Стрекоза и Муравей

(Рождественский ужас по мотивам известной прозы жизни.)

Лёшка стоял у окна и завороженно смотрел на улицу. Такого снегопада ... Как там в песне пелось ... Да, уж такого снегопада он не помнил за всю свою жизнь.
А жизнь Лешкина была длиной в двенадцать лет и двенадцать зим. Следующее лето будет тринадцатым. Вместе с зимами будет двадцать пять лет и зим. Взрослые почему-то всегда спрашивают только о том, сколько тебе лет, а зимы не считают, хотя при встрече друг с другом всегда припоминают сколько и лет, и зим прошло. А ведь лета и зимы, далеко не одно и то же, жизнь во время них разная и каждое лето и каждую зиму новая. Странные люди эти взрослые, странные ...

Лешка вышел во двор.

 Утро все еще было раннее, а для каникул или выходных так уж совсем раннее. Но усидеть в такую погоду дома было невозможно. Снегу навалило прилично, а людей вокруг не было. Во, благодать! Многие еще спали, а кто не спал и был не на работе, тот занимался подготовкой к встрече Нового Года, как и Лешкина мать. Работала она продавщицей на рынке. Там мать и ее подруга, тетя Клава, продавали разную китайскую копеечную дребедень. Привозил им ее, какой-то китаец, знакомый тети Клавы, с которым она якобы училась когда-то в университете. Тетя Клава называла его Хемингуэем. Почему, Лешка точно не знал, но на писателя, портрет которого он однажды видел на обложке так и не купленной ему книги про старика и море, тот явно был не похож.

 Еще вчера мать с тетей Клавой на рынок договорились не идти, поскольку собирались посвятить день приготовлениям к встрече Нового года. И встречать Новый год они собирались у Лёшки дома. А это ему совершенно не нравилось. Он надеялся, что придет отец и они, как в былые времена, встретят Новый год втроем. Но отец приходить, видимо, не собирался. Последнее время он не очень тянулся к Лешке. А когда отец выпивал, то и Лёшка не очень желал его видеть, но трезвого, он отца любил по-прежнему.
Правда, в последний приход отца ему очень не понравилось, когда тот крича на мать  назвал ее торговкой одним местом. Подсознательно Лешка догадывался, что речь идет явно не о месте на рынке, но инстинкт любви к родителям не позволял грязным картинкам жизни, слагаемым из помех культурного фона, соседствовать с ними в его воображении. И мысленно он лишь повинил отца за претензию, что у матери есть на рынке только одно место, а не два, например. Спасительная детская «наивность» ...

Если отец не придет, значит тетя Клава снова приведет каких-то «нужных» дядек, и они с матерью будут им готовить еду, с ними пить, курить прямо в квартире, а потом вести какие-то важные разговоры, разойдясь по комнатам.  Он же, Лешка, вынужден будет сидеть на кухне и слушать дурацкое радио, которое мать оставляет всегда громко включенным и запрещает снижать звук. И зачем? Кому нужны их «важные разговоры»? Лешке они уж точно были не нужны.

Конечно, канун Нового года, это не обычный день и вместо радио наверняка будет телик, но в корне это дела не меняло.Телик не мог заменить ему родителей, как ни старалась вся медиа-рать.
И поэтому, увидев утром за окном снег, да еще так много снега, он спешно отпросился у матери на улицу.
Хоть до вечера можно побыть одному по собственной воле, а не потому, что ты никому не нужен, а там уж как будет, думал Лешка. И хотя снег действительно привлекал его, Лешка знал, что на самом деле ему просто хотелось уйти из дома.
 
Других детей было не видно. Лешка в одиночестве бродил во дворе, пытаясь придумать, как использовать это свалившееся с неба богатство, чтобы занять себя, увлечь себя прочь от понурой действительности.

Из соседнего дома, примыкавшего к ихнему, но более «крутого», как по проекту, так и по типу в нем живущих, вдруг кто-то вышел, в ком Лешка узнал Виталика.
Виталик учился с ним в одном классе и один на один вел себя вполне сносно. Но стоило кому-нибудь появиться рядом, как он мгновенно начинал подначивать Лёшку, называя того Муравьём за его «малый рост, малый рост». Иногда он делал это даже один на один, лишь из любования собственным физическим превосходством.

Лешка не особо обращал на это внимания. К Виталику он относился ни дружелюбно, ни враждебно. Однако, Баба Нюра с первого этажа, бывшая школьная библиотекарша, называла Виталика буржуйской мордой, и это вызывало у Лешки даже некоторую жалость к однокласснику. Но видя каждое утро, как Виталика его отец подвозит в школу на джипе, хотя до неё идти было пять минут, Лешка чувствовал, что за словами «буржуйская морда» скрывается нечто большее, чем неприязнь к пухлым с наглецой чертам лица Виталика.

- Ну, что делать собираешься? – Виталик в упор, будто чинил допрос, смотрел на Лешку.
- Да, ничего ... еще не придумал. – пряча руки в карманы куртки и также в упор, будто принимая вызов, глядя на Виталика, ответил Лёшка.
- Я с отцом сразу после Нового года еду в Швейцарию на лыжный курорт. – Виталик произносил каждое слово так, будто по кусочку, как масло, намазывал Лёшку на хлеб.
- В Швейцарию? – Лёшка не мог не скрыть удивления, любопытства и подсознательного, смешанного со страхом уважения к названию страны, ассоцирующейся у большинства в первую очередь с мировыми хранилищами денег, часовыми механизмами, оберегающими эти хранилища и, как побочным эффектом такого мирового разделения труда, со швейцарскими часами, символизирующими и денежное богатство и стерегущие его часовые механизмы, а также воплотившими в себе выражение «время-деньги».

- Представь себе, Муравей! – Виталик произнес слово «муравей» так, будто человеку с таким прозвищем посещение Швейцарии было заказано на всю жизнь.
- Ну и что? – попробовал уйти в защиту Лёшка.
- А то, ... – Виталик сделал паузу. – Что там, в Швейцарии, кроме того, что мы будем кататься на лыжах с одной и той же горки, и даже по одной и той же лыжне с разными важными людьми, которых ты, Муравей, сможешь увидеть лишь по телику или на обложке дорогого журнала, на который у тебя и денег-то нет, мы с отцом пойдем в магазин и я сам выберу себе настоящие швейцарские часы и отец мне их купит. Купит! И не китайский дубликат разукрашенный «хохломской росписью», а настоящие швейцарские. И это лишь вопрос времени и денег, Муравей! – закончил свою тираду Виталик, гордясь как ее помпезной концовкой, так и сознанием того, что и время и деньги находятся у его отца и, соответственно, у него в достаточном количестве.

Швейцарские!  Царские, царские ... эхом отдалось в Лешкиной голове.

Он вспомнил какой-то давний фильм, что показывали по телевизору и в унисон с воспоминанием представил себе Виталика в черном, странного покроя костюме с толстой желтой цепью поперек живота, на конце которой болтаются тяжелые и такие же желтые часы. В следующее мгновение этот образ был вытеснен и замещен в его воображении массивным ролексом из телерекламы, захватившим Виталькино запястье, будто клешня невидимого монстра.
 
Однако ни одно из видений не возбудило в Лёшке никаких эмоций. Ему было не с чем ассоциировать владение швейцарскими часами. С людьми их носящими он не общался. Не мог он их ассоциировать даже с удобством узнавания времени, поскольку везде, где бы он не находился, дома или в школе, везде было полно часов, и трудностей с узнаванием времени или необходимости в самих часах он никогда не испытывал.

- Ну и что? – снова повторил защитный вопрос Лёшка, и тут же добавил припомнив анекдот, - Время-то  они тебе все равно будут московское показывать ... двенадцать часов – обе стрелки вверх. Не забудь! А я буду иглу строить. Настоящее, чтобы там можно было сидеть ... и даже жить ...

Иглу. Это, конечно было захватывающе. Виталик никогда и ни с кем не строил иглу, тем более такого размера, чтобы там можно было поместиться самому, настоящее иглу, как у эскимосов из нэйшнл джейографик. На секунду он проникся всей грандиозностью идеи. Обилие снега вокруг предвещало строительство иглу быть успешным и он было почувствовал желание предложить Лёшке строить иглу вместе. Но в следующее мгновение предупреждения матери относительно возни со снегом встали непреодолимой преградой его порыву. Он понимал, что если простудится, то никакой Швейцарии ему не видать. И уж швейцарских часов тогда, и подавно. А от часов он уже не мог отказаться ни за что.

Швейцарские часы были для Виталика не просто дорогим прибором, считающим количество минут, оставшихся до конца урока, обороты собственных стрелок или проходящую жизнь. Они были для Виталика пропуском в эту самую жизнь, наручным «орденом», показывающим его принадлежность к «рыцарям стола». Не рыночного столика, как у Лёшкиной мамки, а стола, который он однажды видел в кабинете босса его отца. Отец взял его тогда с собой на работу, и мордатый дядька по имени Сан Саныч, сидящий в конце стола, под нависшим над ним, будто козырек  невидимой крыши, портретом президента, с золоченым паркером в правой руке и массивным ролексом на левой, похожий на мафиози из итальянских фильмов, пытал его вопросами в утвердительной форме на предмет лояльности родителям, власти и, главное, ему, мордатому дядьке, на которого он, Виталик, будет работать, когда вырастет.

И Виталик, несмотря на свой нежный возраст, согласно кивал вполне понимая, что если он будет работать на мордатого дядьку, то и на него кто-то будет работать, как другие работают сейчас на его отца, благодаря тому, что его отец работает на мордатого дядьку; понимая, что такое мироустройство, видимо, угодно не только самим людям, но и их любимому богу, ими же приговоренному к вечным мукам на кресте, символ чего они носят под рубашкой на цепочках разной толщины, в зависимости от их социального положения. А цепочка Сан Саныча, выбивавшаяся из под расстегнутого ворота  рубашки вместе с растущими на груди седоватыми волосами, была довольно внушительной толщины, к возражениям не располагала и абсурд распятия любимого бога надежно скрывала.

- Ну и строй свое иглу босяк несчастный, будешь в нем жить, когда у вас квартиру за долги заберут. – в ответ на собственные мысли Виталик безжалостно резал Лёшку словами. Это была месть за невозможность участвовать в постройке этого самого иглу. И, хотя Виталик понимал почему не может вместе с Лёшкой наслаждаться упавшим с неба снегом, ему было жаль приносить такую возможность в жертву даже швейцарским часам. Ему хотелось и со снегом поиграть и часы получить. Часы, конечно, были важнее, но и за невозможность строить иглу хотелось кого-то пнуть, ведь не «на шару» же такую обиду принимать.

- Что ты мелешь, какие долги? – Лёшка изумленно смотрел на Виталика.
- А такие. Мне отец говорил, а он знает. Скоро всех должников, из-за которых кризис и получился, всех повыселят, квартиры заберут и продадут нормальным людям, которые бабло делать умеют, а те, кого повыселят, превратятся в бомжей и беспризорников и вымрут, как бесполезные животные.
- Бесполезных животных не бывает. – вдруг припомнив школьные знания попытался оборвать Виталика Лёшка, отлично понимавший, что тот просто издевается над ним, поскольку никаких долгов у них не было. Мать хоть и тужилась как могла, но долгов у них не было.

- Это может быть ты бесполезное животное. – продолжал оборону Лёшка. – Буржуйская морда!
- На себя посмотри рахит чахоточный, мой отец страну из руин поднимает, организованный вами, симулянтами, кризис тушит, рабочие места создает, страну готов продать по кусочкам, чтобы хоть что-то спасти, его скоро к званию героя труда представят, – нес околесицу из фраз, услышанных то ли по телевизору, то ли от родителей Виталик.
- Ну и иди помогай своему отцу-герою, чего тут стоишь, примерз что ли? – Лёшка в упор смотрел на Виталика. - Когда будешь в Швейцарии по одной лыжне со звездами кататься, не забудь и в общественном туалете посидеть на унитазе, на котором уже сидела какая-нибудь звезда! – прибавил он, сам удивляясь своей скабрезной находчивости.
- Ща влеплю, сам примерзнешь. – Виталик вынул из карманов руки и сжал кулаки, давясь последним Лешкиным замечанием, не зная что на него ответить.

Вынул руки из карманов и Лёшка и тоже сжал кулаки. Он давно понял, что побеждать совсем не обязательно, главное быть готовым драться. Когда обидчики понимают, что победа им будет дорого стоить, или даже не дорого, но стоить хоть чего-то, они как правило отступают и ищут кого-то другого, кто даст себя в обиду за просто так. Поэтому он всегда выказывал готовность к драке и в большинстве случаев никто не пытался проверить насколько хорошо он дерется.

Виталик, было готовый влепить пару оплеух «виновнику кризиса», из-за которого доходы его отца временно перестали увеличиваться, тоже смекнул, что, если и накормит Лёшку снегом, то и сам может получить фингал. А с фингалом отец его в Швейцарию не возьмет и плакали тогда его часы, без которых жизнь для него уже и жизнью-то не была.
Невозможность наподдать противнику усилила обиду от невозможности строить иглу. Виталик подсознательно чувствовал, что этот, по выражению его родителей босяк, наслаждается жизнью полнее и свободнее чем он сам. Обида превращалась в ненависть от ущемленного чувства собственной важности.

В этот момент около них остановилась Лизка, неожиданно появившаяся их одноклассница, что жила в том же доме, что и Лешка. Малоприметная Лизка жила с бабушкой. Родители её где-то шабашили, но видимо денег за свою работу получали мало или мало присылали. Лизка несмотря на снег была обута в осенние туфельки на тонкой подошве, демисезонную курточку и берет. Только связанный, видимо, её бабкой и обмотанный три раза вокруг тонкой шеи шарф выдавал то, что она все-таки осознавала, что на улице зима.

- А тебе чего надо? – Виталик повернулся к девочке, пытаясь с видимым достоинством покинуть поле боя. – Что это ты разоделась как весной, или тебе приснилось, что ты дочка олигарха и живешь в «городе, где магнолии цветут»? Тебе, что зима в глаза не катит? – припомнил строчку из заученой в прошлом году басни Виталик.
- Мне ничего не надо. Тем более от тебя. И ничего мне не приснилось. – Лизка открыто, без тени страха смотрела на Виталика. – Что собираешься делать? – обратилась она к Лёшке с улыбкой.
- Иглу буду строить. – добродушно, но несколько стеснительно и потому не очень внятно ответил Лешка.
- Иг... что? – Лизка вопросительно, с удивлением и интересом смотрела на маленького мальчика, всем своим существом олицетворявшего вызов не только упавшему снегу, но и всему миру.
- Иглу! Дом такой из снега, в котором живут эски... – Лешка не успел закончить фразу.
- Дом из снега, в котором живут все, кто не может делать бабло, виновники кризиса, бесполезные человекообразные ... – забрызгал слюной Виталик, задыхаясь от обиды, что эта Лизка, эта малявка, похожая на стрекозу какую-то, проявляет интерес не к нему, будущему обладателю швейцарских часов, живущему в давно выплаченной деньгами, полученными от мордатого дядьки, «двухэтажной» квартире, а к этому босяку Лешке.
- Сам ты человекообразное! – Лизка с вызовом глянула на Виталика.

«Немая сцена», которая могла показаться немой лишь стороннему наблюдателю, на самом деле была полна тремя молчаливыми диалогами, которые вели с собой каждый из ее участников. Продолжалась она недолго. Виталик первым двинулся прямо к Лешке, подстегиваемый своим внутренним диалогом. Сейчас он покажет этому уроду, кто из них человек, а кто человекообразное.

Лешка же, не чувствовавший никакого зла, ни обиды к Виталику, все же приготовился к защите и был готов драться жестоко. Пусть Виталик и побьет его, но и он ему наставит фингалов. Лизка насторожившись смотрела, как мальчишки сближаются. Ей казалось, что  время замедлилось, как в программе про Эйнштейна, где тот обгоняет время в сплющенном по длине из-за световой скорости космическом корабле. Но, на этот раз думать о том, где в этом сплющенном корабле прячется Эйнштейн Лизке было буквально не с руки.

Молча она слепила снежок и запустила им в Виталика. Тот принял вызов и кое-как скомканным быстро снежком запустил в Лизку. Лешка уже успевший осознать происходящее быстро лепил и метал снежки в Виталика. Виталик, втянутый в эту снежную войну оказался в заведомо невыгодном положении. Двенадцатилетние дети лепят и метают снежки почти одинаково быстро, сильно и точно. Поэтому один против двух, Виталик был обречен на проигрыш и отлично это понимал. А получить за шиворот или в нос снегом, да еще от этих малоимущих, как их нежно называют по телику, ему совсем не хотелось.

Виталик молча отступил, и начавшаяся, обычно веселая детская игра закончилась недоумением на Лизкином и Лешкином лицах и выражением затаенной обиды на Виталькином лице, обиды, спазмом охватившей его распираемую чувством собственной важности грудь, отчего к горлу подкатил ком и глаза увлажнились.
Виталька, окончательно развернулся, и побрел к дому еле сдерживая слезы и проклиная двух, по его определению, насекомых, так глупо смешавших со снегом его радужные мечты и самолюбие, которыми он щедро готов был с ними поделиться. Виталик был вне себя от такой обиды, нанесенной ему вот так пустячно, на ровном, хотя и полном снега месте. И главное кем ...
- Ну я вам покажу, босяки несчастные ... – зловеще прошептал Виталик, давясь слезами ущемленного воображаемого достоинства.

Придя домой Виталик стал смотреть из окна на двух обидчиков и строить планы мести.
А «обидчики» занялись строительством иглу. Лешка собирал снег в найденный на мусорной куче за домом выброшенный посылочный ящик и выкладывал из него, как из формы, снежные блоки, образуя круговую стену будущего иглу. Лизка же порхала вокруг, что-то щебеча или напевая, рассказывала Лешке какие-то истории из школьной жизни, или услышанные по радио и телику, или от бабки.

- Прямо Стрекоза и Муравей! – подумал про себя наблюдающий за ними из окна Виталик.

Через несколько, совершенно незаметно пробежавших часов, стены иглу были возведены почти в человеческий Лешкин рост. За домом он разыскал огромную картонную коробку от плазменного телевизора, купленного кем-то к Новому году и поделившегося коробкой с остальными, и согнув ее дугой подставил аркой под будущую крышу иглу. Видимое близкое завершение строительства вдохновило его на последний порыв. Лешка стал набрасывать снег на согнутую аркой коробку, утрамбовывая его посылочным ящиком.

- А меня ты пустишь внутрь? – вдруг остановила его своим вопросом, прекратившая на мгновение свое щебетание Лизка.
Лешка посмотрел на девочку. Первое что пришло ему на ум, это была басня про стрекозу и муравья. Лешка даже не обиделся на такое сравнение себя с муравьем в своих собственных глазах. Наоборот, гордость за все свои труды переполняла его. И немного ослепленный этой гордостью он напомнил Лизке поучительную мораль, совсем недавно изучаемой ими на уроках литературы басни.
- Леша, ты что? Я же для тебя пела и рассказывала, чтобы тебе было веселее строить ... – Лизка хотела добавить «строить нам жить», но почему-то постеснялась.

Лешка взглянул на девочку снова. Ее логика обескуражила его и весьма поколебала  представления, вынесенные им из урока литературы, посвященного басне, которую он только что припомнил. Девочка стояла раскрасневшаяся и замерзшая одновременно, как одновременно счастливая и  удрученная. Руки без варежек, промокшие, судя по темнеющим у щиколоток колготкам, в далеко не зимних туфлях ноги ...  Лешке стало стыдно.
- Пущу, пущу ... вот только крышу закончу и дверь сооружу. – Лешка приветливо улыбался.
Улыбалась и девочка.
Стало вечереть. Иглу было закончено. Лешка и Лизка, каждый, притащили из дома санки, свечку и кое-что поесть. Они забрались в иглу и сев на одни санки, разложили на других еду и зажгли свечку. Лешка еще раз глянул в проем на окна своей квартиры. Там горел свет и мать с тетей Клавой порхали зловещими, похожими, из-за накрученных бегудей, на чертей тенями, занятые новогодними приготовлениями, в ожидании китайца Хемингуэя или кого-то еще. До Лешки им дела не было.

- Бабка не будет тебя искать? – Спросил он Лизку.
- Да, она уже наверное спит ... она всегда рано ложиться ... даже в Новый год ... – Лизка равнодушно покосилась на свои темные окна.
- Ну, давай тогда праздновать Новый год, Стрекоза! – Лешка улыбался и целый сонм приятных чувств, каждое из которых он бы затруднился описать, переполнял его, давая почувствовать нечто, что возможно и называется счастьем.

Виталик тем временем вконец истерзанный обидой и своим, как ему казалось, позорным отступлением перед босяками стоял и смотрел на мерцающий посреди двора огонек, видневшийся сквозь щели в импровизированной двери иглу, где босяки, эти Стрекоза и Муравей, праздновали Новый год.

Неужели людям так мало надо для счастья? Виталик был вне себя. Неужели это люди? Вот они вырастут и что? Разве у них есть какая мотивация? Они ни сами не будут бабло делать ни других не заставят ... Что будет тогда со всеми такими как он и его родители? Что будет с мордатым дядькой с паркером в правой руке и ролексом на левой? Кому тогда вообще нужны будут все эти паркеры и ролексы? Как тогда людям будет возможно самовыражаться? Проклятые нищие ублюдки еще смеют радоваться жизни и ничего им кроме снега для этого не нужно? И он, Виталик, у которого запястье левой руки уже давно отяжелело от воображаемого ролекса тоже им не нужен?

Виталик быстро оделся и что-то пробурчав для отмазки занимавшимся приготовлением новогоднего ужина родителям, скользнул на улицу.

Снега еще прибавилось. Виталик быстро начал катать снежный ком. За несколько минут ком вырос в диаметре Виталику по пояс. Остановившись неподалеку от Лешкиного иглу, Виталик прислушался. Тихое детское щебетание доносилось оттуда вместе с легким запахом чесночной колбасы и крутых яиц.
- Ну, уроды, держитесь у меня! – Виталик запыхтел, разогнался и вкатил снежный ком в дверной проем иглу. Надавив на него спиной он уперся ногами в землю.
Лешка и Лизка сначала оторопели от такого «сюрприза», но быстро сообразив, кто бы это мог сделать, только рассмеялись глупой «мести» Виталика.
Лешка попробовал пнуть ком ногой. Ком не поддавался.
- Ладно, потом откопаемся. Так даже теплее. – он повернулся к Лизке, доверчиво смотревшей на него.

А Виталик вошел в раж. Он подхватывал снег и залепливал им стыки между стенами иглу и комом, которым он завалил вход, подгребая ногами снег к его основанию.
- Ну, теперь можете поиграть в «детей подземелья», ублюдки несчастные! – выдохнул Виталик вдруг вспомнив обложку детской книжки, виденной им в кипе оставшейся от прабабки «макулатуры», выброшенной матерью при переезде в новую квартиру. Он пытался ту книжку читать, но бросил. Там не было ничего ни про деньги, ни про статус в обществе, ни какого-либо криминала или хотя бы чертовщины какой. Тоже, какие-то нищие дети прятались то ли в подвале, то ли в бесхозном бомбоубежище ...

Виталик отбежал от иглу в поисках чего-то, чем можно было бы нагребать и набрасывать снег на запертых в снежном доме его маленьких обидчиков. Ничего не найдя поблизости, он оглянулся кругом.
Его внимание привлек стоящий за углом самосвал со снегом, задние колеса которого и часть кузова он мог видеть. Двое рабочих, стояли и курили около машины. Виталик направился к ним.
- Эй, мужики! – Виталик, постарался выглядеть постарше своих лет, благо рост и вес его, а так же черты лица, этому способствовали. – Мужики! Снегу не подбросите?
Мужчины уставились на мальчика.
- Можешь весь самосвал забрать, парень. Тебе что снегу мало?!– осклабился старший из них.
- Мужики! Нам с пацанами очень надо, у нас идея ледовую горку построить. – Виталик просительно сложил ладони перед грудью лодочкой. – Мы чуть натаскали, но мало ...
- Михалыч, может подсобим ребятам? – обратился к старшему младший из рабочих.
- Ты, Семен, не балуй! Знаешь же не положено в городе сбрасывать ...
- Положено, не положено ... все одно растает потом ... а детям радость, да и мы к Новому Году домой успеем. Время-то уж начало седьмого ... А за город пока еще доедем, да обратно ... – названный Семеном глядел на напарника.

Михалыч раздумывал или делал вид, что раздумывает, выжидая какие  доводы самостоятельно победят в его подсознании, все еще замутненном со вчерашнего, проведенного за застольем вечера.

- Давай, Михалыч, прими правильное решение ... Подари детям Куршавель на  Новый год. – подбадривал пожилого коллегу сравнительно юный Семен.
- А, черт с вами, получайте горку пацаны. Куда сыпать? Показывай, парень! – старший из рабочих влез в машину, явно чувствуя себя дедом Морозом.
Виталик указал на снежный холм посреди двора. Из иглу не доносилось ни звука, и Виталик этому мысленно обрадовался. Ведь если мужики услышат что-нибудь и заподозрят ... Виталик вдруг испугался. Ведь тогда его могут обвинить ... Он вдруг спохватился и ужаснулся содеянному. Ему вдруг захотелось остановить мужиков ... Но, что он им скажет? Ведь тогда все откроется, его потащат в полицию ... Отец, конечно его отмажет, но по голове не то что не погладит, а голову оторвет ... И уж никакой Швейцарии ему не видать. И часов не видать. А к часам он уже мысленно привык. Их видимое отсутствие на запястье уже начинало раздражать его, и каждое препятствие на пути к овладению часами он подсознательно рассматривал как нанесение ему оскорбления и обиды, а людей повинных в этом, как личных врагов.

Пока Виталик боролся со своими противоречивыми чувствами на месте иглу, в котором Лешка и Лизка праздновали Новый год уже высилась двуглавая снежная гора, немного бурая от песка и грязи, но снежная и тяжелая.
Мужики пожелали остолбеневшему мальчику счастливого Нового года сели в машину и уехали, довольные тем, что освободились от груза, осчастливили пацана с друзьями и сэкономили время такое дорогое именно сейчас в последние часы уходящего года.

Виталик не присел, он плюхнулся задницей в снег. Глядя на эту снежную гору, он вдруг окончательно осознал, что совершил и сказать, что он испугался, значит не сказать ничего. Ужас обуял его. Виталик сидел в снегу и слезы ручьем катились из его глаз. Живот ныл так, будто его в живот ударили. Виски стучали пульсом, язык онемел, а ноги были ватными, как во сне ...

Сдохнут ведь босяки под снегом. Как пить дать сдохнут, коверкая и не понимая смысла выражения, думал Виталик. Сдохнут, и его, Виталика, под статью этим подведут, преступником сделают, жизнь ему сломают под корень. Виталька переваривал всплывавшие в его памяти слышанные когда-либо обрывки взрослых разговоров.
Все пропало! Все пропало! Плакала Швейцария, плакали часы ... Отец ведь убьет ... Убьет! Погиб, погиб Виталька! Ошибку в жизни просто совершить ... Всплыло в голове учительское назидание.
- Пидарасы все! Все пидарасы! - кричал миру немым криком заливающийся горючими слезами мальчик.

Виталик начал копать руками снег ... Снег почти не поддавался, смерзся и был вперемешку со льдом. Шапка и куртка полетели в снег ... Виталик судорожно скрюченными от холода пальцами царапал снег, бил комья ботинками, но толку не было. Потихоньку он замерзал. Пальцы рук одеревенели. От холода морозило даже локти. Слезы высохли, горло драло от кряхтения, губы замерзли и дрожали. Виталик понимал, что надо звать на помощь. Но как признаться в том что, он натворил? Как? Это было выше его сил. Какое-то время он корчился в снегу подавленный собственным бессилием.

- Ну и подыхайте, насекомые проклятые ... Все одно толку от вас нет никакого. Балласт общества ... отстреливать вас надо, как в Бразилии, а не социал вам давать – самоуспокаивающе повторял про себя Виталик слова отца, видимо  повторявшего, в свою очередь, мордатого дядьку, сидевшего с паркером и роллексом под портретом президента.
Он, Виталик не собирается терять блага жизни из-за каких-то неудачников, оказавшихся в неправильное время в неправильном месте. Мало ли где мужики могли снег сбросить. Он, Виталик здесь ни при чем. Мужиков не найдут ... снег вон какой валит, скоро и следов от машины не останется. И вообще, на все воля божья ... Значит так было богу угодно, успокаивал себя мальчик. Вот, пусть бог и отвечает! А иначе чего стоит весь этот религиозный бред?! Уж коли бог располагает, то пусть и отвечает!

Виталик побрел к дому. Ввалившись в квартиру, он разделся и обессиленный бухнулся на кровать. Через полчаса мать вошла в его комнату.
Виталик лежал уткнувшись лицом в подушку и мелко, будто в лихорадке или от рыданий время от времени подрагивал.
- Что-то ты мне не нравишься, сын. Давай ка, смеряй температуру! – мать ушла за термометром.
Виталик послушно померял температуру. Послушно, не то слово ... Он готов был лежать с термометром вечность, впасть в кому, в летаргический сон, только бы вся эта история исчезла.
- No, no, no! That did not happened. May I start again? – прошептал Виталик зазубренную фразу из видеоигры.
Нет. Ведь жизнь не видеоигра. Он знал, что во дворе высится снежная гора, под которой Лешка и Лизка ...

- Почти тридцать девять. – мать ушла показывать градусник отцу.
- Эх, ты ... – отец вошел в комнату. – Давай выздоравливай быстро, сын. День-два и все тут. Не рассусоливай! А то сорвешь поездку.
- Ну, ты уж не пугай его, выздоровит. Поедете обязательно. – мать опустилась на кровать рядом с Виталиком.

Виталик притворился, что дремлет. Вскорости он действительно задремал. Неожиданно высокая температура, психологический шок от содеянного и  усталость не позволяли ему ни проснуться окончательно, ни глубоко уснуть. Виталик бредил. Мать сидела все еще рядом.
Виталику снилось, что наступила оттепель, и снег растаял, и посреди двора на санках сидят, как ни в чем не бывало, Лешка и Лизка и доедают чесночную колбасу с вареными яйцами, а на левом запястье у Лешки красуется огромный золотой ролекс, и Лешка сообщает ему, Виталику, что время наступило ... Какое время и чего, и кому наступило, из сна было не ясно.

- Там, там ... стрекоза и муравей ... под снегом ... – мямлил  в бреду Виталик.
- Совсем уж детей замучили в школе. – мать сменила полотенце на голове сына.
- Там, там ... стрекоза и муравей ... им надо помочь ... они замерзнут ... умрут ... – Виталик чуть отошел от сонного бреда и был близок к истерике.
- Что он там такое бормочет? – отец стоял в дверном проеме с пустым бокалом.
- Да, замучили их в школе этими баснями ... – мать усмехнулась, но снова скривилась в грустно-досадливой мине, чувствуя, что сама не очень верит в свою версию сыновнего бреда.
- Нина, эту басню они учили год назад, или даже более. Чего вдруг она ему сейчас припомнилась? – отец Виталика подошел ближе к кровати сына.
- Давай сын, что там у тебя?
- Во дворе...  под снегом... стрекоза и муравей ... – Виталик почти проснулся и рыдал.
 
Родители переглянулись. Их сын никогда не испытывал никаких подобных эмоций по поводу каких-либо животных или насекомых и тем более по поводу героев каких либо мультиков или литературных историй.
Отец Виталика подошел к окну и взглянул во двор. Там посреди двора высилась снежная гора, которой раньше не было. Ее появление было так же неожиданно, как и подозрительно.
Отец снова подошел к Виталькиной кровати.

- Выкладывай сын, что там такое? Кто там под сне... Суккккккаааа! – отец не сдержал порыва от ужасной догадки вдруг пришедшей ему в голову.
Все громче доносившиеся из окна на верхнем этаже прилегающего к ихнему дома крики, только подтверждали его страшную догадку.
- Лешкаааааа, Лешкааааа .... – взывал прокуренными и сорванными рыночными голосами женский дуэт в белевшую снегом темноту двора.
- Это Лешка там под снегом? – отец уставился на Виталика расширенными от ужаса глазами.
- Да ... и Лизка ... – Виталик кивнул и снова залился слезами.
- И ты знал? Ты к этому причастен? – лицо отца было перекошено злостью и страданием.
Виталик в ужасе утвердительно кивнул.
- Гнида!  Падло! Всех нас погубить захотел! – Отец взвыл. – Сан Саныч политическую карьеру делать собрался ...  Я же его правая рука, которой он как хочет так ... и воротит всеми. Меня же все знают, урод! Ты из этой руки жрешь, скотина! И теперь ты в эту руку насрал. И из-за кого?! Какие-то нищие ублюдки ... Вернусь, убью суку! - Отец ринулся вон из квартиры ...

Когда две женщины в одних платьях выскочили во двор, мужчина в джинсах и свитере стоял на коленях и неистово копал саперной лопаткой из инструментария своего джипа мерзлый снег. Рядом с ним мусорным совком ковыряла снег его полураздетая жена, похожая на плакатно-скульптурную «родину-мать» из-за выбивавшихся наружу грудей. Две выбежавшие женщины молча, будто поняв все без слов, с воеобразным рыданием бросились разгребать снег руками. Ледяные комья драли людям руки. Люди кричали и слезы и сопли текли по их лицам, утираемые кровоточащими руками. Людей становилось все больше. Взрослые, привлеченные возней соседей у неизвестно откуда возникшей посреди двора снежной горы, криками о помощи и призывами к богу, оставляли праздничные столы и выбегали на улицу кто с совком, кто с ведром. Повыходили из дома и не спавшие дети с совочками и детскими лопатками. Кто-то из них захватил игрушечный грузовичок. Проснулась и вышла в одном халате Лизкина бабка. Она стояла и молча плакала, не в силах сделать и шагу, будто заживо примерзла ...  Стояли на коленях и драли руками снег китаец Хемингуэй и его друг, приехавшие праздновать Новый год полчаса назад и заставившие Лешкину мать и тетю Клаву вспомнить о мальчике, поинтересовавшись, где его определят спать, ведь он большой уже ...  Бил ногами снежные комья и вгрызался в снежную твердь руками Лешкин отец, взявшийся невесть откуда, неожиданно трезвый, с подарками и цветами, валявшимися теперь неподалеку. С тихим подвыванием царапала когтями снег и местная бродячая собака, то ли почувствовавшая витающее в воздухе человеческое горе, то ли принявшая пример людей за предложение поиграть, то ли почуявшая голодным нутром недоеденную детьми чесночную колбасу.

Но Лешке и Лизке было уже все равно ... Когда мерзлый, смешанный с городской грязью снег посыпался из самосвала на хрупкий детский мир, первой угасла свеча ...


Рецензии
Сильно! Снимаю шляпу!

Аарне Лутта   02.01.2017 00:43     Заявить о нарушении
На это произведение написано 10 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.