Замерли. Седобородый богатырь, который возглавлял их, подошёл к стражу-хасанцу на армейском камуфлированном мотоцикле. Когда страж приехал? Внимание хромает, прогрессору Сухинин! Подтянуть! Сейчас же подтянуть… только вот — как?..
     — Господа туристы, господа туристы! — кипятился блюститель порядка, теребя неуставные кожаные кисточки на стандартных рукоятках руля. — Прекратить! Вернуться в гостиницу! Все на вас смотрят!
     По молчаливому строю манх искрой пробежала молчаливая улыбка. Вроде ничто не изменилось ни в глазах, ни вообще в лицах. Бесстрастная сосредоточенность. А что-то всё же произошло. Чуть заметное движение глаз, губ, чуть заметное шевеление из стороны в сторону… Юным воинам смятение стража понравилось! Особенно оживились они, когда седой богатырь сказал в ответ:
     — Братец мой северный! Я — Старый волк, моя власть распространяется только на моих воспитанников. Я не могу запретить всем смотреть в нашу сторону. Постарайся уяснить.
     — Ну, знаете… ну… зна… ну… — Остальное заглушил трескучий мотор.
     Тренировка возобновилась. Отрабатывали свою программу «Тигры», «Волки» и «Медведи», отрабатывали свою «Тигрята», «Волчата» (в том числе Тэйха) и «Медвежата». Ханхи. Богатыри. Скифы. Грозные шкода, перед которыми, понимая, что не в силах отразить сие историческое явление ни в прямом военном, ни в переносном философском смысле, содрогался Вавилон. Перед конным братством «Сатар», «Буря» (только — уже здесь, не на Земле) содрогнулась Конти. «Сатары», за декаду пройдя от Юга до Великих равнин, смели оставшиеся кавалерийские полки Ченти-хандаса, превосходившие их количеством раз в двести, а оружием (даже холодным) — в неопределённое число раз. Дядя Лёша Гагаркин назвал южных ханхов казаками. Правда, только раз и только в укоризненном смысле: «Казаки, что вы делаете? Нельзя зверствовать! Победили — хватит, а вот так, ребята, всех раненых добивать нельзя»… Чуть в стороне, очень старательно и потому очень неуклюже, копировала их движения детвора с пляжа. Кое-кто из «Волчат» (и конкретно Тэйха) снисходительно посмеивался. Остальные хранили спокойствие. Самый маленький подражатель, забыв перекопировать очередную серию движений, подошёл вплотную к «Волкам». Долго стоял, задрав кудрявую русую головёнку. Ковырнул в носу. Как маленький кайсан Муравей, его ровесник. Ещё немного подумал. С серьёзностью Муравья спросил:
     — Вы и есть ханхи света? Вы воевали против тьмы?
     Отклика не было. Во-первых, мама тут же увела любознательную личность за руку. Во-вторых, ответа просто не было: воины различных возрастов теперь тренировались молча. Так же молча убежали к морю купаться, окончив тренировку. Мысль, которая возникла в гудящей голове прогрессора Сухинина, являлась стопроцентно его собственной.  Хоть и вызванной элементами извне поступившей информации.
     «Ханхи света и ханхи тьмы… богатыри света и богатыри тьмы… странно! Не делились по партиям те, кто пировал у Владимира, князя киевского!»
     Тигр вернулся. Поманил Инху. Тот соскочил вниз, оставив дизель работающим, а чуть позже куда-то убежал. Тигр сел на его место и снова включил универсал-помощник. Вывел на просмотр первую максимально уменьшенную голограмму, прикрывая её ладонью, как огонёк от ветра. Нежелательно, чтобы кто-то посторонний видел? А кто? Виктор вдруг догадался: Онха прячет голограмму от него. Хотя прогрессор Сухинин всё равно её видел. Даже слышал, как пищал кому-то крохотный голографический президент Республики Ченти, время от времени поправляя рукой зубные протезы во рту:
     — Думаешь, Ен, я детей не люблю? Люблю. Но не таких, какие они есть. Они, сэй пресс-атташе Контийской стороны Международного Белого круга, со-вер-шен-но меня не устраивают. Нужны другие. Из которых со временем вырастет то, что крайне — крайне, сэй атташе! — необходимо мне со вчерашнего дня позапрошлого года.
     — Ясно, — заверил негромкий закадровый голос Хаси. — Обыкновенные дети никогда, никому не нужны. Всем всегда было нужно то, чем они должны стать. А они сами…
     — Может, всё-таки найдём общий знаменатель? — перебил тядя Эр и мигнул глазами, поправляя так контактные линзы.
     — Хаси, Хаси, — тихо сказал тядя Ен за границами кадра.
     — Наоборот. — Жеребёнок вздохнул. — Не договоримся. Ни за что. Никогда. С предыдущим вашим тезисом я ещё меньше согласен.
     — Это с каким? — Тядя Эр явно заинтересовался. Как и двое его охранников, которые — было видно на краях голограммы — дружно переместились поближе.
     — Корабль, — сказал Хаси. — Тонет корабль, спущены шлюпки, мест не хватает, кого в них сажать — детей или взрослых? Я сказал: детей. Вы сказали: нет, взрослых, те могут новых детей стругнуть, а мелкота… что-то из неё когда-то вырастет!..
     Голограмма замерла. Онха рычаще вздохнул, прежде чем вымолвить:
     — А интереснее всего — как они уходят, когда будущий герой будущего разоблачительного сказа… ну, репортажа… в очередной раз пожалеет, что ляпнул правду?
     Компьютер обновил изображение. Опять гражданин президент. Другая обстановка. Другой разговор.
     — Идеальные раты? Раты со всеми достоинствами — но без единого недостатка… говоря, конечно же, о качествах, присущих хасх энесским ратам как сословию?.. Знаешь, Онха, я — за! Можно! Можно всё использовать, вовремя давая нужные команды! И привычку работать почти голяком… а когда никто не видит в дальнем поле, так и вообще голяком, чтобы одежда чистой сохранялась… всё, всё! Эчетары наши, помню, обходились без рубах. Летом — и без штанов. Тряпочка вокруг срамных телес, а когда снова в путь, — эчетарский этот невообразимый  плащ со множеством карманов и карманчиков!.. Одно смущает. Как мне твою идею своровать-утащить? Она опубликована.
     Изображение исчезло. Тигр прорычал, пряча универсал-помощник в карман:
     — Воруй, тядя Эр, воруй двумя руками, для того на виду брошено! Да знай, дурак ты старый: единственное, что подводит гениальных злодеев, затеявших вселенское зло, — тупая ограниченность их исполнителей. Они вновь прицепят на твою бесплотно-обобщённую мысль свою зловеще-ярко размалёванную конкретную маску. Сущность опять обретёт название. А зло облачённое, старый ты дурак, обязательно превратится в зло разоблачённое. Долго ли ты продержишься? Хой, недолго, ведь мальчишки растут…
     — Я говорил ему, Онха, что я вообще не смог бы так жить, — сказал вдруг Виктор (и удивился этим словам больше, чем Тигр). — Ни долго, ни недолго. Вообще. Пора мне… он прав… на Землю! Человек тридцатого века может нормально жить только в мире тридцатого века. Там, где двадцатый… хоть и сорок восьмой… будет получаться не жизнь, а бытие. Существование. Прозябание. Что угодно, Тигр, только не жизнь.
     Онха обернулся. Правда, отозвался с большИм опозданием — и речь повёл на совершенно постороннюю тему.
     — Смотри, Вить! Это меня больше всего поражало, поражает, будет поражать: вокруг всё — как обычно! Война началась, основы рушатся, а город, как и страна, живёт обычной жизнью! Та же суета. Кто работает, кто купается, кто любезничает. Вон, гляди! Рыжий Манха и ланка Оль с мороженым втихомолку трутся носами! Очень старый анша данский обычай. Я думал, здесь все давно уже целуются, как на всём остальном белом свете, у туристов научившись! Но — нет!.. Война бессильна против них. Люди защищены. Из чего состоит их защита? Не знаю. Знаю, в чём она проявляется. В том, Витьха, что они — защищены. Пойми это, друг моего детства сопливого, и ты поймёшь всё. Может быть, так выглядит молчаливая сила, самая загадочная и великая из трёх сил?.. — Онха засмеялся резким чужим смехом. — Вывод? Вывод, Витьха, таков: я перестаю о них беспокоиться. Перестаю из-за них волноваться. Делаю своё дело. Мне на них плевать. Вывернутся! Как выворачивались не раз и не сто раз!.. Кстати, мой бата — яр трёх яров, призывающий, стало быть, и молчаливую силу тоже, — мог испортить моё дело. Поругался с каем гор Ночным Орлом. Представляешь? Я знал: яры сильно пьянеют, и ни мой нено Танхар-яр, ни мой бата — не исключение. Но он буквально — говорит тядя Коли — окосел! «Вы — яры, Ночной Орёл? Кто вы здесь, в тесных ущельях, вообще такие? От кого вы могли унаследовать яр, если величаете своим предком не вещего Онху, а какого-то сотника, то ли контиша, то ли кенера, в лучшем случае — Онхиного ученика? Орёл был простец, а не яр! Простец из простецов! Он погиб на охоте, и его тело разложилось в каменном гробу! Тела истинных яров — либо нетленны, либо тотчас после смерти сгорают на белом огне, который возникает сам собой! К тому же: признавая Сэнту предком, вы, люди гор, согласились, что и на вас легло проклятие, которым он — до того как умереть и сгнить — наградил весь род свой, как наследственной перехожей болезнью!» Кай гор привстал… и… знаешь, Вить, что он сделал? Взглядом выбил из-под баты скамейку! И ушёл! Ушёл, сказав: «Полежи да проспись, благородный яр, наследник беспорочного вещего Онхи!» Бата проспался… а потом… вот в этот раз он правильно сделал… кинулся к нему в кузницу мириться!
     — В кузницу. Да. В кузницу… — повторил прогрессор Сухинин. — Кстати, что он там ковал?
     — Он обедал как раз, Вить. Ел лепёшку, запивал кисломолочным вином. Сначала, был миг, хотел он так же, взглядом, бросить в бату кувшин… но передумал. Взглядом же поднёс кувшин ко второму стакану, который был тут же. Налил вина: «Ты мало выпил, благородный яр, если наболтал таких глупостей. Добавь. И прости меня, старика, за то, что обращаю я свой яр — и яр предка Сэнты — на дела столь низкие…»
     — «На дела столь низкие…» — повторил Виктор. — О чём он? За что извинялся? Ведь это не он, а твой бата…
     Тигр опять надолго задумался, прежде чем хмыкнуть:
     — Хэм! Поди пойми их, яров!.. Ну, кай гор выбил из-под баты скамейку не ногой, а потоком энергии. Кувшин к стакану поднёс не рукой, а потоком энергии. Потоком, в том числе, и молчаливой силы, самой великой и таинственной. Для того ли она, чтобы ею носить кувшины? Если даже умеешь. Мой бата, кстати, не умеет.
     — Чего не умеет?
     — Предметы взглядом поднимать. Только толкает… Где водила тупорылый? Что там вообще? Сколько мне их ждать?
     — «Признавая Сэнту предком, вы, люди гор, согласились, что и на вас легло проклятие, которым он — до того как умереть и сгнить — наградил весь род свой, как наследственной перехожей болезнью»… — повторил Виктор.
     Онха достал упом. Включил. Вновь выключил. Убрал в карман. Сказал, глядя куда-то сквозь боковое стекло кабины:
     — Об этом бата говорил с Ночным Орлом в кузнице. Но разговор не записался. Ни слова, ни полслова. Упом, тядя Коли говорил, перемкнуло. Кай гор опять поднял кувшин… просто рукой… вновь налил вина бате… и посоветовал: «Этот стакан должен стать для тебя последним. Пьяный спотыкается на своих словах, будто пахарь на им же самим разбросанных камнях среди ровного поля». Как думаешь, Вить, что он сказать хотел?
     — Не знаю, Тигр.
     — Всё ты знаешь… а я знаю тебя — получается так — не первый год и даже не десятый… и я уверен: ты знаешь настоящую причину разговора в кузнице! Я пытался рассуждать. Но у меня вышли очень странные вещи.
     — А именно?
     — Ну тебя, Вить! Вздор… просто вздор!.. Когда я там, в квартире тяди Ена, увидел пространственную щель, я подумал: истинная свобода — свобода энергетическая. Когда энергия Вселенной подчиняется людям везде, всегда, при всяких обстоятельствах, люди — свободны. Где хотят, там и пройдут. Везде — отпертые ворота. Истинно свободный человек — стопроцентно энергетическое существо. Без тяжёлой грязной плоти, которая везде, всегда, при любых обстоятельствах таскаем на себе мы — ты и я. Мы — малы и не свободны. Ни я, ни даже ты, Тан Ан… новый Тан Ан. Они — велики и свободны. Берут свою силу из Вселенной. Сами. Без посредников. Мы черпаем свою силу только из памяти о великих предках, которые каким-то образом смогли почерпнуть свою силу из Вселенной. Мы вечно нуждаемся в великих предках, героях, вождях. Иные из нас — больше, иные из нас — меньше. Но — все. Отсюда — та полусолдатская-полуневольничья психология, которой наделены те, кто нуждается больше всех. Я говорил у Анты, помнишь, знаешь…
     — Дядя Лёша говорил. По-другому. До того как бата Кош его вылечил. «Ру, что такое космонавтика в нынешнем виде? Берётся человек. Хомо сапиенс. Такой, как есть. Со всеми слабостями, немощами, температурой тридцать шесть и шесть… ни-ни, чтобы хотя бы тридцать семь, уже плохо! И эту нежную кашицу на хрупких костях переносят — путём бесчисленных технических ухищрений — сквозь пустоту в жуткий горячий котёл, на Венеру. Или — на Плутон, в жуткий холод, под радиацию. Медицинский контроль, миллион опасений…»
     — Космонавт Феоктистов тысячу лет назад вообще советовал: «Путешествуя в иные миры, тело оставьте дома», летать к звёздам должны энергетическо-биологические двойники, а не природные хомо сапиенти. В упомах его книга есть, я читал. — Онха задумался. — Но даже те из нас, кто меньше всех остальных нуждается в источниках-посредниках… даже те, кто может, казалось бы, черпать всё напрямую из Вселенной… обращаются с получаемым богатством, как… да, как Морской Дракон с деньгами! Швыряет направо, налево, вверх, вниз — и остаётся при пустых карманах. И Дракониху с мелким ляли, что хуже всего, Вить, оставляет. Тхэ! Такие люди мне вдвойне ненавистны. Для них пора талоны на энергопитание сделать, чтобы не пропивали всё до сухого энергетического дна, не обездоливали жён и детей… если таковые у них, у таких, вообще будут! Нам с Тэйхой повезло: мы родились в семье, богатства которой не сосчитаны. Нано не смог всё пропить, бата не смог всё растратить на свои эксперименты во всех отраслях знаний и заблуждений, включая политику, а мамин западный род нам тайно помогает. Тхэ!.. Хорошо, если человек вообще не обращается к предкам. Хорошо, если живёт, да и всё. Коптит небо, говорили у вас в старину. Жрёт, гадит, совокупляется. Не лезет в политику…
     «А всё-таки надо тебе, доктор Ный, пока досуг, у хороших знающих психиатров проконсультироваться, — чуть не сказал Виктор. — И тяде Эру, и тебе. То, что ты сейчас говоришь, в быту двадцатого века называлось — гон, а в современной психиатрии называется аморфной речью. Вне зависимости от того, поддакиваю я тебе или  спорю. Типа «летели два крокодила, один зелёный с пятнышками, другой в Африку, значит — холодильник мне без надобности, я всё равно некурящий»…» Сдержался. Не сказал. И спросил:
     — А горцы? К какой категории ты относишь джудов?
     — Грома Среди Дня помнишь? — ответил Тигр. — Проклятие Ченты видно со всех сторон! Джуды обращаются ко Вселенной. Получают ответ Вселенной. Но её ответ, Вить, отражается в настолько тусклом грязном зеркале, потомки настолько ниже своих предков… джуды — и есть джуды! Сатараши по-южному. Буйные безумцы.
     — А Ченти-хандас?
     — Смеёшься, тхэ? Хотя… всё познаётся в сравнении… давай рассмотрим. Агония великой державы. Гония по-древнегречески — созидание, агония — распад. Или разрушение, Вить! Намеренное — в том числе! К примеру, в случаях пьяного распада. Без дураков говорю — великой державы, раз она, опрокинув чентинских сэйяров, способных призвать все три силы, затянула многовековую петлю на шее Ценхи… Ченти. Но без дураков говорю и другое: сейчас Конти агонизирует. Распад налицо. Не понимаю, на что надеется старик. Абсолютно не понимаю!.. Тхэ, Инха возвращается. Едем!


     Витьха-яр из рода Сухининых

     На этот раз отход от реальности был ещё дольше и дальше, мрак беспамятства не рассеивался — Тигр потом сказал — четырнадцать суток. Единственный проблеск за две недели глубочайшей комы: детский вопль где-то рядом и его, Тигра, голос.
     «Что ты орёшь? — рычал Онха. — Ты добровольно пришёл сюда, чтобы до конца жизни своей служить великой науке. Ты говорил так? Говорил. Ты ставил свою подпись? Ставил. Порывался даже расписаться кровью, хотя «Молнии», смеясь, запретили. Что ты орёшь?»
     «Не надо! Хватит! Не режь мою спину! Больно, Тигр!»
     «Я должен разрезать твою спину, чтобы открыть твой спинной мозг. Я всем вам объяснял: мы здесь ищем яр Вселенной, изучая, как яр Вселенной приводит в действие органы».
     «Кхайсан мой! Дай ему в лоб вместо усыпительного! Разговариваешь с каждым тут…»
     Затем — сплошной мрак, тишина, неподвижность. Сутки за сутками. Когда сознание вновь смогло впустить в себя звук из реального мира, отразив объективную реальность, Виктор подумал: старые знакомцы — слуховые галлюцинации! Решил смириться. Лад. Начинаются — так начинаются. Послушаем.
     — Вы ведь умерли, бабушка и дедушка! Зачем приходите? Отец каждый раз гневается.
     — Решили посмотреть, Гром, какова жизнь ваша, и узнать, отчего не идёт она по пути, указанному в наших заветах.
     — Виноваты другие, нено! Мы живём по заветам, а береговые, да, всю породу испортили!
     — Береговые  — не одного с вами корня?
     — Одного, нано. Вот пускай и отвечают сами, как нено учил, за своё отхождение от основ! Они — ты, нено, учил, — тоже свободны. Нам отвечать за наш выбор, им —  за свой. Уходи. Бата будет в гневе.
     — Я вернулся вовремя, Гром. Ты постиг не всё. Тебе открылся только смысл слов «свободны» и «отвечать». А главное осталось сокрытым: смысл слов «все люди» и «каждый».
     — Нено… нано…
     — Ты прожил, думая, что ты не равен им. Оттого — добился ещё меньше, чем они, хотя потратил больше. Однако Тигр вообще ничего не добьётся.
     — Вы хотите помешать мне?
     — Ты не хочешь делать главное, Тигр. Не хочешь и боишься.
     — Главное, как я успел понять, — исполнение пророчества. Но человек с чистыми руками и чистой душой всё не является…
     — …и ты отказываешь всем остальным людям в праве дождаться, когда он явится и откроет перед ними их дальнейший путь.
     — Отказываю в том, чего у них вообще нет? Какое у них право? Я сам укажу им их дальнейший путь! Я ткну их мордами в этот путь! Крепко ткну! Им станет больно! Им станет страшно! И они всё поймут! Поймут сразу всё — и сразу со всем согласятся без ля-ля! Правда, сказано — «руки будут слабее», а мои ручищи, благодаря всем предкам, начиная с вас…
     Онха говорит торопливо. Боясь, что не дослушают. Как у Анты в ту ночь. А кому он ответил? Грому Среди Дня? Голос очень похож. Интонации, тембр. И — очень сильно отличается. В той мере, в какой сам кайсан гор — от Тыена. Гром заговорил только что:
     — Среди береговых, нено, плетутся новые сплетни. Новые пророки на всех углах пророчат: сила гор, мол, покорится маленькой руке, и от той руки умрёт тот, кто взял яр гор не по праву. Ты возразишь, Тигр?
     — Возражу. Новые ли? Я привык полагать, что сказанию о Тэйхаре-ханхе — три сотни лет. «Низких страстей не знавший, кривыми путями не ходивший, подчинится холодное пламя северных пещер чистым рукам твоим, покорится чистой душе твоей…»
     — И всё сбылось тогда же, триста лет назад, Тигр.
     — Не всё сбылось, прародительница! Яр гор — в мечах, мечи готовы к новой схватке. Значит, новая схватка будет! — Онха, судя по глухому рычанию, набирался (говорили, кажется, в старину на Земле) духа, чтобы продолжить. Но умолк. Голос, похожий на голос Грома Среди Дня, властно вмешался.
     Он сказал:
     — Не смейте думать о мечах.
     Онхар-ханх из рода Ный опять собрался с духом, чтобы (действительно, говорили в старину на Земле) стоять до конца на своих рубежах. Судя по скрипу какой-то мебели, Тигр даже поднялся на ноги. Рыкнул, вдыхая и выдыхая. Заговорил. Сначала — тише, чем тогда. Затем — усиливая свой напор. Переходя от обороны к наступлению.
     — Прародитель! Твоё старшинство мною признано. А вот твоё право запрещать… в отличие от привилегий старшего, учить и советовать… я ставлю под сомнение. Я запрещаю тебе запрещать. Уйди. Прочь от моей тропы, прочь, или с этого мгновения я — твой враг!
     — Ты мой враг? — переспросил Тыен.
     Звук, похожий на звук удара кулаком в грудь. Звуки падения тела на металлический трап. Ещё одно восклицание Грома Среди Дня:
     — Мне бы так уметь, нено! Прикоснулся указательным пальцем к его груди, задал вопрос… Он жив там? Хэй, внизу! Ен! Тигр жив? Если помощь нужна, я спускаюсь! Один только последний вопрос, нено… где же ты, нено? Куда ты?
     Хлопанье крыльев большой птицы, ощущение ветра на лице… всё чересчур реально для галлюцинации!
     Виктор открыл глаза.
     И привстал на диване в углу незастеклённой каменной террасы, с которой вела вниз кованая стальная лестница.
     Там, где ступеньки кончились, лежит Онха в странном незнакомом обмундировании. Что-то вроде космофлотской формы. Если её сшить из плотной ткани эянского производства, окрасить в тускло-чёрный цвет, снабдить карманами, застёжками, поясным ремнём и белым нарукавным шевроном с чёрной стилизованной молнией, — выйдет всё именно так. Довольно удобно. Довольно наивно и вычурно. Довольно мрачно… Плюс ещё чёрная хайхасская косынка-ханха на коротко стриженой голове. Так же одеты и подстрижены знакомые парни, «Молнии», которые со всех концов двора спешат к Онхе. Только тядя Ен с кинокамерой наперевес, как обычно, — в клетчатом костюме, а череда прикованных каменных великанш за деревьями — без всего.
     — Надоели мне эти идолы… — вырвалось у Виктора.
     Гром подхватил фразу таким голосом, будто рад был включиться в разговор с первым попавшимся:
     — … и нет времени отломать их! Отломай, да на том все дела! Тигр собирался. И я собирался. И дед собирался, но стал орлом и улетел.
     — Это вы так шутите у себя в горах… — Прогрессор Сухинин сделал вдох и выдох, успокаивая дыхание. Сесть обратно на плетёный садовый диван, который служил Виктору ложем, пока не пришло желание подняться? Хой, нэ! Есть силы стоять, — надо стоять. — Сколько там, извините, тонн, если весить, говорил тядя Ру, в тоннах…
     — Я не предлагаю ломать рукой, — объяснил Гром Среди Дня. — Это — долго. Призови яр, направь хороший поток вдоль стены, дурочки сами отвалятся. Камень — старый.
     Виктор всё-таки сел.
     — Ты с кем сейчас разговаривал, кайсан гор, со мной или, например, с Атхаром-яром?
     — С тобой, Вить, — успокоил его Гар И Сван. — Говорю о том, чего ты до сих пор не понял. Ты, в самом деле, не понял? Может быть, не мы здесь — ваши потомки, равно же не вы на Зэмбле — наши предки? Тэ-э! Так мало понимать, так много увидев и узнав… — Гром призадумался, ероша свой седой «конский хвост» черенком плети. — Способен только тот, на ком, вправду, лежит какое-то проклятие! С тех пор, как мы вернулись из пещеры, ты ни разу не призвал яр?
     — Нет… кажется…
     — Хой, силы высшие! — Гром воздел могучие руки к литому базальтовому (как все потолки Тано) пололку террасы. — Атхар-яр утверждал: призывать можно на любом наречии, Вселенная их одинаково хорошо знает! — Он опустил руки. — Тогда я вас, Говорящие с Небом, вообще не понимаю!
     Виктор встал с дивана. Подошёл к ограждению террасы. Глянул вниз так, чтобы взгляд не упирался в тядю Ена с какой-то матерчатой повязкой на правой руке, Онху и «Чёрных молний» в новой чёрной форме.
     Салар светила почти из зенита. При таком направлении лучей лица каменных Андромед казались особенно мрачными. Подобно, кстати, человеческим живым лицам, которые освещены так. Блестящие, словно от пота, лбы в обрамлении путаницы грубо, приблизительно — и в то же время искусно — вырубленных прядей волос. Глазницы — густые тени. Под носом каждого из двадцати двух лиц — тоже тень. Как от стрелки солнечных часов. При условии, что циферблат — это губы. Плотно, изо всех каменных сил, сжатые. У двух статуй (которые с виду поновей) — судорожно прикушенные. Подбородок — вторая стрелка. Стиснутая цепями грудь — второй циферблат. Виктор отвёл глаза, чтобы не всматриваться во всё остальное. В столетние муки каменной плоти, красивой и когда-то свободной. В окаменевший, устоявшийся, привычный к себе самому образ поругания красоты и свободы. Память подняла из своих глубин самоуверенный голос слуги чентинской юстиции: «На душе так становится даже легче. И проще. Исчезают бесполезные мысли о побегах. Я молчу насчёт того, что кандалы надеваются только на лиц, склонных к побегам…» Виктор закрыл глаза. Потёр виски пальцами. Обморок начинается. Лечь? Где диван?.. Глаза открылись. Всё нормально?.. Да, всё — так же. Только туча набежала на диск Салар, звезды того же класса, что и Солнце. Контрастный верхний свет смягчился. Прогрессор Сухинин понял то, чего не понимал раньше: многократно повторённое в разных вариантах, с разными выражениями, в разных поворотах, со стены смотрит одно и то же лицо. Лицо рыжеволосой конопатой княжны гор Росинки.
     А может быть, Аи. Той. Седой. Из той комнаты с мерзким синюшным освещением.
     — Вправду, она и она? — спросил Гром Среди Дня. — Только двадцать лет с двумя годами прожила здесь, больше не смогла. Каждый год был для неё — тысяча лет мучений. Но вспоминать об этом, знай, она не любит. Дело твоё, яр. Оставлять или ломать. Я ухожу.
     Кайсан гор спустился с террасы торопливым городским шагом. Догнал «Чёрных молний», которые несли Тигра. Подставил руку под его спину, чтобы позвоночник не прогибался. Виктор следил за ними и за тядей Еном (который запечатлевал происходящее кинокамерой). Вот все они вдруг исчезли за краем террасы. Голоса стихают. Виктор для чего-то — сам не зная, для чего, — огляделся. Для чего-то сосчитал следы орлиных лап на пыльном мозаичном полу. Именно не унха, гигантского филина, который называется ночным орлом. Орла. Сэнты на хасхане. Ровно шесть. Орёл пробыл здесь недолго: переступил, подпрыгнул и взлетел в тогда ещё безоблачное весеннее небо. Здесь был орёл, а не Тыен. Температура. Боль по позвоночнику. Да-с, утратили вы боевую форму, прогрессор Сухинин!.. Как там будет оно на земном языке? Древнем. Данные вещи — коль вообще говоришь их вслух — надо изрекать на наречии предков: тёмных… заскорузлых… слабых… неискушённых… породивших нас, таких вот продвинутых…
     — Сила крови моея, буди со мною. Сила пращуры мои, буди со мною. Сила Вселенныя, буди со мною.
     Кажется, так?

     ***
     Ничего не произошло.
     Ничего не будет. Терраса — на месте. Сад — на месте. Стена — там же, где поставил её много веков назад Орёл Просветитель. Где статуи? Числом двадцать две. В разных позах. С различным выражением лиц. В разные минуты, часы, дни, годы её страданий… Их нет! Ни одной! Текут по стене — весомо, грубо, зримо, но почти бесшумно — двадцать два ниспадающих потока мелкой базальтовой пыли. Открывается цветная фреска. Художественно — менее ценная, стоит сказать. Так рисуют дети. Две фигуры в чём-то вроде скафандров с прозрачными шлемами, откинутыми назад, за спину, подобно капюшонам анша данских курток. В кругах шлемов, как в иконных нимбах, — знакомые лица. Кайи Туасин и ханх Онхар. Она — слева, он — справа. Как на портрете в пещере. Вокруг неё — множество хайхасских детей. Вокруг него, а также на нём самом — примерно столько же (на плечах — дети постарше, на руках, расставленных в стороны, — дети помладше, вплоть до двух крохотных лялей, которые устроились на ладонях). У гребня стены — золотая надпись. Краской, которая делается из порошка металла и слюды в расчёте на блеск и на искрение. Аккуратно. По-детски старательно. Знаками чараяр в самом древнем их варианте: «Вы все — наши дети».
     Тряхнуть головой прогрессор Сухинин не успел. Голоса отвлекли. Восторженный крик трёх голосов. «Молнии» возвращаются? Один голос, вроде, — детский. Тот, что громче всех. Заверещал (говорит в подобных случаях тядя Ру), как потерпевший! Очень противно! Хотя с виду (когда подошёл) обладатель голоса оказался славным мальчишкой. Вспомнились юный художник из телепередачи, рыжий тэ Ини у Ворона… и почему-то младший брат Санька, который сейчас на Земле. Хотя Санька не орёт. В их компании, предводимой Юром Гагаркиным, Сухинин самый младший — самый молчаливый…
     — Ма! Бата! Смотрите! Тигр обещал, что будет готово! Готово-о-о!
     Трое шли через сад. Бородатый мужчина-хайхас и женщина чентинской внешности (муж и жена, стоит полагать) — несколько сзади. Мальчишка — впереди. По-хайхасски русоволосый. По-чентински шоколадно-смуглый. В красной пижаме. С красной повязкой на левой руке. Отчего-то — босиком. Сия художественная деталь вдруг не понравилась прогрессору Сухинину. Встревожила его. А когда манха повернул голову, чтобы крикнуть второе «Готово!», и в глаза бросилось круглое кровяное пятно посередине виска, — настроение совсем испортилось.
     Точнее, это была хорошая голограмма пятна. Слабоватая, конечно. Полупрозрачная. Сквозь неё виднелась маленькая родинка на здоровой блестящей коже. Но запись делалась с настоящей крови. Густой, тёмной, только что выплеснутой сквозь круглую ранку от пули.
     «Может, всё-таки галлюцинация? — подумал прогрессор Сухинин. — Сгинь, пропади, наваждение бесовское, говорили в старину…»
     «Тихо, тихо! — возразила этой мысли другая мысль. — Будущее видеть и чужие мысли читать ты начал ещё у Анты, после дистанционного пустякового контакта с Онхиной издыхающей гранулой. Пора привыкнуть: ты — умеешь!»
     «Что было у Анты?» — хотел удивиться прогрессор Сухинин. Но память подсказала готовый ответ. Утро после ночного спора. Дует хошт ват, мечутся кусты чая за окном. Тигр и Энеш делают зарядку, недопроснувшийся Виктор в меру сил своих пробует следовать доброму образцу. А сквозь реальный мир проступает инская квартира (в которой Виктор ещё ни разу не бывал и уже не побывает ни разу, дом скоро рухнет от взрыва на станции). Слышно, как тэтя Олит говорит, держа перед собой Энов рюкзак: «Возьми китель. Надень»… Прогрессор Сухинин не удивился. Не спросил, что было у Анты. Спросил другое. Быстро и со странной для себя заинтересованностью:
     — При чём здесь квартира в Анше Дане?
     «При том, — ответила мысль. — Всё, что ты знал тогда, произойдёт в Ино через… ну-у-у… когда Эн опять туда поедет. Ты видел будущее, яр из рода Сухининых, из числа новых Тан Ан!»
     Виктор не тряхнул головой. Только тронул висок пальцем.
     — Н-да… чудится… пора креститься!.. Кто говорит?
     Мысль медлила с ответом. Чего ждала? Прошли две секунды… три… четыре… ответ, наконец, последовал:
     «Если не будешь креститься и вообще впадать в заплесневелое мракобесие, о Витьха-яр, способный призвать все три яра, все ответы получишь на раз-два-три. Потому что говорю я».
     — Кто?
     «Твоя сила, которую ты, наконец, догадался призвать в первый раз. Надеюсь, не в последний».
     Виктор помассировал оба виска, прежде чем уточнить:
     — Обожди, обожди… после пляжа… после гранулы с этой радиацией… хотя и говорил тядя Атха, что это — не радиация вовсе… и, особенно, после пещеры… я, как он, всё могу?
     Мысль паки помедлила. Призадумалась. (Если правомерно так говорить о мыслях). Наконец, согласилась:
     «Почти всё. В меру твоей фантазии. Ярам часто не хватает фантазии. Это — единственное, чего им не хватает. Зато — главное. Фантазии. Воображения. Умения представить себе достойную цель. Вот и воротят… всякое разное. Указывай цель, прогрессор Сухинин».
     — Ну… хотя бы… эх, голова болит… хочу выдернуть с корнями вон то сухое дерево…
     Мысль подавила тоскливый зевок (если правомерно так говорить о мыслях).
     «Если больше ничто на ум пришло, сходи да выдерни. Голову твою больную я подлечу сама. По своей инициативе. Не привыкла я так действовать, но…»
     — Обожди, обожди! Значит, я могу стать здоровым?
     «Считай, что стал. Пока я с тобой, с твоей драгоценной персоной ничего не случится. Извиняюсь за стилистику».
     — А ещё я хочу выйти отсюда… чтобы меня никто не заметил и никто не искал!
     ««Хочу, хочу»»! Словно я — золотая рыбка и ты диктуешь мне свой список желаний из ажна трёх пунктов!.. Лад, привыкнешь. Ворота — вон там. Часовой тебе честь не отдаст, яр. Извиняй. Вообще не заметит. Дерево, дерево по дороге вырви, ведь решил! Быстро ты разгоняешься!»
     …Трое возле фрески, которые рассматривали её, удивляясь, насколько высока сохранность и несколько мал труд, который предстоит осуществить реставраторам, одновременно обернулись на звук. На звуки. Треск корней и шум сыплющейся глины с камнями. Но удивился по-настоящему только мальчишка. Женщина словно заранее была готова цокнуть языком и сказать (на чистейшем северном хасхане): «Яр есть яр!» Мужчина остался внешне равнодушен. Кажется, и внутренне. Словно ежедень в это время дня видел, как низкорослый бледный паренёк, у которого волосы припрессованы к затылку (ещё бы, столько пролежал!), а небритая щетина, которую уже можно считать бородой, торчит во все стороны, неумело выдирает и бросает в сторону десятиметровый ствол с корнями. Сразу вернулся взглядом к фреске. А Виктор сразу отвёл взгляд, чтобы не смотреть на голограммы цепочки ран, которая, начавшись на груди хайхаса, протянулась через весь бок до спины. Голограммы словно сочились свежей краснотой, хотя увидел их Виктор сквозь одежду. Шрам от верёвки с автомобильным солидолом на шее женщины был бледнее. И виден был хуже. Хотя располагался над одеждой и был открыт взорам всех: как яров, видящих подобные перспективы, так и простецов, которым данное, к их счастью, не дано. Виктор стряхнул грязь с рук. Выслушал нотацию мысли: «Фа-а! Послал бы яр изнутри, всё бы само развеялось!» Сделал несколько шагов в сторону ворот с контрольно-пропускным пунктом и шлагбаумом. Остановился. Оглянулся. Сказал всем троим:
     — Я должен вас предупредить. Вы скоро погибнете. Вы и ты — очень скоро, а любезная сэйи — немного позже. Старайтесь избегать…
     — Знаем, яр, что мы погибнем, — перебил мальчишка очень серьёзным и очень странным голосом. Будто не живой человек говорил, а воспроизводилась аудиозапись с некоего довольно-таки примитивного устройства вроде древних патефонов. (Вспомнился младший кайсан гор Муравей. Чего ради вспомнился? Он говорил нормально. Хоть и тоже чересчур серьёзно…) — Завтра мы уйдём на войну. Ценхи вошли в город, и никто не остановил их. Но дальше ценхи не пройдут. Дальше — вся страна, где никто ничего не понимает…
     — Там идёт весёлая деревенская пьянка, — таким же странным голосом (хоть, естественно, совсем другого тембра) поддержал манху бата. — Во всех сёлах. Отмечают падение кайской власти. Мы ляжем мёртвыми поперёк всех дорог, которые ведут из города. Народ успеет опомниться. Ценховское правительство мы в крепость Тано, во дворец, тоже не пустим. Тэ, тэ! Что вы на меня так смотрели?
     Виктор отвернулся. Хватит. Уже видел. Славный тядька. Очень славный манха. Если бы не эта патефонная интонация!.. Но — лад. Ворота — в другой стороне.
     Ворота были открыты. Часовой стоял на посту: коротко стриженый парень в таком же, как у «Чёрных молний», обмундировании, только — буром, с белёсыми камуфляжными пятнами. Но народ сквозь КПП сновал, говорит тядя Коли, туды и сюды. Сюды — перетаскивая спящих парней-чентинов в знакомой кожаной справе и со знакомыми дикорастущими причёсками. Туды — налегке. Всякий народ. Парни в бурой форме составляли меньшинство. Большинство составляли гражданские. В том числе — мальчишки в плавках: один — с «жеребячьим хвостом», один — просто косматый, один — до синевы обритый. Они как раз несли очередного спящего лохмача. Второго из тех двоих, которые однажды навестили родовую крепость Анты Исцелителя, печалясь о судьбе родовых клинков. Обритый тащил его за ноги, не обритые — за руки. Знакомые движения!.. Как бы напоминая Виктору, где он их наблюдал, донёсся ворчливый голос девчонки — сестры Хаси:
     — На что часовые? Подъехали хоты, свалили с самосвалов вот эту кучу, развернулись, укатили, а братство «Псов» даже не пальнуло вслед! Это — настоящие «Псы», стражи стражей, или наши анша данские шавки?
     Виктор вышел из ворот. Хотел оглянуться (узнать, какова реакция часового)… но взгляд привлекла куча кожано-чёрных длинноволосых парней-чентинов впереди. Чентинов. И куча. Парни спали кучей. Лёжа. Не стоя, само собой. Хотя ведь и о тех, кто стоит, иногда говорится: куча. Зачем они собрались так, прежде чем уснуть? Чиги внизу, в нижних (странно звучит) слоях, рискуют задохнуться! Странно!.. Или, прогрессор, странно другое? Как вы, в сознательном возрасте девятнадцати с половиной лет, в здравом уме, трезвой памяти ухитрились принять мёртвых за спящих? Они — мертвы! Иные — недавно (судя по цвету крови на ранах, — с ночи), а иные — давно (по три-четыре дня). Смерть — насильственная. Убиты. Кем? Ну да, в самом весёлом городе полушария (и не только в городе, судя по словам Дальноскока Ванхи) многие хотели пришибить ушлых ребят папы Ёнеша. Или папы Эчеты. Маленький Эчета жив? Хорошо, если он не лежит здесь! Пускай лучше болтается в городе, ища приключений на ту часть телес своих, каковая имеет место быть под задней частью брюк синего модельного костюмчика…
     «Жив, жив он, — подсказала мысль. — Куда он денется ещё двадцать три с половиной года? Сегодня соизволит ночевать у Кархи. На большом балконе с котлом. Новый кореш Ини звал. Надо бы, о Витьха-яр, хоть к ночи… ещё лучше — к позднему вечеру… добраться туда. Стартуй сейчас».

     ***
     Виктор добрался до дома Кархи заполночь. Трудно пройти, когда всюду строятся баррикады: строятся неумело, торопливо, с огромным патефонным рвением!.. Патефонным рвением? Странное словосочетаньишко. И, сказал бы тядя Ру, о-о-очень подходящее, что ещё страньше!.. Когда возле каждой кто-то хочет мобилизовать тебя. Привлечь к общему делу. От которого никто из хайхасов не должен оставаться в стороне в такой час. Ловит за руку (за рукав… за плечо… за полу… желающие могут продолжить список). Иногда мобилизация удавалась. Одним словом, Виктор перелез через нос левого каменного дракона только в первом часу ночи. Зато просить, чтобы спустили верёвочный трап и придержали змею, было излишне. Змея там не имела места быть. Имели место быть примерно тридцать человек. Они пели под гитару вокруг огня, который горел в знакомом громадном котле. Вот почему котёл закопчён изнутри, но чист снаружи! А влез прогрессор Сухинин по тыквенным лианам с огромными листьями, размашистыми цветами цвета причёски юного тэ, и множеством завязей. Вид лиан был печален. Сие указывало: практически каждый, ныне здесь пребывающий, явился на балкон тем же путём… Оглянулись только Ини, Ханеш и Манха из морского колледжа. Которые не пели. Ханеш штыком от снайперской винтовки производства Хасх Эне выковыривал волокна с зачатками семян из половинки уже крупной (как большое ведро), но ещё совсем зелёной тыквы. Воробей что-то объяснял Манхе, тыча пальцем в горку белых сияющих шариков на Манхиной ладони. Оторвался от этого увлекательного занятия, чтобы дать Ханешу указание:
     — В ложку делай семена, в ложку, чем с ножа! Удобнее много! — И вернулся к теме (почему-то вдруг уяснил Виктор) ядерной физики. — Манха, не вопрос, что ты сожмёшь до взрывной плотности. Дурное дело, говорят у вас, у Тан Ан, не бывает хитрое. Вопрос — дальше: живой останешься? Будет взрыв!
     — У нас на Роне это говорят? — вопросом ответил Манха. — Запомню, запомню! Не знал!
     — Делай в ложку? Как, Ини? — вопросами ответил Ханеш.
     — Семена удобнее скоблить и вынимать ложкой, а не остриём, — подсказал Манха, переходя с хасхана на чентине.
     Юный артист фыркнул:
     — Где я и где ложка! Если даже найду в темноте дорогу до кухни, всю семью разбужу!
     — Дом давно не спит. — Манха тоже фыркнул. И скосил глаза на балконную дверь, из которой выходила старушка в чепце и ночном пладе.
     — Маленькие! — сказала нено, адресуясь сразу ко всем. — Будет день, будут песни! Лад? Мне с утра на дежурство. Я хочу спать, маленькие, вы понимаете? Я хочу спать!
     Музыка сразу смолкла. Песня — не сразу. А когда смолкла, — начался крик.
     — Карха-яр, что за личность? — спросил один из гостей.
     Ещё один гость замахнулся кулаком на первого:
     — Тише тут, рыло пьяное! Соседка пришла. Добрый вечер, сите! Хо-хо-хо!
     Сначала смеялся только он. Лишь секунд через пять голоса подхватили хохот… который не сделался всеобщим. Нашлось больше дюжины серьёзных гостей, которые решили унять юмористов. Хозяин не входил в число дюжины. Поэтому кто-то из её числа взял у хитариста гитару, высоко поднял и крикнул:
     — Хоть хита — не ударный инструмент, я сейчас как врежу! Притих? Притих. Добрый вечер, сэйи. Сите — плохое слово. Ценховское. Не употребляйте. Ни внутрь, ни наружно.
     — Мне мудрости ваши, как у вас, артистов, говорят, пять разов по барабану, — столь же строгим, сколь и беззащитным голосом возразила женщина. — Во-первых, давно ночь. Не вечер. Во-вторых, из-за вашего пьяного ора мучается весь дом.
     — Хор и ор в стране Орни — слова однокоренные, — влез в беседу юный Эчета, влезая через другого каменного дракона на балкон. Странная стилистика: влезая, влез! И странный у него наряд! Хотя… наряд как раз вовсе не странный. Та же красная пижама, что у Ханеша, Манхи, Воробья.
     — Фур отсюда! — напустилась на него, выходя на балкон, другая старая женщина в одежде для сна. Одежде попроще. Платок — вместо чепца, ночная рубаха с заплатками — вместо плада. — Опять приблудился! Да и вы, бакланы оручие, живо мне отселе вон! Собрались! Место, гляди, тыквой печёной прикормленное!
     — Ма! — Ворон встал. — Ребятам на войну идти! Сделай из теста пару чопиков, в уши вставь, голову подушкой накрой да перекантуйся.
     — Сейчас я тебе ума через уши в башню твою маячную насую! Дом из-за вас не спит, а вы…
     — Ма!
     — Слушай, пока  живая! Не крикунов, которые горазды вопить на площади перед каем, а родную ма слушай! Родила тебя, эга брыкучего-кусучего, кормила, научить — запамятовала! Счас научу! Опусти руку! Опусти руку, сказано!
     Виктор отвернулся. Изучение анша данских методов семейного воспитания в программу наблюдений не входит.
     — Ты мне ухо вместе с музыкальным слухом вырвешь, ма, если я опущу руку! — долетел голос Кархи. — Давай так: сегодня вы, старые, как-нибудь перебьётесь, а завтра…
     — Завтра ей уже на смене при всех приборах стоять! — крикнула вторая женщина. — Ты ведь привык, что она тебе с электростанции ток даёт, а как ей ток даётся при её-то высоком давлении, ты ни разу не думал! Отключит весь город суток на трое…
     Хоровой ор усилился. Голос Кархи утонул в нём, Виктор услышал Ворона только потому, что вовремя использовал способности знакомой мысли (буде правомерно так говорить о мыслях):
     — Ма, уберися! И её убери! Я за пьяное дурачьё не отвечаю! Я тут радовался, что сумел их дотащить сюда от крепости, там они бы точно погибли, крепость ценхи с воздуха бомбить будут, а здесь — вы! Ма, я серьёзно… и я, ма, трезвый!
     Эчета возле каменной рептилии на краю балкона быстро присел, чтобы женщины, уходя, не заметили его и не вспомнили о нём. Случилось именно так. Не вспомнили. Потому что даже вторая не взглянула в его сторону, открывая дверь и говоря:
     — Вы всегда — дураки, даже когда месяц подряд без гонораров сидите трезвые!
     Дверь, звякнув стёклами, закрылась. Ор слегка поутих. Тон высказываний (ну, выкрикиваний) переменился, далеко не все теперь выражали своё мнение о степени умственного развития женского пола в сравнении с мужским. Но все враз обернулись к Виктору, который, подойдя к огню в котле, негромко спросил:
     — Кому вы объявили войну? Когда? На каком основании?
     — Та… а… ак, ты с нами то… о… оже пойдёшь! — затянул в ответ самый хмельной голос.
     — Ты как думал? А? — добавил менее хмельной. — Армии в стране нет, кайская парадная гвардия — всего две сотни рыл, но страна за столько веков ни разу не завоёвана! Как так? Да запросто, армия Хасано — мы все! Выходил из кузницы Просветитель, брал меч левой рукой, вся страна бралась за оружие правой… и лете… е… ел любой враг на все тридцать два румба! Что молчишь?
      — Я жду, когда вы ответите на мои вопросы. Хоть на один из трёх. — Виктор обвёл гостей — мужчин разного возраста, парней, мальчишек — взглядом более внимательным. (Убит… убит… убит… тяжело ранен и застрелился, поняв, что никогда не сможет ходить… жив, здоров… легко ранен… жив… убит… убит… инвалид пожизненно…) — Кому вы объявили войну? Когда? На каком основании?
     — Хот, он — кто? Он — тоже хот? — спросил самый пьяный. (Кстати, жив. Чудом жив остался… и ушёл до конца дней своих в пещеру. Другую. Пещеру молитв. Которую четырнадцать лет назад оставил бата Кош, чтобы вылечить дядю Лёшу Гагаркина).
     — Цыц, пьяное рыло! — буркнул Карха. — Я ведь сразу сказал: это — Витьха, Говорящий с Небом.
     — Витьха-яр, — поправил умеренно-пьяный голос. — Кажется, яр. Глаза красным светом отсвечивают. И голос… будто звукорежиссёр на пульте подправил басами…
     Виктор отвёл взгляд от огня. Взгляд упёрся в притихшую тройку, освещённую этим обычным огнём и внеземным белым сиянием Манхиных шариков. Тройка стала четвёркой — к Манхе, Воробью, Ханешу подошёл Эчета. Виктор спросил:
     — Кому же?
     — Новому правительству, — сказал Ханеш, выковыривая пряди волокон с завязями семян пальцем левой руки, перебинтованной красным полотном в запястье.
     Виктор едва удержался, чтобы не плюнуть:
     — Никакого другого правительства у вас не будет! Вообще, ничего у вас не будет по-другому и другого, пока вы другими не станете! Не будет вам добрых — кто-то где-то говорил — хозяев! Зря надеетесь! Царь у мужика… ну, кай у подданного… в голове! Но если кая, то есть ума, там нет, в голове быстро заведётся какой-нибудь фюрер. Главарь. Капитан. Кап — голова на чентине, всё правильно. Хочу спросить: поняли? — Виктор вновь повернул глаза к огню. К тем в разной мере нетрезвым людям, которые сидели у огня. — Но спрашивать не буду. Всем спать!
     — А отчего, яр, не будешь? — вопросил самый пьяный. — Мы бы ответили… ы… ык…
     — Он тебе что велел? — вопросом ответствовал самому пьяному самый трезвый незнакомец. Или… да, знакомец! Если вспоминать, что было у Анты, — можно вспомнить и его. Первого из тех двоих, которые пришли забрать побитых кожано-чёрных парней. «Охотники… мёртвый якорь, в общем…». Толстенького. Низкорослого. Который, по всему судя, знает светлый бой лучше Тигра.
     — Ладно, Паук, ладно… — Утверждать, что пьяный говорун заметался из стороны в сторону, было бы некорректно лишь потому, что пьяный говорун сидел, а не стоял. — Чё мы тут сказали-то?
     — Почти всю глупость, — ответил за Паука Хаси, влезая на балкон с другой стороны (где хвост правого каменного дракона). — Остальное Тигр договорил за вас!
     Жеребёнок поднял над головой упом с только что возникшей голограммой. Странные они, эяне! То подносят компьютер, будто трубку телефонную, к уху, словно так улучшится связь. То пытаются его поднять (говорилось в старину) до небес, словно так улучшится воспроизведение. Голограмма всё равно раскрылась бы на удобном для неё месте. И голографический Онха в новой чёрной форме «Чёрных молний» всё равно сказал бы, обращаясь ко всем сразу — но (Виктор так подумал) не ожидая ответа ни от кого:
     «Витьха! Знаю и чту «Заветы». Поднятый меч обращён против неба, опущенный меч обращён против бездны. И всё-таки я подниму оружие. Народ Хасано — мои собратья. Великий Волк — наш общий предок. Тот единственный, кто смог отбить меч ценхов и опрокинуть самоё Ценхи. Она лежала в грязи, контиши топтали её восемь веков. Зря ли говорят о проклятии, которое изрёк Сэнта, не зря ли говорят… но Ценхи восемь веков была колонией. Она поднялась. Для того, чтобы в грязь упал другой. Этот другой — мои собратья на Северо-Востоке. Сомневаюсь, что Просветитель Сэнта со своей первой сотней ступил на берег именно в Хасано и Анша Дане была его первой столицей. Археологические раскопки не дали подтверждений. Но Анша Дане… первый город нашего полушария… культурный, красивый, весёлый, где гостей было едва ли не больше, чем местных жителей… он становится административным центром колонии! Так называемой Автономной провинции Северо-Восток. Не позволю ценхам топтать хайхасов! Поднимаю оружие! Новое оружие, которое есть у меня, а не только древний меч Великого Волка — символ высшей власти Эне, который ко мне перейдёт! Однако я помню всё, что ты мне говорил. Я не повторю ошибок древних каев Зэмблы — Хихлера и Схалера. Обещаю, Вить! Всё слышал? Всё слышал. А теперь — уходи. Мы начинаем».
     «Студент! Онха! Ты что! Убьёшь! Перестань!» — вспомнился крик Жеребёнка. Вспомнился и Антин шёпот: «Онха… перестань… хот  тебе  говорил…» Вспомнив, это, Виктор заверил собравшихся:
     — Знаю все возможные ответы. Все. Разностепенно возможные. — Помолчал: вдруг кто-то ещё выскажется? Никто не высказался. Даже Карха… хоть, вроде, порывался. Надо будет уточнить. Ещё — уточнить вот что. К Кархе ведь тоже обращались: «хот». А на поляне у киностудии Ворона не было… — Ваши ответы были известны задолго до вашего рождения. Потому что они — не ваши. Прав бата Кош: любит эг, когда его слуги бьют морды друг другу!.. Спать! Быстро! Народу завтра на работу вовремя идти… да и на баррикады к цитадели Тано ходить нужно вовремя!

     ***
     Что было дальше, прогрессор Сухинин вспоминать не любил. Помнил. Очень хорошо. В деталях. Готовя отчёт на Земле, он всё именно так и описал: в деталях. (Казалось бы, мельчайше-пустяковейших. Но именно эти строчки Рудольф Рудольфович, отпечатав громадный, две тысячи страниц, текст на псевдостаринном лазерном принтере с бумагой формата А4, жирно подчеркнул псевдостаринным красным карандашом. Иные — дважды. Иные — трижды). А вспоминать не любил.
     Целый день он строил баррикады. Не хотел. Даже очень не хотел! Но та мысль — она теперь неотступно была с ним, вертелась в мозгу, ни на миг свой пост не покидая, — шепнула: помоги, подскажи, ты из фильмов знаешь, как это с умом делается, а вот анша данцы — нет, много народу погибнет среди бесполезных камней, древесных стволов, разнообразных подручных предметов, если не влезешь в дело ты, о новый Говорящий с Небом! От мгновенного встречного вопроса — кем являются и откуда взялись прежние Тан Ан? — мысль искусно увернулась. Смолкла. И подала (если правомерно так говорить о мыслях) голос только тогда, когда надо было с продуманным расчётом разместить корявый найванный ствол в узкой улочке. Виктор не знал, что делать с лесиной. Мысль — знала. Даже догадалась (правомерно ли так говорить о мыслях?), что вот в таким и сяком положении лесину будет легче назад вытаскивать, когда улица как рубеж обороны опять сделается просто улицей. А Виктор понял: мысль права!.. Увидев, что рядом берётся за сучья могучими руками в белых сутанных рукавах бата Кош, прогрессор Сухинин вовсе забыл все вопросы… за исключением одного: связывать ли внезапное появление баты со столь же внезапным появлением Онки-Артиллериста на автобусе с партией стрелкового оружия производства Хасх Эне? Сам бата сказал вслух: «Думай как хочешь». А оружие — плюс боеприпасы к нему! — до конца событий появлялись вновь и вновь. Было всего вдоволь. Именно нужных марок, в именно нужном количестве.
     Затем прогрессор Сухинин оборонял баррикады.
     Бата тоже остался. Как и мысль. Последняя, когда первый был непосредственно рядом, не отходя никуда в сторону, — как-то… ну… если правомерно так говорить о мыслях… бледнела. Утихала. Но возникала, поелику бата отлучался. В том значении слова «возникать», в каком его (судя по фильмам) часто употребляли предки на Земле. Противоречить, спорить, настаивать, возмущаться. Один раз она открытым текстом приказала: «Убей дурня старого! Призови меня, сфокусируй яр в геометрическом центре спины, как Большой Эр, и вышиби ему ум, проплесневелый за сотни лет молитв в Пещерах!» Но начался очередной обстрел, в конце Антиной улицы впервые показались чентинские танки с белыми треугольниками на броне. Энергия пригодилась, чтобы развернуть и остановить первый из них (как относительно долговременную преграду для всего танкового батальона). Мысль стихла. Надолго умолкла, пискнув лишь: «Хотя бы прогони…» Гнать бату оказалось некуда. Район крепости Тано был блокирован со всех сторон. А бата оказался незаменим. Он до сих пор владел мануальной терапией. Ну, тем странным комплексом принципиально несочетаемых методов, благодаря которым четырнадцать лет назад выздоровел дядя Лёша, неизлечимо больной по земным меркам. Бата, честно говоря, и научил Виктора лечить раненых. Научил бодрить смертельно усталых, по много дней и ночей не спавших. И по много суток не евших. Но о еде мало кто думал. Все думали о прицельной стрельбе — и о свечах. О том, что свечи в честь убитых должны гореть непрерывно в течение трёх суток. Если взрывная волна опрокидывала свечу и огонёк гас, кто-нибудь из курящих мужчин или манх доставал зажигалку. Ещё кто-нибудь очищал от пыли конфеты, булки, рюмки, которые лежали и стояли рядом с поминальным светом. Смотря кто умер: ребёнок, женщина или мужчина. Поминальный свет горел. По трое суток. Как велит обычай, если человек умер внезапной смертью. Или дольше. Кто там засекал время?.. Виктор, чтобы люди не отвлекались, стал поднимать и зажигать свечи сам. Взглядом. (Руки были вечно заняты). Попутно — следил, чтобы от свечей никто не загорелся. Если что, — втягивал пламя в себя. Этому всему бата Кош не учил. Мысль подсказала. И энергию из чентинских бомбардировщиков вытягивать, чтобы те не смогли нанести бомбовый удар по крепости, научила мысль.
     Бата помог решить вопрос, на который мысль не дала никакого ответа. Исчезла, да и всё. Виктор долго размышлял: как стрелять? Как стрелять, чтобы, участвуя в защите окрестностей Тано и самой крепости в том числе, — никого не убить, но должный урон врагу нанести? А служитель культа предков сказал сразу: «В правую руку бей. Не хочешь боя, — выведи врага из боя, нанеси ему рану, с которой он не нападёт. Старый наш обычай. Я по молодости умел бить стрелой в указательный палец». Виктор хмыкнул: «В один указательный? Дед Энеша, нено Анар, говорил, что в Кено ему отрубили указательный и большой, чтобы он не мог стрелять, а значит — разбойничать». Хотя бата знал, как прогрессор Сухинин благодарен!
     Зато в следующий раз мысль опередила бату. Когда ей, в конце концов, надумалось вернуться, она отнеслась к совету баты с нескрываемой ревностью. Можно сказать — с откровенной завистью. Хотя даже зависть можно было принять за резонный совет: «Лечите! Бить найдётся кому! Лечите побитых! Сами, дураки, не догадались?..» Виктор кивнул без слов. И начал лечить. К раненым детям звали только его. Искали по всем баррикадам, по всем окопам. Тащили (вариант: толкали) к очередному юному герою анша данской обороны. Или к героине. В общем, — к юному существу, которое взрослые не успели оттащить от пулемёта. Или стащить с бруствера вместе с винтовкой. Или прижать своим телом к стене во время артатаки… буде ни елико не возможно есмь прогнать домой этот пылкий разум и эту пылкую юную душу в горячем трепещущем тельце. Дядя Руслан потом сказал: так же было когда-то на Земле. В Одессе. И в Севастополе. Во время другой войны. Но яров-исцелителей на Земле не было. А прогрессор Сухинин спас всех, кого просили спасти эяне. О чём заявил бате Кошу.
     Бата отнёсся к этому странно. Произнёс вдруг странным умоляющим голосом:
     — Витьха, отпусти яр, полученный не по праву! Тогда хоты смогут пробиться сюда. Твои тебя найдут и спасут. Я спасу остальных. Я справлюсь. Вылечу.
     — Тэ-э? — ответил ему Витьха-яр из рода Сухининых, из числа новых Говорящих с Небом. — Все кого я лечил, живы, а у вас погибло вон сколько! Смотрите, сколько свечей горит! В том числе — один ребёнок. Девочка-пеша. У которой был браслет с медвежонком. А снаряды и гранаты от траектории отклонять вы умеете?
     — Кто тебя научил? Он?
     — Да, он. Показал на одной гранате, один раз… не зная даже, что я всё вижу. Я — гад догадливый! А воду в трещинах скал вы умеете искать? Водопровод, как и электричество, умножился на ноль ещё в первые сутки, пить тут больше нечего! Тэ!
     — Только этого не хватало… Витьха… утёнок глупенький… ты… ну как тебе втолковать?.. Ты, поди, знаешь: у нас, у хайхасов, бытует мнение, что в краденое сразу вселяется эг, отчего покража — говорите вы — по опьределению не может никому добром сослужить! А велика ли разница между краденой горючкой и краденым яром… эньергией? Никакой разницы! Бурундуку я в своё время объяснил, от тюрьмы спас, теперь, вот, — твой черёд! Отрекись от кражи!
     — Атхару-яру и Унесе-яру, будет их черёд, скажите то же самое! Потом — прослушайте то, что они в ответ вам скажут! Останется желание, — возвращайтесь. Договорим.
     — Все яры — воры! Я за пятьсот лет не увидал ничего иного! Эньергетические воры! Крадут яр из Вселенной — и, эгу перепродав, транжирят наживу… без добрых дел… ради своей потехи…
     Новая атака помешала досказать. Да и разговор с батой был последним. Последним до старта. Виктор просто забыл о бате, когда увидел: плотной массой бегут вдоль улочки пехотинцы Народно-Освободительной армии, поверх их голов бьют из пушек бронемашины, навстречу пехоте льётся поток безоружных людей в не солдатских одеждах. Почему они безоружны, когда оружие на баррикадах есть, причём есть в достатке и избытке? Да какая разница! Никакой! Сейчас будут тяжелораненые. Сейчас принесут первого. Не несут. Странно. Солдаты Освободительной армии Республики Ченти, обходясь без древних хайхасских обычаев, стреляют не только в палец! Пехота сшиблась с гражданскими. Смешалась. Рукопашная. Раненые будут… будут и убитые!.. Убитых тоже нет? Кто это?
     — Хоты, — произнёс тядя Ен, протирая объектив кинокамеры, а затем свои треснувшие очки. — Это, в самом деле, хоты! Я не верил, что они пробьются к нам! А вон — горец! Честное слово! Ты видел громовые стрелы? Хоть бы не заело мою старую плёночную дурочку! Надо снять! Надо снять! Как хоты ведут бой за оружие, ты видел?
     «Отвернись от него!!! — заорала мысль (если правомерно так говорить о мыслях). — Уши заткни!!! Не слушай!!! На хотов тоже не смотри!!!»
     Заткнуть оба уха пальцами Виктор успел. Ненадолго. А отвести взгляд от улочки перед баррикадой… нет, это было выше сил! Глазные яблоки вдруг застыли, как от наркоза. Да и произошло всё быстро. Сначала — свист стрел. Именно стрел. Пускаемых из луков парнями в древней хайхасской одежде. Ну, современной горской. Взрывы в стволах орудий, в щелях между башнями и корпусами, в сочленениях гусениц… Через несколько месяцев Виктор увидел (даже подержал) такую стрелу с тротиловой начинкой в наконечнике и взрывателем из искрового камня — пьезокварца гор — на острие. А тогда… в то мгновение, вот как надо сказать… обстановка переменилась. Атаки нет. Есть остановившийся, распавшийся солдатский строй — и люди в штатском, которые теснят его. Строй безоружен. Обезоружен. Люди в штатском вооружены. Дейст-вуют согласовано. Тех солдат, которые не спешат отступать, они подгоняют штыками. Тех, которые спешат отступить, — просто теснят. Из люков обездвиженных бронемашин выскакивают экипажи. Странно: у механиков-водителей, наводчиков и стрелков-радистов личное оружие наверняка осталось! Где оно? Экипажи разбегаются. Другие штатские (говорилось в старину) лица, пока безоружные, ловко лезут в машины… возвращаются вооружёнными… вместе с остальными штатскими лицами отходят к баррикаде. Отступают? Именно — отходят! Баррикада гудит и звенит от дружно-радостного вопля. Раненых нет. Лечить некого. Бата Кош исчез. Ушёл отдыхать? Он — не яр, он — простец… просто человек… отдыхать ему надо… и регулярнее бы… в пятисотлетнем-то возрасте!.. Он не врёт, что ему — именно столько? А если бате — именно столько, почему он врёт, что не яр? Люди разве живут так долго? Яры, да, — и дольше живут… если прав профессор!.. Явился хот Паук. Прижал ладонь левой руки к уху. Будто удерживая (Виктор вспомнил земные фильмы) головной телефон во время радиообмена через посредство полевой радиостанции. Громко-радостно сказал:
     — Сэй Коли! Вот он! Ваш Витьха! — Сделал паузу. — Добро. Уже идёт к нам? Вижу, вижу! Добро, сэй Коли! Надо будет, — придержу до его прихода!
     — Кого ты держать решил, полоумный? — хмыкнул прогрессор Сухинин, для чего-то водя глазами (оттаявшими вдруг) из стороны в сторону. — Ты давно сам с собой разговариваешь? Таблеточки пей, Анта Исцелитель всех бесплатно снабжает!
     — С вашими разговариваю. — Паук добродушно улыбнулся. — Многие смеются по первой. А со временем всё же верят, что я умею вести приём без приёмника и, хоть не всегда, передачу без передатчика… но сам не знаю, как. Случайно узнал, что умею. Когда уже был хотом.
     Бата Кош вернулся. Анта показал ему дорогу и куда-то убежал. Странно: почему бата Кош до сих пор нуждается в проводниках, отлично зная город? Почему на нём, вместо традиционной белой сутаны с привешенным за рукоять стилизованным мечиком, символом энергии, которая должна оставаться обращённой вниз, то есть против бездны мрака, но не вверх, то есть против высот светлых, — чёрная ряса с православным наперсным крестом? Откуда взялась на седой голове чёрная остроконечная шапочка? Служитель культа предков да не покроет голову, да не прервёт — даже в малом и на малый миг  — связи своей со Вселенной! Ещё труднее понять, откуда он знает молитву, которую произносит: «Да восстанет Бог, и расточатся враги Его, и да бегут от лица Его ненавидящие Его»… Стоп, стоп, стоп! У землянина дяди Серёжи Мещерякова и эянина баты Коша был общий предок!
     Знакомая мысль, исчезая, невнятно завыла. Другая знакомая мысль, появляясь, вскрикнула (если правомерно так говорить о мыслях):
     «Спасён! Витька, ты спасён! Твои нашли тебя, ты будешь жив!»
     Остальные мысли — тоже (вроде бы) знакомые, тоже (вроде бы) свои — бурчаще завозникали:
     «Почему спасён? От кого спасён? Спасение заключается в том, что рухнула последняя надежда выполнить прогрессорскую миссию? Либо в чём ещё? Варианты в студию, плиз!»
     Но утихли.
     А во время старта к Земле было не до них.

Конец II части

     1998-2013


Рецензии
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.