Не дразните русского медведя. Книга Вторая

  Глава первая. День четвёртый. Вторник 5 июля.


Влад достал наладонник. На дисплее показалось графическое изображение, замелькали цифры.
- Объект находится в семнадцати километрах от нас, - обратился Углов к друзьям, - это по прямой. Сколько же выйдет на местности, тяжело судить.  До наступления темноты надо как можно больше сократить расстояние. С утра же начнем плясать от достигнутых успехов.
- И вечный бой, покой нам только снится! - бодро отчеканил Максим.
- Ловлю на слове, Макс, - улыбнулся Углов, - тут на нас столько хлопот навалилось, что о главном   поговорить просто некогда.
- Парни, - строго сказал Санёк, - надо выбираться из ущелья. Лесом пойдём. А то хрен его знает, кто станет дичью, а кто охотником. Мы же не туристов догоняем.
- Верная мысль, - поддержал казака Углов, - и вовремя сказана. Это не компьютерная игра, тут дубля не будет.
Резко взяв вправо,  отряд  стал медленно подниматься в гору, торопясь добраться до границы леса.
- Кстати, - Влад, улыбнувшись, посмотрел  на Макса, - мы так и не выяснили реакцию следователя Озеркова на тот весьма нестандартный способ, которым ты воспользовался, чтобы покинуть его служебный кабинет.
 - Реакция его вряд ли оказалась положительной, - засмеялся Макс, - но в тот миг мне было не до таких мелочей.  Выпрыгнув из окна, я кое о чём всё-таки думал. На Волге начался ледоход и за человеком, несущимся по льдинам, ни один мент точно бы не ринулся. К  тому же стрелять  в хулигана, каковым меня пытались сделать, тоже не по рангу. Не убийца же рецидивист!      
 Одет я был в лёгкий спортивный костюм, вовсе не стесняющий движений, обут в кроссовки. Ну и самое главное, мужики.  Несколько лет своей бурной юности  я отдал лёгкой атлетике. А любимыми дисциплинами у меня были бег на сто метров и тройной прыжок в длину.  На них-то я и сделал ставку.
  Ширина реки не превышала полкилометра. И я был уверен, что смогу осилить их на одном дыхании. То есть как спринтерскую дистанцию. Возле берега лёд ещё не тронулся, и лишь трещал под ногами.  Ближе к фарватеру стали попадаться отдельные льдины, которые, едва я наступал на них, тут же  ломались на куски. На стремнине передо мной открылось чистое, лишенное льда пространство, шириной не меньше  пятидесяти метров.
Противоположный берег относился к территории уже другого района. Я  прикинул, что вызванный из соседнего райотдела наряд милиции доберётся до намеченной цели самое раннее минут за сорок. Примерно такое же время потребовалось бы и нашим ментам, чтобы сделать длинный крюк, объезжая через стоящий далеко за городом мост через Волгу.
Максим вдруг смолк. Выдержав долгую паузу, он сквозь смех произнёс.
- «Наши менты»! Они, блин, такие же наши, как те олигархи, что тюменские нефтедоллары по  оффшорам распихивают.
- Это точно, - поддержал Влад, - помнишь, как Высоцкий пел: «Он наш гвинейский друг. Ни фига себе друг, обогнал меня на целый круг!»
-  Короче, парни. - Продолжил Максим. – В первую очередь необходимо было достичь противоположного берега Волги.  И сделать это я намеривался, самое большее, в течение двух минут.   А за оставшиеся полчаса в сосновый бор можно было удалиться по крайне мере километра на четыре. Увидев перед собой чистую воду,  преодолеть которую оказалось возможным, только вплавь, я на мгновение растерялся. Но затем, выбрав подходящую на вид льдину, улёгся на неё животом   и попытался грести. Слишком быстро пришлось убедиться в тщетности этой затеи. Взглянув на часы, я пришёл в ужас. Прошло целых  четыре минуты, как я выпрыгнул из окна. По  расчётам я уже должен был углубиться в лес, по крайней мере, на четверть километра.  «Занеся кулак, бей!» – мелькнула в голове безусловная истина. Скинув куртку, я повязал её вокруг пояса и соскользнул в воду.
- Прохладная?! - ухмыльнулся Углов.
- Я был в таком состоянии, - не обратив внимания на иронию, ответил Максим, - что просто не почувствовал холода. Знаешь, как в приличной бане. Раз десять,  начисто изорвав пару хороших веников, поменяешь местами парную и  бассейн с ледяной водой. Так на температурных качелях раскачаешь тело, что на одиннадцатый раз оно уже и не соображает: то ли в парную его затолкали, то ли в бассейн. Тут уже голова работать должна, чтобы нечаянно «ластами не щёлкнуть!»
- Стремнину я одолел быстро, - продолжил рассказ, увлечённый воспоминаниями Максим, - но на льдину выкарабкался только с четвёртой попытки.  Ещё пару раз, провалившись в воду,  наконец-то,   почувствовал под ногами более или менее твёрдый лёд. Секунд через тридцать  я оказался  на противоположном берегу, и, не останавливаясь ни на мгновение,   побежал дальше, направляясь в самую глубину бора.
Я знал, на что   делать ставку. Мои возможные преследователи не могли подумать, что человек за столь короткое время в состоянии на собственных ногах преодолеть такое большое расстояние. Любой из них действовал бы иначе. Я бежал, по наручным часам и темпу движения вымеряя расстояние.  Имея за плечами несколько лет интенсивных тренировок, я не считал это сложным.
И ясно осознавал, куда мне следовало направиться. В двадцати пяти километрах, уже на территории не Тверской, а соседней, Ярославской области в очень тихом и укромном месте находилось несколько весьма уютных дач. Как-то однажды мне по случаю пришлось побывать в том посёлке. В час, когда выбор судьбы встал ребром, я сразу понял, что там меня ждёт спасение. Я держался накатанной тракторной колеи, по которой с делянки вывозили лес.


                ***

В мокрой одежде, разгоряченный от бега, я выглядел, по крайней мере, странно. И мое появление в   дачном поселке не могло не вызвать подозрений. Была среда, разгар рабочей недели.  Все серьёзные люди  томились в Москве в ожидании пятницы, когда, побросав к чёрту все дела, можно ринуться за город. И  «по-человечески» оттянувшись, набраться новых сил, которых хватит пережить очередной стрессовый период, длящийся от понедельника до пятницы.
В этот день на дачах оставались лишь выжившие из ума старики, да охранники-бомжи из местных алкоголиков или московских бродяг. Я подкрался к стоящему на окраине рубленому двухэтажному дому, обнесённому крепким кирпичным забором, высотой метра три, с прочной   железной калиткой.
Надежды на то, что дверь окажется незапертой, было немного.  Но, видно, тогда мне везло по-крупному.         
Даже приблизительно я не предполагал, что ожидало меня впереди. Это могла быть и пуля, выпущенная возмущённым хозяином. Совершенно чётко я  знал одно: сзади находились ложное обвинение, суд и заключение. Впереди – воля. Свобода, как осознанная необходимость. И я отчётливо представлял, что быть свободным смогу только через несвободу других.  Тех, чьи права я, без малейших колебаний, в тот миг готов был ущемить. В этот угол меня просто загнали!
Бесшумно скользнув по мраморной дорожке, я поднялся на барское крыльцо, охраняемое двумя, весьма прилично вырезанными из дерева, львами. Входная дверь в особняк оказалась незапертой. Это могло означать лишь одно: люди где-то  рядом.
Приоткрыв, не издавшую ни единого звука, дверь я проник  внутрь. Почти весь первый этаж занимала большая комната, украшенная массивным камином. На стенах висели шкуры животных, чучела птиц, лосиные рога.
Внимательно осмотревшись, я заметил лежащий на журнальном столике мобильный телефон. Однако в этом месте говорить об уверенной зоне приёма не приходилось. Но дарёному коню  в зубы не смотрят. Впрочем, никто дарить мне его не собирался. Все, в чём я нуждался, ещё предстояло добыть.
«Сеня, это ты?» – послышался противный старческий голос, будто провели гвоздём по стеклу.   Старик лежал на тахте за камином. Он был накрыт цветастым одеялом, составленным из лоскутков пастельных тонов, и потому почти неразличимым в полумраке на фоне охотничьего интерьера.
Я замер, вглядываясь в лежащего человека. На вид ему было не меньше восьмидесяти. Толстые линзы роговых очков, расположившихся на маленьком столике с колёсиками, говорили о его зрении. Оставалось надеяться, что слух был не намного лучше.
«Куда этот пьянчужка запропастился? – вслух подумал старикашка, - совсем меры не знает. Одна морока с этими родственниками,  и прихворнуть нельзя. Надо Николаю сказать: пора его в три шеи гнать. А  разговоры эти пустые, всё одно, что мёртвому припарки».
Дедан быстро успокоился и, тихо  похрапывая, повернулся на  бок. Я не стал медлить. Быстро проверив содержимое кухонного шкафа, комода и большого платяного шифоньера, я нашёл там массу полезных и крайне необходимых мне вещей.  Это были стоптанные ботинки - берцы,  охотничьи штаны,  и крепкая, непродуваемая ветровка. Вместо пуговиц в ней были прочные, металлические карабины. Не хватало только головного убора. Но жаловаться на судьбу в тот миг я не имел никаких оснований.  Дом оказался просто забит продуктами питания. Заполнив концентратами и одеждой рюкзак, я положил в карман большой охотничий нож и готов был покинуть гостеприимное жилище.
«Завезёт на неделю, что еды, что водки, - сквозь сон забормотал дедок, - будто на Маланьину свадьбу наготовили. Пей да закусывай. Вот  он и пьёт».
- Сеня, - прокричал старик,  просыпаясь,  - пришёл, что ли кто-то?
- Иду, Маркович, иду, - послышался со второго этажа пьяный голос. Сейчас вот только поднимусь и сразу  к тебе.
Я не стал ждать появления Сени и, бесшумно приоткрыв дверь,  осторожно вышел за порог. В этот миг наверху  что-то с грохотом упало, раздался  трёхэтажный мат. Сене было не так-то   просто выполнить данное Марковичу обещание. Впрочем, меня занимали уже совсем другие проблемы. Под навесом находилась резиновая лодка с насосом, и я решил воспользоваться ею. В этом месте река делала большой изгиб, пришлось вновь переправляться на обратный берег.
Выскользнув за калитку, я сразу направился к Волге. Поставив лодку на лёд, вначале я просто толкал её перед собой. Когда лёд начал трещать и крошиться, я сел в лодку и стал использовать весло вместо шеста. Вскоре открылась водная гладь. Преодолев фарватер, я  с огромным трудом смог выбраться на прочный лёд. Сделать это, не промокнув, было совсем не просто. Почувствовав под ногами твёрдь, я быстро переоделся, и тут же, будто торпеду, запустил лодку обратно. Течение сразу подхватило её.
Выбравшись на берег, я  попытался позвонить в Москву. Единственный человек, которому в этой ситуации я мог, безусловно, доверять был мой старый институтский приятель  Денис. Но в трубке слышалось лишь одно: «Абонент занят или находится вне зоны досягаемости». В кармане не было ни копейки. Я точно знал: единственный для меня шанс – любыми путями приблизиться к Москве, так или иначе связаться с Денисом, и ждать от него помощи. Все другие варианты раньше или позже привели бы меня в  ментовские сети.
Тщательно вспомнив географическую карту (знал бы, где упасть, матрас  бы подстелил!), я, хотя и не с полной уверенностью, определил, что километрах в двадцати от берега Волги пролегает железная дорога. Она заканчивалась тупиком, и ходили по ней лишь межобластные поезда, которые, в общем-то,  являлись продолжением электричек. Поезд  прибывал в тупик около полуночи и немного погодя возвращался назад. Я полагал, что смогу перехватить его на полустанке глубокой ночью, и побрёл в нужном направлении, почти не имея никаких ориентиров. Через час пути я вырыл ножом яму и закопал в неё свою одежду, побоявшись просто выбросить её в лесу.
Время поджимало, следующий поезд, в лучшем случае, мог оказаться на этом месте лишь через сутки. После выпавших испытаний мне предстояла  новая  проверка на прочность: двадцатикилометровый марш-бросок  по ночному лесу. Я не чувствовал усталости. А если по крупному счёту, вообще ничего не чувствовал. Организм работал как автомат. Я прекрасно понимал:  стоит только мне вырваться из западни, и мозг, осознав, что тело имеет право быть просто биосистемой, сразу даст команду на полное расслабление. И тут же наступит сбой: распухнут и перестанут сгибаться измученные колени, «выбьет» высокой температурой простуда.   Но знал я и другое. Стоит сутки поваляться в мягкой, тёплой постели, и я снова обрету силу и легкость движений.  Я гнал себя вперёд, помня   ежесекундно: сохранить свою свободу, можно только через сверхусилие. Из ума не выходил   афоризм Наполеона: «Народ, не желающий кормить свою армию, вскоре будет вынужден  кормить чужую». Ну, в смысле после того, как его, этот народ, покорят.
Я чётко осознавал:  если сейчас не смогу заставить себя перешагнуть через боль и выматывающую до основания усталость, завтра всё равно придётся пройти через это. Но уже под конвоем! И я ни на миг, не останавливаясь, продвигался вперёд, переходя с шага на трусцу, вновь возвращаясь на шаг, порой даже ненадолго ускоряясь. Меняя темп движения, я пытался заставить себя думать, что просто занимаюсь спортом. И порой это мне удавалось. Когда же, разгадав обман, сознание вновь возвращалось к реалиям жизни, я до боли закусывал губы и говорил себе: «другой дороги нет, это единственный выход».
Мой путь пересекла тропинка. «Скорее всего, - подумал я, сворачивая на тропу, - это та самая дорожка, по которой деревенские жители и дачники добираются до полустанка». Вскоре мои надежды оправдались: я услышал голоса. Оживлённо беседуя, несколько человек направлялись к железной дороге. Я бесшумно подкрался и подслушал их разговор.
 До прихода поезда оставалось ещё немало времени. И я решил, что нет никакой необходимости показываться на людях. Добравшись до полустанка, я   затаился в  придорожных кустах, не сомневаясь, что любая предосторожность не будет излишней. В голове постоянно вспыхивали обрывки мыслей, как всполохи бесконечно далеких информационных потоков. Я чётко и ясно вспоминал то, что, в принципе, не должен был, да, скорее всего, и не мог знать. Подавляющее большинство преступников попадают за решётку лишь после того, как сознаются в совершенных преступлениях. И если в нашей стране признание нередко выбивают в прямом смысле слова, то во многих   других местах хватает элементарных психологических уловок.
Я был уверен, что со мной такого не произойдёт. И  мерзавцам, заварившим всю эту кашу,  никогда не удастся торжествовать Пляской Жертвоприношения. Обвинение, которое в принципе могли выдвинуть против меня, вытягивало, самое большее на три года лишения свободы. В тот час я жил надеждой, что когда-то вновь пройду по городку с гордо поднятой головой и с презрением плюну  под ноги «слугам закона».
«Как чаще всего попадаются в лапы «мусоров», находясь в бегах? - спрашивал я себя. - Напился – загремел в вытрезвитель! Устроил драку в кабаке - опять засветился. И всё это по глупости, в надежде на авось. Но я  смогу по достоинству оценить свою свободу. А стоит она несравнимо больше миски баланды и права занимать зэковскую шконку на третьем ярусе рядом с дверью!»
Немного остыв, я вспомнил о содержимом рюкзака. Есть совсем не хотелось. Но я прекрасно понимал, что сделать это просто необходимо. В дело пошло всё: шоколад, печенье, жареные орешки. Насытившись, я успокоился, почувствовал себя намного комфортней.
Билеты можно было купить непосредственно в поезде у кондуктора, но я не имел на руках ни копейки.  Едва поезд остановился, я выскользнул из кустов и подкрался к задней двери последнего вагона, собираясь взобраться на крышу. К моему удивлению он был пуст! Опираясь ногой на дверную ручку, я с радостью почувствовал, что она поддаётся нажиму. Дверь оказалась не запертой на замок! Поезд только ещё трогался, а я уже проник  внутрь вагона.  Убеждение, что удача не покидает меня с того момента, как я ступил ногой на стол дознавателя Озеркова, становилось всё более прочным.    В голове сумбурно мелькали мысли: «Просящему подают, стучащему открывают дверь».  Я  вскарабкался на верхнюю полку, расслабился.  Вся дорога занимала около трёх часов. Я решил немного забыться, восстановить силы. Но, боясь заснуть крепко, стать слабым и беззащитным, я гнал дремоту прочь, веря, что ещё одно, последнее усилие и всё худшее останется в прошлом. И мне не придётся упрекать себя, что сделал не всё из того, что мог сделать.


                ***

Хлопнула дверь, в вагоне загорелся свет, зацокали каблучки. Вздрогнув, я быстро успокоился. Это была всего лишь одна-единственная женщина. Я решил притвориться пьяным, плохо соображающим бомжем. Так хотелось вылить на голову стакан протухшего настоя редьки, чтобы быть ближе к изображаемому персонажу!  Но приходилось использовать то, что было под рукой. Согнав придурковатую ухмылку набок, я слегка вывалил язык и пустил слюну. Стараясь держать глаза как можно ближе к переносице, я приготовился к схватке. То есть к встрече с проводницей.
- Эй, приятель! – раздался приятный и, как мне сразу показалось, знакомый женский голос.  - Ты чего это тут развалился? Небось, без билета едешь?
Я, почти уже не сомневаясь, оглянулся и обомлел. Не было смысла придурничать. Сбросив плохо сидящую на лице маску, я просто тихо прошептал.
- Стеша?!
 - Макс?! – не меньше меня удивилась проводница, - но что ты тут делаешь?
Максим смолк, обхватил ладонями голову. Влад физически почувствовал боль, которую причиняли Максу воспоминания.
- Да ты что, брателла, - простодушно выпалил Санёк, - ломает что ли?
- Не надо, - жестом остановил его Углов, - с каждым может быть. 
- Да нет, мужики! – вскоре стряхнул с себя оцепенение Максим, - всё нормально. Ну, понимаете, Стешка - то  эта ещё соской была. Прицепилась: хочу тебя, и только тебя. Я ж тогда на иномарке раскатывал, при бабках,  вообще, как говорится, делал конкретные движения. Она не то, чтобы на деньги запала, как другие. А чисто по любви. Это меня и купило! Такая заводная была, не соскучишься.    Встанет, руки по швам, будто у новобранца. И начинает декламировать что-нибудь вроде:
      «Комсомольцам не к лицу
     Тяга к клею и шприцу!» 
В общем, привязалась ко мне эта Стеша, а годы-то идут. Вот и ноет сердце: и семью не бросишь, и с ней расстаться, сил нет. Со зла ли, по слабости, но судьбу человеческую ломаю. Решил я  поговорить с ней начистоту, объяснить всё как есть. Расплакалась она, да и я еле сдержался. А на следующий день Стешка из нашего городишки исчезла.
 Потом слухи дошли, что живёт в Угличе, замужем за конкретным парнем, на судьбу не жалуется. Позже узнал я, что мужа её хлопнули на разборке и жизнь Стешкина  снова пошла наперекосяк. Но она так ни разу и не объявилась, даже не позвонила. Вряд ли из-за гордыни. Просто   порядочная она. И вот эта Стешка стояла передо мной, от изумления открыв рот.
- Максим, - еле выговорила она, - что с тобой, на тебе страшно смотреть!
- Понимаешь, - ещё не зная, что ответить я стал подыскивать наиболее правдоподобное объяснение сложившейся ситуации.
- Макс, - Стеша строго посмотрела мне в глаза. 
- Макс, - решительно произнесла она, - я всё поняла. Ты проиграл на выборах. И вот результат!
- Но откуда ты всё знаешь? – удивился я.
- Что ж, думаешь, - с осуждением посмотрела она, - как мы расстались, я про тебя тут же и забыла?!   Ну, нет!  Когда ты в это игрище ввязался, я сразу поняла: проиграешь – тебе труба!
-  Для тебя это было очевидно?! – не удержался я.
- Да ты что, Макс, с Луны свалился? - Стешка взглянула на меня, как на нерадивого ребёнка, которого и надо бы отшлёпать, но жалко, - ты всегда был законченным идеалистом. Но как раз это, чёрт возьми, мне и нравилось.
Она подалась вперёд, будто норовя стащить меня с верхней полки, и в этот миг я осознал, что безумно хочу её.  И Стеша прекрасно поняла моё состояние.
- Ты в бегах? – только и спросила она.
- Да, - тихо ответил я, боясь разрыдаться от собственной слабости. Моя боль становилась нестерпимой. Я пытался что-то произнести, но она опередила меня.
- Макс! – мы им ещё покажем, твёрдо сказала она, - ты победишь. Я помогу тебе. Ты сильный, ты всё преодолеешь. Докажи это прежде всего себе!
Она взяла мою ладонь, положила на своё лицо, прижала её рукой. Я почувствовал жар женского тела, её страсть и силу и понял, что в этот час она может дать мне то, в чём я так нуждался. 
- Максим, - щебетала Стешка, застёгивая кофточку и поправляя юбку, - поедем сейчас ко мне в Углич. Оттуда ты позвонишь в Москву Денису, он приедет за тобой, и вместе вы уладите все дела. Ну, а так, без паспорта, куда тебе сейчас? До первого мента!
Разумом я понимал, что она права. Но сердце кричало о другом.
- Нет, - твёрдо ответил я, - мне надо идти!
 - Ты всегда был таким Макс, - чмокнула меня в щёку Стешка, - гордым и непреклонным. За это я тебя и люблю. Возьми хоть денег, на билет-то, будет повод увидеться.
Вскоре мы прибыли на конечную станцию, откуда начинали свой путь идущие в Москву электропоезда.   
- Будь осторожен, - шепнула она мне на ухо, бесшумно открывая дверь, - первая электричка через полчаса. Я сама сбегаю за билетом, лучше в кассе не светиться. 
-Ну, с Богом, - едва сдерживая слёзы, проговорила Стешка на прощание. Как всё уладится, позвони. Ведь я буду волноваться.
 
                ***

Я выбрал вагон в середине состава и занял место в углу,   возле входной двери. Со всех сторон за спиной я чувствовал крепкую стену, и это успокаивало: можно было не опасаться хотя бы удара сзади. Я застегнул на все карабины свою трофейную куртку и уткнулся носом в воротник. В вагоне сидело не больше десятка пассажиров: тётки, везущие на продажу в Москву творог, несколько бомжеватого вида мужиков, устремившихся в мегаполис предлагать свой неквалифицированный труд, и один  широкоплечий парень, на спине которого желтым по чёрному было написано: «охрана». 
Проехали Дмитров, до Москвы оставалось всего полсотни километров. Я с надеждой достал мобильник, трясущейся рукой набрал заветные цифры.  Денис ответил сразу.
- Ден, Ден, это я, Макс, - прошептал я в трубку, всё ещё не веря в свою удачу, - Ден у меня очень большие проблемы.
- Я в курсе, - спокойно ответил он, - я звонил тебе домой. Где ты?
- В электричке, проехали Икшу.
- Макс, я сейчас в гараже. У меня стрелка в Долгопрудном. Ты будешь там минут через тридцать пять. Стой и жди прямо на платформе. Я постараюсь добраться в течение часа. Но, как дорога. Выезжаю. Если что, звони.
В Долгопрудном у меня оставалось ещё целых полчаса и я, ежеминутно контролируя ход времени, нервно двигался по платформе с одного края на другой. Вокруг толпилось немало народу, и особой опасности засветиться не было. Подошла следующая на Москву электричка, и из неё, вместе с потоком пассажиров, прямо на меня вывалилось два сержанта милиции.
«Мужчина! -  в упор, прямо мне в лицо выкрикнул один из них, - мужчина!»
Я обомлел. Ещё было время ринуться в гущу людей и, сбивая с ног прохожих, спрыгнуть с платформы. Они бы не рискнули применить оружие в таких условиях. А бегать я умею! Но доля секунды, дававшая мне шанс, прошла слишком быстро. Может быть, я смалодушничал, или просто растерялся, было уже неважно. К этой встрече я готовился каждый миг, с того момента, как запрыгнул на стол дознавателя Озеркова. И был уверен, что как никто другой, смогу достойно ответить на вызов судьбы.
 Но действительность оказалась намного горше. Как я был похож на кролика, смотрящего в глаза удава! Абсолютное осознание  нависшей опасности и полная неспособность предпринять хоть  что-то.  Перед глазами из зыбкой мари кровавого тумана выплывали вышки с автоматчиками, злобный лай вохровских собак, ни с чем не сравнимая боль унижений. В голове ещё мелькали безумные мысли: «… вцепиться  в кадык.., завладеть оружием.., захватить машину..,  и бежать, бежать, бежать!» Но разум вовремя парализовал волю; бессмысленность этой попытки была, очевидно. Я замер в нечеловеческом напряжении, готовясь к самому худшему.
«Слушай браток, - без всякой агрессии произнёс мент, - не поможешь вынести труп из электрички на платформу. С утра позвонили в дежурку – мёртвый в Хлебникове прямо рядом со станцией».
Ещё до конца не понимая, что меня вовсе не арестовывают, а лишь просят помочь, я машинально шагнул в тамбур. Там лицом вниз лежал спортивного телосложения мужчина с курчавыми иссиня-чёрными волосами. Разбитая в нескольких местах голова было сплошь покрыта запёкшейся крови. Грязно-бурые пятна виднелись также на куртке, и даже проступали сквозь плотную ткань джинсов.
«Ликан! – равнодушно произнёс сержант.  Увидев мой недоумённый взгляд, он пояснил, - лицо кавказкой национальности. Похоже, скинхеды замочили. Мясо как кисель. Видно бейсбольными битами молотили. Если арматурой лупануть, раны совсем другие. Отлетался, горный орёл. Там у них сейчас же полный кирдык, всё развалилось. Говорят, землю кое-где на коровах пашут, а по большой части и вообще не обрабатывают».
Говорун, представившийся сержантом Прохоровым, потянул труп за правую руку. Напарник-молчун  зафиксировал левую ногу. Перевернув тело на спину, они всучили мне левую ногу. Молчун взял правую, а Прохоров, не сумев ухватиться за куртку, вцепился в курчавые волосы.
 Почувствовав на пальцах липкую массу, он смачно выругался. И хотя ни одно из произнесённых слов было мне совершенно незнакомо,  по интонации я сообразил, что это брань. С трудом мы выволокли тело на платформу. Уронив голову на  асфальт, как пустой котелок, Прохоров с профессионализмом, присущим лишь власть имущим, приказал нежно-безапелляционным тоном:
«Браток, пару минут подожди, сейчас машина подъедет. Закинем этого чучмека в дежурку и хрен бы с ним».
«Это я по-цыгански выругался, - дружески поделился Прохоров, - их же тут вокруг, как собак нерезаных. Загонишь, бывает, в клетку с десяток. А они между собой тары-бары насчёт тары. Язык-то у них, как   у разведчиков шифр. Пошушукались, пятое-десятое, и все в одну дудку дуют. Говорят: если цыган кого другого своему языку учить станет,  могут и прирезать, будто предателя. А если что-то не выходит у них,  сразу матом начинают. По-русски  они матерятся за здорово живёшь, ну, вроде,  как присказка. Оно-то ясно, что мат, но за душу не берёт».
«Ну вот ты, - обратился   ко мне сержант, - видак, например, смотришь, короче, фильм  голливудский. А  негры, они же через слово «фак», да  «фак». Уже и в садиках дети знают, что это за «фак». А   всё равно как-то по фене. Мат, он и силён же недозволенностью. А как нет запрета, считай уже и не мат».
Я понимающе закивал в ответ. К платформе   подъезжал милицейский «УАЗик», а за ним машина из морга.  Напоследок я готов был принять от Прохорова любую информацию. Даже если бы это были любовные откровения, написанные им белым стихом в пятом классе для девчонки из соседнего подъезда!
«А то в газетах, да книгах что сейчас пишут? – продолжил облекать в словесную форму обрывки мыслей сержант милиции. – Уже и не знаешь, какое слово за ругательство сойдёт. Почитаешь, вроде и не осталось таких слов. Ну, произнесёшь его в сердцах, а не берёт. Вроде как лопал, лопал спирт,  потом за пиво взялся, и не хрена. Скажешь «сука», а тут же перед глазами собака женского пола. И вся недолга. Вот, блин, только и остается по-цыгански материться. Я ж не сразу их расколол.  Слово к слову. Они же, как кремень. Но ничего, разобрались, не из дураков, не пальцем деланные!
Зато сейчас как выдашь по-цыгански,  пронимает аж до костей. Вроде как полстручка горького перца хряпнул,  а без всяких последствий. Никто же ни хрена не понимает. Так то ж, как раз,  и приятно. Зло ли сорвешь, или радость выскажешь – один чёрт на душе облегчение».
- Давай его  ближе к платформе подтянем,  - произнёс первую за всё время фразу напарник-молчун.
- Ты, Васёк башку держи, - по-хозяйски, на правах старшего, распорядился Прохоров, - а мы тут за ноги потащим.
 Голова трупа дёрнулась в бок, рот приоткрылся, оголив золотые зубы.
«Да, - с тоской пожаловался на обстоятельства Прохоров, - будь на его месте ара или генацвале, так точно бы на груди цепь золотая висела с палец толщиной. И ещё крест с пол ладони. Вот это реально! А зубы – одна возня».
«Не пойму этих чучмеков, - продолжил он, - орали же, козлы, про независимость, ветер в ушах стоял. Я что ли  кипиш поднимал, или ты, или он?»
Прохоров посмотрел по сторонам.
«Нам же она на хрен не нужна! Мы-то про неё ни сном, ни духом не чуяли. Ну, получили они независимость. Так радуйтесь, живите, обстраивайтесь. Ан нет! Все в Россию прут. А нужны они тут, как собаке пятая нога. Неужто на базаре без них некому будет картошку продавать?! Ты её вырасти, а уж сбыть большого ума не надо. Ладно бы гайки точить ехали, или бетон мешать. Шаурму с самсой,  и без них делать справимся!»   
- Эй, Прохоров, - скомандовал вышедшей из «УАЗа» лейтенант, - давай жмурика сюда бросай. Смотри бугаина какой. Небось, центнер с гаком.
- Да гак этот, блин, - недовольно ответил Прохоров, - и второй центнер заполнит.
-  Борец, - со знанием дела определил офицер, - уши видишь, пожёванные. Как мятые лепёшки.
 «Ну, давай, братан, счастливо, - хлопнул меня по ладони сержант, - ты-то сам, наш, долгопрудненский?»  Не услышав ответа, он, уже на ходу, запрыгивая в машину, доверительно сообщил:  «Если там, в натуре, какой наезд или движения левые, ты, конкретно, обращайся, уладим без базара. Прохорова спроси. Меня же тут каждая собака знает. Я же, блин, реально, по жизни вес имею. Короче, по-любому, если что не так, не тяни резину!»
Едва сотрудники правоохранительных органов скрылись за поворотом, на платформе показался Денис.
 
***

Свежий взгляд на сложившуюся ситуацию оказался как нельзя кстати. Всего за пару часов мы окучили имеющиеся факты в форме журналистского расследования  и тут же отослали их по электронной почте почивающему на лаврах мэру-победителю. Выброс информации в СМИ, я уже не говорю о прокуратуре, не оставил бы от выборов и камня на камне.
Я предлагал скромный бартер. Моя свобода и безопасность в обмен на молчание и бездействие. Буквально через три дня я получил по почте уведомление о закрытии уголовного дела за отсутствием состава преступления.
Моя тёща оставила Дену доверенность на право продажи имущества, которое   всё время   числилось на ней,  а я первым же поездом выехал с семьёй на Кавказ. Дядюшка, бывший партнёр по шкурному, ну, то есть, меховому бизнесу, выделил на время землянку, как раз рядом с домом Санькова отца. Так мы и познакомились.
Я, чтобы забыться, снять напряжение, решил зависнуть здесь, на юге, до осени. А туда попозже перебраться в Москву, ближе к Дену.
Санёк предложил сгонять в Ханкалу, подработать. Я без дела сидеть не могу. Здесь худо-бедно всё же платят не как в колхозе «Сорок лет без урожая». Да и адреналин вспрыснуть в кровь не мешает. Клин-то клином вышибают!
 

 
 
Глава  вторая. Висхан Ахтаев. Ретроспектива.

Да,  в этот нелёгкий час,  как и в иные дни,  синяя птица  удачи  была рядом с Ахтаевым. И он окончательно уверовал в  собственную исключительность так же, как в величие исторической миссии своего народа. 
 Висхан не спешил, хорошо помня, что «слишком быстро бегущая река никогда не доходила до моря».
  Сумерки сгустились, ночь стала полноправной хозяйкой леса. Ахтаев осторожно спустился на землю, остановился в раздумье. Он ясно представлял общее направление движения, курс лежал на северо-запад.  Но как определяются стороны света в лесу, да притом в потёмках, Висхан   имел самые смутные представления.
 В школе на уроках географии говорили, что-то о созвездиях, мол, по ним можно как-то сориентироваться. Но о звёздах он  помнил лишь то, что они безгранично огромны. Учитель биологии рассказывала  о мхе на деревьях: с какой-то стороны он  растёт гуще, а с противоположной  реже. Только всё  это были  обрывки  разнообразных знаний, не дающие  никакой практической пользы.
Но ещё со школьной скамьи Ахтаев намертво запомнил: все реки впадают в моря и озёра. А ручьи в реки. И он решил   двигаться вдоль ручья,  хорошо понимая, что это единственный реальный ориентир.
 Из разговоров бывалых зэков, Висхан знал, что, охотясь за беглецом, в первую очередь, блокируют   дороги, реки, линии электропередач.  Но со дня побега, отлично понимал Ахтаев, прошло  уже больше недели. И разыскивать его в непосредственной близости от ИТК, у преследователей не оставалось никаких оснований. До ближайшего ручья, хорошо помнил Висхан, было не больше километра. Он тронулся в путь, не сомневаясь в успехе.
Осмелившись идти по ночному лесу, чеченец  даже не представлял, какому испытанию подверг он себя. Кругом стояла жуткая темнота. То и дело по глазам били ветви деревьев.  Грезилось, что   за каждым кустом прячутся ненасытные, голодные хищники. А, может быть и коварные джинны?! Со всех сторон доносились крики, уханье, хохот.  Лес, который Висхан не любил и не понимал, существовал по своим, основанным на борьбе за выживание, законам.   
Вдали раздался протяжный вой, так похожий на волчий.   По телу пробежали мурашки.  С   противоположной стороны леса следом донёсся голос другого хищника. Висхан встревожился, прибавил шагу. Откуда-то, как показалось ему, из-за спины, вновь послышалось завывание, перемежающееся с обычным собачьим лаем и тявканьем. «Неужели окружают?», - с ужасом подумал он.   
Звериные голоса раздавались всё ближе и ближе. Висхан стал двигаться ещё быстрее. Ему казалось, что сумрак ночи прячет горящие беспощадным огнём  глаза хищников.  Отовсюду он слышал   стальное лязганье безжалостных клыков. Кругом чудились брызжущие слюной кроваво – красные пасти.  Трепет охватил Висхана, он дрогнул и побежал,  не отдавая отчёта своим действиям.   
   Обдирая локти и колени, Ахтаев взобрался на оказавшийся, на пути клён. Едва он успел перевести дыхание, завывание и лай раздались прямо под ногами. Инстинктивно дёрнувшись, Висхан, всё ещё не веря, что самое страшное уже произошло, медленно скосил глаза вниз. Под деревом, задрав морды, расположились пять особей. По телу Висхана пробежали   мурашки,  лоб покрыла холодная испарина.
Конечно, Ахтаев прекрасно осознавал, что  на дереве, он оставался в относительной безопасности.  Но попробуйте поцеловаться с коброй даже через толстое, самое пуленепробиваемое стекло! Смертельная опасность находилась всего в трёх метрах от Висхана. И осознать, что этот барьер для хищников непреодолим в принципе, было очень непросто.
 Ахтаев уже понял, что за звери устроили на него охоту. Это были волкособы!  По зоне о них  ходили самые противоречивые слухи. Одни говорили, что это потомство одичавших  собак, скрестившихся с волками.    Другие утверждали, что вохра специально выпускает   на волю особо злых,  по возрасту списанных   с довольствия овчарок. Их  не пристреливают,  а просто   вывозят в лес и  там бросают. Притравленные за годы службы на людей, для беглых зеков они представляют самую страшную опасность.
 Современный волк, хорошо знал Висхан, человека боится.  И нападает на него только в самых крайних случаях: когда зимний голод ведёт к неминуемой гибели. Собака же, скрещиваясь с волком, наполовину остаётся собакой. Она ведёт волчий образ жизни, но совсем не опасается людей. Почуяв слабого, волкособы нападают на человека, воспринимая его всего лишь как добычу.
«Неужели мне, - с трепетом  вопрошал Ахтаев, - сыну волка, правоверному мусульманину быть съеденным  паршивыми собаками». Парализуя волю и плюща сознание, по телу прокатилась волна безумного ужаса.
Злобно рыча,  словно терзаясь от собственного бессилия, звери долго кружили вокруг дерева. Окончательно убедившись, что остался единственный путь для достижения цели, хищники приступили к осаде. Они улеглись полукругом, располагаясь надолго.
 И  Висхан понял, что вахта эта   продлится до тех пор, пока, окончательно обессилив, он не грохнется под ноги ненасытных тварей. Станут меняться бойцы на посту, кто-то будет бодрствовать, отдыхать,  другие нести дежурство. Но они обязательно добьются своего.
  Вверив  себя судьбе, чеченец, тем не менее, не стал торопить события. Сняв робу, он связал в узел   рукав куртки и штанину. Убедившись, что пояс получился достаточной длины, Висхан обернул его вокруг спины и привязал к стволу дерева. Летняя ночь была достаточно тёплой, холод вряд ли угрожал обнаженному телу. Да и думалось об этом меньше всего.
Через час – другой звери успокоились. Первая тревога прошла, ужасное становилось обыденным. И Ахтаев подумал о том, как  удобнее разместиться среди ветвей клёна.  Вскоре  он создал себе некое подобие кресла. Спинку  сиденья составили не только ветви клёна, но  и, прежде всего пояс, изготовленный им из собственной одежды.
Отойдя от шока, Висхан постепенно расслабился, позволив себе немного вздремнуть. Надеяться оставалось только на случай. Люди, от которых он бежал, как от чумы, представлялись ему теперь  единственным шансом на спасение.
Но они вновь могли лишить его свободы.  В зоне же Ахтаева  ждала только  смерть. Каждый прожитый  день был для чеченца  бесценен. И он с нетерпением ждал того, чего боялся больше всего на свете – встречи с людьми. Загнанные в замкнутый круг,  мысли Висхана постепенно путались, становясь, всё сумбурнее.  Помутившееся сознание охватывали тревожные видения…. 

                ***

… Старый Ачемез слегка потянул поводья на себя, игривый жеребец чистых арабских кровей тут же застыл как вкопанный. Потрепав любимца за гриву, Ачемез лёгким движением, будто и не было  за спиной девяноста двух прожитых лет, соскочил с коня. Тут же чьи-то услужливые руки подхватили   поводья. Упругой походкой старик прошествовал  в саклю. Лишь лёгким кивком головы    ответил он на восхищённые возгласы многочисленной толпы. Людей,  собравшихся возле высокого каменного забора с крепкой железной дверью.
Кремово-белая черкеска. Серая папаха с алым околышем. Гордая осанка. Такой никогда не выйдет за порог дома в носках натянутых поверх брюк. Только в ичигах - мягких кожаных сапогах, в которых так удобно  танцевать лезгинку. Чеченскую лезгинку!
Расправив белые, как перо лебедя, усы, Ачемез скинул косматую андийскую бурку.  И в зимнюю стужу в горах согреет она, и в летнюю жару даст прохладу. Полконя буркой накроешь! Самый сильный ливень стечёт по её космам, так и не промочив  джигита.
Одернув лёгкий, тёплый башлык (не чета городским шарфам!), сделанный из  нежнейшей, почти невесомой шерсти, Ачемез прошествовал на  своё место. Там на бархатных, набитых мягким гусиным  пухом подушках уже восседали старцы…   
В круг ввели Висхана. Сорок дней не брал он в руки бритвы, не ведал очистительной силы воды, не знал женских услад, не ощущал сытости в желудке. Он ждал прощения от Бога и от людей.
 Висхан чувствовал собственный запах – смрад давно немытого человеческого тела. Так весной, после голодной, морозной зимы несёт от горного козла, призывающего к брачным играм самок. Он стоял, потупив взгляд: сильный, ловкий, смелый и такой  беззащитный перед  сметающей любые преграды мощью тейпа.
Долго вели старейшины обстоятельный разговор. Многое надо было сказать и многое выслушать. Ни один мускул не дрогнул на небритом лице Висхана. Ни одна из тяжелых мыслей не отразилась в его взгляде. «Над каждым висит рок определённости,  - беззаветно верил Ахтаев, - но  лишь руками  немногих  избранных  вершатся судьбы человеческие».   
Ещё до вынесения приговора Висхан понял, что ему оставили жизнь. «А стоит ли она тех испытаний, что предназначены прощенному?» - спросит каждый в ком нет основы, кто не вправе назвать себя чеченцем. Но Висхан ни на миг не сомневался в этом! И он был спокоен, как приготовившийся к смертоносному прыжку тигр, как вулкан, ждущий своего часа, как снайпер, не ведающий промахов.
Глубокий каменный колодец на вершине горы, из которого даже днём видны звёзды, был вырыт в скальном грунте ещё во времена Шамиля. Такие тюрьмы – зинданы при  великом имаме не оставались пустыми. В них держали тех, кто был недостаточно набожен или не проявлял должного усердия в священной войне с врагами истины – гяурами.
Но позже горцы редко когда   пользовались зинданами.  Только  для того и существуют исключения, чтобы подтверждать правила. И Висхан  принял испытание, как подобает сыну гордого народа, имя которого -  нохчий – вызывает страх и зависть у всех, кто лишён счастья, нести в своих жилах его горячую кровь!
Ахтаев должен был убить своё тело раньше, чем его отыщет смерть. Стать безучастным ко всему, отрешиться от всего, превратиться ни во что –  многим ли это под силу?!
Но Висхан готов был обмануть смерть, так и не перейдя грань, отделяющую его от вечности. Это удел слабаков, при первом же жестоком ударе судьбы сказать себе: «всё, нет больше сил для борьбы, лучше гибель, чем такие мучения!»
Ахтаев слишком хорошо осознавал, что слабость в этом мире не прощается никому! «Ты уйдешь, - как заклинание,  беспрерывно твердил он переполненные болью слова,  - и что? Неизменно найдётся тот, кто  займёт твоё место под солнцем! И если горькие слёзы на могиле и стенания родственников (всегда ли они наполнены искренней болью?) смогут заменить тебе ни с чем несравнимую радость жизни – уходи! Ты букашка, пылинка, просто атом!» Висхан до безумия хотел жить. И он знал, что, как бы дорого это ни стоило, должен выстоять.
«Ты готов к этому?» – сверху раздался заботливый, чуть дрогнувший голос.
«Брат! И это ты спрашиваешь меня? – мысли Висхана тревожно колыхнулись, как пламя догорающего костра, - Асхаб, готов ли я! А разве мне оставили выход?! Я знаю, брат мой, ты бы смог  перерезать моих мучителей как баранов, не чувствующих приближения смерти даже в самый последний миг. Мы бы бежали с тобой, чтобы затеряться среди других племён и народов. Можно сменить имя, даже лицо.
 Но разве стоит жертва цели, ради которой она принесена?! Перестать быть чеченцем, только для того, чтобы жить, обманув свою судьбу. Жить вдали от родных гор, не видя, как   в лучах  закатного солнца  пламенеют кроваво-красными отблесками зубчатые громады Цей-Лома? Не чувствовать острый запах черемши в пропитанном  нарождающейся силой   весеннем лесу? Не слышать родную чеченскую речь, где каждое слово будоражит память, превращая существование в жизнь! Давая ему смысл и значение!
Да люди, обрекшие меня на мучения, поступили жестоко. Но разве не сделал бы я то же самое, заняв место одного из них? И я буду, честен перед тобою, брат мой! Они и я - одна кровь и одна плоть. Мы  -  нохчий. Разве не виновен я в смерти чеченца и его дочери? Разве не обрёк я на безмерное горе его вдову? И я говорю тебе, брат мой  Асхаб, что вынесу любые муки. Не ради себя, ради нашего рода. А жизнь без этой огромной семьи для меня ничего не стоит. Вот что я скажу тебе, Асхаб!»
Собрав раздумья в единый  кулак, Висхан твёрдо, контролируя каждый звук, ответил брату.
- Разве я первый, кому предназначен этот путь? Судьбу не обманешь. Тебе никогда не придётся сожалеть, что нас родила одна женщина!
- Мы вернёмся за тобой, брат, - Асхаб пронзительно взглянул на Висхана, - ты только дождись!
Слух обострился до предела. Вокруг стояла безжизненная тишина. Время замерло. Висхан опустил голову на колени, закрыл глаза. Он гнал  прочь из головы все мысли. Все до одной! Не думать ни о чём, стать никем и ни чем: только в этом  был единственный шанс на спасение.
 Прожить без еды можно долго, знал Ахтаев. Но выдержать без воды срок, отведённый ему в наказание, смогли немногие. И большинство  из них просто сошли с ума. Смерть коварна и жестока. У неё много путей к победе. Потеряв рассудок, человек прекращает борьбу, ощущая невиданное облегчение. Но не таков был Висхан Ахтаев.  Человек, познавший, что даже среди равных есть более равные.
Желание пить нарастало постепенно, переходя в нестерпимую жажду. Висхан не мог мерить время даже сутками. И это было ужаснее всего. Над головой всё время висели звёзды, предвестники незыблемости вечного покоя.  Грань между жизнью и смертью становилась всё менее различимой. В голове один за другим   возникали вызывающие трепет шумы, неосознаваемые образы всплывали перед взором.
«Нет только не это, -   Висхан  с ужасом вскочил на ноги, ударив себя по лицу ладонью, - лучше   умереть сразу!» Тут же он отчётливо  услышал рядом с собой  леденящее душу завывание. Инстинктивно дёрнувшись, Ахтаев  сбросил с себя оцепенение…. 

***               

Матёрый хищник, задрав вверх морду, протяжно завыл. Наступило время рассвета. В лесу менялись декорации. Чеченец  непроизвольно отметил про себя, что не приходилось ему ещё встречать наступление нового дня, в таких условиях.
Ночь медленно удалялась на запад, коварно прячась в густых зарослях орешника, папоротника,  в лохматых лапах елей. Холодное мерцание звёзд зыбко таяло в предрассветных сумерках.   Восток уже багровел зарёю.  Робко сбрасывая с себя   дрёму, лес словно оживал, медленно  выходя из оцепенения. Мир плоских теней вновь обретал свои формы, объёмы.
Кругом слышались голоса многочисленных зверей и птиц. Лес был просто насыщен жизнью. Но одна из них, по жестокому закону естественного отбора, должна была прерваться. И принадлежала эта жизнь Висхану Ахтаеву.
Едва проснувшись, принялся за дело дятел, оглашая окрестности бесконечной барабанной дробью. Вскоре вся округа наполнилась  неугомонным шумом птиц. «Ты смотри, - удивился чеченец, - как на базаре в Грозном. Летают, шумят. Вас бы так обложить зверьём!».
Быстро осознав всю беспредметность рассуждений, он, чтобы отогнать дурные мысли, стал наблюдать за рассветом. Не то, чтобы любоваться, для этого ведь нужен определённый тип восприятия мира.  А просто рассматривать.
 Быстро светлело, наступал день. На востоке уже поднималось солнце. Его яркие лучи, отражаясь в чистом, сочно-синем небе, розовым рассветным румянцем  разливались над лесом. Скользя по верхушкам деревьев, они придавали зелёным листьям странный, нереально багровый цвет. Изумлённый представшей перед  взором картиной,  Висхан  несколько раз тщательно поморгал, не веря собственным  глазам.
 Солнце быстро поднималось, его лучи уже проникали в каждый уголок. Цвет крови медленно исчезал с листьев. Ахтаев потихоньку успокоился. Но перемежающиеся с тявканьем завывания,  вновь вернули его в реальный мир, движимый бескомпромиссной борьбой за выживание. Хищники стали вести себя как-то странно: подолгу принюхивались, ощетинившись, злобно смотрели в сторону восхода, откуда дул лёгкий ветер.
Вдали раздался ружейный выстрел. Звери, поджав хвосты, бесшумно затрусили вглубь леса. Люди! Спасение и погибель Висхана! Жизнь вновь давала ему шанс. Выстрел, наверняка,  принадлежал охотнику или группе охотников. «Если с людьми собаки, - полагал Висхан, - то, возможно, они ринутся за убежавшими хищниками». 
«Главное, - отчётливо осознавал беглый зэк, - не потерять контроль над ситуацией. Только выждав, разобравшись в  обстановке, я спущусь с дерева и, добежав до ручья, запутаю свой след». Затаившись в глубине кроны, он надел на себя робу и стал ждать развязки.
 Вскоре показался, одетый в форму лесника, всадник на   гнедой  кобыле.  Почуяв запах чужака, лошадь беспокойно заржала, вздрогнула.
«Ты что тревожишься, Ветка?» – лесник ласково  потрепал кобылу за гриву,   достал кусок сахара и поднёс ладонь к губам. Проглотив лакомство, лошадь успокоилась: хозяин был умным и сильным, он всегда знал, как избежать опасности.
Всадник потянул поводья на себя, вскинул ружьё и, тщательно прицелившись, выстрелил. Затем он спрыгнул с лошади и   метнулся вглубь чащи.  Вскоре, сияя от радости, мужчина вернулся с большой,  пёстрой, напоминающей индюка, птицей. Висхан никогда не видел такую и не знал, как она называется.
«Ну вот, Ветка, - обратился лесник к лошади, - пожалуй, пора домой. Жаль, всё-таки, что не ешь ты тетеревов. Да  что это я, тебе-то, поди, была бы трава  сочнее. Ну, в добрый час!»
  Почти не дотрагиваясь ногой до стремени, он вскочил в седло и, не спеша, тронулся в путь.
 В голове Висхана мгновенно созрел план действий. Спустившись с дерева, он стал неотступно следовать за лесником. Опухоль век совсем прошла, к нему вернулась прежняя зоркость глаз. Сильное, отдохнувшее сердце работало как часы, крепкие ноги двигались без устали.
Ужас пережитой ночи любого другого вывел бы из строя не на один день. Но не Ахтаева! Новые цели и задачи полностью выхолостили из памяти боль пережитых неудач. Копаться в прошлом – удел слабых. Настоящее – для посредственностей. Висхан жил будущим!
Где быстрым шагом, где перебежками, он двигался  следом за никуда не спешащим всадником. Через час, а может быть и через два, показалось жильё.   Это была совсем небольшая, но рубленная из толстых брёвен и обнесённая невысоким штакетником избёнка.  Над крышей вздымалась  кирпичная печная труба. Весь двор оказался пуст. Кроме примыкающего к избе сарая для содержания лошади, с возвышающимся над ним сенником, никаких других построек Ахтаев не обнаружил. Хозяин, явно не утруждал себя бытовыми проблемами. Впрочем, здесь Висхан   во многом  был с ним согласен.
Расседлав кобылу, всадник  привязал ее длинным кожаным ремнём к вбитому в землю металлическому колу. Карабинное соединение позволяло животному свободно двигаться вокруг оси. Образовавшийся сектор давал, вполне достаточно свежей сочной травы. Ветка  не особо страдала от ограничения свободы передвижения. Она тут же  принялась за единственно достойное в жизни занятие, ради которого, собственно говоря, и стоило появиться на белый свет.
Вначале Висхан просто хотел украсть кобылу.  Но,  трезво оценив свои  навыки верховой езды,  он быстро отказался от этой затеи. Лошадь без седла для него значила не больше,  чем автомобиль без бензина. К тому же, полагал Ахтаев, в избе могло  находиться немало ценных вещей, которые крайне необходимо было забрать с собой.
 Запахло жареной дичью.  Явно, охотничий  трофей пришёлся к столу. Весьма удивившись и несказанно обрадовавшись тому, что хозяин не держал собаки, Ахтаев заступил в дозор. Он стал ждать, когда ничего не подозревающая жертва допустит роковую ошибку.
Чабаны в горах для охраны отар овец используют громадных овчарок -  волкодавов, которые повадками и нравами мало, чем отличаются от хищников, охотящихся на овец. Полюбить такого зверя,  привязаться к нему, понимал Висхан,  не намного легче, чем найти общий язык с крокодилом или  питоном. Это животное – функция. Но в городах, слышал он, даже в Грозном, люди так любили своих собак, что после  смерти друга (собачий век короток) уж не могли завести другого. Как не может создать иную семью старый вдовец, потеряв любимую супругу. Конечно, Ахтаев считал всё это за чушь и блажь. Но, похоже, подобный случай давал ему в руки ещё один козырь.
Штакетник вовсе не мешал обзору, и Висхан из засады  хорошо видел все передвижения лесника. Утолив голод дичью, он принялся  ворошить дозревающее в небольших копнах сено. Закончив работу, хозяин основательно уселся на крыльце, расположив между ног колоду с   тисками, в которых было зажато  небольшое полено. Ловко орудуя киянкой и стамеской, он принялся за дело.  В умелых  руках   чурка постепенно превращалась в поделку, которая всё больше и больше становилась похожей на деревянную куклу. «Папа Карло нашёлся, - беззлобно подумал Ахтаев, вспомнив детскую сказку, - и охота же ему. Видно от скуки мается. Телевизор без тока не поставишь, а на приёмнике батарейки замучаешься менять».
Отложив игрушку, мастер, не спеша,  снарядился и на лошади удалился в глубину леса. Похоже, это был плановый объезд владений, основа его работы. Дождавшись, когда объект наблюдения окончательно скроется из вида, Висхан тут же проник в избу.
Дверь оказалась подпёртой лишь колышком, и  Ахтаев искренне поразился беспечности хозяина. Ведь в окрестных лесах, полагал чеченец,  и без него хватало   беглых зэков. Добрую треть избы занимала печь с лежанкой, которая заменяла кровать. В углу стоял грубо сколоченный ящик с тремя рядами полок. Он заменял посудный и платяной шкафы, как впрочем, и всю остальную мебель. Всё было прокурено низкосортным табаком, на подоконнике красовалась   глиняная  миска, доверху  наполненная окурками. Над печкой висело несколько  связок сушеных грибов и пучки лечебных трав.  Отсутствие малейших намёков на уют, просто кричало о том, что в избе проживает  закоренелый бобыль.
Не найдя подходящего места, где можно было бы спрятаться, Ахтаев решил поджидать свою жертву прямо в сенях. Прежде, чем затаиться, чеченец распахнул окно, вновь аккуратно подпёр палкой входную дверь, проник в избу через окно и тут же закрыл его изнутри. Но он не был уверен, что поставил кол точно так же, как это обычно делает лесник. Малейшая неточность могла вызвать подозрение.
Висхан взвесил в руках топор и колун.  Найдя колун слишком тяжелым, он решил  остановиться на классическом варианте. Не особо надеясь на собственную ловкость, чеченец приготовил также и остро отточенный кухонный нож.
Потянулись мучительные минуты ожидания, складывающиеся в долгие часы. Ахтаев весь обратился в слух, каждый мускул был готов к схватке. Громадное напряжение воли выхолащивало из головы остатки мыслей.  Он стал подобен    смертоносной пружине, способной в любой миг нанести сокрушающий удар. 
Солнце уже клонилось к закату, когда послышался конский топот. Висхан взял в руки топор, ещё раз мысленно выверил движения. Провозившись несколько минут с Веткой, лесник направился к порогу. Ахтаев почувствовал, как тот замер, заподозрив неладное. На спине тут же пятнами выступил липкий пот.
  Отступать было некуда. Пауза затягивалась, становилось очевидным, что хозяин готовил ответный ход. Дверь резко открылась,   в сенях показался ствол ружья.   «Эй, выходи!» - грозно прокричал   лесник.  Подойдя слишком близко, он сделал главную ошибку. В сенях было сумрачно и   для адаптации зрения требовалось несколько секунд. Но в этом поединке время измерялось в совсем другом масштабе!
 «Всё, выхожу,  сдаюсь, только не стреляй!», - со смертельным  испугом проговорил Висхан, и тут же бросил  на противника заранее приготовленную шкуру. Дублетом прогремело два выстрела.  Дико заревев по-чеченски, Ахтаев ринулся вперёд.   
Из засады он не мог прицелиться точно, и топор, с бешеной силой, обрушившийся на голову, лишь напрочь отрубил ухо, едва задев черепную кость. Двигаясь по инерции, Висхан схлестнулся с врагом   грудь в грудь. Сбитый с ног, лесник покатился кубарем.   
Не выпуская своего оружия  из рук, Ахтаев ударил   жертву кулаком в лицо и, вновь изловчись, взмахнул  топором. На этот раз он бил намного точнее: лезвие развалило переносицу, и рассекло половину щеки. Дикая боль и страх  сломили волю лесника к сопротивлению. Метнувшись в сторону, он сумел увернуться от очередного удара.  И, вскочив на ноги, ринулся к забору, надеясь спастись  в лесу.   Придерживая рукой отваливающуюся щеку, беглец на мгновение замешкался, открывая калитку.
Будто волк на загривок неповоротливого, тупого быка набросился Висхан на врага, так и не сумевшего найти силы для борьбы.
 Кровавый след, тянущийся красной ковровой дорожкой.  Безумный страх жертвы.  Крепкое, но такое слабое человеческое тело, уже смирившееся с участью туши, просто куска мяса.  Всё это давало Ахтаеву невиданное, ни с чем несравнимое наслаждение. В этот миг он чувствовал себя мужчиной, джигитом, настоящим чеченцем.
Топор с хрустом вошёл между лопаток: ломая рёбра, дробя позвоночник. Лесник отбросил голову назад, раскинув в стороны руки. Парализованный болью, он даже не мог закричать.
Не переводя дыхания, Висхан выдернул окровавленное лезвие из спины и тут же нанёс удар по затылку. Раздался звук, будто треснул недозревший арбуз. Всё ещё, не веря в удачу, Ахтаев сбил жертву с ног, и стал методично рубить шею, уже не вполне отдавая отчёт своим действиям. Лишь когда хлещущая из артерий, будто из разорванных труб, горячая алая кровь залила всё вокруг, Висхан понял, что ему уже ничто не угрожает.
Необходимо было куда-то  убрать труп. Обследовав округу, Висхан не нашёл ничего подходящего. Сумерки сгущались, торопя события. Кухонным ножом Ахтаев отделил голову от туловища, бросил её в туалет и, орудуя багром, утопил как можно глубже.  Вспоминая опыт разделки бараньих и бычьих туш, он, используя топор и нож, быстро отрезал руки и ноги, отчленив их по  суставам.
 В сарае, предназначенном для лошади, он разгрёб навоз и остатки сена,  вырыв на очищенном месте два небольших углубления. Грунт оказался влажным суглинком,  для этой работы вполне хватило полчаса. В одну яму он поместил конечности, в другую туловище. В последний миг Ахтаев  снял с трупа сапоги.  Окровавленная, изрубленная одежда уже никуда не годилась.
 Засыпав «могилу» землёй,  Висхан тщательно утрамбовал место захоронения, вернув на образовавшуюся площадку навоз и остатки корма. Он не сомневался, что при желании тело, в конце концов, найдут. Всё упиралось в сроки. И здесь время работало на него.
 Конечно,  можно было поджечь избу и уничтожить все улики сразу. Но Ахтаев прекрасно понимал, что пожар привлечёт слишком много внимания, и шансов уйти незамеченным  станет  намного меньше. Да и сам он мог сгореть в  пылающем лесу.   
Тщательно обшарив избу и сарай, Ахтаев нашёл немало полезных вещей. Надев на себя новенькую форму лесника (она пришлась впору), с собой он прихватил  ружьё и патронаж, топор, нож, тёплую одежду, спички и, оставляющее желать лучшего,  курево.  Не забыл Висхан также   бритвенные принадлежности  и котелок для варки пищи.
 Съестных припасов у лесника оказалось весьма немного: глиняный кувшин топлёного животного жира, несколько кусков свиного сала и шмат солонины.
Мясо было жёстким и, постным, Висхан решил, что это лосиный окорок. Не погнушался он и сушеными грибами.  Чеченцы никогда не считали их за пищу, достойную людей. Но тут было не до соблюдения традиций!
 Сделав вторую зачистку захваченной территории, Ахтаев обнаружил старую наволочку для подушки, на четверть, наполненную перловой крупой. Кроме того, ему достались рыболовные снасти и, самое главное, чему он несказанно обрадовался, переносной радиоприёмник с запасным комплектом элементов питания.
Снарядившись, Висхан забрал с собой также и металлический стержень с веревкой для лошади. Получив изрядную порцию сахара, Ветка не стала  выяснять отношений,  полагая, что по ходу пьесы всё встанет на свои места само собой.  У лесника оказалось несколько карт местности.  С трудом, восстанавливая в памяти обрывки школьных знаний, Ахтаев, так или иначе, смог привязать своё местонахождение к географическим координатам. Выбрав курс, он, не спеша,   тронулся в путь, надеясь до наступления полной темноты, как можно быстрее удалиться от опасного места.
На ночлег он расположился в глубине чащи, под мохнатой елью. Палаткой  послужили стёганые ватные штаны   и такая же фуфайка. Роль подушки сыграло седло. Удобно разместившись в своём гнёздышке, Висхан  включил радиоприёмник и, наткнувшись на новости, весь обратился в слух.
 Политическая обстановка не предвещала ему ничего хорошего.    Федеральные войска окончательно загнали чеченцев в горы, добивая уже не на «зелёнке», а среди скал и ледников. С наступлением осени, когда леса оголяются, шансов у сепаратистов практически не оставалось.
Устремиться в Ичкерию в тот час, когда там торжествуют победу русские, было чистым самоубийством. Висхан прекрасно знал, что достойно настоящего мужчины иметь пухлое дело в психиатрическом кабинете, чтобы в случае опасности «закосить» под дурака. Но прикинуться глупцом и оказаться им в жизни – далеко не одно и то же!
Ужин Ахтаев ограничил куском солонины. Уютно свернувшись калачиком, он стал рассуждать. Торопиться к родным скалам, надо было, не особо спеша. Имелись у него кое-какие завязки и  в Москве. Но  там, даже в лучшем  случае, он мог претендовать лишь на роль рядового бойца. То есть человека, идущего навстречу смерти в первом эшелоне. И Висхан вспомнил об астраханских плавнях, где он имел весьма  успешный бизнес до того, как врезался в машину несчастного чабана.
 
                ***
Ощущая   собственную успешность, Висхан предался рассуждениям, мысленно полемизируя   с карачаевцем Мурадом Байсултановым. 
Тогда они пришли к однозначному выводу, что русские, как и большинство европейских народов, включая метастазы вроде США, Канады, ЮАР, Австралии и Новой Зеландии, стоят на грани биологической деградации и вымирания.
Кавказцы же, наоборот, испытывают очевидный подъём, который никак не вмещается в общепринятые нормы. Байсултанов, так или иначе, смог увидеть причины угасания русских. Взлёт же кавказцев он воспринимал по аналогии с сообщающимися сосудами: если с бугра потекло, значит, яма наполнится. Но тут Висхан был в принципе не согласен с  карачаевцем!
Внимательно вглядываясь в карту, Ахтаев не мог не заметить ряда просто бросающихся в глаза обстоятельств. Если смотреть вдоль Кавказского хребта с северо-запада на юго-восток, то увидишь теснящиеся в предгорьях и ущельях многочисленные поселения адыгейцев,  черкесов и карачаевцев, кабардинцев и балкарцев, осетин, ингушей и чеченцев. Ближе к Каспию живут дагестанцы,  где среди множества народов  выделяются аварцы, даргинцы, лезгины, кумыки, лакцы.
Все горцы, отмечал Висхан, отличаются экспрессивностью, дерзостью, самолюбием. И неискушённому человеку было бы крайне трудно найти в поведении живущих в сходных условиях народов, хотя бы какие-либо различия. Но не Висхану Ахтаеву!
Проникновение России на Кавказ, размышлял Висхан, растянулось на столетия. Кабардинцы, у которых давно уже выделилась родовая знать,  сошлись с русскими ещё при Иване Грозном. Аналогичная ситуация сложилась в Осетии и, частично, в Предгорном Дагестане. Но, народы, имеющую клановую социальную структуру, на компромисс не пошли. На западе Кавказа кровавую войну вели адыгейцы, на востоке – объединённые аварцем Шамилем чеченцы.
И что уж совсем бросалось в глаза: кабардинцы и адыгейцы, это братские народы.  Например, как русские и украинцы, или немцы и австрийцы. Но если кабардинцы, несмотря на различия в религии, легко уживались с русскими, то адыгейцы, даже проиграв войну, не успокоились. Большая их часть покинула родные  земли и выехала на территории, принадлежащие Османской империи.
Ответ был очевиден. Не могли и не хотели ужиться с русскими те народы  Кавказа, которые не имели знати. А на борьбу их вели религиозные лидеры. Здесь Висхану   всё было в той или иной степени ясно. Но почему адыгейцы не поднялись против русских в дни развала СССР, когда те были особенно слабы? Этот вопрос не давал Ахтаеву покоя. И он искал выход из сложившегося интеллектуального тупика, изо дня в день, анализируя накапливающиеся факты.
Любому трезвомыслящему человеку, показалось бы безумием, что чеченцы, имея численное соотношение 1:100, начали войну против русских и вовсе не для того, чтобы проиграть её. Они были уверены в победе! В то же время адыгейцы повели себя совсем иначе. Но почему?   
 

 Глава третья.  День четвёртый. Вторник 5 июля. 
 
- Парни, дождь, - прервал разговор Санёк, - надо палатку ставить. А то зальёт всё к чёрту, будем потом шмотки на себе сушить.
Влад включил наладонник, проверил координаты и, довольный полученным результатом, сказал.
- Пожалуй, здесь заночуем. Всё равно ночь на носу.
- Заодно проверим, что нам цыган  подсунул, - рассудил Санёк, приступая к разбивке палатки.
- Слушай, Влад, - обратился казак к Углову, - тут пару месяцев назад случай со мной интересный был. Макс тогда ещё там, в России, болтался. Выехали мы на шашлыки на природу. Расположились на берегу реки возле леса. Купаться ещё никто не рисковал. Оно же знаешь, ещё при коммунистах было заведено, что в Баку, что в Мурманске, считай, в один день отопительный сезон заканчивался.  Скованные, как поётся, одной цепью. Так и с купанием. Вся страна одновременно  в воду лезет. Архангельские льдины расталкивают, а у нас уже +35*С. Так и конец сезона. Чуть август, Илья в воду наделал, всё шабаш. Незаконно. Ну, в Питере или Москве может и покатит  такая «народная примета». А когда за бортом сорок два градуса, всё  воспринимается немного странно. Да и, вообще, если без дураков, Илья-то, он в Израиле жил. А там же ещё теплее, чем у нас.
- Черт, отвлёкся я, - подхватился Санёк, - а базар вот о чём. Сидим мы, все мясо лопают, да водкой запивают. А у меня желудок прихватило, хоть в петлю лезь. Ну, я минералку попиваю, лечусь. Тут же, Влад, на Кавказе минералки море. И нет нужды соду с солью мешать, как в Москве, чтобы фраерам мозги пудрить. Натуральная, может быть, ещё дешевле суррогата выйдет. Пью я минералку, а на пьяные рожи так прикольно смотреть. Неужели, думаю, и я также смешно могу выглядеть?!
Тут вижу, что-то рыжее в стороне мелькнуло. Я поднялся и осторожно так, потихоньку в ту сторону  направился. Глядь, а там молоденькая лисица. Смотрит на меня и не убегает. Вроде как приглашает: «Давай побалуемся».  «Дай-ка, - думаю, - поймаю. Вот же все обхохочутся. Иду к ней, а она ко мне, вроде прямо на руки просится. Хвостом виляет, как дворняга на цепи, и в глаза смотрит.
«Ты что лисёнка испугался, - услышал я сзади насмешливый хохот, - я его сейчас враз изловлю».
- Колян это был, покойник, - Санёк повернулся к Максу, - тётки Клавдии, что палёной водкой торгует, сын. Ну, четвёртый дом от угла по нашему посаду. Дочка у неё ещё в Москве на рынке торговала, да с негром спуталась. Говорят, вроде в Африку уехала. То ли Камерун, то ли Сенегал. Я точно не знаю.
- Так вот Влад, - продолжил рассказ Санёк, - пьяному море по колено. Схватил Колян лисёнка и к себе прижал, чтобы держать удобней было. А тот хвать его за нос, да как дёрнется. Ну, Колян и выпустил его. На этом и замяли. Стыдно стало мужику, облажался. Выпили ещё по одной и полезли в воду. А через полчаса про лису начисто забыли. Но через три дня Коляна скрутило. Волком завыл, ноги сами в больницу понесли. Лиса-то оказалась бешеная! В общем, опоздал, мужичок, не откачали.  Да и ребята соседские рассказывали. Пошли в лес, так лиса привязалась, ели отогнали.
- Ты, Влад, не знаешь, что это за чертовщина, - спросил Санёк, залезая в палатку.
Углов включил наладонник. Войдя в энциклопедию, он поднёс дисплей к глазами казака.
 - Смотри Санёк,  «биологи и охотники едины во мнении: рост бешенства среди лис – яркий пример сбоя биологических часов. Ответ на этот вопрос кроется в особенностях природы зверя. Если от бешенства погибают кошки, собаки, человек, то больная лиса живет годами, резко меняя поведение: становится любопытной, бесстрашной, коварной».
- Короче, Санёк, похоже, правильные книжки бабушка тебе в детстве читала, - подытожил Влад. – Если бы заострял ты внимание на Мальчише – Кибальчише, да дяде Стёпе с крокодилом Геной и Чебурашкой, прошли бы мимо твоих ушей весьма ценные и крайне занимательные мысли. Человек никогда не любил лису. Не припомню, что бы хоть где-то она была положительным героем. Хитрая, коварная, всех дурачит. Даже змеи и ящерицы порядочней лис. Так за что они должны любить нас?!
-Да, - удивился Санёк не столько ответу, который, в принципе уже знал, как возможностям современных гаджетов.
- Слушай, Влад, - недоверчиво спросил он, указывая на наладонник, - по крупному счёту, если полному дураку такую штуковину в руки дать, так он там,  в паутине, на все вопросы ответы найдёт. Так что ли выходит?
- Знаешь, анекдот, - улыбнулся Влад.   -  «Как дела?», «Да ничего».
«Выходит, неплохо?»,  «Выходит-то неплохо. Вот заходит с трудом!»
Идею ты уловил правильно. Но каждое действие вызывает противодействие. Ещё   лет  восемь назад по мобиле только киллер  отчитывался о проделанной работе, да олигарх решал вопрос о поставках нефти. А сегодня мы на каждом шагу можем слышать:
«Маня, а картошку покупать?»
 «Бери».
Спустя пару минут новый звонок.
«Маня, а какую картошку?»
«Синеглазку».
Секунд через сорок разговор возобновляется.
«Маня,  а, сколько брать картошки?»
- На лицо, Влад усмехнулся, - явные признаки регресса. Широкое внедрение механизмов освободило людей от физической нагрузки. Как шанс на спасение пришли спортзалы и фитнес-клубы. Компьютеры лишают нагрузки наши мозги. А это уже  страшнее. Наше с тобой поколение, Санёк, знало таблицу умножения как лет за сто до нас  «Отче наш». Но те, кто сегодня учится в школе, таблицу умножения в подавляющем большинстве не знают. Я проверял. Зачем она им?! Калькулятор-то  всегда под рукой!
А вот в Японии, где уровень компьютеризации не чета нашему, сейчас поголовное увлечение устным счётом. Вроде фитнеса для мозгов. Но это удел сильных: людей и наций.  Да только слабые (их-то большинство!) потребуют  срастить человека и компьютер. И машина станет управлять человеком: интеллектом, страстями, поведением и даже продолжительностью существования.
- Да, жизнь пошла, - почесал затылок Максим, - в наше-то время… 
- Да дружище, - улыбнулся Влад, - было крайне неудобно высекать буквы на граните кремневым топором!
- Ну, ты, блин, - восторженно щёлкнул пальцами Макс, - за словом в карман не полезешь!
- Значит никакого восстания машин, - удивился Максим, - не будет? Ну, как в «Терминаторе». Люди сами в плен сдаются.  И как же этот новый мир станет  называться? Рай или ад?
- Просто очередной виток цивилизации. Беспрерывное увеличение населения и связанный с ним рост потребления энергии и ресурсов невозможен в принципе. Необходима политика ограничения. Иначе – гибель. И тут дурные наклонности и намерения людей будут уничтожаться в зародыше посредством компьютерных команд. Аналогичные функции в более ранние времена выполняла религия.
И здесь православие, как и русский менталитет,  выигрывают. Нам всегда было близко самоограничение. Запад, прежде всего  протестанты, создал этот мир ничем не ограниченного потребления. Ислам далеко не отстал. По крупному счёту Запад и Ислам – жёсткие конкуренты в битве цивилизаций за ресурсы. А взрывы в Нью-Йорке – это просто проявление, комплекса  «младшего брата». Так воюют амбициозные слабаки.
России же ни с теми, ни с другими делить нечего. Наша цель - души человеческие. Наше будущее -  духовный путь. И на этом витке цивилизации у нас есть все шансы возглавить человечество.
А таких тупиков, в каком мы сейчас находимся, в истории  хватало. Ещё в конце палеолита произошло резкое усовершенствование техники охоты: облавы с огнём, загоны целых стад к обрывам или в искусственные ловушки. Были уничтожены шерстистые носороги, мамонты, дикие лошади. Произошёл глобальный экономический кризис. Вроде того, чтобы сейчас на планете вся нефть до капли исчезла. Но люди не вымерли! Началась эпоха земледелия, было создано совершенно иное общественное устройство и полностью обновлена система религии.
- Образно говоря, Санёк, - подытожил Влад, - наладонник это вроде винтовки. Можно убить врага и защитить себя и семью от неминуемой гибели.  На охоте она позволит поразить добычу. А для кого-то нет лучше средства, чтобы   застрелиться. Так что приятель выбор за тобой!
- Ну, что тут нам этот пройдоха подсунул, - раскладывая продукты, усмехнулся Максим.  – Ага, тушёнка свиная армейская, галеты, сгущёнка.
- Хорошо сидим, - облизнулся Санёк, обнюхав распечатанную банку, - не хватает пучка петрушки и пары огурчиков.
- Да, и ещё, перчика, специй к шашлыку, папайи и фейхоа, - сыронизировал Влад, - но надо заметить, что наш цыганский друг, несмотря на все соблазны,  вовсе не обманул нас.  Даже удивляет!
- Просто я объяснил ему, что это будет его самый последний номер, - совершенно серьёзно ответил казак и Углов понял, что цыган ни на секунду не усомнился в сказанном.
- Кстати, - будто вспомнив о чём-то полузабытом, - обратился к казаку Углов, - всё-таки странный немного человек Баркас. Это сцена в вахтовке, затем с Максом, потом твой разговор с ним. Он смотрел на тебя, как кролик на удава. Прямо загадка. Не расскажешь?
- Ну, сразу за минуту не объяснишь, - немного смутившись, Санёк отправил увесистый кусок тушёнки в рот.
- Да ты не спеши, спать ещё рано.
- Ну ладно, - казак сел  удобнее, распечатал пачку «Петра Первого», - началось всё ещё в Новочеркасске, на пересылке. Нулевик он обычно как? Зайдёт тихонько в хату: если полный лох – здрасьте, кто пошустрее – здорово бродяги, привет мужики. Ну, поинтересуется ещё, есть ли люди. По первым же словам видно, при понятиях ли человек, то есть блатной, собственно, к людям-то и относящийся, или так, быдло.
Но по-любому надо подождать пока расспросят, определят, разберутся кто такой. Укажут, как жить и где спать. А он сразу начал по-бычьи, в понты авторитет, какой. Дескать, его погоняло по всем зонам гремит.
Ну, как всегда мужики  в домино стучали, блатные   картишками перебрасывались. Хату, то есть камеру, держал тогда Старый. Ещё той закалки был урка, по жизни реально правильный.
Пытался там кто-то у порога из бакланья на Баркаса  наехать, только номер не прошёл.  Уж больно дерзко он ломанулся:  ни на кого, не глядя, через всю камеру, сразу к блатным.
  Вывалил перед авторитетными мешок. Там, чай, шоколад, шпроты, сало. Старый, ну смотрящий, пригласил его  поужинать. Разложили хавку. Принесли кружку с чифирем. Спросил Баркас, кто за домом смотрит, нет ли наседок, не лютует ли оперчасть. Все по уму.
Старый предложил Баркасу хлебнуть первому. Не то, чтобы из уважения. Если пидор или гребень и из одной кружки с людьми выпьет, значит зашкварил людей-то. Считай, приговор себе подписал. Смертельный! А понтам в том миру не верят. Как в ФСБ! В общем, проверяй, не доверяя.  Хлебнул Баркас чифиря, пустил кружку по кругу.  «Жарко тут», - сказал как бы невзначай,   и стащил с себя рубаху.
- Ты-то, Влад, уже видел его наколки, - Санёк затушил окурок и аккуратно положил в пустую банку из-под тушёнки, -  весь разрисован, как мудак. Но это для непосвящённого. Нашлёпай он себе порчушек на тело, ну, красивых картинок,  да и хрен бы с ним. Но Баркас-то был  в регалках. Вроде как в орденах.
Одень ты,  например, пару  звёзд Героя Советского Союза или допустим погоны генерала армии да пойди болтаться по Москве. Сразу спросят: «вы, дяденька, не из дурдома сбежали?»
Регалки эти много чего людям могут сказать, ведь целая картинная галерея. Выходил он без малого не вровень с самим Старым.   Поели. Посидели. Стали с Баркасом базар вести, тут кое-какие непонятки и повылезли. Начал он объяснять, что с самим Скворцом знался. А Скворец-то за всем домом смотрел. Ну, ещё на нескольких авторитетных сослался, дескать, с Путаным вместе ссали под Минводский семафор. Был спор большой. Но последнее-то слово за смотрящим. Ну и порешил Старый:  «Баркас обсказал нам свою жизнь. Он говорил, мы слышали. На фуфле его никто не поймал. Пока пусть живёт с блатными. Будем одну корянку ломать». 
- Так это же глупо, - удивился Влад, - если бы выяснилось, что его регалии, то есть «регалки» незаслуженные, наказание последовало бы самое жесткое.
- Так-то оно так, согласился Санёк, - а помнишь, фильм был  из серии «Следствие ведут знатоки». Шпион натовский хотел на зону попасть бомжем. Два года отсидел и выходит советский гражданин. Чисто и культурно! Но тому не повезло. Так и здесь. Ты, Влад, не забывай, народ на пересылках не задерживается. Успел бы Баркас отправиться в Сибирь или Пермяцкий край лес валить, и повёз бы он регалки свои и легенды к ним, уже освящённые авторитетом Старого, да и самого Скворца.  С ними мол, с одной кружки пил, один кусок хлеба ел. И на зоне был бы он уже чисто блатным, а там и выше подняться можно.
Но не дал Бог жабе хвоста, чтобы траву не толкла! Ему бы, Баркасу, сложить язычок трубочкой, заткнуть куда положено, да сопеть в две дырки. Но он начал в карты играть, да вольты с зехерами разбрасывать.  Шуму много поднял, против себя, считай, всю хату настроил.
 А тут и малява подоспела. Скворец Баркаса не знал, а на той зоне, что он указывал, о нём тоже никто не слышал. И предложили старшие поступить с Баркасом по закону, как с фуфломётом.  Стали звать его на разбор. А он мойку выхватил и одного из блаткомитета по глазам. Но видно руки от  страха дрожали, промахнулся. Баркас достал лезвие,  когда ему ничего не грозило. За это можно и мочить.             
А по жизни всяких  случаев хватает: кто понаглей, и не такие номера выкидывал. Рассказывают узбек один, при Брежневе ещё, пост секретаря обкома купил. Два героя приобрел: Советского Союза и Соцтруда. Академиком заделался. Захотел ещё и вором в законе быть. Восемь миллионов давал, тех, советских! Но сказали ему воры: «порядок такой, если не сидел ты, вором никак  не станешь». Видите, пацаны, в академию взяли, а в воры не прошёл. Вот ведь как оно было! Ну а сейчас на зонах многое попуталось, понятия ослабли, кругом деньги.
Били Баркаса от души. Даже очередь собралась. Подняли его на ноги, весь в крови, еле живой.  «Прогнались мы с тобой, землячок, - с тоской произнёс Старый, - за честного бродягу приняли. Ну, по наколкам  ещё будем разбираться.  А   над губой, что за шрамик у тебя, вот что людей интересует?!
 Завыл Баркас волком: «Старый, падлой буду, не подумай, что точку вафлёрскую выводил. Всё чисто, докажу, чтобы мне не жить.  «Да за это никто тебя и не обвиняет, а вот регалок фуфлыжных к утру, чтобы не было, - спокойно ответил Старый, - сам знаешь, что с ершами  делают».
- И пришлось ему, - не удержался Углов, - зарисовывать незаконные татуировки?
- Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним ходить! – Засмеялся Санёк. Ты иногда, Влад, такое отмочишь, вроде, на каком дереве булки растут?
- Ну, это к слову, - тут же поправился казак, не пришлось Баркасу штриховать поверху, заставили резать.      
- И что из этого вышло? – задумчиво спросил Углов, - как же он выкрутился? До сих пор ведь живой!
- Да, - словно восстанавливая в памяти полузабытые картины, проговорил Санёк, - байку я тут одну вспомнил. Уж больно часто слышишь её. Вроде как мечта о правильной жизни.
«Приходит Саид к Магомеду и говорит.
- Брат  мне   нужны деньги. Много денег. Через неделю верну всё до копейки. Но сейчас надо. Просто так вышло.
- К сожалению, брат,  - отвечает Магомед, -  сегодня лишних денег у меня нет. Поэтому я вынужден тебе отказать. Увы, но ничем помочь не могу!
- Я думал, что пришёл в дом к мужчине, - с презрением произнёс Саид.
Тут  возможны два расклада. Не мужчина тот, кто не хочет занять денег. Или  тот, кто не в состоянии это сделать.
- Короче, - закончил мысль Санёк, - оскорбление налицо. – Ну, этот Магомед хватает бутылку водки и разбивает у неё донышко. То, что осталось в руке называется «розочка». Берёт он аккуратненько обидчика за плечо, разворачивает уходящего из дома Саида  вполоборота и всаживает эту розочку ему прямо в брюхо.
- Прости брат, я был не прав, - корчась от боли, простонал Саид, - прости.
- Там, пацаны, - уточнил Санёк, - многое не объясняется.  Крякнул ли Саид или выкарабкался? Как выпутался Магомед? Всё же одно дело крутые базары разводить, а другое человека резать, как барана. Короче, за кадром осталось, догадывайтесь, как хотите.
Ну а Баркас  облажался по полной. Кинул ему Старый мойку  в руки, как собаке кость и приказал:  «Давай режь!» А тут уже и желающих подсобить собралось, хоть метлой отгоняй. Один там придурок был конченый, в зону попал, и смех, и грех. Сделал себе поджигу, зарядил гвоздями рублеными.  Надо же проверить, как палит. Вышел в огород. Куда бы садануть, думает. Глядь, а на меже соседский туалет стоит. Сосед-то хозяином был крепким. Не  из горбыля сколотил ящик, а доска к доске, все выструганные, в паз подогнанные, да ещё и покрасил.  В общем, мишень вышла на славу!
 Ну, чудило этот, так его и звали – Хмырь, повертел носом, мозгами куриными пораскинул, да с пьяных-то глаз и жахнул прямо по сортиру. Пока он соображал, откуда это крик такой  истошный доносится, открылась дверь и труп вывалился. Дочка соседская! Загубил, урод, душу ни в чём не повинную. Дали Хмырю шесть лет. Но потихоньку он обнаглел и успел немало наплести о своих подвигах. Дескать, «вирэзал вэсь аул!» Считали его за чисто обезбашенного, и с ним никто не связывался, как с полным психом.
И взялся этот ублюдок Баркасу  мясо кромсать. Там на пальце перстенёк «левый» был наколот. Ну, два надреза по уму сделать, так заживёт шрам и концов не найти. А этот же садист как начал полосовать, ну, вроде, свинью на базаре к продаже готовит. Кровища кругом, и откуда в пальце-то её столько набралось. Баркас весь измазался, воет дурниной. И Хмырь тоже   перепачкался, взглянуть было страшно. Хмырь-то сам на лисёнка был похож. Оскалился, язык нечистый вывалил, норовя облизнуться. Прямо жуть! Зубы все гнилые. Кто их зэкам лечит? Сразу дёргают и весь разговор. Срезал Хмырь Баркасу полпальца, да ещё и окурком прижёг. Мясом палёным завоняло на всю  хату. Аж блевать потянуло. Замотал Баркас кое-как палец, чуть от боли отошёл, а Хмырь уже торопит: работы, мол, у нас непочатый край, а ты разлёгся. Безответственность, какая-то выходит!
И взмолился Баркас, да к Старому: «Всё не могу, сил нет, позвольте закрасить». Старый вроде и не против, да только народ   возмущается. Ну, а смотрящему-то   свой авторитет держать надо?  Иначе другие быстро объяснят, как по правде жить. Конечно, Баркасу аукнулись его шулерские приёмы в картах. Правильно говорится: «не плюй в колодец!» За день так наследил!
  «Резать, - орут отовсюду, - резать».
А Баркас уже никакой: «Убейте, - говорит, - но не могу,  кончился я. Всё что хотите, делайте!»
Тут же законники выискались. «Что хотите, - переспрашивают, - а может быть,  мы хотим тебе дымогарную трубу прочистить?!»
А петушня уже кукарекает: «Прошу к нашему шалашу!» 
 - Но не стал, Влад, - чиркнув зажигалкой, торжественно произнёс казак, - Баркас пидором. Откупил я его. Блаткомитет назначил цену, и я внёс всё до цента. А баклана этого перегнали в шерсть: между мужиками и опущенниками. Потом он постепенно выкарабкался. Там можно было. А вот из петушиного царства обратной дороги нет. И стал Баркас мне по гроб обязан. Потому что знает: в тот день он родился заново.

                ***


- Ну что парни, - аппетитно зевнув, сказал Санёк, - пора спать. Следующей ночью, я так понимаю, вряд ли получится.
 - Лишь бы не заснуть навечно, - задумчиво произнёс Максим.
 Жребий стоять на часах  первым, выпал на него. И он хорошо помнил: многие из тех, кто в таких местах были слишком спокойны, успокаивались навсегда!
- Да, дела, - почесал затылок Углов, - а сам-то, Саня,  за что сел?
- Нет, нет,  - тут же поправился Влад, - если тебе больно, не надо, ни говори.
- Да мне скрывать нечего, - гордо ответил казак, - ежели интересно, я расскажу.
- Отслужил я, - сглотнув подступивший к горлу комок, начал свой рассказ казак, - вернулся в родную станицу. Пораскинул умишком, людей послушал. Надо, думаю, технаришко какой-никакой осилить. Без бумажки, и дураку понятно, ты букашка. Ну, а с бумажкой – человек! Экзамены, не поверишь, сдал влёгкую. Уж на что я ни хрена не знал, а конкуренты-то, вообще тёмный лес.
Недельку мы прозанимались, а потом нас всем курсом на капусту бросили. В общем, на прорыв. Короче, битва за урожай. А там местный агроном за хорошие бабки предложил на химскладе поработать. У  него проверка намечалась. Надо было неликвиды на хрен поглубже в землю зарыть, чтобы концов не нашли. Ну, какие просроченные яды, какие по нарядам списаны, а к ним никто и не прикасался. Одним словом, экология!
 Нохчи сразу зашушукались. Типа, потенцию губить ни за какие пряники не станем. Здоровье дороже. Они же за потенцию эту самую и брата родного захавают. Я писанулся: один раз живём, чему быть, того не миновать. Выдал мне агроном респиратор. Мол, дыши через него, не снимай. А как он уехал, я эту игрушку в сторону забросил. Толку от неё, как от козла молока. В общем, к вечеру я загнулся.  Отравление!  Начальство, чтобы кипиш не поднимать, дало мне, отпуск до окончания работы. Только, говорят, к концу практики подъезжай, отметься, чтобы ведомость закрыть чин по чину.
 Ну, я полторы недели у себя в станице пробыл. Дел, сам знаешь, там всегда на пятерых хватит. А в последний день работ  подруливаю к этому агроному. Так и так, Хасан Шахидович, по вашему указанию прибыл: явился, не запылился. А он мне: «Сходи, Санёк, покури часок в общаге. Там как раз диванчик в холле на втором этаже. А я сам к тебе подойду, занесу бумаги».
Наш курс, по какой-то причине, отпустили за сутки до назначенного срока. Хотя второкурсники ещё пахали. Короче, из наших ни одного человека не осталось. Словом обмолвиться и то не с кем. А мне-то что особо горевать? Через часок-другой Хасан справку принесёт с печатью. Отработал, дескать, минуту к минуте, как и подобает сознательному студенту.
В общем, расслабился я, вспомнил дембельские дела. Но, как говорится, и всего-то ничего, а как чуть что, так вот тебе и, пожалуйста. Короче, вваливается в холл толпа нохчей. Не меньше дюжины. Шарох-варох, достают из пакета арбуз.  Здоровенный такой,  пуд  точно вытянет. Ставят его на стол и начинают кромсать на скибки, другим словом, по долькам. А я ж в уголке сидел, с первого взгляда и не  заметишь. Тут один поворачивается и по-чеченски: «давай, брат, к столу, в большой семье хлебалом щёлкать некогда». Я же  фишку рублю, понимаю язык неплохо. Но говорить-то, намного сложнее.  Ну,  и по-русски спокойно отвечаю: «спасибо, ребята, недавно из-за стола». Там на этот арбуз только меня и не хватало. 
В общем, когда поняли нохчи, что я русский, глазами злобно засверкали и со мной дальше разговаривать не стали. Велика беда! На этом бы всё и замялось само собой. Но оказался там среди них один придурок. Потом уже я всю эту кухню просёк. Он, как и я, в технарь после армии поступал. В части оказался единственным кавказцем. Попёр там видно по привычке: «Кто я?» А ему  ребята так рога обломали! Опустили по самое никуда. Ну, он, конечно, здесь  случая и ждал, чтобы отыграться. Звали его Мовлади. Подходит он ко мне чисто  по-босяцки и сразу в клин: «Пацаны, здесь так разит, будто рядом хряк!»
По-русски сказал, конкретно для меня.  Я сразу врубился, к чему базар. Надо бы с ходу этому «чеху» кадык рвать. Но я дёргаться не стал. Дай-ка, думаю, сучара, гляну, что ты ещё выкинешь. Напрягся весь, но в разборки не полез. Нохчи засмеялись, только не особенно дружно. Арбуз интересовал их больше, чем я. Короче патовая ситуация. А Мовлади этого заело, что его понты никого не задевают. Он раздухарился и по полному беспределу:  «А тут воняет, потому что среди нас есть  русский. А они все вонючие, как свиньи!»
- Влад, - глаза Санька фанатично заблестели, - ты плюнь мне в глаза, рожу набей. А я тебе в ответ. Это наши дела – ты и я. Но нацию не трогай! Нация, Влад,  это и я, и отец с матерью, и братья с сёстрами. Да те, кто до нас жил. Да те, кто после нас будет. Нация, Влад, это всё. Нет больше, чем всё! Сжал я кулаки, чувствую,   кровь  к голове хлынула. В висках застучало, пятна чёрные перед глазами пошли. А  в груди аж всё взвилось. Руки дрожат,  тело прямо трясёт. Я к нему, Мовлади этому, тихо так обращаюсь.
- Извинись!
А он как закатится хохотом, подошёл вплотную, покрутил пальцем у виска и отвечает.
- У тебя, что, русский, крыша поехала?!
И неожиданно головой мне прямо в переносицу как даст. Сразу из глаз искры посыпались, всё вокруг куда-то поплыло. Но на ногах я устоял.  Окинул он меня, мразь, презрительным взглядом: в глазах насмешка,  на губах ухмылка. А во всём облике такое  превосходство. В военных фильмах немцы летом сорок первого так смотрели  на наших солдат, что в плен попадали с одной винтовкой на троих.
 Только и успел я подумать, глядя на него: «Велика Россия, а отступать некуда! У каждого свой час битвы!» А дальше, как отключился. Уже спустя много часов, и даже дней, я постепенно восстановил в памяти картину событий. В тот же миг был полностью на «автопилоте»!
Левой рукой я засадил чечену в плавающие рёбра. От души бил, на выдохе, всем корпусом. Не останавливаясь, вогнал правую прямо в челюсть. Хотел ещё добавить левой снизу в подбородок. Но его ж скрутило, и удар пришёлся в нос, прямо в «пятак». Башку отбросило, как футбольный мяч. А стоял он спиной к окну.
Санёк неожиданно смолк, потупил взор.
- Ну, и что дальше было, - с нетерпением спросил Влад, не дождавшись, когда погрузившийся в раздумья Санёк продолжит рассказ.
Казак взъерошил волосы, расправил усы и на миг закрыл глаза.  Взгляд вновь принял осознанное выражение.
«Потом наступил ужас, - твёрдо произнёс Санёк, - самый настоящий. Голова у Мовлади дернулась, и затылок упёрся в угол стены. Раздался хруст. Этот звук пронял меня аж до самой печёнки. Будто мне самому   проломили грудную клетку. Мовлади  сразу упал замертво. Лежит на спине  и не шевелится. Руки разбросал, башка набок. Изо рта, носа, ушей – отовсюду кровь пошла.  А меня тут же  и   подпёрло.  Чувствую: прямо сейчас вырвет. Нутром почуял – человека убил!
Чечены все обомлели, замерли, как истуканы. А я смотрю на этот кусок окровавленного мяса и думаю: «Сам полез. И меня втянул во все эти блудни». Стало мне страшно.  И не за «чеха»,  а за душу свою православную.  Стою в полной отключке. И  они тоже не поймут, что же делать. Ну, тут один, который поживей оказался, подлетел ко мне и с ходу по роже».
 «Не поверишь, брат, - в упор, посмотрев на Углова, продолжил рассказ Санёк, - всякое в жизни бывало. И я бил, и меня били. Когда и до полусмерти. Но одно правило  крепко запомнил: начинай первым. Ударь раньше противника и половина победы у тебя в кармане. В нохче этом, что первым напасть осмелился,   ярости было не так-то и много. А я уже остыл и смотрел на всё это спокойно. Видно, уж больно ошарашил я их  расправой над Мовлади. Замахнулся он, а я в разрез под его рукой прямо в торец. С ходу нокаут!» 
- Тут пацанчик, двоюродного брата сын, - вспомнив что-то важное, отвлёкся Санёк, - как-то  подзывает к компьютеру. Ну, зашёл я к братану винца дёрнуть. Домашнее жинка его готовит не хуже, чем покупное. Так племянник, Жека, меня за руку: «Дядь Саш,  дядь Саш, глянь, как я тут в игре  уже полпланеты завоевал!»
А братан  смеется: «Ладно, Сань, больше его слушай. Пойдём за стол, шулюм стынет».
 Я ж заинтересовался и спрашиваю племянника.
- Как же ты это умудрился тут всех в бараний рог согнуть?
  А он гордо так отвечает.
- У меня все воины – викинги. И среди них полно берсерков. Один берсерк: голый по пояс, только с мечом в руках, даже без щита, выйдет против целой армии  и всех в капусту покромсает.
Удивился я тогда, вот ведь как бывает. А   они  же на самом деле существовали, берсерки эти. Похоже, в тот миг, когда обложили меня нохчи, как охотники волка, и я совсем обезбашенным стал. Страха – вообще никакого. Лишь чувство, будто паришь над землёй. Ворвался я в круг и давай их молотить. 
 Хрясть, хрясть!
 Попадало мне или нет – не помню. Ударов вообще не испытывал. Во всём теле ощущалась невиданная лёгкость. Когда с кручи в воду  ныряешь, такое же состояние: будто и не весишь ничего. А потом всё же выдохся. Один удар пропустил,  другой. И вдруг ясно так, точно молния,  промелькнула мысль: «Замочат, падлы, зароют поглубже и никаких концов. Ну, кто, реально, впишется русского искать?! Они же тут все чечены!» Схватил я нож, которым арбуз резали,  как заору: «Попишу, гниды!» И давай им махать. Не то, чтобы попугать,  прямо в цель бил. То, что людей режу, даже не думал. Их боль не воспринимал вообще: кто-то заскулил,  другой взвыл, третий со страхом смотрел на окровавленные ладони.
Нохчи дрогнули и разом отпрянули. Кому хочется дырку в брюхе получить?  Я ж к окну метнулся. Раму на себя. На дворе ранняя осень стояла,  ещё жарко было. Грозный-то – не Архангельск. Прыгнул вниз. Там до земли метра четыре оставалось, не больше. Да и бурьян рос густой, вроде как клумба.
 Очнулся на берегу реки, руки в крови, в руке нож. Не меньше, как полкилометра, ломился без задних ног. А потом смотрю, никто не гонится. Ну, я отмылся,  перешел на шаг. Затем поймал попутку. К вечеру уже дома был.
 А отец с ходу:  «Бежать тебе надо, сынок, зарежут, как пить дать. Да и нам следом придётся». Начали собираться. Одежда, еда, деньги, документы. За одну минуту дело не сделаешь. Решил дёргать на рассвете.  Но не успел я. Ворвались в хату менты. Ствол на пузо, и вперёд.
Повезло мне малость. Мовлади этот выжил. Правда, на всю жизнь инвалидом остался. Думаю, теперь базар фильтровать будет  чаще. Милиция же станичная, хотя тоже пробу негде ставить, но всё-таки нашего  корня.  И с чеченами в одну камеру   сажать меня не стали.  Это не Москва, что такое  нация, здесь, на Тереке, всегда понимали.  А попал я к русской братве, и с первых минут имел в сизо уважение. 
 Следователь  же мне сразу объяснил: «Земеля, пацан ты серьёзный, вёл себя конкретно по понятиям. Правда, чисто на твоей стороне. Но сути дела это не меняет. Всё равно кровная месть на тебе. Потому что русские вне закона. Давай быстренько во всём сознавайся, но дави на чувства.  Дескать, защищал честь и достоинство. Ну, всё на хулиганку и переведут, без всякой национальной темы.  В стране, построившей развитой социализм, национального вопроса быть не может в принципе».
Так я и сделал. Успел соскочить на зону раньше, чем меня завалили.  Но волки эти не успокоились. Братишка  мой младший Олежка в Ставрополе учился на первом курсе в политехе. Так брат Мовлади  этого Висхан поехал туда и убил Олега.  Ещё и уши  отрезал. Ночью в хату вошли несколько чеченцев. Все со стволами. Висхан   уши на стол кинул, посмотрел на отца с презрением, плюнул себе под ноги, да только и сказал:
«Русская свинья!»
  А время-то, какое было? Конец девяностого. Всё трещало по швам. Русские бежали из Чечни, кто как мог. Убивали ни за что. И на улицах, и дома. Везде.  Живых людей выкидывали из окон многоэтажек. Просто за то, что русские. Мать   сразу паралич разбил, едва уши увидела. Я  обо всём этом намного позже узнал. Родители же ничего не писали, чтобы глупостей в зоне не наделал! Продал отец хату за бесценок. Вещи, какие-никакие были, всё прахом пошло. И бежали они на Ставрополье.
У отцова брата сын там живёт, мой двоюродный брательник. Про него говорил я уже. Он вообще при делах. Дал бабла на подъём. Помог хатёнку прикупить. А батя-то мой, не чета мне, хваткий, мастеровой. Поднялся быстро. И долги закрыл, да и так в гору пошёл. Это я как осенний лист. Ветром мотает   во все стороны. А мать преставилась уже на новом месте. Слава Богу! На наших-то кладбищах сейчас в Чечне только бараны хозяйничают. Пасут их там, на русских костях. А кто ухаживать будет за могилами?! Станичники разбежались. А чеченам оно надо?! Им свои   могилы святы. А русские? Да что там говорить!
Откинулся я с зоны, и к отцу. Куда ещё ехать? Прописался, освоился. С блатными как-то не по пути вышло. Видно, не из того теста замесили. А так чем ещё заняться? Ездили с мужиками, то на Север, то в Новороссийск. Волы-то везде нужны. Это начальником не устроишься, а «бери больше, кидай дальше», всегда, пожалуйста.  Как  только в Чечне началось строительство, я первый рванул. Тянет сюда, здесь же мои корни.  Если б вы знали, как хочется верить, что  всё обстроится, и русские на свои земли опять вернутся! Оно ж как: «где родился, там и пригодился». А ещё я  всё время надеялся,  что того Висхана  встречу. Да только пока  Бог не даёт. Он, чечен-то этот, видно, давно уж в земле сырой.
- Да, - удивился Влад, - посмотришь вокруг себя, вроде рядом простые, обычные люди. А судьбы у всех ломаные - переломанные.
- Только я прошу, - продолжил Углов, - не давайте воли эмоциям. Иначе нам это боком выйдет. Сначала победа, а затем торжество. 

 

Глава четвёртая. Висхан Ахтаев. Ретроспектива.


 Утром Ахтаева разбудил неугомонный птичий хор. Ветка встретила его вполне приветливо. Отдохнувшая за ночь, она безропотно подставила хребет под седло. Висхан поправил на себе форму лесника, одёрнул складки, подтянул ремень. Осмотревшись   с ног до головы в трофейное зеркальце, чеченец с удовлетворением отметил, что, в отличие от того же мохнатого как медведь, талыша Чебурека, он лишь отдалённо напоминает «лицо кавказской национальности».
Как и большинство вайнахов, Висхан не имел ярко выраженных расовых признаков: таких, по которым нетрудно определить армян, азербайджанцев, дагестанцев. Без бороды и папахи ему было легко  затеряться среди местного населения: и русских, и мордвы.
Темно-русые, чуть волнистые волосы, серые глаза, прямой нос, правильный овал лица – вокруг было полно подобных типажей. Его выдавали лишь сложенные в презрительной ухмылке губы, но понять это мог только хорошо знакомый с Кавказом человек!
Определённый акцент в произношении  русских слов у него, без сомнения, был. Но вовсе не тот, который шоумены, то ли по незнанию, то ли из конъюнктурных  соображений приписывают кавказцам. Этот акцент   вполне мог  восприниматься как диалектные особенности речи. Говорил  он чище и правильней многих жителей окрестных деревень. Форма лесника,  полагал Ахтаев,  должна была  сбить с толку встречающихся на пути людей.  Для особо же любопытных   имелось ружьё, которое он, при необходимости всегда мог пустить в дело.    
Ближе к полдню Висхан ощутил чувство голода. Подвесив на складной треноге котелок с зачерпнутой из ручья водой, он кинул туда несколько кусков лосиного мяса, пригоршню сушёных грибов, щепотку соли и, не жалея, сдобрил топлёным жиром.
 Висхан так и не понял, какому животному принадлежал жир. Возможно барсуку? Или собаке? Но было не так уж и важно. Основой же варева послужила перловая крупа. Дав содержимому котелка хорошо утомиться, Ахтаев ещё раз тщательно перемешал его ложкой и убрал треногу с огня.
Хотя чувство голода становилось всё сильнее и сильнее, Висхан не набросился на еду, подобно безумцу. Он знал, как надо держать в узде свои чувства и страсти. После того, что пришлось пережить, на все бытовые проблемы Ахтаев смотрел снисходительно. Он был жив, здоров,  свободен. Всё остальное казалось недостойной внимания суетой.
Съев чуть остывшее варево, Висхан блаженно развалился на опушке, подставив солнечным лучам оголённую грудь. По карте он выбирал дорогу, лежащую вдали даже от маленьких деревень, и полагал, что  сможет продвигаться вперед, не встречаясь с людьми. Грибники и ягодники не особо пугали его. Ведь в их глазах он был лесником, начальником. 
Испытывая   полное удовлетворение жизнью, Висхан принялся мысленно полемизировать с карачаевцем Мурадом Байсултановым. 
Общаясь с многочисленными народами Кавказа, Висхан ещё со студенческой скамьи чётко выделил для себя ряд интересных наблюдений.  Кабардинцы жили бок о бок с балкарцами, черкесы с карачаевцами, осетины с ингушами, дагестанцы с чеченцами. Но по многим очень существенным параметрам их поведение явно отличалось. У чеченцев, ингушей, карачаевцев и балкарцев имелось, что-то общее, что выделяло их на фоне остальных народов Кавказа. «Но что?» - спрашивал себя Ахтаев.
В середине 19 века адыгейцы и чеченцы вступили в противостояние с русскими, потому что у них не было знати, которая могла бы договориться об условиях совместного проживания. А духовные вожди, взявшие на себя, её функции, призывали к войне до полной победы. Или, в худшем случае, до последнего солдата!
Фактически у адыгейцев и чеченцев сложилась общая историческая судьба. Но адыгейцы, понимал Висхан, в основном эмигрировали, и стержень народа фактически сломался.  У чеченцев же всё вышло иначе. Выехала в Турцию меньшая часть народа. Подавляющее большинство осталось.
Итак, не сомневался Ахтаев, чеченцы,  ингуши, карачаевцы и балкарцы   сегодня явно выделяются среди соседей. Это просто бросается в глаза.  Полторы сотни лет назад единая судьба  и сходное общественное устройство сделали столь похожими, крайне далёких по крови, чеченцев и адыгейцев. Но нет ли здесь, спрашивал себя Висхан, аналогии с обстоятельствами, складывающимися в наши  дни?  И он нашёл её!
Схожесть в поведении появилась у выделенных Ахтаевым народов после того, как они прошли адовы круги насильственного выселения с родных мест. Возвратившись, они стали другими. Совсем другими, явно отличающимися от остальных!   

            ***               
 
 Тревожно вскрикнула ворона, сидящая на  ветви разлапистой липы. Обломив сучок, она стрелой метнулся вглубь чащи.
- Человек, лось, кабан? – тревожно подумал Висхан, хватаясь за ружьё. Внимательно оглянувшись по сторонам, он не обнаружил никакой опасности, но всё-таки решил покинуть подозрительное место.
   Быстро оседлав Ветку, он немедленно тронуться в путь.   
С каждым часом животное становилось всё  более податливым, езда почти не утомляла Ахтаева. До вечера удалось преодолеть столь значительное расстояние, что он осмелился сделать несколько приблизительных расчётов. Для того чтобы выйти к автомобильной дороге государственного значения, на которой он намеривался пристроиться в идущий на юг автофургон, ему требовалось от силы четыре дня. Однако, хорошо помня суровые уроки жизни, он просто боялся в мыслях обогнать свою удачу.
Для ночёвки Ахтаев опять выбрал раскидистую ель. Опыт предыдущей ночи помог избежать многих, поначалу неизбежных проблем. Вновь ограничившись одной лишь солониной, он закутался в стеганые штаны и фуфайку, блаженно растянувшись на ковре из опавшей хвои.
Небо было чистым, звёздным. Ничто не предвещало дождя. Всё шло как нельзя лучше. Висхан потянулся, напряг с каждым часом, крепнущие мускулы, ощутил истому внизу живота и почувствовал, что впервые за долгие,   наполненные смертельной борьбой  за выживание  дни, испытывает потребность в женщине. Желание охватило его сразу, в один миг. Стараясь растянуть наслаждение, он предался сладостным воспоминаниям  о полузабытой юности.
  Но не о первой любви думал Висхан. Потому что не было у него никакой любви. Брак – это слишком серьёзное предприятие, чтобы пускать его на самотёк, доверяя чувствам молодых, ничего не понимающих в жизни людей. Вопросы брака – прерогатива стариков, которые много видели, много знают, и плохого  младшим не пожелают.
 Сватовство, женитьба, дети – это заботы большой семьи,  клана. И коллективная воля стояла, и будет стоять над индивидуальной.  Потому что десятеро всегда имеют меньше шансов совершить ошибку, чем двое.
Брак и секс – это две полноводных реки, что вовсе не обязаны слиться воедино. И если семья и дети оставались под жёстким контролем тейпа, то в сексе мужчина имел право на определённую свободу.

***
 С детства   учили Висхана Ахтаева, что женщина – чеченка, это хранительница очага, мать детей, продолжательница рода.  Воспринимать её через призму чувств, а тем более чувственности было не просто опасно, а смертельно опасно. За каждой стояла большая и дружная семья – тейп.
Жён на должности назначали.  И в строгом   соответствии с табелью о рангах.   Большинство чеченцев значительную часть жизни мотались по России.  То, пристраивая к делу якутское и магаданское золото, то, направляя потоки наркотиков из Чуйской долины в крупные промышленные центры, то, облагая «налогами» начинающих набирать жирок первых кооператоров. Им, конечно же,   хотелось весёлой, разгульной жизни, и они имели на это полное право. Но, если не брать в расчёт особого социального явления, обозначаемого чеченским словом «жиро», то решать все эти проблемы приходилось строго за пределами границ своего народа. 
В русских можно было влюбляться, гулять с ними, даже заводить детей. Но потомство это никогда не воспринималось как своё. Его, как бы, и не было.
«Ну, сынок, - говорил дед Алаудин сорокалетнему   Шамсутдину, - пора тебе за ум браться. А мы   уже и невесту подыскали».
И Шамсутдин, получив приказ, бросал в далёкой Костроме главбуха райпотребкооперации гражданку Хабибулаеву (в девичестве Макарову), которую иначе как Ольга Анатольевна никто и не величал.
Отрывал он от сердца (ой ли!)  и двух мальчиков-погодков,  отличников учёбы, каратистов – призёров соревнований, да и просто симпатичных ребят. И уезжал в горы, чтобы начать новую (а по представлениям  родственников  просто начать) жизнь. В жёны ему определяли двадцатилетнюю Хаву – слегка кривобокую и самую малость косоглазую.   Но чеченку! Молодую и не из  бедных.      
А умная, да красивая   за Шамсутдина и не пошла бы. Зачем ей старик?
Плакала горькими слезами мадам Хабибулаева (в девичестве просто Макарова!).  И слёзы эти  в достатке  орошали могучее древо новой семьи. Где молодая чеченка Хава нарожает ещё целую кучу крепких и здоровых пацанов.
А погодки – каратисты Шахид и Умар, названные так безумно любящей мужа матерью (неужели и обрезание  делали?) в недоумении разводили руками. Они    же считали себя гордыми и бесстрашными воинами-чеченцами, а не русскими пьяницами и слюнтяями. Ведь те если на что и годятся, так это на роль тряпки, о которую ноги вытирают.
 
        ***

В далёкой рязанской деревне Висхан впервые познал женщину. Чтобы овладеть ею, он вместе с братьями смертным боем бился с сильным и красивым русским парнем. И стаей они победили. Может быть по-своему он как- то даже любил эту девчонку. Но разве мог чеченец признаться в этом кому-то и даже себе? Ахтаев не имел права на любовь к русской, и он загнал свои чувства в тиски воли.
Но голос плоти проснулся в нем задолго до того, как он изведал  женщину. В те дни, когда Висхан едва начинал познавать какое наслаждение может дать  собственное тело, он стал задумываться, как же всё-таки далёк путь от возникновения желания до его удовлетворения.  Перед каждой юной чеченкой непробиваемым щитом стояли мужчины её рода: отец, братья, дядья. И им было решать, чей очаг станет она хранить и кому мыть на ночь ноги. Здесь хватало одного похотливого взгляда, двусмысленного слова, неправильно понятого жеста. И ты легко мог познать, что такое чеченская месть.
Не было в его жизни ни вздохов, ни юношеских мечтаний, ни страстных встреч при луне. Старшие братья свой первый опыт общения с противоположным полом получали у русских женщин. Ведь за любую другую горянку могли зарезать также легко, как и за чеченку. Но русские были далеко. В Грозном, Гудермесе, станицах. Да и доступны, они оказывались  лишь взрослым парням, у которых имелись мотоциклы, машины, деньги. Но как быть тому, кто уже в двенадцать лет почувствовал себя мужчиной? А каждый шаг на пути познания великой тайны реально чреват смертью.
Поколение Ахтаева не открыло ничего нового на тернистой тропе двойных стандартов. Прекрасно понимая, что женщина, боящаяся выйти без платка (если не без паранджи!) на улицу, должна и обязана делать своему хозяину то, что, и не снилось ратующим за равноправие полов и свободу секса дамам. Двенадцатилетний Висхан совершенно спокойно относился к тому, что ещё долгие годы женщины будут ему недоступны. Даже русские! И он был абсолютно готов воспринять предложение, когда друзья позвали его с собой   заняться сексом с ишачкой. То есть самкой осла.
 Он прекрасно знал, что ещё годы (дай Бог не долгие) это выносливое покорное животное будет понимать и принимать его возрастные проблемы. Уже став взрослым, познав вкус женщины, Ахтаев не раз возвращался к своей детской слабости, которую вовсе не считал ни постыдной, ни позорной. И когда плоть сливалась с плотью, и призывный трубный глас животного оглашал округу, он почти был готов понять, что такое настоящая любовь. Где нет места ни расчёту, ни обману,  а лишь одно желание брать и дарить.
Да, первый опыт не разочаровал Висхана. Через всю жизнь он пронёс это ни с чем несравнимое познание высшего, полностью очищенного от пут морали, наслаждения.  Нравственности, которую, никогда  не признавая,   все должны были почитать за беспощадного и безжалостного  кумира.
 

             ***
 
 Проснулся Висхан рано. Он был бодр, свеж, полон решимости. Боясь двигаться вдоль дорог, троп, ЛЭП и ручьев, где больше всего шансов попасться,   он выбрал ориентиром границу большой гари, которая тянулась на многие километры  длинным изогнутым языком. Внимательно вглядываясь в карту местности, Ахтаев ещё и ещё раз мысленно прокручивал в голове маршрут. Его пугало лишь одно: как бы ни наткнуться на одну из исправительных колоний, разбросанных в окрестных лесах, но вовсе не отмеченных   на  карте.
    Солнце изрядно припекало и к обеду стало просто жарко.  Ахтаев расслабился.  Лениво управляя лошадью, он полностью положился на чуткость животного. Сверяя свое местоположение с картой, он почти не следил за дорогой, погрузившись в собственные мысли.
Вдруг Ветка дико заржала и, дёрнувшись в смертельном испуге, встала на дыбы.  Опешивший от полной неожиданности, Висхан автоматически судорожно вцепился в луку. Силой рывка его просто выбросило из седла. Уже падая, Ахтаев  машинально пытался удержаться ногами в стременах, но Ветка с бешеной скоростью понеслась вперёд, избавляясь от седока. Приземлившись, Висхан почувствовал тупую боль от удара и резкое жжение в бедре. Будто в ногу вонзили иглу.
 С ужасом, пытаясь осознать, что же произошло, он   тут же увидел  перед собой   медленно уползающую гадюку. Выглядела змея более  чем странно. Она будто наполовину выползла из своей шкуры, и та волочилась  следом   прозрачным блестящим шлейфом. Висхан хотя и был  недоучившимся ветеринаром, к змеям с детства испытывал злобную ненависть, замешанную на благоговейном страхе. И случившемуся тут же придал мистический, сакральный смысл. В очередной раз смерть подстерегла его, нанеся свой подлый удар с особой изощрённостью.
 
                ***

Гадюка,  укусившая Висхана, для линьки подготовилась весьма основательно. Она выбрала место, где ей не могли помешать ни вездесущие люди, ни крупные животные. В момент линьки змея становится особенно беззащитной и забота о собственной безопасности для неё вовсе не  излишня. Хорошо разогревшись на солнышке, она тут же искупалась в ручье (законы физики для холоднокровных не пустой звук) и принялась за дело.
 Эта была уже не первая линька и, памятуя о прошлых ошибках, гадюка сразу  начала с главного. Потёршись мордой о подходящий камень, она весьма успешно добилась того, что кожица отслоилась на губах. Чувствуя, как кожа постепенно сдвигается к хвосту, пресмыкающееся прибавило усилий. К линьке у гадюки помутнели не только брюшные щитки, но и глаза, что привело к  резкому ухудшению зрения. Поэтому,   боясь неверно оценить потенциальную опасность, змея от греха подальше  забралась туда, где никак не предполагала встретить всадника.   
Сантиметр  за сантиметром сдирая с себя старую шкуру, гадюка совсем потеряла  бдительность, больше заботясь о собственном здоровье. А было оно у неё далеко не железным. Решившись на вторую за сезон линьку, она надеялась вместе со старой шкурой избавиться и от болезней.
Конечно, у подавляющего большинства тех, кто случайно мог   узреть этот физиологический акт, сразу бы возникли неприятные чувства, выражаемые мерзкими словами, вроде «гад», «гадость», «гадкий».
Однако в оправдание укусившей Висхана старой, донельзя больной гадюки, стоит напомнить, что Господь сначала сотворил змей, как впрочем, пауков и тараканов, а уж затем, со значительным разрывом во времени, и человека.
И когда над почти уже потерявшей всякую бдительность гадюкой громадная лошадь занесла своё смертоносное копыто, ей не оставалось времени, чтобы разобраться, идёт ли речь о прямой агрессии или эта встреча – дело случая. Нанеся превентивный удар, она отступила, полагая, что и новую атаку и спасительное бегство надёжней начинать с дальней дистанции.  Ну, а то, что под жало вместо лошади попал всадник, не беда. Врагов надо бить, а не считать.
 

 ***

 
Шансов на то, что Ахтаев встретится   именно с этой змеей, да ещё и в таком месте было один  на миллион. Но от этого ничуть не становилось легче. И  он стал судорожно ловить обрывки мыслей, пытаясь выверить единственно верную линию поведения.
Что делать, если человека укусила змея? На этот вопрос   Висхану пришлось теперь отвечать далеко не придирчивому школьному учителю, норовящему хотя бы на балл занизить оценку. И от ответа зависело само его существование.
Насчёт сыворотки можно было не беспокоиться. Отсосать яд тоже не представлялось никакой возможности – укус пришёлся в заднюю поверхность бедра. Как-то в одном классном боевике Ахтаев видел, что яд отсасывали простым гранёным стаканом, вводя в него подожженный фитиль и быстро прикладывая импровизированный вакуумный насос на место укуса. Но у беглого зэка не было даже такой малости. У  него оставалось лишь два средства: как можно больше пить, пытаясь   с избытком жидкости вывести яд, и как можно меньше двигаться, чтобы снизить скорость его всасывания. Но об этом чеченец просто не знал.   
На удачу Ахтаева, совсем рядом протекал ручей с чистой ключевой водой. Висхан со страхом ощущал, как немеет нога, на месте укуса нарастает отёк,  усиливается, становясь нестерпимый боль. Он почувствовал невыносимую жажду, и инстинкт самосохранения погнал его к воде.    
Весь ужас происходящего заключался в том, что Висхан ничего не мог предпринять. И осознание полной безысходности положения ломало волю, превращая тело в пока ещё живой, безвольный кусок плоти. Враг был жесток, коварен, беспощаден. Его невозможно было победить. Его невозможно было обмануть. С ним невозможно было договориться. От него некуда было бежать. Враг находился внутри Висхана, он стал частью Висхана и медленно, но неумолимо убивал свою жертву.
Вслед за болью подкатила тошнота, за ней рвота, мышцы стали слабыми, дряблыми.  Ахтаев обессилил настолько, что уже просто не мог пошевелить пальцем. Тело охватил жар, голова кружилась, ему казалось, что он проваливается в чёрную бездонную пропасть. От страха Висхан закрыл глаза и уже не имел сил, чтобы открыть их. Головокружение становилось всё сильнее, его подхватил плотный поток осязаемой   мглы, унося куда-то в бесконечную даль.  Висхан чувствовал, что мчится навстречу смерти. 
  Она явилась  ему в образе расчленённого лесника. «Нет, врёшь, не уйдёшь, урюк!» – раздался трубный глас из могилы. И тут же, разбрасывая покрытый конским навозом, плотно утрамбованный грунт, на поверхность земли поднялся окровавленный обрубок человеческого тела.
«Куда ж этот, гад, руки и ноги запрятал?» - недоумевал лесник, ковыряя землю расчленёнными коленными суставами. Наконец, добравшись до цели, он приладил конечности на свои места и, помахав крепко сжатым кулаком, в сторону пока ещё невидимого врага, угрожающе прокричал:        «Держись, абрек! Вот только голову  достану, вмиг до тебя доберусь».
Найдя багор на отведённом для него в хозяйстве месте, лесник проследовал к туалету и долго провозившись, зацепил из дерьма голову крюком за ухо. Осторожно вытащив её, он  тщательно отряхнул руками мерзкую жижу с лица и приставил отрубленную часть тела к кровоточащей шее. «Ну, теперь вроде всё собрал, - довольно произнёс лесник, - осталось дело за топором». 
Ахтаев видел, как лесник взял в руки топор. Чеченец знал, что враг обязательно отыщет его и будет долго с наслаждением рубить на мелкие кусочки, создавая кровавое месиво.  Висхан с трепетом осознавал, что ничего не сможет изменить, потому что это погибель пришла за ним, а её не обманешь. Ведь она появляется задолго до рождения человека и вовсе не исчезает вместе с ним. И Ахтаев стал смиренно ждать, когда смерть подойдёт и станет терзать его, в невыносимых мучениях превращая  ни во что.
Лесник шёл на него с высоко поднятой рукой, крепко сжимая топорище. Остро отточенная сталь ярко блестела на солнце, и Висхан со страхом наблюдал, как  кровавый пот, холодными каплями продавливаясь сквозь металл,  жирными шариками падает на зелёную траву.
    Конечно, Висхан просто жаждал поверить в то, что все русские   трусы и слабаки. Но в глубине души, даже на генетическом уровне, обусловленном  историческим опытом нации, он их боялся.  Как трепетали его предки, лишь завидев   несущие неотвратимую смерть казачьи  лавы и беспрерывные солдатские цепи.  И этот убиенный русский поднялся из пепла, как птица Феникс, и шёл в бой, чтобы раздавить гадину.
  В безумном ужасе, чеченец ринулся в сторону и, выпущенный недрогнувшей рукой, топор вонзился в старый, покосившийся ясень. Висхан, не выбирая дороги, мчался прочь, полностью осознавая всю  бессмысленность и  безнадёжность исполненной отчаяния попытки. Но разве мог он поступить иначе?! Плоть от плоти, кость от кости нохчий! И он бежал, пока оставались силы. 
  Топор с хрустом вошёл в спину, разрубив лопатку, застряв в рёбрах. Но боль была какой-то странной, вовсе не обжигающей и не парализующей. Будто в тело воткнули иголку. Лесник сбил свою жертву с ног и, работая топором как шинковкой, нанёс тысячу маленьких злобных ударов,  напоминающих комариные укусы. Живой труп продолжал с остервенением рубить  обессилившее, не способное к сопротивлению тело врага, но смерть так и  не наступала. Боль нарастала, постепенно превращаясь в сгусток непереносимого страдания. Но она не вела к смерти, казалось конец этому безумию так никогда и не наступит.
Висхан, как зверь, взвыл от отчаяния, моля судьбу пощадить его и… пришёл в сознание. Он лежал рядом с большим  лесным муравейником, в полутора десятках шагов от того места, где его укусила гадюка, весь с головы до ног облепленный муравьями.  Действие змеиного яда постепенно слабело и, «спасаясь от лесника», Ахтаев в горячечном бреду отполз в сторону.         
Тысячи маленьких смельчаков, защищая от вторгшегося врага свой дом, рискуя жизнью, вступили в неравную схватку. Они знали только одно: враг должен быть убит, если он не отступит. 
Очнувшись от охватившей всё тело ноющей боли, Висхан напряг руки и ноги и, ощутив упругость мышц, сразу понял, что яд не убил его. Он слишком много страдал и боролся, чтобы умереть от такой случайности. У судьбы было немало шансов  давно уже разделаться с ним. Но рождённый для великих дел, не умрёт на помойке!
Подтянув к животу ещё с трудом сгибающиеся ноги, он поднялся в полный рост и, пошатываясь от слабости, направился к ручью. Ахтаев отлично знал, как избавиться от туч ненасытных хищников, набросившихся на него. Прямо в одежде, он залез в воду и, с наслаждением  поглощая живительную влагу, стал радостно наблюдать, как течение реки уносит мерзких, обречённых на гибель, тварей. Что может быть слаще реализованной мести?!
 Вкус ключевой воды напомнил чеченцу о горных ручьях  родной Ичкерии. Как прекрасны бурные потоки, стекающие с расположенных на заоблачных высях ледников! Сколько лет уже не был он дома?! Так захотелось вдохнуть полной грудью дым тлеющего очага.  Разломить руками ещё горячий, только что испечённый матерью чурек.  Вцепиться  острыми зубами в чёрствый, будто камень, кусок сушёных на палящем солнце бараньих рёбрышек.    
С трудом, оттолкнувшись от  дна руками и ногами,  Висхан, преодолевая слабость,  выбрался  на берег.   Защемило сердце, нахлынула ноющая тоска. Родная Ичкерия была сплошь покрыта очагами пожарищ и пепелищ. И Ахтаев вовсе не спешил пополнить ряды героев павших за дело свободы, или ислама, или …  как там завтра всё это будут величать? Он знал, что русские в принципе не смогут победить чеченцев. Даже если сложит оружие последний «боевик».
«За что вообще началась война?- Спрашивал себя Ахтаев. -  Если отбросить всякие наслоения вроде ваххабизма, за то, чтобы меньше работая, больше иметь. То есть получить официальный статус государства – паразита, которому можно то, что не положено другим: незаконная торговля нефтью, наркотиками, оружием, рабами, икрой, да и мало ли что ещё под руку попадёт. Допустим, русские, задавив численностью, одолеют боевые отряды чеченцев. И что, сложив оружие, чеченцы бросят московские казино, контроль над рынками, прочий, хорошо налаженный криминальный бизнес и все, как один, съедутся в Чечню, чтобы там сеять на равнинах кукурузу и пасти баранов в горах?»
«У русских оставался шанс хотя бы не проиграть, - полагал Висхан. - Им надо было признать независимость Ичкерии и депортировать чеченцев, как преступный элемент. Статей в уголовном кодексе хватило бы на всех. Но разве под силу такое чмошникам, которые, прежде чем сделать какой-либо волевой шаг, трусливо озираются по сторонам:  «А что скажут соседи!»   
 «Существует и ещё один способ решения проблемы, - с презрительной ухмылкой подумал Ахтаев, - но о нём «цивилизованные» русские опасаются даже думать, не только говорить. Как боятся люди рассуждать об экономической  выгоде насильственной ликвидации стариков.   Чеченцы же были крайне  далеки от раскаяния,  расправившись с теми русскими, что имели наглость поселиться на земле вайнахов».
Висхан был абсолютно уверен, что при любом раскладе сил его народ зубами вырвет лучший кусок с общего стола и займёт достойное место под солнцем. Ему же, Ахтаеву, необходимо было   немного подождать,   затеряться на время в астраханских плавнях. А когда пробьёт час, можно будет вернуться в родной аул.   
 Положение беглеца оставляло желать лучшего. Из всего, что он смог «добыть» у лесника,  сохранились лишь служебная форма и нож. Лошадь потерялась и на его зов, точно знал Висхан,  не вернётся. Но он не спешил отчаиваться. На его пути   лежала большая река Мокша. По расчётам, до неё оставалось не более пяти километров. Взвесив свои силы, он продолжил движение по краю гари,  твёрдо решив, что до наступления ночи должен обязательно достичь русла Мокши. Висхан был ещё, крайне слаб, он  шёл медленно, часто подолгу отдыхая.

                ***

Уже темнело, когда густые заросли орешника вывели его к обрывающему крутым уступом берегу. Сгущающийся мрак скрадывал контуры окружающего мира, серебристая лента реки отражала в покрытой зыбью воде народившийся месяц, яркие, сочные звёзды. Место было безлюдным, лишь где-то вдали виднелись огни расположившегося вдоль берега реки села.
Внимательно осмотревшись по сторонам, Ахтаев  решил  заночевать здесь же в кустах. Стояла тёплая августовская ночь: холод и сырость не  пугали его.  Разбудил Висхана птичий гомон. Побродив по берегу, он нашёл заброшенный в воду вентерь и, не смущаясь, очистил его от рыбы.  Улов был просто огромен: крупная щука, лещ, с десяток карасей. Забрав добычу, он вернул вентерь на место, и быстро покинул берег, где его могли врасплох застать рыбаки.
Соорудив убежище  под стволом поваленного клёна, Ахтаев вдоволь наелся сырой рыбы (после лягушек она показалась просто деликатесом), и тут же завалился спать.  Висхан   ещё не полностью восстановился после укуса, и поэтому проспал весь день. Проснувшись, беглый зэк доел остатки уже распространяющей лёгкий запашок рыбы, и сразу двинулся вдоль берега в поисках автомобильного моста. Вскоре вдали показался вытащенный на сушу небольшой  ялик.  Быстро осознав ценность возможной добычи. Ахтаев прибавил шагу.
Он уже приближался к намеченной цели, когда услышал звонкие, беззаботные голоса. Чеченец затаился, незаметно подкрался  ближе.
- Ну вот, Ленчик, - убедительно рассуждал крепкий мускулистый мужчина, - а ты ведь как ещё спорила: «Кипр, да Кипр!» Теперь-то видишь,  где благодать!
- Да, Стасик, - искренне соглашаясь, ответила стройная красивая женщина с длинными светлыми волосами, - ведь правильно говорят: «послушай женщину и всё сделай наоборот!» Я тебя обожаю!
 С этими словами она нежно поцеловала его в щёку.   
Висхан злобно заскрипел зубами. У него так давно не было женщины. Но эта красивая, здоровая самка принадлежала другому. И Ахтаев, знал, что надо делать. Он  выбрал наблюдательный пункт и стал внимательно изучать окружающие предметы.   На костре в котелке дымилось какое-то варево и бьющий по ноздрям густой запах говорил о том, что молодые не пожалели мяса. Из палатки доносилась  тихая музыка; Висхан про себя отметил, что плеер ему не помешает. Впрочем, как и радиоприемник.    
- Я знаешь, Лен, - продолжали щебетать молодые, - с детства о таком мечтал. А когда с тобой в Приэльбрусье познакомились, сразу решил: «обязательно женюсь на этой девчонке, и наш медовый месяц мы проведём в свадебном путешествии по водной глади».
- Ты такой умница, такой у меня выдумщик, ты у меня один такой на всём белом свете, Стасик. Как же я тебя люблю! - пылко прокричала женщина, бросаясь мужу на шею.  В этом порыве было столько страсти, столько необузданной энергии.
Висхан просто сходил с ума. Он чувствовал, как его, измученная долгим воздержанием, плоть  разрывается от напряжения. Но Ахтаев боялся этого сильного, уверенного в себе мужчину.  Закусив губы, он стал ждать  наступления ночи, когда можно неожиданно напасть на потерявшего бдительность врага и, почти не рискуя, убить его.
- Ленусь, как же я хочу тебя, прямо сейчас! – мужчина подхватил женщину на руки и, словно держа на руках драгоценную   вазу, осторожно зашагал в сторону палатки. Он бережно положил жену на расстеленное на полу одеяло и, шепча что-то ласковое, опустился сверху.      
- Мой ненасытный, - учащенно дыша, вторила ему она, - иди же ко мне ближе, ещё ближе. Возьми меня всю без остатка. Ты просто зверь. Ураган.
- Да, да – кричала она в такт ритмичным движением. Ещё. Ещё глубже. Да. Разорви меня. Я сейчас просто сойду с ума. Ой,  мамочка, как же хорошо!
- Лена, Леночка. Люблю. Да, обними меня ещё крепче. Сильнее. Ещё. Лена.
- Стасик. Да. Да. Стасик.
- Леночка. Нет. Нет. О, да, да. О…о…о!
Висхан был в двух шагах от входа в палатку. Кто знал, что стоило ему слышать всё это и терпеть?!  Будто до упора сжатая стальная пружина, он замер в ожидании того мгновения, когда нанести удар будет уже не рано и ещё не поздно.
Мужчина в полном  изнеможении повалился на жену. Волны сладострастия одна за другой долго прокатывались по его упругому, гибкому телу, разливаясь лёгкими вздрагиваниями бархатистой кожи.
Висхан с точностью до миллиметра выверил центр мишени. Бесшумной тенью он метнулся вперед и с бешеной силой вогнал нож под лопатку по самую рукоять. А затем, выдернув окровавленное лезвие из пробитого сердца, тут же перехватил горло.
 Мужчина умер почти мгновенно. Придавленная трупом женщина закричала в безумном ужасе. Выставив вперёд руки, она пыталась хоть как-то защититься. Чеченец ударил её несколько раз по лицу открытой ладонью, а затем, отбросив труп в сторону, кулаком в солнечное сплетение. Окинув палатку взглядом, он тут же вырвал из лежащих рядом спортивных брюк капроновый шнурок и ещё раз для верности нанёс женщине удар кулаком в подбородок.
    Потом Висхан схватил безвольно разбросанные в стороны руки,  поднял их вверх и туго связал запястья. Всё тело женщины было забрызгано кровью мужа. Надавив коленом между ног, он навалился на неё сверху. В нескольких местах её губы были разбиты, и из ран сочилась кровь.  Как давно у него не было  женщины, тем более,   такой красивой.  Она была обворожительно неотразима. И это взбесило Висхана. Он  вновь злобно ударил плачущую от стыда и страха женщину кулаком по лицу, а затем обхватил ладонями её голову и стал с  остервенением сосать и кусать  губы, лицо, грудь.
Ахтаев чувствовал вкус её слюны и крови. Запах испуганной до смертельного ужаса самки, ее слабость и беззащитность вселяли в него безумное наслаждение. Никогда в жизни  он не получал от женщины так много. Она лишь стонала, скулила как недобитая собака и власть над ней давала Висхану невиданные силы. Его тело от затылка до пяток звенело как толстая натянутая струна. Он быстро овладел ею, и в полном изнеможении  сполз на одеяло.
Но чеченец не мог позволить себе расслабиться полностью. Рядом лежал втоптанный в грязь враг. И как бы ни был он слаб, пока враг оставался,  жив, он был опасен. А то, что он являлся женщиной, «слабым полом», усиливало угрозу вдвойне. Страшен тот удар, которого вовсе не ждёшь! 
 Она с презрением, молча, смотрела на Висхана. И это разозлило его.   Красивое лицо, стройное, гибкое тело, несгибаемая гордость во взгляде. Кавказские женщины тоже хороши, но как рано они угасают. К тридцати годам уже похожи на старух.  Больше всего на свете в этот миг ему хотелось, чтобы она стала его рабыней. Любое, даже самое малое превосходство русских выводило Ахтаева из себя. Как эта неотразимая красота. Как   сила духа беспомощной жертвы.
Висхан молчал. Эта женщина вопреки собственной воле, дала ему столько наслаждения. Он обожал её и за это ненавидел. «Отвернись!» - едва сдерживаясь, злобно прокричал чеченец. Он уже не мог  выносить  этот сверлящий взгляд, видеть её тело.  Но она, молча, продолжала  смотреть. Её взор впивался в   душу, вселяя в Ахтаева страх.   Он почувствовал   трепет, будто находился перед оглашающим безжалостный приговор судьёй.
Чеченец   посмотрел на измазанный кровью труп мужа. Перерезанная глотка торчала как открытый зев.  Вид залившей всю палатку крови   взбесил его! «Отвернись,  тварь!» – будто раненый зверь, прорычал Ахтаев, до боли в суставах, сжимая кулаки. Но её взгляд продолжал раскладывать его на молекулы. Он почувствовал, как  рассыпается душа.
  Трепеща от собственной слабости, Висхан завизжал как поросёнок. Наступив коленом на грудь, чеченец начал бить женщину кулаками по лицу, ломая зубы,  разрывая губы, выбивая глаза.  Он остановился, почувствовав боль в разбитых кулаках. Женщина уже была мертва.
 

 

 
   Глава пятая. День пятый. Среда 6  июля.
 
 
 
  - Вроде бы, как шум мотора, -  с тревогой прислушался Санёк. 
 Влад быстро вставил в ухо небольшой приборчик, размером с ноготь и, довольный полученным результатом,  сообщил друзьям.
- Слышимость отличная!      
- Что это? – удивился Макс.
- Ну,  типа продолжения сериала с омоновцами, там, в Ханкале, - улыбнулся Углов, - одна из маленьких ступенек на пути всеобщей киборгизации. человечества. Впрочем, эволюция   Хомо Сапиенс может пойти и другими путями.
   Поднявшись выше по склону, приятели опробовали приобретённые у Зухры двенадцатикратные бинокли ИК-300, совмещённые с приборами ночного видения.  В поле зрения показалась старая, обшарпанная «газель».  Вскоре  машина остановилась, и из неё вышло двенадцать крепких, высоких парней в камуфляже.               
- Спецназ, - вслух подумал Санёк, - в засаду! 
- Парни, давайте замрём, - распорядился Углов, - оценим обстановку. Если нас заметят, грохнут, сразу же, не задумываясь. Им-то лишняя возня ни к чему. Дюжина бойцов уверенно двинулась вперёд, они явно знали, куда и с какой целью направляются. «Газель», развернувшись, тут же тронулась обратно. Пройдя не более километра, отряд спецназа (Углов уже не сомневался в том, кто встретился им на «тропе войны») «оседлал» горную дорогу.
 Окинув местность быстрым взглядом, Влад решил, что путь не проходим  даже для легковых автомобилей.  Но, присмотревшись внимательней, он понял, что первое впечатление оказалось ошибочным. 
 Выдвижение группы спецназа было организованно профессионально: головной дозор, ядро, прикрытие.
 - Молодцы, - вслух подумал Углов, - но что же они задумали?
 Командир отряда сразу выдвинул по паре бойцов на фланги и в тыл.
- Зачем по двое?  -  усомнился Влад. 
- Да ты   просиди всю ночь один вдалеке от своих, - усмехнулся Санёк, - не ровен час и штаны обмочишь!
- Ну да, - согласился Углов, - одному страшновато. А вдвоём всё же  спокойней.   
Обеспечив охранение, командир определил задание основной группе. Бойцы в темноте принялись минировать горную дорогу. Санёк с нетерпением потянулся к прибору ночного видения.
- «Монки» ставят и ОЗМ-72, - тоном профессионала прокомментировал ситуацию казак, -  ну, МОН-50 больше для закваски, а ОЗМ-72 мины, хоть и старые, но надёжные. Разрываются сверху и в своём секторе дают зону сплошного поражения. 
- Слушай, - задумчиво произнёс Макс, - действуют так уверенно, видно по наводке.
- Да, пожалуй, без агентурных данных тут не обошлось, - согласился Углов, - смотрю я, в этих безлюдных горах бойцов с обеих сторон как у бомжа грязи под ногтями.
- Это точно, - покачал головой казак, - а провода-то не используют! Видно «богатенькие» ребята, обзавелись и комплектом беспроводного минирования.
- Давно пора, - ухмыльнулся Влад, - а то попробуй в потёмках провода провести, да замаскировать.  Плохо вкопаешь, порвёт его машина и переделывай всё заново.
- Мужики, они тут до утра будут куковать, - размыслил Санёк, - а нам надо ноги  делать. У них своя свадьба, у нас своя.
 - Сигнал, - чуть было не закричал от радости Углов, - маяк подаёт сигнал!
 Он быстро определил на местности координаты маяка и собственное положение. Расстояние, разделявшее две точки, было не более двадцати километров. Сделав ещё пару замеров, Углов сообщил.
- Маяк  движется со скоростью около пятнадцати километров в час. Значит, они перемещаются по горной дороге на автомобиле. И через час с небольшим будут здесь. В машине Димка. Спецназ взорвёт её и глазом не моргнёт. Надо  что-то   предпринимать!
- Влад, - активно помогая себе жестами рук,  эмоционально заговорил казак, - надо перерезать путь машине, не допустить, чтобы спецназ успел сделать своё дело. Срочно выдвигаемся вперёд, по ходу пьесы разберёмся.
 - Вперёд! – скомандовал Углов.
Группа тут же бесшумно двинулась навстречу быстро приближающемуся  маяку. «Надо поставить на растяжку РГД-5, - судорожно ловил мысли Углов, - это введёт боевиков в замешательство. Они, без сомнений, покинут машину, чтобы рассредоточиться на местности. Из засады перебить их будет несложно, но Димка! Чёрт побери! Как в такой сутолоке не задеть брата?!»
Возникший в сознании вариант атаки был далеко не лучшим, но ничего более подходящего не приходило на ум. Раздался едва слышный гул мотора. От неожиданности Углов остановился. Макс с Саньком тут же замерли.
- Шум автомобиля, - в недоумение произнёс Влад, передовая «слухач» Саньку.   
- Ну и что? – не понял казак.
- До  маяка ещё километров десять, - включая наладонник, пояснил Углов, - а звуки совсем близко.
- Так может быть это другая машина? - усомнился Макс.
- Ну да, другая! - обрадовался Санёк, - и спецназ охотится за ней.
- Ложись!  - падая на землю, тревожно скомандовал Влад.
Выдерживая определённую дистанцию, по горной дороге один за другим двигались два «уазика». Явно, боевики не предполагали, что на этой, не контролируемой войсками дороге у них могут возникнуть очень серьёзные проблемы.
Первый подрыв сработал великолепно. Машина чуть прокатилась вперёд и развернулась поперёк дороги. Углов хорошо знал, как важно было для спецназовцев «нажать кнопку» секунда в секунду, чтобы автомобиль не успел  пересечь зону поражения. В случае  если взрыв хоть немного запоздает, объект может быть поражён лишь частично, вдогонку и тогда дальнейшие действия бойцов уже зависят от складывающейся ситуации. Худший вариант – открытая стрельба.
 Вслед за взрывами ночную тишину нарушил сплошной гудок. «Убитый водитель уткнулся лбом в руль», - догадался Углов. В «ночник» было хорошо видно, как распахнулась дверца машины, и на дорогу выпал боевик.  От боли он  корчился в пыли, рядом валялся слетевший с плеча автомат. 
Второй «УАЗ» успел затормозить, не дойдя до зоны поражения. Из него тут же с громкими криками в полной растерянности вылетели три боевика. Явно, они находились в шоке. Бессмысленно озираясь вокруг, они испуганно водили по сторонам стволами автоматов. Уничтожить их одним махом не представляло большого труда. Но кругом стояла пугающая тишина.
- Почему не стреляют? - в недоумении спросил казак.
- Сейчас узнаем, - ответил Углов, не больше Санька, понимая задумку спецназовцев.
Боевики перестали оглядываться по сторонам и принялись громко выяснять отношения. Они никак не могли понять, почему нарвались на мину. Бандиты слишком хорошо привыкли к тому, что закладки делают в основном свои же. Оставалось только думать, что встретились с «братской» миной. Откуда же ещё взяться ей на дороге, которая ночами никем не контролируется?!
Уже не страхуясь, чеченцы двинулись к изрешеченному осколками «уазику». В этот момент раздался ещё один «дуплет» взрывов. Разорвавшиеся в воздухе мины ОЗМ-72 «погасили» всё живое на отведённом для них участке. Попал  в зону сплошного поражения и вывалившийся из «уазика» раненый боевик.
 С трудом, отведя взгляд от завораживающей картины ночной бойни, Углов с трепетом включил наладонник. Автомобиль с  маяком  неумолимо приближался. Влад готов был отдать приказ о выдвижении навстречу, но события опять резко изменили свой ход. Во втором «УАЗе» кто-то остался. Машина начала быстро разворачиваться. Ничто не мешало спецназовцам достать автомобиль из «бесшумок» и превратить водителя в решето. Но группа мгновенно покинула поле боя, уходя на место эвакуации.
«Чёрт возьми, - ещё больше удивился Углов, - они исчезли, даже не проведя досмотр уничтоженных объектов. Не забрав ни оружия, ни документов, ни боеприпасов. Но в этом есть своя железная логика. Оставшийся в живых боевик будет абсолютно уверен, что люди вовсе не участвовали в ночном побоище». «И предупредит, - тут же мелькнула страшная мысль, - группу, которая сопровождает Димку».
- Его надо валить, - вслух произнёс Углов вытекающую из логики развития событий мысль.
- Однозначно, - согласился Санёк.
 И Влад почувствовал, что они думают в унисон.
- «Уазик» перекроет дорогу, - пояснил Углов, - и машина с маячком не сможет его объехать. Здесь просто негде. Это лучшее место для засады. Спецназ уже далеко. Да им и не интересно, если что и услышат. Они своё дело сделали. Я залягу с ВСС. Если что, подстрахуете. Но на такой скорости, думаю, больших проблем не будет.
- Ну, сейчас, - не отказал себе в удовольствии вспомнить старую, ещё советскую прибаутку Санёк, - такая начнётся борьба за мир, что камня на камне не останется. 
Влад улыбнулся. Казак нравился ему всё больше и больше.
- И это, - обращаясь к невидимому врагу, добавил Санёк, - станет твоей самой большой ошибкой, приятель, конечно же, после рождения!
Влад замер в ожидании. Боковым зрением он видел, как Макс ощупью перевёл АКМ на автоматический огонь,  и тут же занял боевую позицию. Санёк отомкнул магазин автомата, проверил его наполнение. Убедившись, что оснований для беспокойства нет, он вновь пристегнул магазин, дослал патрон  в патронник  и ещё раз проконтролировал положение предохранителя.  «Молодцы парни, просто молодцы, - искренне залюбовался действиями соратников Углов, - и чтобы я сейчас делал без них?»
«Уазик» приближался. Влад приник к прицелу. Секунды тянулись, как геологические периоды. Боевик мог думать в этот миг о чём угодно, но, без всякого сомнения, не о пуле снайпера, поджидающего его в нескольких десятках шагов. Лязг затвора и лёгкий хлопок бесшумного выстрела утонули в звуках, издаваемых работающим автомобильным двигателем. Влад сократил расстояние до минимально возможного, он бил наверняка.
 Оптика «ночника» позволяла отчётливо разглядеть, как выпущенная им пуля прошила голову бандита почти точно между глаз. Смерть наступила мгновенно. Даже не успев вскрикнуть, боевик завалился набок. Выждав время, Влад убедился, что второй выстрел не нужен. По его команде все трое подошли к машине.
- Бах! И лежит безмятежно рядом с собственными мозгами, - открывая дверь, без всяких эмоцией произнес Санёк и добавил, -  буьйса дина хуьлда хьан. Могушалла  муха ю хьан?»
- Ты что там бормочешь, Санёк?  - удивился Максим.
- Да вот пожелал моему вайнахскому брату доброй ночи на его родном языке, ну, и, как положено в таком случае, поинтересовался состоянием здоровья.
- Парни, - строго оборвал разговор Углов, -  маяк  приближается, всем в засаду.
Не доехав метров шестьсот до перекрывшего дорогу «уазика», боевики бросили «Ниву», на которой они передвигались, и стали удаляться от машины в сторону почти под прямым углом. Влад понял, что бандиты почуяли опасность. Это вовсе не означало, что они понимали, откуда она исходит. В то же время напасть на отряд на марше и перебить врагов, не тронув брата, было несравнимо легче, чем сделать это в автомобиле. И Влад отдал приказ немедленно преследовать врагов.
   
                ***
 
Четверо  боевиков появились в поле зрения ровно в полночь. Однако Дмитрия с ними не было. Кроме автоматов с подствольными гранатомётами, бандиты имели при себе два переносных зенитно-ракетных комплекса. 
- А  ПЗРК  им зачем? – в недоумении произнёс Максим.
- Наверное, хотят садануть по вертолёту, - предположил Углов.   
- Влад, ну а  как же Дмитрий? Маяк  здесь,  а его нет, - растерянно спросил Макс.
- Надо подтянуться ближе, может быть что-то и прояснится, - уже не надеясь на удачу, ответил Углов.
После напряжённого  часового перехода боевики  остановились на отдых.  Тщательно маскируясь, скрываясь, чтобы не угодить под прицел, приятели приблизились к врагам на расстояние, где шансы попасть под пулю возрастали многократно.  И тут же приготовились к схватке, которая могла начаться в любой миг, и вовсе не по их желанию. Скрупулезно изучая в прибор ночного видения каждую деталь, Влад чуть было не вскрикнул от изумления. На руке предводителя группы висели часы Дмитрия.
- Черт возьми, - в сердцах прошептал Углов, - попались! 
- Что случилось, Влад? – с тревогой спросил Макс. 
- Понравились часики «товарищу», вот и забрал у Димки, - гася эмоции рьяной жестикуляцией, тихо ответил Углов, - теперь только у него и можно узнать, куда он брата дел.
- А почему ты решил, что он? – удивился Санек.
- А кто же? – не понял Влад, - видимо уже перепродали брата, сволочи.
- Ну, поживём, увидим, - не унывая, ответил Санек, - надо идти по следу. Ночью всех завалим, а этого козла я на изнанку выверну. Он нам всё расскажет, даже и то, что не знал.
Восстановив дыхание, главарь банды включил рацию и начал  общаться с кем-то в эфире  на чеченском языке. Расстояние до боевиков было слишком большим, чтобы можно было различить слова.   
- Давай быстрей «слухач»! – нервно прошептал Санёк, обращаясь к Углову.
- Опоздали малость, - объяснил ситуацию казак, когда главарь выключил рацию, - ясно одно: они выходят   на связь каждые два часа. Но с кем?! А если там Димка? Через пару часов я   этим « слухачом» подкрадусь к ним вплотную и «вникну в суть беседы».
- Санёк, - недоверчиво уточнил Углов, - они же говорили на своём,  неужели ты так хорошо знаешь   чеченский.
- Тут прикол по телику показывали, - улыбнулся казак, - один словак (народ этот, надо заметить, не велик) залез на самый высокий в мире водопад, где-то в Южной Америке, ну и от радости матом высадил. По-словацки, конечно же, не  по-испански. Подходит к нему незнакомец и на чистейшем словацком языке, замечает: «Пан, крайне  неприлично так грязно ругаться в общественных местах».
  - Ну, а твой уровень в чеченском? – всё ещё не веря в удачу, спросил Углов.
- Ну, может быть, школьное сочинение на языке вайнахов на пятерку и не напишу, а общий базар, где в рамках чеченской грамматики тридцать процентов русских слов, осилю влёгкую.
Быстро восстановив силы, бандиты вновь тронулись в путь. Выдерживая дистанцию, приятели неустанно следовали за ними. К моменту окончания двухчасового цикла, Санёк выдвинулся вперёд и, едва чеченцы остановились, тут же замер почти рядом. Боевики отдыхали недолго, несомненно, они торопились. Вскоре Влад и Макс подтянулись к Саньку.
Очередной выход  боевиков на связь принёс немало информации. Они явно страховали какую-то группу, хотя имели и свою тактическую задачу. Переносные зенитно-ракетные комплексы не оставляли сомнений в их целях. Но к чему стремились  подельники бандитов, было совершенно не ясно.  Влад прекрасно понимал, что его время измеряется даже не минутами.
 - Этих троих надо валить сразу, главаря уничтожать нельзя, - твёрдо распорядился Углов, - придётся рискнуть. Подтянемся вплотную. Я подстрелю из «снайперки» вожака в ногу. А оставшихся вы снимите автоматными очередями.
- Влад, - усомнился казак, - мы же, в натуре не спецназ. Я ж их изрешечу   по-любому. Пока патроны не кончатся. Может быть,  дождёмся утра? Тут недолго осталось. На рассвете и уделаем.
  - Хорошо, - согласился Углов, понимая, что казак абсолютно прав. В предложенном Владом варианте оставить человека в живых было несравнимо труднее, чем ликвидировать его.
Отряд непрерывно шёл по следу.   Начинало рассветать.   С каждым мигом осознание того, что предстоит в ближайшее время смертельный бой, становилось всё более отчётливым. Вдруг в один миг чеченцы исчезли из поля зрения. Ощущение, что они провалились сквозь землю, было наиболее верным.
- Где-то схрон рядом, зуб отдаю! – ни на миг, не сомневаясь в верности сказанного, важно  произнёс Санёк, - тут же  кругом нарыто «кротами». Чуть ли не города подземные. И с банями, и со складами еды и с зимним отоплением. На растяжки бы не напороться! Мастера ещё те. Не успеешь оглянуться, ноги в стороне, а кишки  сбоку.
Тщательно осмотревшись, друзья со всеми предосторожностями стали продвигаться вперёд к предполагаемому месту схватки. Вскоре их усилия увенчались успехом. Небольшая, густо поросшая кустарником яма являлась выходом из поземного блиндажа, закрытого надёжной деревянной дверью. Похоже, боевики никуда не торопились и решили задержаться под землёй. Ведь в таких схронах можно выспаться на мягкой постели, приготовить горячую пищу, при необходимости даже и помыться.
- Будем ждать,  - нехотя согласился Углов, -   так или иначе, должны же они выйти на белый свет. Тут мы их и встретим.
- Влад, - с тревогой уточнил Макс, - а если там, под землёй их уже кто-то ждёт. Может быть те, с кем они поддерживали связь. Вдруг это отряд усиления и Димка уже в схроне?!
- Я как-то об этом не думал, - растерялся Углов, - в любом случае они не станут держать брата в этом «кротовнике» долго. Его надо уводить из Чечни. Иной логики нет.
- Хорошо, - согласился Макс, - будет день, будет пища.
- И новые  возможности для работы со стрелковым оружием, - не преминул добавить Санёк.
 
                ***

Потянулось  долгое ожидание. Первым в караул заступил  Углов. Он взял на себя самые тревожные часы рассвета, когда сон, особенно крепок и опасность превратиться из охотников в добычу подкрадывается со всех сторон. Лес не спеша, отряхивал с себя остатки ночной дрёмы, над покрытыми сплошной зеленью отрогами медленно и величаво поднималось солнце. Но «кроты» вовсе не торопились покинуть свою «нору». В принципе, понимал Углов, они могли залечь в   берлоге и на сутки, и на неделю. При полной автономности жизнеобеспечения ничто не мешало бандитам поступить именно так.
Однако у Влада не было совершенно никаких зацепок, кроме маячка на браслете часов брата, в которых щеголял главарь боевиков. Осознание того, что может понадобиться штурм подземной крепости, холодило душу. Выиграть эту схватку было практически невозможно. Густой туман, молочным маревом заполнивший  лощину, медленно поднимался вверх.  Видимость стала просто ужасной. 
  Влад осмотрелся по сторонам. Весь остаток ночи шли буковым лесом. Могучие светло-серые стволы, гладкие и ровные, будто литые колонны, стремительно уходили в небо. Было сыро и сумрачно, кругом стояла непривычная тишина. Птицы не спешили залетать в буковые рощи. Лишь под утро, по мере подъёма в гору, растительность в лесу сменилась.
«Вся жизнь, - подумал Углов, - как будто специально кем-то скроена из лоскутков противоречий. Тот же бук.  В лесу буковом мрачно, и безмолвие почти гробовое. А сделай из его  древесины музыкальный инструмент - запоет, не наслушаешься».
 Подошло время заступать в караул Саньку, но Влад не спешил будить соратника. Вспомнилась армейская шутка: «не откладывай на завтра то, что можно сделать послезавтра». 
Туман постепенно уходил вверх, очертания предметов принимали всё более отчётливые формы. В полусотне  шагов   Влад обнаружил небольшую поляну, над которой  возвышалась бронзовая в лучах восходящего солнца сосна. Кое-где меж берёз виднелись хоть и низенькие, но коренастые сочно-зелёные ели. Зелёные макушки берёз казались покрытыми розовыми венцами. «Странно, - смятенно  подумал Углов, - что это здесь творится?»
 «Чёрт побери, - тут же про себя выругался он, - совсем разучились природу понимать, боимся каждого куста. Это же просто кончики тонких ветвей ореолом розовеют в лучах восходящего солнца».  Влад вспомнил, как проезжая по Украине, в местах,  затронутых  влиянием Чернобыля, он видел деревья-мутанты, кроны которых очень удачно подходили для кадров к блокбастеру – катастрофе. На ум тут же пришёл  анекдот.
- Дедушка, а правда, что в наших местах атомная электростанция стояла?
- Правда, внучек, - отвечает дед, гладя внука по голове.
- Дедушка, а правда, что она взорвалась?
- И  это, правда, родимый, - соглашается старик, гладя мальца по второй голове.
«Скоро будем видеть растения и животных, - с тревогой поймал себя на мысли  Углов,-   только по телевизору, да обязательно в сопровождении комментария ведущего!»
  Влад скользнул взглядом по стройному,  уносящемуся   ввысь стволу сосны.  Глазам предстал пронзительно-синий купол неба, словно возлежащий на зубцах заоблачных скал. По краям купола небосвод светлел, будто тая в отсветах белоснежных гор.
Вдруг в вышине что-то быстро  замелькало.  «Дикие горные голуби!» – обрадовался  Углов, залюбовавшись сверкающими в небесах серебристыми точками.  «А вот и орёл, - машинально отметил про себя Влад, - без него не осветится! Ничего не попишешь, вершина экологической цепи. Горы без орла, всё равно, что свадебная ночь без невесты!»
«Внизу, в лощине, - вспомнил свой армейский опыт Углов, - туман с утра как молоко. Не разбежишься. Чуть солнце припечёт, начинает марево вверх ползти,   взбираться по склонам,  делиться на облака. Те облака, что  ленивей, повиснут на хребте, а которые сноровистей, да беспокойней, пойдут по небу колобродить».
«Пора Санька будить», - подумал Влад.  Господа террористы, похоже, никуда не спешат. 
«Кар-р-р!» -   послышался тревожный голос старого ворона. «Что это ты так взволновался, дружок?» - обеспокоился Углов, тут же снимая автомат с предохранителя. Он внимательно  осмотрелся по сторонам, но в поле зрения не возникло ничего подозрительного. «Ага, - радостно прошептал Влад, - попалась, которая кусалась». На опушку, недалеко от того места, где над лесом возвышалась сосна, вышла великолепная косуля, завораживающая грациозностью и совершенством форм.
«Так, - прикинул  он в уме, - ворон встревожился, косуля на поляну выскочила. Кого это они почуяли? Не хватало нам, чтобы сейчас бурелом затрещал под  медвежьими лапами.  А то и кабан из леса вывалится!»
По краю поляны бесшумной тенью мелькнула рысь,  тут же растворившись в чащобе.  «Нет, друзья, - словно ведя спор с невидимыми обитателями леса, прошептал Влад, - не до вас мне. На другого зверя тут охота.  А он-то  опаснее и рыси, и медведя. Самый страшный зверь: человек! Так что разбегайтесь по добру, по здорову. Лес большой, разминемся. А свой след мы крепко чуем, и с этой тропы уже не свернём, пока шкуру с добычи не снимем».
«Санёк,   - негромко произнес он, наклоняясь к казаку, - подъём». 

                ***

- Спят, бандюки, мать их за ногу, как сурки, - возмутился казак, - а если они через другой выход дёрнут?   
Влад показал на дисплей.
- Малейшее передвижение маяка тут же отобразится на приборе.  Похоже, спешить им некуда, хотя как раз это крайне странно.
- Да там же темно, как в гробу, - развил мысль Санёк, - это нам солнышко за шиворот светит. А у них тишина и покой.
- Ну, ничего,  скоро заснут навечно, - уверенно добавил он.
В этот миг  в схроне послышалось шевеление. Влад тут же разбудил Максима.   Четверо бандитов,  щурясь от дневного света, один за другим, стали вылезать наружу. 
- Резанём? –  спросил казак.
- Нет, – однозначно ответил Углов, - вдруг в схроне кто-то остался? А если там Дмитрий? Надо убедиться, что вся группа выбралась наружу. А  уж по ходу пьесы разберёмся.
Чеченцы, совершенно не чувствуя опасности, разбрелись по округе и, справив нужду, вновь собрались вместе. Похоже, культовые действия, связанные с принадлежностью к радикальному течению ислама – ваххабизму были совершены ещё в схроне. Впрочем, отсутствие таковых Углов вполне относил и к отсутствию надлежащей набожности. Ровно в девять (Влад взглянул на часы) на рации главаря сработал сигнал, и бандит тут же заговорил. Санёк мгновенно вставил в ухо усилитель слуха, машинально снимая автомат с предохранителя.   Углов замер, положив палец на спусковой крючок винтовки. Сквозь оптический прицел Влад отчётливо видел, как говорящий по рации чеченец громко засмеялся, оскалив большие, крепкие зубы.  Отключив рацию, главарь отдал распоряжения подельникам.
- Сейчас минировать будут, а ПЗРК, видишь, там оставили,  - пояснил Санёк, -  время значит, у нас ещё есть.
- Выходит, в схроне людей нет? – уточнил Углов.
- Хрен его знает! – усомнился Санёк, - не мешало бы проверить.   Этот, что с рацией, спросил, мол, как клиент. По-русски это слово сказал. А потом засмеялся. Тот ему ответил типа, да он, ну клиент, пока по горам тут шастает, спортсменом – разрядником станет. Ну, этот фразу повторил и заржал. И сказал, что будут выдерживать заданное расстояния и дальше. Они, однозначно, прикрывают другой отряд. Те выше в горы уходят, а эти страхуют в арьергарде. 
«Клиент», - вслух подумал Углов, - неужели Димка?
- У них и спросим, – твердо ответил казак.
Сняв с плеч «разгрузку», главарь извлёк из внутреннего кармана изогнутую коробку «монки». «МОН-50, - мелькнуло в сознании Углова, - 489-540 убойных элементов в виде пакета стальных шариков, уложенного поверх семисотграммового заряда «пластита-4», запрессованного в корпус». В это время подельники бандита занялись миной ОЗМ-72.
Главарь установил мину на четыре тонкие, как у детской игрушки, ножки и приготовил запал, окончательно выверяя направление взрыва. «И сотни смертоносных шариков, - с содроганием подумал Влад, - понесутся всё сметающей волной, корёжа людские тела, превращая их в месиво, в невообразимую кашу, цвета несвежего мяса. Наполняя сырое марево густого тумана мельчайшими частицами пузырящейся человеческой крови».
Чеченцу оставалось только ввернуть запал, и не имеющая элементов самоликвидации мина на долгие годы превратилась бы в источник смертоносной опасности. Не было у неё и штатных элементов неизвлекаемости.  Любой, подошедший с нужной стороны, человек мог вывернуть запал и стать владельцем грозного оружия. Но Углов прекрасно понимал, какой риск таится в разминировании. И он отдал приказ: «Огонь!» 
  Распределившиеся на местности, боевики превратились в отличную мишень. Влад навёл лазерный прицел на левое бедро главаря и выстрелил. Пуля вошла точно в цель. Макс и Санёк открыли автоматную стрельбу. Чеченцы тут же попадали навзничь. Выждав время, друзья осторожно подкрались к сражённым бандитам. Все были мертвы. Шальная автоматная пуля прошила насквозь и главаря. Допрашивать был некого.
Углов с трудом  сдерживал досаду.  «А на кого обижаться? – в упор спросил он себя, - на парней, что, рискуя собственной жизнью, отправились со мной в этот поход?!»  И он решил осмотреть схрон, используя последний, почти нереальный шанс. Освещая себе путь фонариком, он тщательно обследовал блиндаж. Дмитрия там не было! От собственного бессилия Владу хотелось выть волком. Время неумолимо двигалось вперёд, отрезая один за другим шансы на успех.
Но смириться с тем, что всё потеряно, Влад не мог ни при каких обстоятельствах. Мозг лихорадочно работал, ища спасительную зацепку. Взяв рацию главаря дрожащей рукой, Влад привёл прибор в действие. На дисплее замелькали цифры таймера. Отчёт времени шёл в обратном направлении. Таймер показывал один час сорок пять минут. Взглянув на свои часы, Углов быстро сообразил, что контроль очередного двухчасового цикла времени начался сразу после окончания разговора.
«Значит, - быстро понял Влад, - как только все цифры выйдут в своём движении на ноль, последует сигнал вызова в эфир. Но на связь никто не выйдет. И тогда в отряде, связанном с убитыми бандитами единой, но пока  не ясной цепью, поймут, что произошёл сбой. У нас есть ещё почти два часа. Что это даёт? Да ничего! Мы даже приблизительно не представляем, где находится этот отряд. К тому же с чего я взял, что «клиент» - это Димка?»
 Влад каким-то шестым чувством понял, что кроме этого электронного устройства, ставшего боевым трофеем, надеяться ему не на что. Макс и Санёк замерли в почтительном ожидании, боясь даже шумным дыханием помешать Углову. Продолжая изучать прибор, Влад, проверив все возможные функции, обратил внимания на ярко выраженный сигнал, исходящий из динамика аппарата. Углов уловил, что смог обнаружить включение вызова аналогичного устройства. 
«А что если я наткнулся на группу, с которой связывался убитый бандит?» - спросил себя Углов. Он тут же зафиксировал местоположение поступающего сигнала,  и наложил его на топографическую карту Чечни. Позывной исходил точно из русла Аргуна, юго-западнее Итум-Кале.
Влад посмотрел на часы. До срока выхода убитого бандита в эфир оставалось всего полтора часа. Сомнения перерастали в догадки. Уточнив собственное положение на местности, Влад сопоставил расстояние. По карте до источника сигнала выходило чуть больше восьми километров. Но в горах расстояния измеряются часами пути. Вкратце объяснив соратникам суть дела, Углов скомандовал: «Срочно выходим, надо спешить!»    
Друзья беспрекословно подчинились старшему группы. Через полчаса быстрой ходьбы Влад остановился, сделал новые  замеры. Расстояние между ними и источником сигнала определённо сокращалось.  Объект перемещался значительно медленнее. Сравнив скорость движения, Углов понял, что к концу светового дня, если удастся сохранить темп, они смогут настичь преследуемый отряд.
 Послышался вызов в эфир. Влад взглянул на дисплей. Таймер зафиксировал только нули. Позывные были долгими и настойчивыми. Когда, наконец, они прервались, Углов попытался поймать сигнал, но он отсутствовал. Похоже, те, кто выходил на связь с бандитами, для избежания возможной опасности, отключили маяк.
 Влад поставил себя на место боевиков, которых он преследовал. Если они на самом деле уводили Дмитрия к грузинской границе, то потеря связи с группой прикрытия могла истолковываться совершенно по-разному. Отряд мог попасть в засаду федералов, нарваться на мины, подвергнуться атаке с воздуха. Предположить, что подельники уничтожены людьми, спасающими похищенного учёного, было можно. Но, без сомнений, в ряду рассуждений, такая мысль окажется не самом последнем месте, как наименее вероятная.  Тем не менее, чеченцы на всякий случай   изменят маршрут и выставят арьергард.
 Ещё раз, детально изучив рельеф местности высокогорной части Чечни, Углов уверился: до определенного момента боевикам просто некуда сворачивать. Сопоставив скорость движения бандитов, Влад понял, что в девяти шансах из десяти они решатся до конца светового дня добраться до развалин старого языческого храма, чтобы уже оттуда на рассвете резко поменять курс. И тогда отыскать их в покрытых густыми лесами горах станет практически невозможно. Влад решил двигаться прямо наперерез бандитам, что, кроме прочего, позволяло избежать возможных засад. Подробно объяснив ситуацию соратникам, Углов, с надеждой посмотрел им в глаза.
- Влад – твёрдо, без малейших сомнений ответил Санёк, - тому пацанчику, что марафон первым пробежал, было куда как легче, чем нам. Домчался, а там хоть трава не расти. Сказал главное и крякнул. Нам же не просто добраться надо, но ещё и при силах. Но ни хрена - сделаем!
- Справимся! – поддержал его Макс.
- Ну, тогда вперёд, - не скрывая восхищения друзьями, произнёс Углов.

        ***
До самого полдня отряд не остановился ни на минуту. На привале Углов произвёл соответствующие расчёты.
- По мере приближения к боевикам, - Влад стал излагать   свою версию предстоящего разворота событий, - опасность возрастает пропорционально сокращению расстояния. Поэтому мы должны подступать к ним по другому отрогу.   Если они по ходу движения колонны выставят дозоры, то, по крайней мере, по пути следования, но никак не в стороне от него.  Как только они попадут в зону видимости, мы, находясь от бандитов всего в полутора-двух километрах,   с помощью бинокля сможем контролировать каждый их шаг. Сами же постоянно будем пребывать вне   досягаемости. 
- Есть одна мыслишка, - внимательно выслушав Углова, задумчиво произнёс Санёк, - их, ну, так сказать, террористов, надо валить всех сразу. Желательно, конечно, ночью. Хотя как получится, можно и днём. Только одним ударом.  Ведь первое, что они сделают, когда включат заднюю, это замочат Димона. Как пить дать!
- Что ж, - согласился Влад, - так и будем действовать.   
- Господа-товарищи, - посмотрев на часы, разыграл возмущение Максим, - война-войной, а обед по расписанию.
- Верно, - согласился Углов, «здоровый дух в здоровом теле». Но придётся ограничиться консервами.
- Это не беда, - улыбнулся Санёк. Помнишь, ещё Василий Иванович Петьку поучал, что надо вплотную заниматься консерваториями. Ну, чтобы хоть дети и внуки, то есть, мужики, мы с вами наелись консервов. Чапаев-то стратег и тактик был ещё тот. Вот и результат на лицо. А ты, Макс, расскажи Владу о нынешних «консерваторах», ну, то есть, «консерватоторах».
- Ты   «великого химика» Адама имеешь ввиду, - уточнил  Максим.
         - Ну, да, - засмеялся Санёк, - а то кого же?!
        - В общем,  так, - быстро входя в роль рассказчика, Макс весь преобразился,-  первой лекцией в первый день занятий поставили «общую химию». Ну, вызывает препод к доске одного пацанчика из-под Итум-Кале.  Адамом Басаевым его звали. И ударение, конкретно, на первую букву. Дескать, это там, в Библии, Адам. А у нас всё по-взрослому. У нас своя дорога. Потому и Адам. Ну, короче, выходит он к доске, получает задание:  «Пиши Басаев – азот плюс кислород равняется…»
Ну, тут уж любой   автоматически мелом на доске  и вывел  бы: «N2 + О2». Адам же, не долго думая, принялся за дело:  «Азот плюс кесларот».
Мало того, что понятия об обозначении химических элементов никакого, так ещё и три грамматических ошибки усадил в одном слове. Препод на него безумными глазами смотрит, да и, по аудитории смешок прошёл. Ну а с Адама, как с гуся вода. Не поймёт никак, где смеяться надо!
 – Ты, - говорит химик, - в школе предмет учил?
- Нет, - отвечает Басаев, - не вышло. Высоко в горах живем. Учительницу на такой высоте головокружение одолевало. Вот она обратно в Грозный и уехала. А другой и не было.
Короче, погнал он: «Моя твоя не понимать». А там это катит на полную катушку. Ну и замяли для ясности. А что тут выяснять, если он по этой самой химии на вступительных экзаменах пять баллов получил!
- Кошмар! – непроизвольно вырвалось у Влада.
- Ну,  кавказский менталитет, это же штука своеобразная, - вставил реплику Санёк.
- В каком смысле? – ухмыльнулся Углов.
- Изнутри надо прочувствовать. Тут на пальцах объяснить легче, чем словами.  Вроде как с «жиро»! – казак посмотрел на Углова с превосходством профессионала, поучающего любознательного дилетанта.
- И где ж тут «собака порылась»?  - копируя одесский акцент, весело спросил Влад.
- Прикинь! – Перехватил инициативу Макс. – Зарезал, например, ты гражданина Умарова. И тут же приобрёл кровника в лице его брата. И вот идёшь ты по аулу, даже не подозревая о сгустившихся тучах. А брат Умарова не дремлет. Ты давно уже на мушке. У кровника же проблема лишь в одном: то ли сердце тебе продырявить, то ли мозги из башки высадить. Пока он думку думал, ты из поражаемой зоны уже и вышел.
А так, как ни хрена не знаешь, что жив, остался совершенно случайно, идёшь прямо к его дому. Так путь короче! Ну и немного заплутал. Самое время справиться: как тут, чёрт побери, на край аула выбраться. Ну, постучишь в первую же попавшуюся калитку. Типа, люди добрые, подскажите, в беде не оставьте. Тут-то ты, как говорится, и попал на бабки. К Умарову обратился! А он кинжал хватает и навстречу!»
- Вот, Владислав, - победоносно взглянул на Углова Макс, - попробуй с трёх раз отгадать, зачем гражданин Умаров взял в руки холодное оружие.
- А что тут выяснять, - в тон ответил Влад, - чтобы «зарррэзать гяуррра», как паршивого шакала.
- Слабо! Мелко плаваешь! – Засмеялся Санёк, развивая начатую Максимом тему. - Копай глубже. Никакое это не холодное оружие, а самый настоящий инструмент животновода. А забота у хлебосольного Умарова одна: «Человек в ворота постучался. Человек – гость. Гость – хозяин в доме».
И заводит он тебя в саклю. Да не в кладовку куда-нибудь, а в кунацкую. И сидеть тебе на мягких подушках, нежнейшей шерстью набитых, и пить мелкими глотками терпкий чай в ожидании….
- Так вот, - разгорячился казак,  – так вот. Умаров этот, чтобы всё было без дураков, ведёт тебя на скотный двор и показывает своих баранов, приговаривая:  «Скажи, брат, какого из них, ты считаешь лучшим». Ты, конечно же, в баранах этих ничего не смыслишь, сам, как баран. Ну и начинаешь  глазами хлопать. А хозяин перед гостем стелется  ковром персидским:   «Кунак, дорогой, говори, какой самый жирный, самый вкусный.  Этот, этот, а может быть этот!»  Глаза блестят, пальцем тычет, распалился, аж слюна летит. Ну, сколько можно человека напрягать? Вот ты с одним из вариантов и соглашаешься. Кстати, запомни, Влад, по правилам нашей игры, только Умаров знает, что ты его кровник. А ты вообще не в курсе.
- Ну и игра у тебя, Санёк, - ухмыльнулся Углов, - без стакана не разберешься.
- Уже кончаем, - будто делая одолжение, произнес Санёк.
- Не кончаем, а заканчиваем, - поправил Макс.
- Ну «за» кончить вы все сможете, - выпалил каламбур Санёк, - а вот попробуй кончить «против». То-то же!
- Мужики, - вмешался Углов, - у нас, вроде бы, не конкурс словоблудов. Давайте ближе к теме.
-Ага, - хлопнул себя ладонью по лбу Санёк, – короче, барана этого выбрал ты сам. Ну, типа того. Всё по-взрослому. Ты выбрал, Умаров его по всем правилам зарезал. Там тоже своих прибамбасов хватает. Куда башку повернуть, куда ноги, и всё такое прочее. Пока ты чайком наслаждаешься, дело на месте не стоит. Смотришь, уже и шурпа подоспела, и шашлык зарумянился. Тут же и черемша, и чесночный тузлук. Короче, на выбор.
Наелся ты от пуза, и пошевелиться лень. Вздремнул  часок-другой тут же на подушках. Пришло время с хозяином прощаться. Обнял Умаров кунака, к груди крепко прижал, без малого слезу не пустил. А на дорогу, кроме добрых слов, ещё и лепёшек горячих положил, и шмат сушёного мяса, и брынзы увесистый кусок.
Вышел ты за ворота, и диву дивишься: «До чего же чудные дела кругом творятся. Нет предела людской доброте». А Умаров достаёт ствол и в затылок дуплетом».
- В смысле? – не понял Углов.
- А без всякого смысла. Как шагнул  за порог, уже никакой ты не гость и не кунак, а самый настоящий кровник и гяур. И надо тебя «рэзать» без малейшего сомнения! – эффектно закончил повествование Максим.
 - Да, мужики - присвистнул Углов, - юмор у вас тонкий, ничего не скажешь. 
 

***
 
 Они настигли отряд чеченцев уже ближе к вечеру.
- Так, парни, расстояние менее двух километров, видимость отличная. – Углов отложил в сторону бинокль. – Шесть бойцов, Дмитрий и какой-то мужичонка лет сорока без оружия. Впрочем, возраст кавказца определить не так-то просто.  Похоже, это проводник. Значит реальных противников всего шестеро. По два на брата.
- Дай взглянуть, - потянулся к биноклю Санёк. Он долго внимательно изучал позицию, и Влад с удивлением отметил, как у казака нервно задрожали губы,    мгновенно покрылось красными пятнами лицо, на лбу выступила испарина.
- Он мой, его должен сделать только я, - устремив вперёд затуманенный взгляд, твердо, сказал Санёк.
Влад вырвал  из рук бинокль и, растерянно посмотрев на, казалось, ничего не замечающего вокруг себя казака, тихо, будто стараясь не потревожить пребывающего в состоянии сомнамбулы человека, спросил.
- Кто, он?!
- Висхан Ахтаев! – всё ещё находясь в оцепенении, ответил Санёк, - Висхан Ахтаев!
- Ты знаешь кого-то из этих людей? – изумился Углов.
- Да! И слишком хорошо! – Казак до боли сжал кулаки, кисти рук посинели от вздувшихся вен. – Понимаешь, Влад,  с того часа, как судьба свела нас с тобой, я никак не мог разобраться в себе. Почему меня так повлекло в эти горы? Конечно, помочь тебе спасти брата. Это так. Отомстить за свои обиды и унижения семьи, всего народа. Тоже верно. Но это ещё не всё.  Словно кто-то свыше властно сказал мне:  «Иди, Александр, настал твой черёд!»
- Ты, друг, прямо притчами заговорил, - удивился Углов, - но я же представления не имею, о чём речь идёт!
- Влад, - исподлобья посмотрев на Углова, с дрожью в голосе ответил казак, - Висхан – моя забота.  Этой ночью я завалю его, как кабана. Он мой кровник!
- Боже мой! – воскликнул Углов, - не было у бабы забот, так купила порося. Мы перебьём их всех. Всех и каждого. Но я тебя умоляю. Мы ведь цивилизованные люди. Так будем же воевать по-русски. Пойми, в этом и есть наша сила. Давай, пожалуйста, без всяких ритуальных действ, вроде «Камланий воина, готовящегося к  смертельной схватке» или «Пляски вокруг перерезанного горла». Оставим это нашим врагам.
 Я надеюсь, мы с тобой, как и весь наш народ, из этих юношеских штанишек варварства и языческой экзальтированности всё-таки уже выросли. Как только эмоции захлестнут сознание, удача тут же покажет свою спину. У нас есть на отдых как минимум целый час. Ты остынь Саша, расслабься, да  объясни нам, кто такой этот Висхан Ахтаев и с чем его едят. А мы с Максимом послушаем и попытаемся сделать оргвыводы. Ведь неведенье – худший враг бойца.
- Нет, браты, не время сейчас ворошить прошлое, - опустив взгляд, тихо произнес казак, - порежем нохчей, тогда и побазарим.
- Санёк! – растерянно ответил Влад, - я тебя прекрасно понимаю, но и ты  стань на наше с Максом место. Мы идём, может быть, в самый страшный в  жизни бой. И получается с завязанными глазами. А ведь любая ошибка чревата поражением. Цена же проигрыша здесь только одна – смерть. Так, что, брат, не спеши, соберись с мыслями, да расскажи нам что почём.
- Саня, - поддержал Углова Максим, - Влад, конечно, прав. В таких делах никакая информация лишней не бывает. Ты уж  не подумай, что мы в душу лезем. Но в этой схватке дубля не будет. Так что, брат, не обессудь.
- Видишь, Шурик, - улыбнулся Углов, - «обчиство» просит. Ну, а масса, как,  пренебрегая всеми законами физики, утверждал Владимир Семёнович Высоцкий - это сила. И против массы, соответственно «не попрёшь».
  - Влад, - хлопнув Углова по плечу, - засмеялся казак, - у тебя на каждый случай жизни, блин, байка припасена. А Высоцким ты меня до костей пронял. Уважаю! Наверняка, и мёртвого уболтал бы!
 - Вот и ладушки, - обрадовался Максим, - объясни нам, друг, что за акула метит в наши сети. Да вместе хорошо подумаем, как нам из охотников в добычу не превратиться.
- Насчёт этого, брателла, не менжуйся, - сверкнул глазами казак, - поколем всех, как поросят к Рождеству.
- Ну и славу Богу, - обрадовался Углов, - консенсус, как поётся, найден был вполне. Давай, Санёк, изъясни нам про этого, как там его, Висхана и всю шатию-братию.      
- Так я уже всё и рассказал, - словно винясь, пояснил казак, - того Мовлади, что я кулаками забил, брат он. Олежку моего он зарезал. И сегодня я его сделаю!
Все надолго задумались. Влад первый сбросил с себя оцепенение. Уже темнело и, скорее всего, бандиты в ближайшее время должны были остановиться на ночлег. Отряд продолжил преследование.  Вскоре боевики, выбрав наиболее удачное, по их мнению, место, стали готовиться к ночёвке.   
 Взяв в руки кинжал, Углов мысленно обратился к товарищам: «Нас трое,  их шестеро. К тому  же ещё неизвестно, что за птица проводник. По крайней мере, со счетов его тоже не скинешь. Я не сомневаюсь, что каждый из вас сможет вогнать нож в человека. Ударить и продавить лезвие до самой рукоятки. В мясо врага. Пробить мышцы, связки, а при неудачном раскладе и кости.
Бандиты совершенно не ждут нападения. Если только со стороны своих работодателей. Но это уже как у ментов. Взятку взял, но, тем не менее, посадил.   На всю операцию должно уйти максимум четверть минуты. Иначе провал. Если придётся пустить в ход автоматы, мы в темноте перестреляем не только Димку и проводника, но и себя». 
- Парни, - вслух произнёс Влад, - я не спрашиваю, готовы ли вы к схватке.  У меня нет ни доли сомнения. Но мы должны быть уверены, что знаем, как надо делать это.  Давайте, сыграем по ролям. Не чеченский, а русский полководец учил: «тяжело в ученье,  легко в бою».
- Конечно, - тут же поддержал мысль Максим, - ведь время ещё есть.
- Ты, Макс, ложись на землю, будешь спящим боевиком. - Ободрённый поддержкой соратников, Углов почувствовал себя полноправным командиром. - А ты, Санёк, встань в тридцати шагах на пост часового. Я сыграю себя.
- Все шансы в наших руках. - Не останавливаясь, Влад рассуждал вслух. – Мы знаем о противнике многое. Он  о нас ничего. Ночью враги слепы. Мы же имеем приборы ночного видения.  На нашей стороне правда и справедливость. И главное, мы русские люди!
 - Темнота позволяет мне подкрасться вплотную. - Выдвигаясь на позицию атаки, Влад всё сильнее входил в роль. – И  я помню,  что  в бой иду не один. Рядом вы: мои друзья и братья. Я знаю, что, сразив караульного,  уже сделал  половину дела. Остаётся ещё один, только один бросок.
- Санёк, - приближаясь вплотную, Углов выхватил из-за пояса кинжал, - ты дозорный. Ты плотно поужинал. Баранина, брынза, черемша. Ты выкурил косяк анаши. Тебе хорошо. Ты не сомневаешься, что через пару  дней продашь этого русского придурка за хорошие деньги и будешь богат. Купишь дом, баранов, перестанешь воевать. Ты стоишь и ждёшь смены караула. Рядом шумит Аргун, разве что-то услышишь? Да и не к чему тебе все эти глупости. И вот я уже рядом. Я чувствую, как бьётся твоё сердце. Я бью под лопатку.
- Смотри, Макс, - властно произнёс Углов, - вот так, сбоку, как удар крюком. Под самую лопатку. Тут же я предплечьем обхватываю врага за шею и одним коротким сильным взмахом перерезаю ему глотку. Смотри, Макс, смотри внимательно. Дубля не будет!
С этими словами Углов смял охнувшего казака и, размахивая кинжалом, оттолкнул его в сторону со словами:  «Да, дубля не будет. Или мы их, или они нас. Третьего не дано! Рядом с каждым спящим бандитом лежит автомат. Достаточно ему спросонья нажать на спусковой крючок, и мы все трупы. Спасая собственную жизнь, любой из них готов будет убить каждого, кто находится рядом. Выбирать своих и чужих не станет никто. Итак, сняв сторожевого, я бросаюсь к спящему боевику. Если он лежит на животе, бью под лопатку.  Если на спине или боку, режу горло».
- Мужики, - внимательно посмотрев на товарищей,  строго сказал Максим, - здесь ни авось, ни, небось, не пройдут. Как у нас часто принято: кувалда, сварка и такая матушка,  а остальное,  как приложится. До начала операции осталось всего несколько часов. И я предлагаю пресечь всякие разговорчики в строю, а думать только о предстоящей схватке. Сейчас же каждый из нас должен хотя бы по двадцать раз отработать блок предполагаемых движений!  И здесь важно не количество, а понимание и старательность».   
- Пацаны, - Санёк с восхищением посмотрел на соратников, и в сердцах промолвил, - блин, да с такой братвой  можно втроём против сотни в рукопашную идти!
- Не сотвори себе кумира, дружище! – улыбнулся Углов, - цыплят будем считать по осени, а теперь за дело.

 

 
 
Глава шестая. Висхан Ахтаев. Ретроспектива.
 

 Шатаясь от слабости и нервного напряжения, Ахтаев вышел на свежий воздух.  Повесив фонарь «летучая мышь»  на одной из опор, державших палатку,  Висхан принялся за дело. Саперной лопаткой он вырыл в песке большую яму и сбросил туда трупы. Засыпав их песком, он разобрал палатку. Затем снёс поклажу в лодку и тщательно засыпал все следы побоища свежим песком.
Трижды проверив с фонарём каждый кусок поверхности, Ахтаев остался доволен работой.  Облачившись в одежду убитого, он не преминул  одеть часы. Засунув в карманы весьма приличную сумму денег, Висхан внимательно посмотрел на себя в зеркало, отметив, что не помешало бы побриться, а затем, не медля ни секунды, отчалил.
Никогда в жизни Ахтаев не управлял лодкой.  Там, где он жил, они нужны не больше, чем сани в Сахаре. О лодках ему даже не приходилось задумываться. Конечно, где-то по телевизору или в кино он что-то видел. Но его знания заканчивались на том, что лодка приводится в движение гребком вёсел. Пустив ялик по течению, Висхан вскоре с радостью отметил, что ввиду особенностей конструкции, судно движется всегда носом вперёд. Это вселяло определённый оптимизм.
 Взяв весло в руки, он тщательно обследовал его и, внимательно осмотрев ялик, догадался о предназначении уключин. Вставив весла в уключины, Висхан совершил ими несколько вращений в воздухе и, понемногу вникая в принцип действия, попытался заглубить их в воду. Сделав пару гребков, он тут же осознал, что весла не взаимозаменяемы, и могут дать толчок движению, только если их поставить на свои места.
Справившись и с этим, Ахтаев стал понемногу приспосабливаться к новому занятию. Но, едва усилие одной из рук превышало усилие противоположной, нос судна тут же заносило, ставя ялик поперёк течения. Однако вскоре Ахтаеву удалось взять под контроль и это. Выверив норму заглубления вёсел в воду, он стал грести уже  не только усилием рук, но научился подключать  спину  и ноги. Однако здесь его подстерегала другая опасность. На руках, совершенно не привычных к такой работе, буквально на глазах стали нарастать кровавые мозоли. И Висхан понял, что эта, по сути, мелочь может сделаться главной опасностью. Он стал тщательно рыться в трофеях, надеясь найти какие-нибудь мягкие тряпки, чтобы обмотать ими вёсла. Вскоре взгляд выхватил из груды вещей кожаные краги. «Похоже, для этой цели их и взяли», - мелькнула  мысль. Обмотав майками вёсла, Ахтаев надел на руки краги и снова пустился в путь.  Ялик бодро заскользил вниз по течению.
По расчётам Висхана, он обзавелся лодкой недалеко от административной границы Мордовии. За ночь, полагал беглец, крайне важно пересечь  границу. Это давало ему определенный выигрыш во времени. Ведь вначале (пусть ещё трупы найдут!) его, не сомневался Ахтаев,  станут искать в Мордовии, а к этому времени он уже доберётся до желанных Астраханских плавней.
До рассвета Ахтаев греб без устали, а потом, выбрав глухое, безлюдное место, загнал ялик в камыши и поставил на якорь. Предусмотрительные туристы обзавелись даже им!  Весь день Висхан проспал без волнений и тревог, проснувшись на пару минут лишь затем, чтобы приспособить палатку в качестве полога, спасающего от яркого полуденного солнца.
 Плотно поужинав, сюда вошли и завтрак с обедом, Ахтаев тронулся в путь. Запаса еды, даже с аппетитом так ещё   толком  и не насытившегося зэка, хватило бы недели на две.
Висхан знал одно: в конце концов, река пересечётся с большой автомобильной дорогой, нужно просто плыть вперёд. А в месте, где над водой нависнет крупный автомобильный мост,  необходимо поменять курс.
               
  ***


Он встретился с мостом на третьи сутки. Спрятав лодку в зарослях (путь к отступлению должен оставаться всегда!), Ахтаев вышел на берег и двинулся в южном направлении в поисках автомобильной стоянки. Дело случая: он мог прошагать и пару километров, и сотню. Но Висхан твёрдо решил, что если до рассвета ему не повезёт, то он спрячется в зарослях и выждет новой ночи. Запас взятой в дорогу пищи смело позволял маневрировать временем.
Ловить, крайне рискуя,   автостопом машину на трассе Ахтаев не собирался.  На   скопление большегрузных машин он натолкнулся задолго до рассвета. Однако дальнобойщики сгрудились возле поста автоинспекции. Между бандитами без погон и сотрудниками МВД они выбирали последних, трезво полагая, что введённый в определённые рамки беспредел – это уже почти порядок.
Милиционеры охраняли своих клиентов с рвением садовода, спасающего цветущие деревья от поздних весенних заморозков. С мужеством пастуха, вступившего в схватку со злобной стаей волков, норовящих перерезать беззащитное стадо тучных, нагулявших увесистые бока овец.
Прячась в придорожных кустах, Ахтаев зорким взглядом обследовал государственные номера на машинах и, найдя КАМАЗ из Дагестана, приготовился ждать окончания ночи. Едва забрезжил рассвет, шофёр проснулся, и сразу принялся заводить своего «железного коня». 
 Выскочив из засады, Висхан тут же, словно из пустоты, возник перед водителем.
- Салам алейкум! – твёрдо и уверенно произнес Ахтаев, протягивая руку. Это было общепринятое приветствие мусульман, на каком бы языке они не общались. У Висхана оставалось слишком мало времени. Ему необходимо было попасть в кабину до того, как на него обратят внимания гаишники. И этой фразой он хотел сообщить дагестанцу: «Я свой, наш, достойный доверия». По сути дела, в данных условиях он огласил пароль. Но шофёр, недоверчиво взглянув на Висхана, совсем не дружелюбно ответил.
- Салам.
Он сказал это слово, вместо «алейкум салам».  Фактически водитель сразу перешёл на сленг. Как бы, вместо «здравствуйте», проговорив «ну, ну». Чеченец внутренне напрягся, уже намериваясь ретироваться. Но дальнобойщик, почувствовав его мысли, сменив тон, добавил.
- Есть проблемы, земляк?
 По едва уловимым, а для большинства и вообще неразличимым признакам: акценту, внешнему облику, манерам Ахтаев почти со стопроцентной для себя уверенностью определил, что перед ним лакец. Это осложняло ситуацию. После депортации вайнахов, лакцы в немалом количестве переселились из заоблачных высот в плодородные предгорья, ранее занимаемые чеченцами. Возвращаясь на свои земли, чеченцы вступали в конфликты с лакцами.
К моменту, когда Висхан, в результате неудачной рыбалки, лишился свободы, дело доходило до осквернения мусульманами – чеченцами   кладбищ единоверцев лакцев. Также шло  целенаправленное уничтожение лидеров,   несогласных с тем, что лакцы должны покинуть обустроенные места, и вновь уйти жить среди голых, бесплодных скал. За те годы, полагал Ахтаев, пока он не был на Кавказе, ситуация могла только обостриться. Висхану не было никакого резона создавать себе дополнительные проблемы. Решив,  что есть смысл некоторое время побыть осетином,  он умело сымитировал акцент.
- Да, братан, - ответил Ахтаев, стараясь сделать улыбку не только искренней, но и, по возможности, наивной, - до Ардона   надо добраться. Не подбросишь?
- Я вообще-то на Хасавюрт иду, - шофёр с подозрением осмотрел незнакомца.
- Но там же рукой подать, а отсюда-то, путь неблизкий, - стараясь выглядеть рубахой парнем, налегая на жестикуляцию, произнёс Ахтаев.
- Ладно, - без особой радости согласился водитель, - полсотни баксов и полезай в кабину.
 Висхан заёрзал взглядом, опасливо поглядывая в сторону будки ГАИ. Тем не менее, он не спешил расставаться с наличными.
- Что, с баблом напряг? – не скрывая презрения, спросил дальнобойщик.
- Вот печатка классная, - Ахтаев протянул  перстень, снятый с руки убитого молодожёна. Чтобы завладеть украшением, пришлось отрубить палец. Сложность проблемы заключалась в поиске колоды, на которую  бы удобно легла кисть руки. Недолго думая, Висхан приспособил борт лодки. Крайне важно было не задеть топором самого перстня. Для этого он сначала отделил все лишние пальцы и уже затем принялся за главный.
- Курица – не птица, - усмехнулся водитель, забросив печатку во внутренний, закрывающийся на молнию, карман джинсовой жилетки, - едем!
- А ты что в Ардоне забыл? – поймав на радио лёгкую музыку, спросил лакец.
- Живу там.
- Осетин?
- Угу.
-Иронский? Кударский?
-Братан, кударцы же поголовно кресты носят!- разыгрывая негодование, сверкнул глазами Висхан, - а я, слава Аллаху (да будет свято имя Его!), по рождению мусульманин!
- Ну, да, – вспомнив забытое, согласился шофёр, - а зовут как тебя?
- Аслан.
- А меня Магомед.
- Магомедов Магомед Магомедович? - засмеялся Ахтаев.
- Насчёт Магомеда Магомедовича ты прямо в яблочко, - улыбнулся в ответ   водитель, - только фамилия Расулов.
- Ну, в Дагестане, - рассудил чеченец, -  если не в имени и фамилии, то уж в отчестве обязательно   отразится священное имя пророка.
- Это точно, согласился лакец, - у нас все Магомедовы и все борцы.
- Сам-то вольник? – не сомневаясь в ответе, спросил Ахтаев. Широкие запястья, мускулистая шея и помятые уши говорили лучше слов.
- В армии в спортроте мастера сделал! - С гордостью ответил водитель. - В полутяже.
- А по нации кто? – стремясь как можно сильнее скрыть свою заинтересованность, спросил Ахтаев.
- Лакец! – гордо произнёс шофёр.
- Лакец? – будто напрягая память, тихо переспросил Висхан, - что-то я не слышал.
- Ну, ты, приятель, даёшь, - присвистнул дагестанец, - ещё можно русского понять из Рязани или там из Твери. Для него хоть грузин, хоть азербайджанец, или, например, балкарец – один чёрт ликан.  Лицо кавказской национальности! Но ты ведь сын гор!
- Да в Дагестане же сто наций, – оправдываясь, наигранно засмущался Ахтаев.
- Ну, сто не сто, но хватает, - примирительно согласился водитель, - только лакцы по численности населения твёрдо стоят в Дагестане на пятом месте, пропустив вперёди себя лишь аварцев, даргинцев, лезгин и кумыков!  Но роль лакцев в политике и экономике республики несравнимо выше их численности.
- Ну, ты земляк, как будто справочник читаешь, - изумился Ахтаев.
- Ещё бы! – не моргнул глазом дагестанец, - ты же, Аслан, мне такое выдал. Вроде: «извините, дяденька милиционер, но я совсем не знаю, что светофор, это приспособление, предназначенное для регулировки движения на перекрёстках дорог. И что на красный свет нельзя двигаться, а надо стоять и ждать, когда загорится зелёный».  Вот ты осетин – дигорец, а назови кударцем, так уже обида.
- Слушай, слушай, - встрепенулся Магомед, настраивая радиоприёмник, - что, козлы, делают!  Это ж надо, в натуре, додуматься. До ледников дошли, все леса вычистили. А тут из-за одной вшивой больницы сразу на лопатки.
- Ты что так паришься, братан, - удивился Ахтаев.
 - Да я, Аслан, - Расулов в сердцах рубанул ладонью по рулю, - про это Хасавюртовское соглашение всё думаю. Федералы из Чечни войска выводят. Кругом предательство, совсем разучились воевать. Осенью сорок первого Сталин   под Киевом  несколько армий в окружение отдал.  Для   выравнивания стратегической обстановки!!! И никто глазом не моргнул. Надо, значит надо. За ценой не постоим! А тут одна единственная больница и чечены на коне. Так будут воевать, до северного полюса  отступать придётся!
- А ты, Магомед о федералах,  что так  беспокоишься? Мы же мусульмане, русские нам не друзья. А чеченцы, они ведь хотят Кавказ объединить в одно исламское государство, чтобы люди могли жить в нём достойно по божьим законам.
- Видел я этих чеченцев на лакских кладбищах, как они там о единстве мусульман беспокоились, - гневно ответил Расулов, - ну создадут они свой эмират и будут в нём рулить. А другим народам что остаётся?! Ишачить во имя Аллаха. Это мы уже с коммунистами проходили. Чеченцы – они ж все беспредельщики, края не знают. А с русскими я уже свыкся. Они как дети малые. Их через хамашу кинуть, все равно, что высморкаться. Так вместо того, чтобы тебя зарезать, ещё и улыбнутся. С лохами-то, что ж не жить?!
- Но русские, они же неверные! – не сдавался Висхан.
 -Хватит того, что мы верные! Надо мне душу почистить – схожу в мечеть зарядиться. Жена чтобы хайло не раскрывала, дети стойло знали: тут, как нельзя лучше, наша вера подходит. А вот водочки попить, покуролесить, с девками оторваться:  здесь, брателла, законы шариата в клин становятся. Тут без русских ну никак не получается. Так что извини, подвинься. Чечены сейчас годик – другой с силами соберутся, а потом на Россию навалятся. Поверь мне. И я мусульманин возьму русский автомат и пойду их мочить. Я буду убивать мусульман за то, чтобы мои дети могли свободно ходить не только в мечети, но и в художественные школы, на танцы, пляжи, а моя дочь вышла замуж не за  шапку, что покажут ей вместо фотографии будущего мужа, а за лакца, которого она полюбит. Вот так-то, Аслан!   
Висхан понял, что разговор не клеится.  Он замолчал, предавшись размышлениям. 

                ***

В  национальной русской революции семнадцатого года, хорошо понимал Висхан, русские подняли на знамя идею классовой борьбы и мирового мессианства. «Отменив нации», они заведомо проиграли. Ведь от этого другие нации не только не перестали существовать, но и быстро воспользовались ситуацией. Ликвидировав природного царя, русские поставили на его место инородца, а уничтоженную интеллигенцию по большей части заменили представителями других народов. И, лишь через многие десятилетия, русским, хотя бы частично, удалось вернуться на изначальные позиции.
Чеченская революция, ясно осознавал Висхан, началась не просто как национальная, а как националистическая. Подписывая Хасавюртовские соглашения, лидеры Ичкерии  понимали, что одного национализма крайне мало для  решения мессианских задач, стоящих перед чеченским народом. И тогда выдвинулись ваххабиты и объяснили чеченцам, что хочет Бог.               
С ужасом осознавал Висхан, как с точностью до зеркального отражения, повторяется история. Если бы всё дело было только в русских, анализировать жизнедеятельность которых без хорошего косяка анаши может лишь отчаянный человек.
Но арабы! Отменив нации, они   были быстро вытеснены на задворки  поднявшегося, на идее ислама халифата. И кем? Нанятыми на службу дикими племенами, тут же принявшими ислам.
 Но монголы! Они просто на блюдечке преподнесли величайшую в мире империю китайским бюрократам-крючкотворцам. Нацию подменил единый порядок. И когда воевать стало не с кем, воины-монголы вновь превратились  в полуголодных пастухов. Управлять должны  грамотные, образованные люди. То есть китайцы.
Русские, видел Висхан, стали пушечным мясом мировой революции. И когда идея с треском провалилась, те, кто подбросил её русским, быстро покинули «эту страну», в которой «жить невозможно». Народ, не оправдавший высших надежд, не достоин снисхождения!
Но, не так ли было и с немцами? В разрушенном Берлине весной 1945 года вожди Третьего Рейха проклинали свой народ,  не сумевший воплотить в жизнь волю Провидения.  Немцы, считал в те дни фюрер нации, должны погибнуть, ибо они недостойны жить.
Неужели то  же самое, с содроганием пытался понять будущее Ахтаев, уготовано и чеченцам?   

                ***

Не выдержав молчания, Расулов  заговорил вновь: «Плохо одиночке в дороге, опасно. Обычно мы передвигаемся  колонной. А сейчас не сезон. Почти месяц на бирже простоял. Уже и  бабки кончились. А клиентов нет и нет. Пришлось ехать одному».
 «Пора завтракать, - с  напускным энтузиазмом произнес он, так и не  дождавшись ответа,  - воина войной, а обед по расписанию».
Съехав на обочину, лакец достал газовую плитку, кучу кастрюль и принялся за дело. Уловив заинтересованный взгляд Висхана, он произнёс: «Это что! Вот у немцев в машинах всё есть – и телевизор и холодильник. Но на наших дорогах им всё равно труба. Зимой где-нибудь под Челябинском едешь, а он стоит. Топливо перемёрзнет, а движок горелкой не прогреешь. Шланги-то у них капроновые».
- Ты  в армии служил, - надеясь возобновить разговор, поинтересовался Магомед.
- Служил, - невнятно ответил Ахтаев.
- А где? – без задней мысли уточнил шофёр.
- Да так,  в хозбате. Я же не дурак, чтобы сопки  штурмовать, – Висхан судорожно пытался вспомнить всё, что слышал об армии  от земляков.
- О, повезло тебе, - вслух позавидовал лакец, - да и я   хотел в своё время   где-нибудь ближе к кухне пристроиться. Не вышло. Хотя и со спортротой неплохо получилось.  Сопок тоже  не штурмовал, да и вообще не очень доставали. Так, вначале пару месяцев.
- Тебе-то хорошо, видно одну говядину ел, - окинув Висхана цепким взглядом, спросил Магомед. Не дожидаясь ответа, он произнёс, – а у нас особо не разбирались:  навалят  сала, хоть ты мусульманин, хоть, иудей.
Висхан сразу понял, к чему клонил разговор дагестанец.  Политкорректность шофёра вызвала у него лишь ухмылку. 
- Да нет, не только.  Всякое бывало,   - твёрдо ответил он,  тем самым, развязывая единоверцу руки.
Магомед  тут же достал банку армейской тушёнки, на которой красовалась толстая свиная морда, и показал её Ахтаеву. Получив молчаливое согласие, он прочитал молитву  на арабском языке,   по-русски добавил: «О, Аллах! Преврати порося в карася» и громко засмеялся над шуткой. 
Заправив макароны  мясом,  лакец  в оправдание произнёс:  «В армии привык. Там же, как было.  Жри! Не хочешь – огромное  спасибо, другим больше достанется».
 Заметив, с каким интересом Висхан разглядывает странное приспособление, вмонтированное в приборную доску, водитель пояснил: «Раньше на фирму горбатил. Вот мне аппарат и поставили, чтобы записывал все данные движения машины. Там с этим строго: четыре часа едешь – два отдыхай.  Агрегат-то не обманешь! Теперь на вольных хлебах, ну, эту конструкцию и отключил».
 Плотно поев, Висхан растянулся на спальном месте. Болтовня лакца вновь начинала ему надоедать, практически ни в чём у них не было общих точек соприкосновения.
«Ну, вот и пост ГАИ, - через час обречённо произнёс водитель, - опять готовь бабки».
Ахтаев внутренне напрягся, внимательно вглядываясь в щель между шторами. Он прекрасно понимал, что сотрудника милиции интересует только сумма побора – давно выверенный жёсткими законами экономики тариф. Но страх перед человеком в погонах уже въелся в каждую пору его тела.
 Молодой сержант бодро выскочил на дорогу, размахивая жезлом.
- Документы! – радостно выпалил он,  невнятно представившись.               
  Расулов тут же превратился в саму любезность.  Растянув улыбку на все тридцать два зуба, он подобострастно промолвил.
  - Доброго здоровьица!
Бережно вручив гаишнику водительское удостоверение, с давно уже вложенной между листов купюрой, и сопроводительные документы, он льстиво добавил. 
- Спасибо за оказанное доверие.
- Доверяй, но проверяй, - беззлобно, и даже по-дружески ответил гаишник.
- Вашими заботами и держимся, - с ещё большим усердием произнёс дагестанец.
- Тяжело только первые сто лет, приятель! – милиционер, будто фокусник манипулируя на редкость гибкой кистью руки, мгновенно засунул бумажку куда-то   в глубину складок одежды. Дав полосатой палкой отмашку,  он, совсем уже  по-отечески, произнёс.
 – Поезжай с Богом!
Магомед раскланялся,  сел в кабину, тронулся. Улыбка быстро сползла с его губ. Он тут же разразился кучей проклятий на родном языке. Немного остыв, шофёр добавил  по-русски. 
- Козлы вонючие! Порой всю работу на нет сводят.
 - Все жить хотят, - философски заметил Ахтаев.
- Да! – с тоской ответил Расулов, - а Магомеду жить не надо. Пусть он с утра до ночи баранку  крутит, тому и радуется.
- Ну, так и ты подайся в менты, - простодушно посоветовал Висхан. 
-Где, в Дагестане? – шофёр вскинул от изумления руки, -  там  же на сто лет вперёд  всё закуплено. У мента внук рождается, а ему уже фуражку готовят.    
«А, вообще-то, -  после долгих раздумий, произнёс лакец, - дальнобойщиком работать не так уж и плохо. Но не  самый лучший  вариант. Вот старший брат Саид под Буйнакском живёт. Устроился в колхозе  бригадиром.  Помидоры выращивает. Крепко на ногах стоит!  Другой брат на Ставрополье с корейцами движения делает. Арендуют землю, набирают бичей, выращивают арбузы и лук. А самый младший - так себе. Мотается по сезонным работам. То на уборке винограда,  то на картошке. Помогаем, чем можем, всей семьёй, но деловой хватки у него нет. Да таких, как он, сейчас в Дагестане  немало развелось».      
Висхан не поддержал разговор, и шофёр смолк.   

                ***
Через четыре часа на обочине дороги показалась ещё весьма молодая, но уже потасканная дама: не первой свежести мини-юбка, неумело обесцвеченные перекисью короткие волосы, грубый макияж.
- Магомед, - оживился Ахтаев, - видел, с какой настойчивостью девица просится в машину, - давай её, сделаем, она же хочет.
- Нет, Аслан, - строго посмотрев в сторону «мадам», твёрдо ответил водитель, - нельзя. Плечёвка – ходящий сифон. Хорошо если СПИДа нет. Всю жизнь на лекарства работать будешь.
- Ну, а эта как? – чуть погодя, с надеждой спросил шофёра Висхан. На трассе стояла высокая стройная, совсем ещё молодая девица. Тугие джинсы обтягивали крепкие бёдра, высокая грудь просто распирала топик. Яркий рюкзачок за плечами, светло-зелёная кепка с длинным, прикрывающим глаза от солнца  козырьком, и вьющиеся рыжие локоны, пышно падающие на плечи, производили впечатление наивности и беззащитности.
- Это подстава, зуб отдаю, - безапелляционно ответил Расулов, - только ты её  разложишь,  а в ухе уже ствол  торчит. Да не «макаров» пузатый, а конкретно, «калаш». Тебе, в лучшем случае,  оставят только жизнь.
Поведение лакца всё больше раздражало Ахтаева. Но хорошо помня, кто хозяин, а кто гость, он решил, что время «отблагодарить» вызывающего ненависть человека ещё не пришло. Заночевать Магомед решил на окраине города, на автостоянке возле придорожного кафе с загадочным названием «Эксклюзив – сервис».
«Ага, - вслух подумал водитель, - заходи – не бойся, выходи  -  не плачь. Билеты есть на Магадан, но нам туда не надо».
«А вот и чекист, - продолжил озвучивать мысли лакец, увидев, как вздрогнул Висхан. Он  тут же скалькулировал в голове логическую цепь: «чекист – спецслужбы – арест – тюрьма – зона. Задорно засмеявшись, шофёр добавил, - да он, блин, не  настоящий».
Перед взором Ахтаева предстал убогий мужичонка, на груди которого висела табличка с надписью «ЧЕКИ».
«Раньше, - пояснил водитель, - я на фирме горбил. Бывало, купишь чеков и квитанций: на ремонт,  запчасти, топливо, гостиницу. Дашь ему двадцатку, а он сотен на пять нарисует. На них же не написано, что поддельные. Главное тут не борзеть. Но сейчас вся эта канитель ни к чему. Я же теперь вольный джигит».
Магомед засмеялся. Быстро перевёдя взгляд, он с лёгким сарказмом произнёс сквозь смех: «тут откуда  не возьмись, появился зашибись». Будто отреагировав на его призыв, из темноты вынырнула цыганка и, шурша  многочисленными юбками, направилась прямо к ним.
«Сейчас, мясо предлагать будут», - презрительно скривил губы лакец. Висхан тут же с удивлением отметил:  тёмная, нервно дернувшаяся полоска рта у лакца крайне напоминала одну из тех пиявок, что встретил он в болотце среди мордовских лесов.
В новенькой вишнёвой «девятке», сияя   фарфоровыми оскалами, вальяжно развалились два толстых, пузатых цыгана. На заднем сиденье расположились три готовых к эксплуатации девицы.
- Золотой, купи девочку, - начала рекламную кампанию представительница группы людей, которая ни с какой стороны не вытягивала на этнос, а по всем параметрам являлась хорошо организованным  криминальным сообществом, - яхонтовый, недорого просим:  пять баксов за штуку в час. Можно и рублями.
- А оптом почём? – не удержался от шутки Расулов.
- Зачем оптом? - удивилась цыганка, - у нас девочки что надо, вам и одной на двоих за глаза хватит. За час напихаете ей хоть куда. Ну а если «вертолёт» хотите, и то запросто. Девчонки-то безотказные.
 Чувствуя, что в рекламе допущена какая-то оплошность, цыганка решила усилить информационное давление на всё ещё не сдающихся клиентов. По её незаметному сигналу задняя дверь «девятки» открылась и оттуда, мешая друг другу, вывалились  работницы секс - индустрии. Самая ушлая из них быстрым шагом направилась к Висхану, на ходу распахивая халатик. Обвислые, напоминающие уши старого спаниеля груди, рыхлый, изъязвлённый послеродовыми растяжками живот, и выцветшие, сплошь покрытые, как у старухи, красноватыми прожилками глаза напрочь отбили у Ахтаева желание «плодиться и размножаться». Пока первая шлюха замешкалась на стриптизе, напарница-конкурентка ринулась к Магомеду и, с боевым кличем «мужчина, угостите сигареткой», повисла у него на шее. Третья, похоже, самая проницательная из них, сложив губы куриной гузкой, недовольно шевельнула, досыта познавшими кастрирующую силу щипчиков, бровями. Она сразу поняла, что сделка не состоится.
- Слушай, э, отстань, да! – Не столько требуя, как, прося, лакец обратился   к «заведующей производством» борделя на колёсах. - На вот, возьми, и катитесь.
Получив мзду, цыганка юрко сунула бумажку в глубину бесчисленных складок своих одеяний и, расплывшись в улыбке, искренне поблагодарила.
- Чем вы богаты, тому мы и рады!
Когда весь «сервис-центр» удалился в поисках новой клиентуры, Ахтаев недоуменно спросил водителя.
 - А ты зачем ей бабла отслюнявил?!
- Они же, стервы, через одну ведьмы, - как банальность произнёс Магомед, - пошлёт вслед проклятие и выкручивайся, как хочешь!
- Да! – призадумался чеченец.
- Ещё и помолиться надо на ночь, - вслух подумал водитель, - бабки это вроде, как откуп. Ну, а молитва – защита.
               
***
 

Пустившись с раннего утра в путь, Расулов выжимал из машины всё возможное. Мимо проносились города и деревни, и ближе к вечеру   показался Кизляр. Ахтаев почти всё время спал, нагоняя, упущенное в зоне, водитель слушал радио, порой подхватывая понравившуюся мелодию. Говорить было не о чем, и оба хорошо понимали это.
Вдруг «КАМАЗ» резко со стоном затормозил, Висхан тут же проснулся. Магомед выругался по-лакски, и чеченец сразу понял: случилось что-то недоброе. Однако он притворился спящим, полагая, что так будет удобней контролировать ситуацию.
- Давай, в натуре, вылезай, что ты тянешь, кота за яйца! – послышался наглый, дерзкий приказ с   характерным акцентом. Висхан мог бы поклясться на Коране, что так говорить может только чеченец. И тут же раздалась родная речь.
- Раппани! – послышался твёрдый и властный голос, - проверь спальник. Хотя ладно, стой, я сам.
Висхан не стал делать никаких движений, лишь открыл глаза. Он прекрасно понимал, что его активность могут истолковать по-разному и, на всякий случай, просто пристрелят. Штору отдёрнули, и перед взором Ахтаева предстал… троюродный брат Андербек,   родственник  по материнской линии.
Висхан в двух словах рассказал о себе,  брат осветил  колоссальные перспективы, что открылись   перед Ичкерией после славной победы над русскими. И одной из таких возможностей, было  право грабить автомашины, как на территории самой Чечни, так и в окрестностях. А они, в принципе, могли простираться и до Ростова, и до Владивостока.
- А этот шофёр тебе, друг, - вскользь поинтересовался Андербек, на правах главаря банды,  - а то ведь его надо бы грохнуть. Но если скажешь – отпустим.
- Нет, - твёрдо ответил Висхан, - он тут объяснял мне, как хочет взять автомат и идти стрелять в чеченцев. Можно послушать, что он скажет сейчас.    Его обязательно надо убить.   
- Так давай, сам это и сделай, -  будто предлагая лучший на столе кусок баранины, заботливо произнёс брат.
- Но я же, - растерялся Висхан, - и стрелять-то толком не умею.
- Ничего! – весело засмеялся Андербек, - научишься быстро, русских вокруг, как собак нерезаных. Работы полно.
В этот миг Магомед, поняв всю меру опасности, кинулся в  густые придорожные камыши. 
Андербек одним движением снял автомат с предохранителя  и, с расстояния в три шага, вогнал короткую очередь между лопаток дагестанца. Двое молодых парней, быстро обшарили труп, и тут же оттащили его в поросший высокой травой кювет. Андербек   сел за руль трофейного «КамАЗа».  Колонну возглавил «УАЗ-469», в арьергарде шла «Нива»  с вооруженными бойцами.  Медленно (а кого бояться?!) отягчённые добычей воины направились в сторону Грозного.
 

Глава седьмая. День пятый. Среда 6 июля.
 
 

- У, завыли как волки! - Выразил недовольство  Максим, едва отряд подтянулся ближе к бандитам. - Санёк, не потянешь, о чём там они талдонят, что за песня?
Казак, воспользовавшись «слухачём», долго и внимательно прислушивался к доносимым лёгким дуновением ветра словам, а затем важно изрёк.
- Ну, за точность перевода отвечать не берусь, но что-то вроде.
«Ты пела так, что выли все собаки
   И у соседа обвалился потолок.
   А мне хотелось без шума и без драки
   Поднять тебя и грохнуть об пенёк»
Поймав изумлённый взгляд Макса, Санёк улыбнулся и, как ни в чём не бывало, произнёс.
- Сейчас продублируем. Ага, есть контакт. Слушай, братан:
«…В  день, когда метёт свинцовый вихрь, кони ржут в дыму, а в окнах   домов   пышет пламя, узнаются храбрецы…»
- Да, текст не слабый. Явное соответствие национальному характеру. – Заметил Влад. – Только вот в отблесках пламени через «ночник» ничего не видно.  Коровы какие-то зелёные бегают, и всё.  Что ж придётся подождать, пока прогорит последняя головешка костра.
- Эти ПНВ, - согласился с Угловым Макс, - и в армии оставляли желать лучшего. Если нет ночью тепловых источников,  то видимость хорошая. А  хоть даже спичка загорится в двух километрах от тебя, пиши – пропало! Сразу весь экран зелёный, и ни черта не видно. 
- Всё познаётся в сравнении, - заметил Влад, - не так уж и давно минули времена, когда прорывом в информационных технологиях был не то, что телеграф, а семафор.  А сейчас и мобильники – вчерашний день. Ты нам телепортацию подавай! Ну что парни, подтянемся немного поближе к нашим «клиентам?»
- «Клиенты», - ухмыльнулся казак, - а мы, короче, брадобреи широкого профиля.

***
 

  Бандиты выбрали явно проигрышную для защиты позицию: под скалой, на одном из уступов широкого русла Аргуна. К середине июля полноводная река весьма обмелела, и чеченцев привлекла образовавшаяся площадка. В первую очередь защищённостью от ветра, а в случае непогоды, частично, и от дождя. Похоже, другие факторы   в расчёт не принимались.
В принципе, подкравшись вплотную, несложно было уничтожить врагов перекрёстным автоматным огнем. А заодно с ними и Дмитрия! Углов решил дождаться глубокой ночи. Террористы улеглись спать, выставив двух часовых. Но очень странно вёл себя вожак стаи  Висхан Ахтаев.
- Может быть, учуял что? – Тревожно подумал Санёк.  – Смотри, круги нарезает, вынюхивает, точно пёс.
- Волнуется! – попытался успокоить казака Углов. – Не кинет ли покупатель товара! К тому же мы рядом. Так что осторожность и ещё раз осторожность. Нападём не раньше трёх часов. Как раз перед рассветом. Пусть заснут крепче. Легче умирать будет. Да и нам меньше хлопот.
Подкравшись к врагам метров на пятьсот, отряд замер с полной неподвижности на возвышающемся над рекой склоне.  Спать совсем не хотелось.  По мере приближения   времени «Ч», волнение нарастало.
  Влад, в который уже раз осмотрел позиции противника в ПНВ.  Шум бьющейся о камни горной реки заглушал  многие звуки, и это облегчало задачу.  Боевики вели себя спокойно, казалось, ничто не предвещало опасности.
Однако Висхан Ахтаев долго не ложился спать.  «О чём думает он в этот час? - С волнением спрашивал себя Углов.  -  Чувствуют ли бандиты приближение гибели? И если да, то насколько?»
Дмитрий спал прямо в наручниках, и Владу вдруг стало, до боли жаль младшего брата. «Вот ведь недотёпа, - в сердцах подумал Углов, -  ни семьи, ни друзей.  Никаких, по-крупному счёту,  интересов за границами любимой науки». «Да вправе ли я осуждать его, - тут же одёрнул себя Влад, -  может быть, по-своему он счастливей всех нас вместе взятых. В сущности, его жизнь есть сектантство. А сколько их таких одержимых, находящих радость жизни в муках и озарениях?»
«Ну, нет, что-то меня совсем растащило непонятно в какую сторону, - вновь прервал ход мыслей Углов, - а редко ли бывает такое, что человек себе  уже не нужен, а общество и государство ещё как в нём нуждаются?  И никакого пафоса тут нет. Как вернёмся в Москву,  обязательно надо  будет взять   Димку, Наталью и Егора, и сгоняться на Селигер. А ещё лучше в степь под Будённовск. Там такие рассветы! Возьму видеокамеру, а на досуге смонтирую на компьютере фильм.  Солнце, прыгающее как мячик,  это здорово. Ещё сделаю календарь:  на каждый месяц года одна из двенадцати стадий поднимающегося над холмистой степью дневного светила. А потом размножу и всем нашим на Новый год подарю.  И Валерке и Васе - качку (тоже ведь сектант!), да и генерал – майору Сидоренкову. Дед – лесовик, будь он неладен».
«Чёрт возьми, не о чём больше думать как о рассветах?!» – мысленно выругался Влад.  «За красным рассветом, розовый закат» - будто выскользнув из небытия, в сознании прозвучала строка из популярной песни.  «Розовый закат? – переспросил себя Углов, - а что там дальше?» «Ну, нет, Владислав Николаевич, - Влад тряхнул головой и ущипнул себя за руку, - какие к едрене фене закаты. Так недолго и крыша поедет. Начнёте чертенят  с себя сбрасывать. Нет, господа террористы, извините, но: «умри ты первым, а я не тороплюсь!»
Влад поднял голову, посмотрел вверх. Черная бездна распласталась над горами. Небо было чистым и оттого казалось суровым, беспощадным. Бездонное небо Чечни! Полная луна кроваво-красным диском  нависала над лесом. Россыпи звёзд  тускнели в волнах серебристого сияния.
Время неумолимо поглощало мгновения, сжигая последние, ведущие к отступлению мосты. Пора было спускаться с хребта, выдвигаться на исходную позицию. Углов медлил,   ещё и ещё раз просчитывая в уме каждый шаг, надеясь предусмотреть любую возможную случайность. В себе он не сомневался ни на йоту. Но Макс и Санёк? Дело было вовсе не в трусости или смелости. Погибнуть героически всё же легче, чем доблестно победить. А ради чего они шли в эти горы?!
«Пора!» – Углов уже готов был отдать приказ о начале атаки, но в этот миг он ощутил вибрацию мобильника. Даже на вершине хребта связь была отвратительной, и сигнал никак не мог пробиться сквозь кривизну пространства.
«Наташка! – Едва успев отругать себя за то, что в такой час  до сих пор не отключил телефон, Влад сразу же мысленно ринулся навстречу жене. – Бедная девочка! Ну, зачем ты? Неужели что-то почувствовала?!
- Влад! Влад! – наконец-то загорелся дисплей, - где ты?!
До упора, снизив громкость звука, Углов тихо ответил.
- Наташенька, милая, что с тобой, на тебе лица нет! И зачем ты звонишь среди ночи?
- Владик, мне плохо, мне очень плохо. - Супруга не смогла удержаться от рыданий.  Размазывая ладошками   слёзы по щекам, она запричитала. – Мне приснился кошмар! Просто, даже страшно говорить об этом, даже думать. Но этого не должно быть.
- Что ты милая, о чём ты, - сдерживая дрожь в голосе, попытался успокоить супругу Углов,  - что за глупости лезут к тебе в голову?
- Влад, почему у тебя так темно, - твёрдо  произнесла Наталья, - зажги свет.
- Но я же не в кемпинге, - оправдываясь, не уверенно заговорил Углов, - я в ночной засаде. Идёт охота на кабанов.
- Владислав, ты что-то скрываешь. Я вечером звонила Николаю Фёдоровичу. Он тоже о чём-то умалчивает. Так же нельзя. Я  вся на нервах. Ты что хочешь, чтобы я сошла с ума?! Скажи мне всю правду: где ты, и чем занимаешься. Лучше горькая  истина, чем это неведение.
- Наташа, - мы охотимся…
- Перестань, Влад, - возмутилась жена, - где Дима? Почему его ни разу не было рядом с тобой? Пусть он покажется. Я увижу его и хоть немного успокоюсь.
- Моя девочка! – Углов усилием воли  вновь заставил себя   обрести уверенный вид. Голос опять стал твёрдым, слова весомыми. – Не выдумывай всякой ерунды. Димка в засаде. Так же, как и я. И его нельзя отвлекать. Сейчас начнётся большая охота, очень большая. И мы обязательно одержим верх. Я и брат. Успокойся, ложись спать. Рано утром я позвоню. Мы с Димкой будем вместе, и он расскажет тебе о ночном бдении.
 Я разбужу тебя на рассвете, и ты выйдешь на лоджию. Знаешь, а ведь наша лоджия смотрит на восток. В сторону, откуда поднимается солнце. Может быть, мы с тобой никогда и не задумывались об этом?! Ты встретишь восход солнца и поймёшь, как прекрасна жизнь. А когда я вернусь, мы найдём время уехать далеко-далеко от Москвы. Будем жить в палатке, любоваться рассветами и закатами, и говорить друг другу слова любви. Ты, Егор и я. А сейчас постарайся заснуть.
- Влад, Влад, - постепенно успокаиваясь, промолвила супруга, - я люблю тебя. Я буду ждать звонка. И молить Бога, чтобы ты победил!
- Целую, моя кошечка, - чмокнул губами Углов, - я обязательно позвоню. Спокойной ночи!
«О какой победе говорила она, – отключая мобильник, с волнением спросил себя Влад, - над кабаном? Чёрт, неужели она обо всём  догадалась?» 
Углов впервые реально представил, что может и не вернуться из ночного боя. На лбу выступила испарина, тело пробила дрожь. «Нет, этого просто нельзя допустить! – С ужасом подумал он. - Вдруг, сразу, в один миг  меня не станет?! А как же Димка? А Наталья, Егорка, как же они без меня? Ведь это даже страшно представить! А на работе? Там же всё сразу  полетит в тартарары. Они   сами ничего не смогут. А Макс? Его обязательно надо забрать в Москву. Отличный парень, «ирландец», чёрт побери. Ему край надо помочь.  А Санёк? Да он тут элементарно сопьётся! Его ни в коем случае нельзя оставлять одного».
Собственная смерть вовсе не пугала Влада. Острая боль обожжет тело. И больше ничего никогда не будет! А терпеть боль, он привык. Ещё на пороге девяностых, Углов, поддавшись моде, пытался понять, что же находится  за порогом жизни, как способа существования белковых тел.   И чем больше он углублялся в тему, тем сильнее склонялся к мысли, что там, за чертой, нет ничего. Совсем ничего!
 Но это вовсе не умаляло страха перед смертью. Весь окружающий мир был завязан на него: жена, сын,  мать, отец, брат, друзья. Он был ответственен перед ними, он был обязан им. Проиграть этот бой Углов просто не имел права. За ним стояла Россия, весь цивилизованный мир. Он должен был вырвать ядовитое жало мракобесия, не дав фанатикам реализовать их безумные идеи, коварно завернутые в блестящие фантики изощрённой демагогии. Властно взглянув на товарищей, Влад твёрдо сказал: «Вперёд!»
И они сердцем, и разумом приняли приказ, зная что, исполнят его до конца. Потому что уже не бродяга по жизни, да босяк в душе Санёк стоял рядом с Угловым. И вовсе  не  средней руки шабашником, высшее образование которого в передрягах последних пятнадцати лет давно пошло насмарку, был Максим. Бесстрашный, отчаянный воин держал  наготове автомат, всматриваясь в  таящую смертельную опасность темноту в прибор ночного видения. Это были русские люди, волей судьбы, брошенные на защиту Отечества.
Они являлись неотъемлемой частью народа, который всего пятьсот лет назад ютился в междуречье Волги и Оки, а затем безбрежной волной разлился по территории, охватившей одиннадцать часовых поясов.  В их жилах текла кровь Дмитрия Донского, Александра Суворова, Георгия Жукова; тех, кто шёл на Куликово поле, до конца стоял под Бородином, пал смертью храбрых в Сталинграде. И эта историческая ответственность вливала в них невиданную силу, не давая посрамить память великих предков.      
Три бесшумных тени скользнули вниз. Спуск по густо поросшему лесом крутому склону требовал осторожности и внимания. Шли, молча, общаясь знаками. Добравшись до русла Аргуна, залегли метрах в двухстах от вражеского логова. До начала операции оставалось ещё полчаса. Время будто замерло.  Ровно в три окончательно уточнили план действий.
- Я краем верхнего уступа берега по дуге проползу к дальнему часовому,  - отдавал последние распоряжения Углов. - Ты, Макс, подкрадешься к ближнему часовому. А ты, Санёк, нацелишься на Висхана. Сверим часы. Ровно в четверть четвёртого одновременно начинаем атаку. Справившись с задачей, тут же, не медля ни доли секунды, бросаемся к спящим. И там уже быстрота будет важнее осторожности. Если мы не вложимся в пятнадцать секунд, могут возникнуть очень серьёзные осложнения. Огнестрельное оружие применять только в том случае, если жизни грозит смертельная опасность. Всем всё ясно?!
 - Да! – в едином порыве, твёрдо ответили соратники.
- Ну, тогда с Богом!
Санёк страстно три раза перекрестился. Влад, усмехнувшись, пошутил.
- Санёк, только, пожалуйста, никаких скальпов и отрезанных ушей!
Казак кивнул и улыбнулся в ответ.
По кромке берега Углов медленно пробрался мимо лагеря чеченцев и, спустившись вниз по уступу, оказался в двадцати шагах за спиной дозорного. Оба караульных были видны как на ладони. Боевики разбили лежбище в русле реки, которое заполняется водой лишь в момент половодья.   К середине июля Аргун отступил, и под нависающей скалой образовалась небольшая ровная площадка, покрытая мелкой галькой, булыжником, а кое-где  крупными гранитными и базальтовыми валунами.
За время, когда дно реки оголялось, оно едва успевало покрыться редкими пятнышками травы, не говоря о кустарниках. Поэтому спрятаться незамеченным Углову было крайне не просто. Влад замер за обломком базальта, выступающим над поверхностью сантиметров на шестьдесят. Караульный был спокоен, он даже что-то  тихо насвистывал себе под нос. Но в тот миг, когда вырвавшийся из засады Максим напал на другого дозорного, и Углов готов был метнуться вперёд, чеченец вдруг резко развернулся и пошёл прямо на Влада.
Углов замер в неимоверном напряжении. Случайно ли действие врага? Секунды понеслись с безумной скоростью. Атаку надо было начинать в любом случае. Влад потянулся к предохранителю автомата. Выхода не оставалось. Макс  уже нёсся в сторону спящих боевиков. Достаточно было часовому оглянуться, и Максима уже ничто бы не спасло.
 До врага оставалось ещё шагов семь. Влад упругим движением выскочил из укрытия и, метнувшись навстречу чеченцу, негромко, но внятно выкрикнул.
«Ваха чахвэл!»
  Боевик на мгновение оцепенел. Он услышал, произнесённый по-чеченски,   приказ немедленно сесть. Анализировать информацию  ему  не  пришлось.   Влад с ходу полоснул бандита штыком автомата по горлу и,  сбив прикладом с ног,  тут же пригвоздил его к земле ударом  штыка в грудь. Брызги крови полетели во все стороны. Не останавливая движения,  Углов   ринулся к спящим врагам.
Макс уже заносил кинжал для смертельного удара. За ним, выставив вперёд блеснувший в сумеречном свете звёзд и луны клинок, нёсся Санек. Говорить об осторожности не приходилось. Максим схватил чеченца за бороду и  вонзил  лезвие прямо в кадык. Влад,  почти не целясь, на ходу ударил штыком в глаз  крепышу,  храпевшему  подобно бороздящему    колхозное поле трактору.  Выдернув штык  из головы здоровяка, Углов сразу же вогнал его в сердце последнего   оставшегося в живых бандита. Подоспевший Санёк направил ствол автомата в лицо так и не проснувшегося проводника. Больше воевать было не с кем.
- Димон, Димон, - Влад осторожно похлопал брата по щеке.
  Дмитрий спросонья ошалело округлил глаза и с изумлением вымолвил.   
- Влад?! 
В это время Санёк носком ботинка пнул проводника в плечо и с  пренебрежением произнес: «Подъём! Вставай, трибунал проспишь. Хватит бока отлёживать. Рассвет на носу».
Проводник, увидев уткнувшийся в лоб ствол автомата, от страха тихо вскрикнул. Услышав русскую речь, он сразу понял, что   произошло.
«Вставай, вставай! – подбодрил чеченца казак, отводя в сторону ствол, - снимай штаны, знакомиться будем».
 
           ***
То, что творилось на глазах Висхана между двумя войнами,  не укладывались ни в какие, даже бесконечно широко раздвинутые рамки. Его земляков будто подменили. Вседозволенность растлевала людей, вселяя  в них бесовской дух. И чем больше торжествовало зло, тем более ясным становилось для каждого из них:  час расплаты не наступит ни сегодня, ни завтра. Никогда!
«Боевое крещение» Висхан прошёл в станице Наурской. Три русских женщины, не умирая с голоду только благодаря огороду, влачили жалкое существование, проживая в убогой землянке. Уезжать им было некуда, и не на что. Двух древних старух заставили, не шелохнувшись, сидеть под иконами в углу, ту, что  моложе, повалили на диван. Женщине было не больше сорока:  тело ещё сохранило свежесть и стройность. Её насиловали всю ночь, а утром зарезали.       
Но сделал это  не Висхан, а русский, который был с ними. В боях под Ведено он попал в плен и, приняв ислам, взял себе имя Шамиль. 
Ахтаев был до глубины души возмущён  тем, что нечеченцы (и даже русские собаки!) внедряются в ряды избранных. Но арабы, которые всё больше командовали в округе, объяснили, что Бог не выбирает ни по цвету кожи, ни по языку. И каждый, кто душой принял истинную веру, становится равным среди равных.
Висхан хорошо заполнил уроки марксизма-ленинизма, полученные в институте. Он прекрасно понимал, какие механизмы привели к тому, что русская революция в семнадцатом году стала нерусской. Достаточно было поменять угол зрения. Вроде как на Продовольственную программу. Вы только переведите картошку из клубнеплодов в овощи, и советский человек выходит на первое место в мире по потреблению овощей, оставив далеко позади Запад со всеми артишоками, спаржей и прочими физалисами!
Да, молодую женщину прикончил новообращённый Шамиль, который больше всего на свете хотел,  чтобы окружающие, и, прежде всего он сам, навсегда забыли о том, что когда-то его звали Андреем  Зубовым.
Ахтаеву же  достались старухи, которых он пристрелил (пора набивать руку и в обращении с огнестрельным оружием!) прямо под образами русских святых.   
По мере спонтанного нарастания событий, уводящих его народ в пропасть, всё больший ужас охватывал Ахтаева. Возможных сценариев будущего было не так уж и много. Раскрутившись, маховик ваххабизма, волной агрессии ударит по России. И никто не станет особо вникать, что там такого говорил о восстановлении чистоты начального ислама Мухаммед ибн Абд аль-Ваххаб.
Маркс, например, утверждал, что социалистическая революция в состоянии победить только одновременно в самых развитых странах планеты. И никаких других вариантов! Российские же марксисты доказали, что можно и в одной, и даже не самой развитой. И  сделали! Так что всем дурно стало. Висхан всё чаще вспоминал шутку о  «Капитале» Маркса.  Переведённый на чеченский язык, он уже мало, чем отличался от  Корана. Ваххабизм в Ичкерии, прекрасно улавливал Ахтаев, есть всего лишь форма чеченского национализма.
 Висхан не сомневался, что большая война не за горами и готовился к ней. Он не верил в победу чеченцев, в возможность поражения России. Но знал он и другое: русские никогда не смогут окончательно сломить  чеченцев, потому что ни  при каких обстоятельствах  не решатся на тотальные меры. Ахтаев  готовился к длительной, затяжной войне.  Но думал он,  прежде всего о том, как  жить после введения  русских   войск  в Ичкерию.   

                ***


Неожиданно для многих, и в первую очередь для самого Висхана, в нём  открылось несколько ярких талантов, так необходимых на войне. Прежде всего, он выделился из многих своей способностью после длительного, изнуряющего бега мгновенно останавливаться и задерживать дыхание. Это сочеталось с завидной меткостью в стрельбе. На первых же занятиях инструктор-араб предложил пройти курс подготовки снайперов. Ахтаев быстро понял, что это шанс не быть брошенным под русские танки как пушечное мясо.  И  он согласился.
«Запомните, - учил инструктор, - люди нашей расы от природы имеют более сильное чутьё, чем европейцы. Мы бесшумны, хитрее их, раньше чувствуем опасность. У нас лучше развито ночное зрение, только мы имеем врождённую способность, на расстоянии ощущать присутствие человека.   Угол зрения  у нас больше, чем у врагов, мы лучше водим машины».
«Но  знайте! – инструктор поднял высоко вверх указательный  палец, - сила русских  в умении бесконечно долго терпеть и ждать, веря в окончательный успех.  И если в этом мы сравняемся с ними, то станем непобедимы. Убивать из засады солдатиков, большого ума не надо. Вы должны научиться побеждать снайперов – сильных, хитрых, беспощадных. Чтобы противостоять врагу, необходимо поставить себя на его место, научиться мыслить и чувствовать как он. Надо постоянно прокручивать в голове ситуации и думать, как бы  на месте врага поступил ты.
Например, русские ещё в Афганистане научились летать на «вертушках» на высоте десять-двенадцать метров,  поднимаясь только над проводами и лесополосами. На такой высоте «стингер» вертолет не сбивает. Просто не хватает угла для выстрела. Что ж, выходит, они здесь нас перехитрили?! Как говорят русские: «на любую хитрую задницу болт с резьбой найдётся!»   Сколько раз они уже попадались в наши ловушки? Достаточно привязать в лощине между деревьями простой трос, и он, как лезвие, перережет винт, а то и сам летящий на скорости вертолет. Орудием борьбы может стать любой подручный предмет. Надо только непоколебимо верить в собственное превосходство и Аллах (да будет свято имя Его!) дарует нам победу!»
Ахтаев без колебаний отметал словесную шелуху, с удивлением   осознавая, что новые лозунги являются, чуть ли  прямой калькой того, что пытались ему вдолбить в мозги коммунисты. Но это был путь нации, к которой он  принадлежал. Пусть и ошибочный, пусть и ведущий к гибели. Здесь Висхан был совершенно беспомощен. Он родился и жил в стае, и вне стаи существовать просто не мог.
Число русских, вошедших в Ичкерию одновременно с разных направлений, не поддавалось воображению. Вскоре бронетехника заполнила всю равнину и предгорья. Отряды чеченцев без боя отступили к покрытым лесами горам, где можно было навязать федералам свои правила игры.
Получив задание просочиться в тыл врага, Висхан занял позицию в разбитом БТРе, заранее вырыв под днищем траншею, куда можно было   отступить в любой миг.  Прежде, чем забраться в БТР, Ахтаев «нашпиговал» противотанковыми минами и  растяжками всю территорию, прилежащую к машине. В памяти всплывали  чёткие ясные инструкции.
«Стрелять из бронетехники очень удобно. Огонь и дым остаются внутри, звуки приглушаются в несколько раз. При возможности постоянно оставляйте вблизи вражеских позиций  испорченное оружие, заложив под него мину. На такую приманку всегда найдутся желающие. Днём появляется лишний шанс пристрелить ползущего за оружием врага, ночью он подорвётся на мине. Можно «случайно забыть»  ящик с высыпавшимися   сигаретами. Русские всегда клюнут на халяву».
Висхан хладнокровно  и расчетливо убивал русских, переходящее в наслаждение ликование охватывало сознание: «Ещё! Ещё один! Тупые бараны. Это вам не Бородино, не Сталинград. Мы научим вас, как надо воевать!» Перед глазами стояло суровое лицо инструктора, его пылающий всё сметающим огнём взгляд.
«Стань невидимкой. Твоя неуязвимость должна перейти все границы возможного. Это больше всего давит на врага, ломает его волю. Превратись в то, что находится рядом, слейся с тем, что вокруг тебя.  Почувствуй землю и всё то, что на ней растёт и движется. Сосредоточься, поверь, что ты дерево, а твои руки – ветви. Ты тут же ощутишь, как прорастаешь корнями ног в землю.
Останови свой разум, полностью прекрати мыслить, созерцай. Сначала десять секунд, затем полминуты, потом – часами. Выбей пинками из головы всё, что там было, оставь только пустоту! И ты сумеешь заметить то, что не дано другим. Замаскированные силуэты на скрытых позициях, примятая трава, сломанные сучья, вспорхнувшая стая птиц (кто вспугнул их?), колыхание травы и ветвей – всё это может  помочь обнаружить засаду. Когда научишься сливаться с окружающим миром,  сможешь победить даже собственный запах. Это очень важно! Ты совсем не должен пахнуть, чтобы тебя не учуяли собаки врага. Привыкни чистить своё оружие так, чтобы полностью исчез запах железа. И, конечно же, никакого курева. Огонёк зажигалки, облачко дыма – и ты труп.
Научишься видеть, сумеешь и услышать. Ты должен прослушивать не только воздух, но и землю. Как? Очень просто! Воткни в почву обычную солдатскую лопатку и приложи ухо к черенку. Грунт отлично проводит звуки. Можно уловить лязг гусениц, гул моторов и даже шаги совсем небольшой группы людей. Втыкая лопату по разным направлениям, меняя углы, можно довольно точно определить, откуда исходит звук. А затем то, что увидел, сравни с тем, что услышал. И здесь тебе как нигде в другом месте потребуется мозги! Но насколько бы ты ни был  хитёр, как бы ни обострялись твои чувства, знай одно: если ты слаб волей и телом, твоё место среди мёртвых!»
Русские всё-таки вычислили Ахтаева, и навели на БТР противотанковый гранатомёт. Но он через нижний люк уже перебрался на запасную позицию,  заранее вырытую под днищем траншею, и  откуда уполз к лощине. Он ещё успел уложить наповал несколько солдат, прежде  чем они начали подрываться на минах.
Долго бродил по горам Ахтаев, пока не выбрался к своим. Шёл моросящий, переходящий в снег дождь: зима в горах наступает рано. Насквозь продрогший, с распухшими от простуды суставами и ноющими от тупой,  непрекращающейся боли ногами, он, едва живой, добрёл до скрытого в глубине лесов блиндажа. Из отряда не осталось и половины. Русские окружили их со всех сторон, едва удалось унести ноги из, чуть было напрочь, не захлопнувшейся ловушки.
С ужасом осознал Висхан, что по старшинству (остальных-то всех убили!) ему придётся возглавить отряд. Он чем-то напоминал себе немецкого генерала, с нетерпением ожидающего присвоения очередного воинского звания в конце апреля 1945 года. Или человека, вступающего в КПСС в августе 1991 года. Но что мог поделать Ахтаев против воли своих собратьев?! Уже в горячечном бреду, как заклинания, повторял он беспощадные истины.
«Замри, умри, воскресни! Время идет: час, два, три. Ты стоишь, лежишь, сидишь не шелохнувшись. Малейшее движение – и русский снайпер продырявит тебе башку. Немеет тело? Ты уже не чувствуешь его?  Нет сил, терпеть боль?! Значит ты просто слабак, таким место среди мёртвых!
Комары? Муравьи? От них нет спасенья? Терпи! Ливень, ты по уши  в грязи, ты боишься простатита и пневмонии? Терпи! Мороз пробирает до костей, пальцы совсем не гнутся? Терпи.
Жаждешь пить? Но это же просто ерунда! Лежишь на земле уже сутки,  зверски хочется справить нужду, а тебе нельзя даже шелохнуться? Что ж, делай это прямо в штаны! Не ты первый, не ты последний!»

***
 
Каждый день войны приносил всё новые потери. Как бы много не гибло русских солдат, на их место становились другие. «Фронтовые» деньги являлись просто умопомрачительным богатством по сравнению с колхозными заработками, которые были в несколько раз меньше даже пенсии по старости. Купив квартиру, контрактник вновь возвращался в горы за машиной.  А  затем, чтобы обставить жильё мебелью. После больших денег перейти  к «нормальной»  жизни, когда минимальный прожиточный уровень становится теряющимся в бесконечной выси, абсолютно недосягаемым потолком, мог не каждый.  Пусть в этом большинство боялось признаться даже себе, но перейти с «Золотой Явы» на «Приму» и с мяса на пустую картошку, было для многих страшнее абстрактной (а ты посчитай проценты!) и реально не воспринимаемой смерти.
Как смеялись контрактники, Рязань, Тверь, Кострома и другие, наиболее бедные области России, каждая в отдельности объявляли Ичкерии войну.
А ведь были и такие, кто шёл убивать чеченцев не за деньги!
Всё чаще Висхан стал задумываться над тем, что пора заканчивать становящуюся бессмысленной войну. После взрыва  башен в Нью-Йорке, а особенно оккупации Ирака американцами, Ахтаев окончательно понял, что надеяться, кроме как на себя, чеченцам особенно не на кого. На его глазах многие «полевые командиры» принципиально меняли тактику.
Отрекаясь от прошлого, они активно шли на сотрудничество с «федералами»,  стремясь обыграть русских уже за столом переговоров.  Большинство чеченцев  теперь ясно осознавали, что именно здесь проходит линия фронта. В постоянном давлении на русских, они отстаивали свою реальную (сводящуюся в основном к контролю над нефтью и налоговым послаблениям) независимость. Декларации же типа: «Ичкерия – от Дербента до Ростова» в эти дни никем всерьёз не воспринимались. Кроме большой крови за ними ничего не стояло.
Ахтаев точно знал, что после выполнения спецзадания по переброске русского физика в Грузию, он станет сказочно богат. И тогда можно будет всерьёз подумать и о  легализации, и о покупке достойного места во властных структурах  возрождающейся Чечни. Висхан вовсе не помышлял уехать в одну из исламских стран, имея на руках приличные деньги.  Сила чеченцев в их малочисленности, осознавал Ахтаев. И все они, куда бы ни забросила их судьба – братья! Ближайшая историческая цель народа – Москва с её  огромными финансовыми потоками.  Далее – другие крупные города России. Чечня там, где чеченцы! А пустую болтовню об исторических корнях и тоске по Родине, пусть русские оставят себе.

 

               ***

 «Слушай сюда, русский! - Человек с едва выраженными кавказскими чертами лица нагло посмотрел на Углова. – Мне плевать хотелось на то, кем ты был в Москве! Понял? Да хоть президентом! Ты мой раб, запомни. Будешь слушаться  - останешься жив. И не вздумай бежать.  Сбежишь – поймаю и зарежу. А когда тебя зароют, выкопаю и снова убью».
Вокруг раздался хохот. Высокий, худой мужчина, поигрывая автоматом, как лондонский денди зонтом, что-то громко сказал на непонятном Дмитрию языке. Все снова засмеялись. При этом худосочный болезненно с надрывом закашлял.
«Туберкулез», - мелькнуло в голове Углова.
«Меня зовут Висхан, - обратился к Дмитрию человек, заговоривший с ним первым, - я тут главный».
Эти слова он произнёс с таким высокомерием, будто  оглашал Десять  Заповедей или, по крайней мере, Билль о правах человека.
«Этот парень, - Висхан показал на «туберкулёзника», - говорит, что смешно подумать, как ты будешь убегать. Но я ему не верю! Вы, русские, все придурки. И от вас можно ждать всего, чего угодно».
Висхан сказал несколько гортанных, отрывистых слов и колонна из шести, вооруженных автоматами, человек тронулась в путь. Углова вели в центре цепочки. Иногда к нему подходил Висхан и, весело смеясь, подбадривал: «Шире шаг, «академик». Думай, что ты в турпоходе и жизнь покажется веселей».
Углов не торопился выяснить у похитивших его людей, кто они и что им надо. В такой ситуации молчание было дороже золота. И как физик, понимал он это, может быть,   лучше других. Дмитрий стал прислушиваться к речи похитителей.   Чаще других  употреблялись слова «салам алейкум», «Аллах», «Коран»,  «Шахид». А также имёна   «Висхан»,  «Салман»,  «Шамиль»,  «Умар».  Углов однозначно понял, что имеет дело с мусульманами.
Прислушиваясь к звукам совершенно чуждого, ни с чем не ассоциирующегося языка, он, тем не менее, смог вычленить ряд слов, которые неоднократно встречал в печати, в других СМИ: «Ведено», «Аргун», «Терек», «Итум – Кале». К тому же, люди, пленившие его, сами того не замечая, на основе грамматики родного языка использовали огромное количество русских слов. И не только «телевизор», «компьютер», или «солдат». Но и «конкретно», «реально» и даже «в натуре».
 Вырисовывалась отчётливая картина. Его похитили чеченцы по заданию арабских нефтемагнатов. Торсионные генераторы, которыми занимался Дмитрий, не нуждались в органическом топливе, и могли оказать разрушающее воздействие на экономику, полностью зависящую от нефтедобычи. Не убили же его, прекрасно понимал Углов, по одной причине: чтобы держать под своим контролем разработки по практическому использованию торсионных генераторов.
На привале голодные «воины аллаха» набросились на брынзу и сушеное мясо. Углова не обделили. Но он с огромным трудом заставлял себя есть непривычную пищу. И от сыра и от солонины исходил стойкий запах начинающего разлагаться животного белка. Однако, похоже, бойцы Висхана имели на этот счёт особое мнение, которое, в принципе, было Дмитрию вполне понятно.
«Ведь едят же шведы, - констатировал Углов, -  тухлую селёдку, от аромата которой с непривычки не мудрено потерять сознание. Ну, а филиппинцы, запекающие в золе перепелиные  яйца за сутки до того, как из них вылупятся птенцы? И вкушают их, непременно, с сырым мозгом обезьяны!» 
  К вечеру, когда чеченцы были ещё бодры и неустанно двигались по густо поросшим лесом горам, Углов окончательно выдохся.  Висхан, внимательно осмотрел его, будто скаковую лошадь или, вернее, как подготавливаемого к серьёзным соревнованиям спортсмена. 
 «Что,  «академик», поход в горах не по масти? Кишка тонка?» – заботливо спросил главарь бандитов. Не дождавшись ответа, он приказал разбить ночной лагерь.
Дмитрий быстро осознал, что для Висхана    физическое состояние пленника представляет огромную ценность. Значит, ещё не всё, было потеряно. «Даже при побеге, - рассудил Углов,  - похитители не поспешат меня ликвидировать: я нужен им только живым и здоровым. А за это время,    Влад приложит все усилия, чтоб разыскать и спасти меня». Углов – младший  верил, что брат сделает всё возможное и невозможное.
«К сожалению, - анализировал ситуацию Дмитрий, - надёжный радиус приёма сигнала, поступающего от  маячка,  не более сотни километров. Но зато в горах, покрытых лесом,   можно подкрасться незамеченным практически вплотную. Ведь точность поиска положения объекта на местности измеряется метрами. Это обстоятельство даёт атакующей стороне невообразимые преимущества. И один хорошо подготовленный человек (а кто в этом деле мог сравниться с братом?)   неожиданно напав ночью на отряд из шести боевиков, вполне способен одержать победу. К тому же, финансовые возможности Влада позволяют снарядить для похода в горы даже группу».
И Дмитрий понял, что самое главное для него – остаться живым в тот миг, когда пришедший на выручку брат устроит  кавказцам  «ночь длинных ножей».
Лагерь быстро засыпал.   Он с беспомощной ненавистью посмотрел на спящих бандитов, и с тоской подумал: «Влад! Брат мой, неужели ты не сможешь спасти меня?» «Да это обращение, - поймал он себя на мысли, - уж слишком похоже на молитву. Бытие определяет сознание! А во что же я превращусь, прожив несколько лет там, у них? Нет, это невозможно, Влад обязательно вызволит меня. Главное – самому не сломаться. Надо держаться до последнего!»  Он пустился по волнам воспоминаний, понимая, что это единственный способ не сломаться  духом…
…После перехода в новую школу, у девятиклассника Углова началась совсем иная  жизнь. Здесь превалировали такие же, как он. Были в классе и те, кто попал в спецшколу из-за амбиций родителей. Но  если они смотрели на мир другим взглядом, то не имели в коллективе ни веса, ни авторитета. Началась бесконечная гонка за знаниями. Димка стал похож на осла, безостановочно бредущего за пучком травы, свисающим над глазами. Но в этом-то и  заключалось его счастье!
Победы  в многочисленных школьных олимпиадах, золотая медаль, широко распахнутые двери МГУ – всё это стало звеньями одной  прочной цепи, навсегда приковавшей его к великому зданию Науки.  Уже на старших курсах он был подключён к определённым научным проектам, а после окончания   университета получил направление в одну из крайне закрытых лабораторий.
А мимо проходила реальная жизнь, переполненная политическими катаклизмами: ГКЧП, Форос, Беловежская Пуща. Не то, чтобы студент Углов совсем не осознавал смысл происходящего. Вовсе нет!
Но ведь великий Ньютон, перевернувший многие представления об  окружающем людей мире, тоже жил в определённое историческое время. В те годы его отечество вело жестокие непрерывные  войны с хищными соседями за преобладание в Европе и колониях. Прижизненно признанный гением, великий учёный был избран в британский парламент. Да крайности практичные англичане посчитали, что и в парламенте  светлый ум мыслителя будет полезен  интересам нации. И что же умного зафиксировано в речах научного светила, произнесённых в законодательном органе великой империи?! За долгие годы он успел  изречь одну-единственную фразу: «Закройте форточку». И всё!
Старшекурсник Углов прекрасно улавливал разницу между Атиллой  и Отелло, Бахом и Фейербахом, Гоголем и Гегелем. И здесь он весьма отличался от большинства физиков и математиков. Походы Александра Македонского или письменность древних индейцев майя вовсе не были для него просто пятерками за пройденный материал. За сухими строками текста стояли некогда живые люди с их страстями и эмоциями. И Дмитрий Углов без сомнения оставлял за ними право на ту жизнь, которая прервалась бесконечно давно, многие сотни и даже тысячи лет назад. 
Тем не менее, он никогда полностью не  отожествлял себя со страной и эпохой, где родился и жил, осознавая, свою принадлежность  к определённой касте избранных. Некий брахман, несущий свет знаний воинам, крестьянам, рабам. Но  всё вершилось  настолько естественно, что ему вовсе не приходило на ум кичиться или бравировать этим. Он просто родился таким. В конце концов, ведь не  собирается же заяц спорить, например,  с тихоходным хомяком о результатах короткого спринта. К тому же арбитром здесь всегда готов выступить волк, у которого хорошо работают не только ноги.
В те дни, когда первый президент России заломил парламент, Дмитрий   был полностью поглощен собственной кандидатской диссертацией. На ум вскользь пришли некие воспоминания вроде  перехода Рубикона Цезарем, провозглашения империи  Наполеоном,   событий в Чили в сентябре 1973 года. Больше размышлять об этом было некогда, все силы ума забирала физика. 
Бурным летом девяносто шестого страна с замиранием   сердца   думала  лишь об одном: «Кто – кого». «Зловещая тень коммунизма» легла на «неокрепшие плечи юной российской демократии».
Проправительственная пресса устроила настоящую истерию. Численность «зверски замученных в сталинских застенках» на экранах телевизоров росла в геометрической прогрессии. Даже к  столетию рождения великого вождя вряд ли нашлось больше  людей, нежданно  вспомнивших о своём участии в том  самом, первом субботнике. А ведь в семидесятом году количество ветеранов движения, тащивших пресловутое бревно вместе с товарищем Лениным, доходило до многих тысяч!
  Рейтинг первого президента, казалась бы окончательно почивший в бозе, был реанимирован в твёрдых руках пиаровцев-кудесников и стал прибавлять в весе, как пятимесячный поросёнок на передовой американской ферме. Они победили одновременно: старый - новый президент и молодой физик. В эти грозные июльские дни Дмитрий  Углов стал кандидатом наук.
  Чем дальше углублялся он в  атомарную структуру вещества, тем ничтожней и пошлее казалась возня, устроенная вокруг чистых и светлых идеалов.  В своей лаборатории Дмитрий был бог и царь.  Но уже за пределами родного НИИ он оказывался всего лишь большим инфантильным мальчиком,  с  весьма оформившимся брюшком и начинающим округляться подбородком.
Любой зарвавшийся торгаш на рынке мог не только обвесить, но и обругать Дмитрия   последними словами. Быть застигнутым врасплох в ночном подъезде он боялся панически.  Любимая девушка, после довольно-таки  продолжительных попыток «сделать из него человека»,  с Угловым рассталась.  На прощанье она произнесла лишь одну фразу: «тебе не женщину надо, а биоробота!»
Не претендуя на робота, Дима вскоре согласился с тем, что ужиться с ним невозможно. Мама же убеждала, что ничего страшного не происходит,  а отец глубокомысленно молчал.
После удачной защиты кандидатской  диссертации под тему деньги всё-таки выделили.   Вскоре Дмитрий, в  отличие от большинства коллег,   стал сначала с недоумением, а затем с трепетом осознавать, куда ведут изыскания его лаборатории. Речь шла   о совершенно новом взгляде  на некоторые аспекты современной физики.
Лаборатории Углова   была поручена проверка  официальной версии событий, произошедших на Чернобыльской  АЭС  26.04.86 г. Свидетельства очевидцев технологического апокалипсиса не могли оставить равнодушным. Из развороченных коммуникаций хлестал раскалённый пар. Порванные кабели рассыпались искрами, тяжелые перекрытия огромных залов отрывались и с гулким грохотом падали вниз.  Выла аварийная сигнализация, коридоры застилали дым и пыль. Люди метались перед огромными щитами управления и в растерянности смотрели на застывшие приборы. На месте реактора в теле станции зияла смердящая дыра.
«Как мог превратиться в бомбу реактор, - спрашивал себя Углов,  -  который создавался так, чтобы никогда ни при каких условиях не стать бомбой?!»
Но в рамках общепринятой теории объяснить катастрофу было невозможно. 
Эксперимент, который  проводился на станции в роковую ночь, должен был проверить возможности аварийной работы одного из генераторов, вырабатывающих электрический ток. Так называемый «выбег» генератора решили провести на реакторе, который готовили к плановой остановке для ремонта и замены топлива.
Старое топливо уже было выработано почти до  минимума. Реактор «кочегарил» на минимальной мощности. Эксперимент уже был закончен и оператор нажал «красную кнопку». Однако случилось совершенно необъяснимое: вместо остановки начался разгон и период разгона длился  в четыре раза меньше  проектного времени. Это могло, полагал Углов, означать только одно: известны далеко не все свойства ядерных реакций!
Причиной взрыва мог стать новый вид излучения, который в особых условиях появляется благодаря электромагнитному импульсу.  В лаборатории Углова проводили эксперименты. И Дмитрий совершенно отчётливо осознавал, что такой  импульс может привести к «холодной мутации химических элементов».   
Параллельно и практически подпольно Углов вёл  разработки торсионных генераторов. Согласно теории торсионных полей любой крутящийся объект создаёт некое поле, и всё пространство  вселенной заполнено бесконечной совокупностью малых квантовых  вихрей, энергию которых можно научиться использовать.   Устройство, двигающееся «за счёт внутренних сил» ещё в 1936 г  разработал изобретатель Толчин из Перми. Он отправился за правдой в Москву, показывал свой прибор учёным. Его след обрывался  в тридцать восьмом году. Однако   Толчин успел опубликовать книгу с описанием своих работ.
Углов не торопился повторить путь предшественника, и с публикацией не спешил. Требовались абсолютно неопровержимые доказательства, но их пока не было.  Сконструированный прибор при массе тридцать килограммов имел тягу в десять. Углов верил, что удастся добиться тяги в тридцать килограммов и аппарат полетит.  Одновременно создавалась механика, дополнительно учитывающая вращательные эффекты; она не противоречила ньютоновской, просто была другой.
Становилось очевидным, что торсионный сигнал может передаваться мгновенно на любое расстояние, то есть несопоставимо выше скорости света.  Нет, эти работы не отменяли теории относительности Эйнштейна. Она фундаментальна, и отменить её нельзя. Но вступать в полемику по данным вопросам Углов был не готов!
Торсионные двигатели, приборы в целом, не сомневался Дмитрий, в ближайшие десятилетия вытеснят современную технику. Ведь они не требуют сжигаемого топлива, экологически чисты, и извлекают энергию прямо из физического вакуума! Как парус из ветра.
Электромагнитные волны не могут проникать в глубины земли и морей, для торсионных же волн нет никаких преград. Это предвещало революцию в средствах связи.
 Углов нарабатывал практические результаты, ожидая своего часа…   
…Кругом слышался тревожный храп людей, за долгие  годы войны привыкших к постоянной близости смерти. Часовые бдительно следили за каждым шорохом, прекрасно понимая, что любой  миг может стать  последним в жизни. Дмитрий Углов постепенно погружался в сон. Он верил в чудо, имя которого – Влад. Больше надеяться было не на что.
Смятенная, наполненная воспоминаниями ночь уже клонилась к рассвету, когда Дмитрия, наконец-то, охватила дрёма. Ему приснилось безбрежное, бушующее море. Выбиваясь из последних сил, он плыл к скрывающемуся за горизонтом берегу. «Всё. Ты обречён, - откуда-то сверху раздавался противный скрипучий голос, - будь реалистом, смирись с судьбой. Несколько мучительных мгновений, и все твои беды останутся за чертой боли». 
«Нет, - сквозь неимоверное духовное и физическое напряжение прокричал Углов, - я буду биться, пока жива хоть одна клетка моего организма. Я знаю: мой брат обязательно придёт за мной, чтобы спасти меня». «Брат!  - с последней надеждой возопил он, - брат!»    
 - Димон! Димон! – донеслось до помутнённого разума, - я здесь рядом с тобой! Всё будет хорошо!   
- Влад!- не до конца осознавая, что происходящее не сон, роняя слёзы радости, прошептал Дмитрий, - Влад!

 

***

До Панкисского  ущелья оставалось два перехода. Всё было сделано как нельзя лучше. Ни одного малейшего промаха. Перемещение основной группы, которая непосредственно осуществляла доставку русского физика, контролировали два отряда, состоящие из верных испытанных людей. Но утром один из них не вышел на связь. Конечно, скорее всего, это  была просто случайность. А если нет?! Необходимость   срочной замены согласованного маршрута движения  ломала все сроки. Осмотрев посты, Висхан, немного успокоившись, попытался заснуть.
 Но  Ахтаеву совсем не спалось, тревога так и не покидала его.  Он смотрел на мирно похрапывающих соратников. Как мало их осталось в живых! Они гибли без страха и упрёка. «Ради чего?! – всё чаще с недоумением спрашивал себя Висхан. -  Денег? Но где  и на что можно было потратить их в эти годы?  В лесу, в блиндаже на   «косяк» анаши?  Идей? Но за десять лет войны идея поменялась, чуть ли не на противоположную, а ведь этого никто в упор не хочет замечать».
Буквально на днях Ахтаев готов был выбыть из великой борьбы чеченцев.  А если  без пафоса, но честно, вновь сменить методы этой борьбы. И он, хотя бы для себя, должен был знать, что же толкнуло его народ на   страшные испытания и колоссальные  жертвы? Откуда взялась   безумная сила, заставившая чеченцев вырезать казачьи  станицы и жечь на улицах Грозного русские танки?!  А чем обосновывалось поведение тех, кто ценой собственной жизни захватывал театры, школы?! Взрывал себя на стадионах,  площадях, в электропоездах!   
На какое-то время Висхан всё же забылся.  Проснулся он от трепета, охватившего всё тело. Предчувствие чего-то ужасного обретало форму невыносимой физической боли. Ахтаев  подошел к часовому.               
- Тревожно что-то на сердце, - ища поддержки,   простодушно произнёс он, - да и душно как-то. Вроде бы высоко в горах, а свежести нет. Говорят, это всё парниковый эффект.
 - Парниковый эффект – это когда пакет полиэтиленовый на  башку натягивают, - беззвучно засмеялся дозорный.
«Ведь не унывают  даже на краю гибели», -  с гордостью подумал Ахтаев.
«Стой!  О какой это гибели я?» – прервал неожиданно появившуюся в голове мысль Висхан.  Тревога усиливалась, ломая волю, плюща сознание. 
- Ты не чувствуешь никакой опасности?  - в упор спросил он второго караульного.
- Вроде всё как обычно, - ответил тот, - всюду тишина.
- Похожу кругом, может быть, успокоюсь, - тихо произнёс Висхан, - а если неспроста это смятение?
- Уже почти у цели Висхан, вот и волнуешься, - рассудил часовой.                - А если арабы решили нас кинуть? – С тревогой добавил он. -  Ну, этого придурка – физика заберут, а нам «благодарность».   Как там русские говорят: «пуля самый  быстрый гонец недоброй вести».
- Может быть, ты и прав, - согласился Ахтаев, - схожу, прогуляюсь. 
Поведение пленника не давало ему покоя. Всё, что было связано с русскими вообще, оставалось загадкой, не поддавалось анализу. «Вот объяснил Сталин русским, - неожиданно подумал Висхан, - что  тот, кто в поле колхозном пару колосков подобрал и в карман себе засунул (вместо того, что дать им спокойно сгнить!) есть самый настоящий враг  народа. И  надо таких изобличать и отправлять в лагеря. Услышали русские приказ любимого вождя и кинулись друг на друга  «стучать» и « сдавать» всех напропалую. Готовь товарищ Сталин места в бараках! Все заполним!
И чеченцы слышали. Одна страна, одна власть. Пришёл план по врагам народа, надо выполнять. Но чтобы инициатива снизу, встречные обязательства типа   «дадим стране врагов народа, разных и  больше»:  такого не было! Революция эта во всех её метаморфозах были русской, чеченцы же   просто  оказались вовлечены в водоворот событий. Что всем стало понятно летом 1942 года и окончательно  прояснилось двадцать третьего февраля сорок четвёртого».
«Как ни смешно осознавать, - ловил себя на мысли Висхан, - но в те годы народ (русский) и вождь (нерусский) во многом были едины.
«А вот в наши   дни, -  удивляясь парадоксальности собственных размышлений, подумал Ахтаев, - выходят один за другим   указы о том, что пить, курить  и сквернословить в общественных мечтах запрещено. Стоит деваха  в центре Москвы: юбка   прикрывает неизвестно что, в руке бутылка, в другой сигарета, хорошо, если только с табаком.    А рядом бродят менты и в упор не видят в ней нарушителя. Потому что  сами они плоть от плоти и кость от кости этого народа. И думают   только о том, как «срубить бабки» с не успевших купить «регистрацию» иногородних «лохов».   Народу же  глубоко «по фене» все эти лозунги, призывающие к «борьбе за улучшение общих показателей».
 А если бы тогда, в тридцатые годы, узнав об указе «о колосках», каждый тихо повертел пальцем у виска и, посмеявшись, про себя подумал: «Совсем у них там, наверху, с головой  не в порядке. Это  ж надо, что учудили, за горсть зерна человека в кутузку. Нет, увольте, я   пока в здравом уме и никого сдавать не побегу».
«Ну что, стал бы Сталин за каждым полем следить, - усмехнулся Висхан, - хотя бы и Молотов с Когановичем подключились?! Так бы кампанию на тормозах и спустили.  Но русские в подавляющем большинстве приняли и этот указ, и многие другие распоряжения, как свои, родные. И если сегодня они воспринимают в штыки то, что вчера ещё было желанным, значит, в народе произошли глубинные изменения».
 По крупному счёту, полагал Висхан, резко снизился энергетический потенциал русской нации.  Развивая идеи, услышанные от карачаевца   Байсултанова ещё в годы учёбы в институте,  Ахтаев относил это прежде всего на счёт биологической селекции, являвшейся следствием Второй  мировой войны и сталинских репрессий. 
 Не до конца отдавая отчёт своим действиям, он бесшумно  вышел на середину брода  и, став на колени на плоском камне, решил умыться. В этот миг      внутренний голос заставил его оглянуться. Из густого ночного мрака, сметая часовых, в едином порыве выскочило несколько хорошо вооруженных человек. Висхан, не имел с собой даже пистолета, он был легко одет, его надеждой оставались только хорошие кожаные ботинки и нож.   
  Прильнув к камню, он замер, вслушиваясь в каждое слово нежданных врагов. Да, самые страшные предчувствия Ахтаева оправдались. Это были пришедшие за пленником люди. Им удалось ликвидировать одну из групп прикрытия, они сумели расправиться с его отрядом. Ещё больший ужас охватил чеченца. С трудом, осознавая, что от гибели его спасла чистая случайность, он, вдавливаясь телом в валун, весь обратился в слух.   
 Разобрать отдельные слова из-за шума воды было крайне нелегко. Но он явно слышал произнесённое несколько раз имя «Висхан». Да его начали искать. И обязательно найдут. Ведь у этих людей, без сомнения, есть приборы ночного видения и снайперские винтовки с лазерными прицелами. Его отыщут как одинокого сайгака в безбрежной степи. За ним будут гнаться, как гоняются на своих «УАЗах» пьяные директора совхозов за беззащитными сайгаками   по пропитанным одуряющими пряными запахами чабреца, шалфея и полыни Черным Землям Чограя.  И безжалостно прикончат. Так же, как в последние годы много раз делал он. Коротким выстрелом в спину.
 Ахтаев понял, что у него остался единственный шанс. И он отдал тело на волю клокочущего Аргуна. Река понесла его, бросая   на камни словно щепку. Не раз успел Висхан, проклиная своих врагов и прощаясь с жизнью пожалеть о том, что пошёл на этот шаг. В конце концов, он всё же выбрался на берег. На тот же, на котором находились   враги.
 
 

 Глава восьмая. День шестой. Четверг 7 июля.
 

 
- Брат! – Влад кинулся к Дмитрию,  - брат, я пришёл за тобой.
- Влад! Влад! – нервная дрожь пробежала по лицу Углова - младшего и тут же горячие слёзы хлынули из глаз, – я знал, я знал, что ты придёшь. Я верил, я всё время верил, что ты спасёшь меня. Брат! Брат! Я до конца верил в тебя.
Влад всем телом подался вперёд, утопая в объятиях младшего брата. Он чувствовал, как его сжимают горячие  руки. Он ощущал биение родного  сердца, прерывистое дыхание и от этого становилось безмятежно и уютно. Он был готов вечно пребывать в этих   объятиях, даря брату, безопасность  и покой.
Влад с трудом сдержался, чтобы не расплакаться. Хотелось просто прижаться к родному человеку и долго, бесконечно долго, наслаждаться счастьем. Лишь любовь к брату и осознание безысходности ситуации заставили его пойти на этот отчаянный шаг.  Ради спасения Дмитрия он готов был пожертвовать всем, даже жизнью. В этой ночной схватке он победил. Что ждало его и доверившихся ему людей, Углов не знал.  Но он должен был видеть дальше и думать быстрее тех, кто шёл за ним. Неимоверным усилием воли, заставив себя отпрянуть от Дмитрия, Влад решительно произнёс.
- У кого ключи от наручников? 
- У Висхана, он в отряде главный. - Дмитрий внимательно окинул взглядом трупы боевиков, перевёл взор на лежащих в отдалении часовых, и с тревогой добавил. – Но его здесь нет! Влад, Висхана нигде нет, неужели он сумел скрыться?!
Осознание, что главарь банды сбежал, пришло не сразу. Верить в это просто не хотелось. Выяснив, что из оружия у Ахтаева, в лучшем случае, имеется только пистолет, Влад немного успокоился. Вряд ли чеченец решился бы ночью напасть первым. Но искать его в округе тоже не имело никакого смысла.  Необходимо было как можно быстрее покинуть  место боя, и уже по ходу движения попытаться нанести бандиту удар из засады, если он решится преследовать отряд.
   Ключи от наручников нашлись в одежде Ахтаева. Освободив    брата от оков, Углов тут же направился к проводнику.
- Так, приятель, не обессудь, - обратился он к чеченцу, - но пока походишь в «браслетах». 
 Защелкнув наручники, Влад, строго взглянув в глаза проводника, твёрдо сказал.
 - Ты не можешь не понимать, что обстоятельства вынуждают нас вести себя по законам военного времени. От того, что и сколько ты захочешь нам рассказать, будет зависеть твоя судьба.
- Мне нечего скрывать, - спокойно ответил чеченец, - эти люди были моими врагами.
- Вот как? – удивился Влад, - объясни подробней.
- Дорогу на Панкисси  знают  только  местные  жители.  Люди Висхана все из Ведено, в этих местах они чужие. По пути они не раз меняли проводников. Я – третий.
- Интереснейшие новости, - ухмыльнулся Углов. – Как тебя зовут?   
- Руслан.   
- А что  бы ты нам, Русик, - дружески произнёс Влад, - посоветовал за рамками официальной беседы?
- Переброска тела в Панкисси была хорошо подготовлена. Кроме этих шестерых, которых вы убили, есть ещё и две вспомогательных команды из боевиков,  дислоцированных в лесах. Я думаю, за русского, то есть за Дмитрия, предложили очень большие деньги. Висхан нёс с собой устройство,  постоянно посылающее позывные тем, кто отслеживает  маршрут движения. Не исключено, что аппарат работает и сейчас. Кроме того, Висхан по несколько раз в сутки связывался с людьми из прикрытия по рации. Если на рассвете он не выйдет на связь, значит, произошёл сбой. И  дублирующие отряды ринутся на выручку. Это вероятно уже через пару часов. Они пойдут прямо на сигнал, подаваемый прибором, то есть сюда, где сейчас находимся мы.
- А сколько их? – уточнил Углов.
- Не могу ручаться, но думаю десятка полтора.
- Не было ли у Висхана ещё каких-нибудь технических приспособлений? – с тревогой спросил Углов.
- Не знаю, - задумчиво ответил проводник, - но всё возможно.
- Санёк, - обратился Влад к казаку, - вы посидите пока с Русиком, поговорите о несомненных вкусовых достоинствах молодой черемши. А мы немного поработаем.
Под контролем Углова, Максим и Дмитрий быстро стащили трупы в одно место и тщательно обследовали одежду и вещи боевиков.
- Значит, как я понимаю, - переспросил Руслана Углов, - отряды прикрытия в любом случае пойдут на сигнал.
- Конечно! А как же ещё им   искать попавших в беду?
- Хорошо! Допустим, мы оставим тут всё, как есть и уйдём.
 - Самое позднее к обеду боевики окажутся на этом месте. Им нелегко будет понять, куда направились люди, уничтожившие основной отряд. Ведь это мог  быть и русский спецназ, и арабы, не пожелавшие платить за товар,  и чеченцы, перехватившие заказ. Боевики вновь разделятся на две группы. Одна пойдёт на юг в горы, другая на север к равнине. Я думаю, они быстро догонят вас и, устроив   засаду, уничтожат. Ведь убивать из западни намного легче. У вас это получилось очень хорошо. К тому же скорее всего,   Висхан перехватит их по пути.
- Пожалуй, Русик, ты прав, - согласился Углов,- оторваться будет нелегко. Как ты считаешь, будет ли Висхан отслеживать маршрут нашего движения?   
- Как только мы покинем лагерь, - понизив голос до шёпота, ответил проводник, Висхан вернётся сюда и проверит, забрали ли мы приборы слежения. Убедившись в этом,  он поверит, что мы попались в ловушку.
- Любопытная мысль, - согласился с проводником Углов, - но какой у тебя интерес поддерживать нас русских против чеченцев.
- Они не чеченцы, а собаки, - гневно произнёс Руслан, - к чему они стремятся? И чего добились? Кроме того, если они перебьют вас, то заодно прикончат и меня. Без всякого сомнения. Так что мы с вами в одной лодке!
- Ну что ж, допустим ты прав. И что нам в таком случае делать?
- Надо, - решительно произнёс Руслан, - все трупы выкинуть в Аргун. Река унесёт их далеко вниз по течению. Затем необходимо тщательно убрать  следы крови. На гальке и крупнозернистом песке сделать это не  сложно.  Нужно забрать с собой приборы Висхана. В отряде прикрытия наверняка решат, что группа  просто попала в плен. Ведь мы совсем не знаем, в какое время, и в каком месте встретится с подельниками Висхан. Если мы пойдём вверх в горы, они, скорее всего, подумают об арабах. По крайней мере, не о спецназе.   Зачем федералам в этой ситуации идти в горы?!
- Парни! – радостно хлопнул себя по бедру казак и, осёкшись, шёпотом добавил, - Влад надо поговорить сглазу на глаз.
- Ты о чём Санёк? – отводя друга в сторону, спокойно спросил Углов, уже вполне привыкший к своёобразию его логики.
- Влад, ты вчера про мобильники лихо закрутил, - издалека начал казак, верный привычке находить искомый ответ в аналогиях.
- Допустим, - согласился Углов, - и что?      
- Ну, там если киллер вышел на связь, или вагон алюминия отправили – это один базар. А как про картошку спрашивал мужик,  так то ж вообще тормоз. Я к чему клоню? Если Ахтаев не позвонил, выходит,  дело кирдык. А прибор продолжает сигнал посылать. Значит Висхан в плену, а прибор с ним. И получается, что те, кто  взял Висхана, чистые лохи и в этом деле просто не рубят фишку.
- И пойдут боевики, - продолжил размышлять казак, - на этот сигнал, как ночной мотылёк на лампочку. 
- Отлично! – радостно воскликнул Углов,   изумляясь тому, что сам до этого не догадался. - Мы заляжем в засаде, забросив прибор километров на семь дальше по ходу вероятного движения. Боевики будут чувствовать себя в полной безопасности. Ведь они охотники, а мы добыча. О необходимости повысить бдительность бандиты вспомнят километра за три до  предполагаемой встречи, не раньше. Так что на засаду напорется  походная колонна!         
- Руслан, - закончив разговор с Саньком, Углов обратился к проводнику, - надо немедленно уходить в соседнее ущелье. Ты готов повести нас?
В ответ чеченец лишь улыбнулся.
- Влад, - несмело спросил Максим, - я же в армии пулемётчиком был. А тут, смотрю, вон, пулемёт Калашникова модернизированный. Боевики в горы пёрли его, не беспокоясь о тяжести. Штука-то классная! Здесь же и не начатый короб оборонительный. Две сотни патронов. Если из ПКМ по колонне ударить, там всё в клочья разнесёт. Может быть, прихватим с собой?
- Не помешает, - сразу согласился Углов.
Выбросив в реку трупы и оружие, отряд тщательно убрал все следы ночной схватки и, не медля ни минуты, тронулся в путь. Влад вовсе не сбрасывал со счетов что Руслан, в принципе, готов их предать. Хотя в данной ситуации слово «предатель» подходило менее всего. С таким же успехом поляки могли бы обвинить в нечестности  Ивана Сусанина. Или немцы Зою Космодемьянскую в злонамеренном уничтожении личной собственности граждан.
 Углов был историком. И отчётливо осознавал, какие   невообразимо безумные формы часто принимает расовое, классовое, религиозное или этническое противостояние. Кем являлся Руслан, Углов не знал. Но он ни на миг не забывал, чья кровь течёт в жилах этого, в общем-то,  симпатичного, мужичка, и прекрасно понимал какая опасность, может исходить от него.
- Итак, Русик, помогал бандитам по принуждению? – едва отряд тронулся в путь, Углов вновь заговорил с чеченцем. 
 - Да!
- А в свободное от антигосударственной деятельности время, чем занимаешься?
- До войны работал в ансамбле народного танца. Жениться не успел. В девяносто втором  всей семьёй бежали на Север, в Уренгой. В двухтысячном вернулся. Когда русских гнали из Чечни, освободилось немало жилья. Из горных аулов многие переехали на равнину. Наше родовое гнездо совсем обезлюдело. Мой дед, как только началась война, сразу ушёл в горы. Он обитает один в заброшенном ауле. А кроме меня ухаживать за ним некому.  Да и я живу без всякого дела. Остался без ансамбля, как говорится: «сам бля», «один бля»!
-  Выходит твой дед сейчас не так уж и  далеко от нас? - переспросил Углов.
- Отсюда вряд ли больше семи часов пути.
- А как его зовут?
- Асхаб Хасанович Тайсумов.
- Так, так, -   вспоминая что-то  полузабытое, спросил Углов, - а где он работал?
- В разных местах. И учителем, и на радио, и на телевидении. А в последние годы заведующим краеведческим музеем.
- А книг он не писал? – тихо, словно боясь ошибиться, спросил Углов.
- Писал! Одну из них даже в Москве издали.
- И как же она называется?
- «Чечено-Ингушетия – край вайнахов!»
«Да, приятель, неисповедимы пути Господни. – С изумлением подумал Влад. Он перечитывал эту книгу четыре дня назад в ожидании Анны Берсенёвой. -    Однако, как говорят в Украине  «Чичен», «Чи нет».
 - Знаешь, Руслан, - с одобрением произнёс Углов, - я эту книгу читал, и об авторе весьма высокого мнения. Но всё равно придётся тебе пока поносить «украшения». А там посмотрим.
- Я на вашем месте поступил бы точно также, - твёрдо ответил чеченец, - у вас нет никаких оснований, верить мне. Наручники – не пуля.
- Руслан? – в упор спросил он чеченца, - скажи, почему я не убил тебя?
- Ты сильный и добрый, Влад! – бесхитростно ответил проводник.
- Сейчас, - продолжил Углов, - когда практически все карты в наших руках, ты стал просто обузой.
- Я знаю это, - спокойно посмотрев в глаза Углова, бесстрашно проговорил чеченец.
- Но я человек, а не зверь, - убеждённо произнёс Влад, - я не хочу думать, что «только мёртвый чеченец хорош» Я доверился тебе!  И ты должен знать: если мы попадёмся  в ловушку,  первая пуля твоя.  Не  обессудь, но выяснять, кто и в чём оказался не прав, будет просто некогда. 
- Влад, - сверкнул глазами Руслан, - мне нечего больше добавить.
  Углов ответил молчанием. Мысленно он уже прорабатывал детали предстоящего в ближайшие минуты разговора с женой. Необходимо было ввести в курс дела Дмитрия. А ведь в первую очередь ему предстояло развеять сомнения Натальи, в красках описав ночную охоту на кабанов. Крепко сжимая тёплую ладонь, Влад по-отечески заботливо смотрел на растерянного, до сих пор  не пришедшего в себя брата и радостно думал: «как же нам обоим повезло!»
  Заканчивались шестые сутки с того часа, как он покинул дачу в Дубках. Ещё жёстче сжав руку брата, Влад отдал себе безмолвный приказ: «Вперёд!»   
- В ущелье по утрам  туман не спешит рассеиваться, - объяснял Руслан,  увлекая отряд за собой вверх по склону, - да и солнце в том месте не частый гость. Мы пойдём наперерез течению реки, там протекает приток Аргуна. Скалы нависают над водой, густой лес вплотную подступает к берегам.   Тропа пролегает по очень узкому ущелью реки. В этом месте всегда сыро, темно и мрачно. А шум воды заглушает все звуки. Но на изгибе реки образуется обширная котловина, сразу становится светло и вокруг такая красота. 
- А что там особенного? – уточнил Углов.
- Развалины древних вайнахских поселений. Люди   покинули их ещё в стародавние времена. Но многое сохранилось: склепы, могилы, башни.
- Далеко ли до этого места? – спросил Углов, помогая Руслану подниматься вверх. Двигаться в наручниках  было крайне непросто.
- В общем-то,  почти рядом, надо просто перевалить на противоположную сторону отрога.
Передать часть груза ослабленному Дмитрию и скованному наручниками Руслану не было никакой возможности. Всю тяжесть пришлось распределить на троих. Постепенно усталость одолевала даже Углова, но он твёрдо решил, что отдаст команду устроить привал только на развалинах древнего поселения. Никогда и нигде не унывающий, Санёк пытался острить, рассказывать анекдоты.
- Не пора ли передохнуть?  - с надеждой спросил Максим, едва закончился спуск в ущелье.   
- Руслан, - переспросил Влад, - сколько осталось до цели?
- От силы  час.
- Макс, - подбодрил Влад, - может быть, нам   на этом привале придётся задержаться. Ещё надоест бока отлёживать. Так что, давай поднажмём. 
- Подходим! -   минут через сорок  сообщил  Руслан, указывая на изгиб реки.  «Да, - подумал Углов, - здесь  выходящую из-за скалы группу легко может снять всего лишь один автоматчик. Лучшего места, пожалуй, во всей округе не найти».
 Выбрав безопасное место для отдыха, бойцы тут же в бессилии попадали на землю.
- Руслан, - обратился к чеченцу Влад, - бандиты идут за нами след в след. Фактически, маяком мы сами выдаём себя. Так?
- Да, - согласился проводник, - но выбрасывать его ни в коем случае нельзя!                Аул, где живёт мой дед, отсюда совсем недалеко. И там есть отличное место для западни. Настоящая ловушка. Будто специально строилась. Мы перехитрим бандитов и нападём из засады.
- Ха! Сразу видно с кем разговариваешь,  - не сдержал эмоций Санёк, - наш  пацан, чечен пацан!»   И с иронией, добавил с акцентом:  «Это  по-нашему,   по-чеченски. Только головы надо обязательно «отррэзать» 
Руслан скромно улыбнулся, слегка потупив взгляд. Не зная, воспринимать ли сказанные казаком слова как похвалу, или как некое обвинение, он решил просто пропустить услышанное мимо ушей. 
- Так, так – поддержал Углов, - верно мыслишь.  А если маяк будет ждать боевиков в ауле, а мы здесь, не развалинах?
Проводник округлил глаза, не понимая, что от него хотят. Затем, осознав всю глубину смысла предложенной мысли, радостно воскликнул.
- Остопирлах! 
То, что это слово передаёт наивысшее восхищение, было понятно и без перевода.
- Как ты считаешь, - с тревогой спросил проводника Углов, - сколько у нас в запасе времени до встречи с бандитами?
- Не меньше шести часов, не больше суток, - немного подумав, ответил Руслан.
- Парни, - не терпящим возражений голосом, Углов обратился к соратникам, - надо быстрее распределить боевые позиции. На обед полчаса и все по своим местам. А я срочно должен идти вверх по течению, чтобы закрепить маяк на ложной стоянке. Долго ли придётся ждать «гостей», не знает никто.  Бережённого Бог бережёт! Как говорили у нас на факультете, «лучше больше, чем никогда!»
Русик,  а ты где таким именем обзавёлся? – сыронизировал Санёк.
Заметив, что чеченец не уловил сарказма, Влад решил внести в разговор ясность.   
 - Санёк, – пояснил Углов, здесь всё не так однозначно, - большинство русских людей уверены, что имя это образовано  путём слияния  двух корней.  Славянского   «рус», что означает «Россия», «страна, населённая русскими людьми». И германского «лан», то есть «ланд» - земля, территория, отечество. И в обиход, это слово, якобы, вошло с лёгкой руки А.С.Пушкина, который   использовал его в качестве имени главного героя поэмы «Руслан и Людмила». 
 Пораженные познаниями Влада в лингвистике, Максим и  Санёк от изумления открыли рты.  Давно привыкший к «закидонам» старшего брата, Дмитрий лишь незаметно ухмыльнулся. Почувствовав, что «лекция» возымела своё действие, Влад не преминул добавить.
- Однако, парни, поспешу вас огорчить. Широкое использование данного имени народами Кавказа и Центральной Азии основано вовсе не на русофильстве.  Руслан — мужское имя, заимствованное из тюркских языков. Изменённая форма тюркского имени Арслан, в переводе — «лев».  Но и тут до истоков ещё далеко! Происхождение имени Руслан корнями уходит в героический иранский эпос о Рустаме, сыне Залазара. Вполне разумно здесь обратиться к поэме «Шахнамэ» персидского поэта Фирдоуси. Ну а тюркские народы воспели Рустама уже как Арслана Зальзара. За пару сотен лет до Александра, так сказать, Сергеевича наш Рустам-Арслан  на Руси уже фигурирует как богатырь Еруслан Залазарович, или, совсем уж по-нашенски, Лазаревич.
 Здесь прослеживаются всего лишь звуковые аналогии: Рустам,  Русхаб и т. д.   Подобный пример – известное распространение среди  русских людей имени Герман, означающего «германец», «немец». Яркие образцы, когда форма, то есть благозвучие для конкретного языка, полностью поглощает содержание, то есть смысловое значение воспроизводимых звуков.
- Так что, - Влад, улыбнувшись, посмотрел на проводника, - по всем понятиям наш Русик пацан вполне правильный.   
- Руслан, - неожиданно спросил Макс, - а почему вдруг Чечню в Ичкерию переименовали?
- Да! – махнул рукой проводник, - понты! Ичкерия это внутренняя горная Чечня. По сказаниям предком чеченцев был  нарт Нохчоу. Жил он в Галанчожском ущелье, среди непреступных скал. Отсюда само название чеченцев – нохчий. Ну, как грузины именую  себя картвели, армяне – хай, кабардинцы – адыге.
Конечно,  в период Кавказской войны  19 века Ичкерия, как и Авария, выдвинулась  на первый план. Покорить предгорную Кумыкию или междуречье Сунжи и Терека   для царской армии было несравнимо легче, чем взять под контроль непреступные скалы. Но когда началась мирная жизнь, поднялась равнинная Чечня. Хлебные поля, виноградники, сады, нефтяные прииски – всё на низменности. А в горах одни бараны. В годы советской власти в республике вес имели тейпы, селения, которых располагались на равнине. Здесь и русские жили, чуть ли не через одного и смешение культур шло быстрее.
Дудаев же был из горцев, и опирался он на своих земляков.  Выдвинувшие его люди, стали искать корни и истоки даже там, где найти их было невозможно. В первую очередь Чечню переименовали в Ичкерию. То есть малое поднялось над большим. Вроде, как бы Россию нарекли Московией. Назвали же Молдавию Молдовой. Но не Кишинёвией, в конце, концов. И Башкирию Башкортостаном. А почему бы не Уфимией?!
 Все дружно засмеялись. Санёк оценивающе взглянул на чеченца и с уважением отметил.
- А ты, Русик, того, парень не промах!
- Отвлеклись мы, - сменил тему Влад, - надо о деле думать.
Он вскинул на плечо автомат, взял с собой пару гранат, четыре магазина патронов, бинокль и тут же тронулся в путь.
 
 
***

 


Ахтаев стал обдумывать возможные варианты   дальнейших действий. «Вторая группа прикрытия, - анализировал ситуацию Висхан, - должна   выйти в эфир на рассвете.   Но связи не будет. Это воспримут как сигнал бедствия. Они станут отслеживать перемещения маяка, полагая, что вся группа, ведущая пленника, сама оказалась в плену. Если русские просто выбросят рацию на месте побоища, группа прикрытия придёт туда, где был ночная стоянка». 
«Нет, русские далеко не идиоты, - одёрнул себя Ахтаев, - и поймут, что я  сразу воспользуюсь рацией. К тому же проводник без сомнений перейдёт на их сторону». Вначале Висхан решил убедиться в правоте своих размышлений и, дождавшись ухода врагов, проник на место лагеря. Следы побоища были ликвидированы, ничего не напоминало о разыгравшейся трагедии. Ахтаев решил, что надо догнать русский отряд и определить направление его движения.
Через пару часов ему стало ясно, что группа направляется в сторону заброшенного аула, где одиноко проживал дед проводника. Явно, понял Ахтаев, русские нашли общий язык с этим мерзавцем, которого он не успел пристрелить.   Дальнейшее преследование теряло смысл. Замаскировавшись на вершине, нависающей над рекой скалы, Ахтаев имел прекрасный полукруговой обзор.
По его расчётам, группа, которая обязана устремиться по следу русских, должна была выйти на место его засады часов через семь, ровно в полдень. «За это время, - подбадривал себя Висхан, - русские продвинутся далеко в сторону заброшенного аула. Там, в сакле гостеприимного для неверных старика Асхаба, они и найдут свою смерть. Этих собак  мы застигнем  врасплох и перережем  как тупых баранов». Он подумал о том, что придурка - физика придётся оставить в живых, и в ярости заскрипел зубами
 Русские, которых он презирал за их неполноценность, так жестоко обыграли его. «Нет, - гоня, прочь дурные мысли, спорил с собой Ахтаев, - они хуже нас во всём!  Энергетический потенциал русской нации снизился почти до нуля.  Им просто не выжить после биологической селекции, проведённой  Второй  мировой войной и сталинскими репрессиями».
После развала СССР антирусская истерия охватила все национальные окраины, вплоть до Якутии. Но открыто начать войну решились только чеченцы. И задолго до того, когда религиозный фактор в противостоянии попытались сделать определяющим. По сути, в своём изначальном движении эта борьба имела биологическую основу, с трудом укладывающуюся в те или иные социальные рамки. «Ненависть, жажда мщения, ни с чем несравнимое желание взять исторический реванш, - свято  верил  Ахтаев, - могут появиться лишь в том народе, что имеет несгибаемую силу духа».
«Где шахиды индейских резерваций США, - спрашивал себя Висхан. - Почему не ведут борьбу за независимость лопари Норвегии, Швеции и Финляндии, а курды, также разбросанные по нескольким странам, сражаются, несмотря на беспримерную жестокость властей?»
«Двадцать третьего февраля сорок четвёртого года войсками НКВД была проведена беспримерная по своим  последствиям операция, - отчётливо осознавал Висхан. И дело здесь не только в размерах акции. Уничтожать людей в сопоставимых масштабах умели и Чингисхан, и Тамерлан, и испанские конкистадоры. Но! Везде и всегда убивали сильных, оставляя жить слабых. Действовало это правило и во  Вторую мировую войну.  И среди русских  и среди немцев,  так и не оставив потомство, погибли лучшие. Загнав всю(!) нацию в вагоны, люди Берии впервые в истории запустили механизм селекции в противоположном направлении. Голод, холод и теснота убивали слабых. Выжили и дали потомство сильные, дерзкие!»
Мысли раскалённым обручем обхватили сознание, голову пронзила нестерпимая боль, к горлу подкатила тошнота. Чтобы хоть как-то отвлечься, он осмотрелся по сторонам из своего укрытия. Взору открылась великолепная картина.  На юге вздымались  островерхие, причудливые скалы. Между ними, хорошо знал Висхан, пролегали туманные, холодные пропасти. Даже солнце осторожно обходило стороной эти угрюмые расселины, боясь растерять лучи.
Совсем недалеко поднимались близкие сердцу каждого чеченца Цей Лом, Красные горы.   На закате и восходе дневного светила, в ореоле солнечных лучей, вспомнил Ахтаев, они выглядят   так пугающе, словно кровь  пламенеет   на   их зубчатых пиках – громадах. Испокон веку существует поверье,  будто разъярённый герой - нарт Солса порубил здесь горы своим мечом за то, что они хотели стать ему могилой.
   «А вот и ледник», - точно старому другу, улыбнулся Висхан.  В теперь уже бесконечно далёкие годы, многочисленные группы туристов поднимались на заснеженные вершины, чтобы расположиться за ледяным «столом», зачерпнуть талой воды из выточенного солнечным лучом   ледяного «стакана», величиной с бочку.   Они пили студёную воду за здоровье и полноводность вайнахских рек,   зарождающихся    на ледниково-снежных вершинах, и говорили красивые слова о нерушимой дружбе народов. «Неужели это когда-то было?» - с содроганием подумал Ахтаев. «Как затейливо тает лёд в горах! – он тут же переключил мысли, - стоит только  приглядеться к этому блеску: мчатся, сверкая под летним   солнцем, ручейки по поверхности ледника, стекают  в причудливые трещины. А затем под прозрачным покровом  бегут   вниз по склону, собираются все вместе у ледникового «языка». Раз, и с гулом вырвались талые воды   из  ледяного грота. Вот и явилась река! Таковы наши горы – колыбель вайнахов»
«А жемчужина нашей земли, - расчувствовался Висхан, - высокогорное озеро Айзен!»  Он тут же вспомнил строчки сочинения, которое на выпускных экзаменах содрал у одноклассницы Лейлы Темиркановой почти слово в слово: «Всю красоту здешних мест я вобрала в себя!» - будто и на самом деле  говорит лазурная вода   озера. Эта толща кристальной влаги вбирает внутрь и преломляет весь лазоревый свет небес, каждый солнечный луч. Не потому ли так переливается тонами волнующая воображение водная гладь, не в этом ли секрет очарования чуда природы?»

      ***
 
     Влад двинулся вверх по течению реки. Он бежал лесом, не отдаляясь от берега больше, чем на пару сотен шагов. Шансов нарваться на один из схронов боевиков или  растяжку было у него  не так уж и много. Федералы столь высоко в горы поднимались нечасто.  Да и бандиты тоже. Война шла на равнине. Там, где жили люди.
Но ждать опасности приходилось отовсюду.  Хотя бы от  голодной рыси. Углову предстояло преодолеть в оба конца как минимум десять километров. И необходимо было по  лесистому горному бездорожью проделать это самое большое за четыре часа.  Рисковать временем он не имел права. Никто из его соратников не смог бы выдержать такую физическую нагрузку. «Это просто спорт, - убеждал себя Влад, - кросс  по пересечённой местности».  Добравшись до заброшенного аула, Влад быстро спрятал маяк в укромном месте и, не мешкая ни секунды, ринулся назад.      
 Ему удалось вложиться в расчётное время. Он вернулся ровно через четыре часа. Метров за триста от места, где Макс, Санёк, Дмитрий и Руслан расположились в засаде, Влад, как и было условленно, подал позывные голосом кукушки. По договорённости он не стал имитировать что-то более сложное, боясь привлечь внимание: появления боевиков ждали в любой миг.   Но и продвигаться   без предупреждения, тоже было крайне опасно.  Ведь у каждого могли не выдержать нервы! Приняв Влада за врага, его  убили бы чисто случайно.
Преодолев ещё шагов пятьдесят, Углов вновь напомнил о себе. Ему ответили. Вскоре он уже был рядом с Саньком. Опять собрав весь отряд вместе, Влад заново в малейших деталях уточнил план операции.
 - Этот изгиб реки, - изъяснил он свою позицию, -   конечно же, наш козырь. Нет, худа без добра, впрочем, и наоборот. Если мы сконцентрируем все силы на  оптимальных местах, то сможем увидеть выходящих из-за поворота врагов в лучшем случае за пять минут до атаки. Это никуда не годится. Какие будут мнения?
- Один из нас, - предложил Санёк, - должен разместиться прямо рядом с тропой,  за большим валуном. Он и начнёт лобовую атаку. Боевики тут же залягут. Поверив, что враг впереди, они ударят по обнаружившей себя цели.  Ведь это может быть и  просто замыкающий. Тут-то «воины Аллаха» и станут отличной мишенью. Ведь фланги и тыл у них окажутся, полностью открыты. Значит вторую, и третью огневые точки надо расположить сзади и сбоку. Как только эти парни бросятся на землю, огнём сверху, из леса их можно будет выкосить за несколько секунд. Я думаю, Влад, что на тропе надо залечь мне.   
- Это почему же? – осведомился Углов.
- Там риск больше, случайная пуля может достать.
- Ну и где тут логика?– недоуменно спросил Влад.
 - Вам с Максом умирать нельзя, - твёрдо ответил казак, - семья, дети, работа. А мне как Бог даст. Так что, брат, не обессудь.
- А что, Макс, ты думаешь, - уточнил Углов.
- Санёк во всём прав, - поддержал казака Максим, - но тут есть проблема. Тот, кто встретит походную колонну лобовым огнём, увидит выходящих из-за поворота людей буквально за минуту перед атакой. И произойдет это после долгих часов ожидания. А если враги появятся ночью? Беспрерывное напряжение вымотает до основания любого. Здесь надо что-то придумать.
- «Ну, это зло не зло большой руки, лишь стоит завести очки», - процитировал классика Влад. Он включил наладонник, следом мобильник.
- Посылаем, - принялся объяснять Углов, - сигнал с мобильного телефона на дисплей наладонника. Информация может принимать различные формы:  голосовое  сообщение, письменное,   графическое изображение. Таким образом, Санёк узнает о приближении «клиентов» минут за сорок до начала работы.
- Круто! – восхитился казак.
-«Буря в пустыне», - пошутил Углов, намекая на американские операции в Ираке в 1991 и 2003 г, и,  высоко подняв указательный палец, с поддельным восторгом добавил, - технология.
- Общий план, - резюмировал Влад, - представляется таким. Санёк затаится прямо на тропе в семидесяти метрах от изгиба реки. Только крайне важно будет укрепить его позицию, создав из валунов и булыжника подобие амбразуры. Макс займёт место на противоположном берегу в лесу чуть выше по склону. Надо не забывать и о шальных пулях. В бою  Саньку думать о них придётся меньше всего.
Дмитрий, Руслан и я расположимся также на левом берегу ещё ниже по  течению. Между Саньком и Максимом будет метров семьдесят.  От нас до Макса где-то восемьдесят, до Санька примерно сто пятьдесят. Самый большой сектор обстрела окажется у Макса. Он легко сможет достать боевиков, что залягут на тропе.  И тех, кто попробует подкрасться ближе к Саньку и забросать его гранатами.  И даже тех, кто попытается отступить назад, спрятавшись за изгибом уступа.   
- Я же возлагаю на себя самую благородную задачу, - ухмыльнулся Углов, - тотальную зачистку территории. Здесь удобнее всего использовать ВСС. Надеюсь, сыны гор не упрекнут меня в том, что я не мужчина, ибо стрелять буду в спины.  К тому же надо сделать так, чтобы укорять нас было некому.
- Эти базары, - не удержался Руслан, - кто мужчина, а кто не мужчина, конкретно для лохов. А для «служебного пользования» там совсем другие  «инструкции». 
- Замечание и по форме и по содержанию совершенно верное, - похвалил проводника Углов, - от себя хочется добавить лишь одно: историю пишут победители. 
- Дмитрию и Руслану, - продолжил уточнять обстоятельства Влад, - тоже найдётся работа, - чем раньше мы обнаружим противника, тем больше у нас шансов на успех. Значит, наблюдение за наиболее вероятным маршрутом движения вражеского отряда должно быть непрерывным и постоянным. Этим и станет заниматься второй эшелон обороны.
  Бинокль, совмещённый с прибором ночного видения, позволит нам держать местность под наблюдением, как днём, так и ночью. В уничтожении команды Висхана он  сыграл   не последнюю роль. Дмитрий, Руслан и я, меняясь через каждые десять минут, будем визуально контролировать тропу. Как только враг появится в поле зрения, я подам электронный сигнал Саньку, а Дмитрий предупредит Макса. Лес густой, враг далеко,  Макс в сотне шагов. Реальная опасность для «связного», равна нулю. Мы обязаны повторить успех прошлой ночи. Бой  должен продлиться всего лишь несколько секунд. Любые другие варианты надо исключить.
- Если кто-то хочет что-то добавить, - Влад обвёл  соратников твёрдым взглядом, - надо торопиться. Враг не ждёт.
Все призадумались. Выработанный  совместными усилиями план,  казался ясным и реалистичным.
- Ну, тогда «по коням», - скомандовал Углов.
 Уже через пару минут каждый из бойцов находился на своей  позиции. Наступили   тягостные часы  напряжённого ожидания. Как долго оно должно было продлиться,  не знал никто. И от того время просто замерло. Через каждые двадцать минут Углов брал в руки бинокль и всматривался вдаль. 
         

Глава девятая. День шестой. Четверг 7 июля.


 


- Идут! – тревожно прошептал Руслан, - идут. Влад нервно выдернул из рук чеченца бинокль, приник к окулярам. До противника было километра полтора, приблизительно полчаса пути. Быстро подав сигнал Саньку, Углов тут же скомандовал: «Димон! Давай бегом к Максу. Одна нога здесь, другая там. Передай: расчётное время – полчаса».
Влад,  будто заворожённый, смотрел на приближающийся отряд.  Не спеша и не прячась,  колонна уверенно продвигалась вперёд по усыпанной щебёнкой тропе.   Как объяснил проводник, поголовно все боевики употребляют синтетический наркотик «экстези». Это даёт временный прилив сил, но истощает организм. Даже по внешнему виду враги напоминали зомби. Впереди, оторвавшись метров на двести,   дозором шли два разведчика. Далее следовала основная группа из восьми человек. Вооружены все были стандартно: АКМ с подствольными гранатометами, наступательные гранаты РГД-5, и оборонительные  Ф-1.
В арьергарде колонны, отстав шагов на  триста, гордо подняв голову, двигался   выделяющийся видом и одеждой плечистый  бородач. Рядом с ним  вышагивал старый знакомый Висхан Ахтаев. На плече бородача, Влад не мог поверить своим глазам,  висел АЕК-971.
Неопытному глазу сразу нелегко отличить новый суперавтомат от АКМ: те же, уже ставшие классическими, угловатые формы. Но Влад не просто видел новый автомат, он стрелял из него!
  Кто-то отдаёт бешеные деньги за невзрачную картину, признанную шедевром. Другой оплачивает концерт модной певички на собственном дне рождения. Третий (встречаются и такие!) готов  основательно потратиться, чтобы  устроить  охоту на крыс в подземельях,  или поиграть в бомжа.
   В  спортклубе, президентом которого являлся Углов,  занимались  люди   из контрразведки.  Об этом не  принято было говорить вслух, но Влад лучше многих понимал, что умение молчать стоит не меньше искусства  говорить. Эти парни и организовали стрельбу  на полигоне.   
В тот день, взяв в руки АЕК-971, Углов ощутил восторг воина: складной пластиковый приклад, пластиковая пистолетная рукоятка, выполненная вместе со спусковой скобой, измененная конструкция предохранителя – переводчика режимов огня. Автоматика АЕК-971   выполнена по сбалансированной схеме. Подвижной механизм автомата разделён на две, приблизительно равных по массе части. И каждая из них приводится в движение от общего газового двигателя.
Перемещение частей согласовано по скоростям и разнонаправлено, а   их удары в крайних положениях синхронизированы. Благодаря  этому колебания от движения частей и импульсы от их работы на корпус оружия при стрельбе не передаются. Создаётся ощущение мягкой отдачи.
Да, тогда Углову удалось от души пострелять из этой «суперигрушки». Но как эта новинка, которая придёт на вооружение армии лет через десять, оказалась в руках злобного врага России?
«Что ж, - в сердцах подумал Углов, - здесь поработали ребята повыше уровнем, чем наш цыганский «приятель» Степа  Иванов!»
Боевики неумолимо приближались. Влад  вновь послал сигнал Саньку: готовность – десять минут. Тревога нарастала: «Ну, что они тянутся, скорее бы!» Подкрадывался здоровый, рациональный страх: «А если что-то упущено, не предусмотрено. Ведь ещё остаётся немного времени!» Нет, Влад не находил ошибок в принятых решениях. Да и успех ночного боя вселял  надежду. Но ведь совсем ничего не боятся только полные идиоты!

        ***

На тропе, пролёгшей под скалой, Висхан издалека разглядел дозор отряда прикрытия. Они шли, не спеша, твёрдо ступая на мелкую гальку, выскальзывающую из-под сапог. Примерно в четырёхстах шагах за ними двигалась основная группа. «Все как на ладони, - с тревогой подумал Висхан. - Если нарвутся на засаду,  погибнут за несколько мгновений. Плохо, очень плохо!» Он пропустил вперёд дозорных и, когда со скалой поравнялся вожак отряда,   громко выкрикнул: «Турпал, это я, Висхан!»   
Встревоженные чеченцы мгновенно взяли оружие наизготовку, прекрасно понимая, что любую опасность сначала надо уничтожить, а уж затем оценивать степень риска. «Молодцы парни!  - довольно подумал Ахтаев, - быстры, как снежные барсы».
- Вначале мы решили, - выслушав рассказ Висхана, объяснил ситуацию Турпал, - что вас захватили федералы. Но маяк всё время поднимался в горы и я просто растерялся.
«Русские бараны, - злорадно подумал Ахтаев, - всё-таки прихватили с собой мою рацию. Жадность фраера сгубила! Зачем она им?! Но на халяву и уксус сладкий!»
Однако сняв координаты маяка, Висхан задумался.
- Они будто бегут в сторону аула, - растерянно произнёс он, - а ведь там «академик». Двигаться с такой скоростью пешком может только очень крепкий человек. Не пойму в чём дело!   
- Может быть, у них есть лошади или ишаки?  - неуверенно предположил Турпал.
- Навряд ли, - усомнился Ахтаев, - да и где их здесь в горах раздобудешь? А уходили они точно пешком. Я полагаю, нам надо быть трижды осторожными. Между дозором и основной группой придётся увеличить расстояние шагов до четырёхсот. Мы  с тобой отстанем ещё шагов на триста. Колонна растянется на полкилометра и в случае атаки перебить всю группу одним ударом будет не так-то   просто.
- Ты что такое говоришь, Висхан, - растерянно переспросил Турпал. - Маяк показывает, русские уже на подступах к заброшенному аулу. О существовании нашего отряда они даже не догадываются. К вечеру доберёмся до аула, выждем до рассвета. И одним ударом грохнем всех: и старика Асхаба, и его внука Руслана.
- Да, маяк показывает, - словно споря сам с собой, тихо произнёс Висхан и, ухмыльнувшись,  добавил, – как   русские говорят: «на заборе написано, присмотрелся, а там гвоздик».  Надо спешить, время не ждёт!
  Тропа пролегала по ущелью реки, которое с каждым шагом  становилось всё уже и уже. В каньоне было мрачно, сыро и темно. Будто задыхаясь от тесноты,  лохматый приток  Аргуна  исступленно набрасывался  на скалы,  яростно ворочая громадные валуны. 
Висхан вернулся к прерванным мыслям. Подавляющее число полевых командиров были детьми тех, кто в утробах матерей прошел адовы круги переселения, или был  зачат  сразу после прибытия на новое место жительства. Даже среди чеченцев, отмечал Висхан,  особой дерзновенностью отличались те, кто  был рождён    между 1965 и  1970 годом. Поколение же Висхана, появившееся на свет чуть позже,  считалось более рассудительным, менее агрессивным.
Этот колоссальный энергетический всплеск   среди чеченцев, который Висхан мог сравнить лишь  с аналогичными проявлениями у викингов и монголов, нашёл свою социальную форму в виде продолжения,  по крупному счёту, никогда и не прекращавшейся войны с Россией.
Точно такая же селекция, а может быть, даже и генетические микромутации не могли не произойти у ингушей, балкарцев, карачаевцев, ясно осознавал Ахтаев. «Но почему они не взялись за оружие?!» - спрашивал себя Висхан.
И здесь ответ для него был очевиден. Генетическая память этих народов не сохранила   ненависти к русским соответствующего для предстоящих деяний уровня!   Чеченцы многие десятилетия являлись ударной силой армии аварца имама Шамиля во время Кавказской войны 1817-1864 года. И не карачаевские, а чеченские аулы за непокорность дотла сжигали солдаты.  Не балкарские, а чеченские леса вырубали они, борясь с партизанами. Не  ингуши, а чеченцы гибли тысячами в беспрерывных стычках с русской армией.
 Этот энергетический сгусток  ненависти прорвался летом 1942 года, а загнанный опять  внутрь, он этнической бомбой взорвался над Кавказом в начале 90-ых. К тому же во время Кавказкой войны  19 века к чеченцам  навсегда примыкали бунтари, беглые каторжане, воры, насильники. В своих генах они несли дерзость, отчаянность,  ненависть к царю,  России.   
  В схватках с русскими, с безысходностью отмечал Висхан,  гибли лучшие  представители народа.   Теперь  же  приходилось воевать и с укрепляющимися под крылом « федералов», раньше других принявшими новые правила игры, чеченцами.  Энергетическое напряжение в системе,  именуемой чеченский народ, падало. Места убитых  воинов занимать было некому. И вовсе не потому, что совсем не  осталось людей.
Все, кто хотел воевать, уже ушли в горы. Избыток энергии покинул  систему вместе с носителями этого перенапряжения. «Конечно же, - осознавал Ахтаев, - чеченцев не заставишь, как русских баранов, точить гайки за пайку хлеба или пахать землю в надежде получить почётную грамоту. Для мужчины всегда найдётся мужское дело: золото, наркотики, рэкет, фальшивые деньги. Да мало ли что ещё выдвинет, никогда не стоящая на месте, жизнь?! Только новые поколения вайнахов готовы решать эти вопросы и без автомата в руке. Война научила мой народ многому!»   
 Неожиданно сверху хлынул свет, точно слепящий огонь ночного пожарища.   Чёрные стены ущелья разбежались в стороны.  Сияя в обрамлении, казалось бы, невесомых зубчатых скал, взору открылась просторная котловина.  Отряд вышел к развалинам поселения древних вайнахов.
Ахтаев обомлел от охвативших его чувств. Громоздясь бронзовыми колоннами, устремились к небу могучие стволы деревьев.  Скалы были похожи на сказочные замки.  А рукотворные башни  смотрелись громадами утёсов. Висхану грезились тени предков, закованных в кольчуги и латы. Он слышал  звон мечей,  радостные возгласы на победном празднестве.
Здесь, в котловине  находилось целое поселение, покинутое людьми ещё в незапамятные времена. Кругом виднелись склепы, могилы, башни.  Ахтаев на миг закрыл глаза, и словно оказался в древнем ауле. Среди своих предков, которые строили, пахали, бились с врагами, верили и любили.
«Люди, – возвращаясь в жестокую реальность, твёрдо прошептал Висхан, - вы прожили гордо и достойно. Теперь наша очередь   нести миру своё!»   
 
      ***

Дозорные боевиков подошли вплотную. Они были уже в полусотне шагов.  «Рано! – Влад сжал волю в упругий комок, -  выдержка,  и ещё раз выдержка!» Он скосил глаза на Руслана. Тот стиснул кулаки, побелел. «Каково ему? - подумал Углов, - как бы там ни было, но он с ними одной нации!» Ничего, не чувствуя, бандиты не торопясь, стали уходить за поворот.
Лазерный целеуказатель красным пятнышком пометил затылок чеченца. Встроенный глушитель мягко погасил звук. Следом за первым, так и не успев ничего понять, тут же отправился и второй боевик. Трупы стали отличным ориентиром для Санька, но были совершенно невидимы бандитам. В мучительном ожидании прошло ещё семь бесконечно долгих минут. Основной отряд приближался к повороту.
«Сейчас, сейчас  начнётся! – молча, закричал Углов, - Санёк, давай, не тяни резину!»
«Тра  - та – та!» – заговорил автомат казака и почти одновременно раздался выстрел  из подствольного гранатомета. Кто-то из бандитов всё же успел среагировать на атаку. Влад нажал на спусковой крючок. Первой целью он наметил замыкающего колонну главаря, вооружённого АЕК-971.  Пуля вошла прямо в глаз. Но сразить идущего рядом Висхана не удалось: не хватило времени на прицеливание. С досадой Влад перевёл огонь на основную группу. Все         чеченцы уже лежали на земле. Были ли они мертвы или только залегли, Влад не знал. Да это и не меняло сути дела. 
 Не жалея патронов нещадно поливал бандитов пулемётным огнём  Макс. Но ни Санёк, ни чеченцы почему-то не стреляли. В чём дело!? Анализировать ситуацию было просто некогда.  Периодически переползая по заранее выверенному маршруту, меняя позиции, от валуна к валуну, Влад медленно приближался к распластавшимся по земле врагам.  Каждый выстрел достигал цели. Время от времени, он переводил огонь на спрятавшегося за большим камнем Ахтаева, не позволяя чеченцу скрыться.
Макс палил бездумно, беспощадно. Вскоре  пулемёт смолк.  «Кончились патроны,  - подумал Углов. -   Но почему молчит Санёк? Что с ним? Со стороны врага, кроме выстрела из гранатомета так и не было сделано, ни одной попытки переломить ход событий. Ловушка сработала отлично. А если кто-то из раненых, пусть даже смертельно раненых врагов затаился?! Глупая смерть после победы не нужна никому!»
 Тщательно целясь и меняя обзор, Влад сделал ещё одиннадцать контрольных выстрелов.  Почему-то вспомнился совершенно неуместный анекдот, про монахиню, надевающую на свечку презерватив со словами «береженного Бог бережёт». «Неужели, - изумился Углов, - человеческая психика устроена так, что даже на вершине наивысшего духовного напряжения, для того, чтобы не свихнуться, крайне важны такие маленькие отдушины, куда выходит пар из перегретого эмоционального котла?»
Теперь Влад готов был поверить, что все враги мертвы. Оставался один Висхан Ахтаев!
 
        ***

Внезапно, нелепо взмахнув руками, идущий на три шага впереди Турпал упал замертво.  Висхан, мгновенно повалившись на землю, тут же схватил автомат Турпала и метнулся за ближайший валун. Где-то рядом просвистело несколько пуль. Ахтаев дал очередь в сторону невидимого противника и замер. Затем выстрелил ещё раз. Ему никто не отвечал.  Это могло означать лишь одно: весь отряд был уничтожен в одно мгновение, и русские перегруппировывают силы, чтобы нанести последний удар.
Висхан попытался, прикрывшись валуном, скользнуть к спасительным кустам. Но меткие пули снайпера заставляли его пригнуться к земле. Ахтаев пару раз огрызнулся и перекатился назад. Снайпер выстрелил в ответ, Висхан дал ещё очередь. Патроны кончились. Турпал, с запасными рожками для АЕК-971  в разгрузке, лежал   шагах в пятнадцати. Но там Висхана ждала верная смерть.
Волчком Ахтаев метнулся к кустам. Из оружия у него остался только нож. Но снайпер потерял его из вида! Сдирая ногти и кожу на пальцах, Ахтаев, совсем не чувствуя боли, ринулся ввысь по почти отвесной, поросшей мелким кустарником скале.  Хватаясь за камни, выступы, ветви он рвался вверх, зная лишь одно: сзади неминуемая смерть. Страх придавал ему силы, жажда жизни делала  волю к победе  несгибаемой.
 До вершины скалы оставалось каких-нибудь семь – восемь шагов.  Растительность стала редкой и чахлой;  она уже не могла скрывать беглеца. Висхан верил: ещё один бросок и он вырвется на простор, где найти его в бескрайних лесах не сможет никто. Он приготовился к последнему рывку.
Сунув пальцы левой руки в трещину,   другой рукой  Ахтаев схватился за лежавший на пути валун и, оттолкнувшись ногами,  ринулся вперёд. Но камень слегка сдвинулся в сторону и плотно придавил левую руку. Висхан тут же попытался вырвать её из природного замка, но сделать это было невозможно. Валун весом несколько тонн придавил руку намертво.
Весь ужас происходящего заключался ещё и в том, что Висхан оказался, виден отовсюду и, пристрелить его, не представляло никакой трудности. В страхе, заёрзав глазами, он стал искать незримого врага. Но всё было тщетно.  Выхватив нож, Ахтаев судорожно зажал его свободной рукой, будто двенадцать сантиметров остро отточенной стали,  могли дать ему хоть какой-то шанс.
 Но снайпер так и не сделал свой выстрел. От невыносимого нервного напряжения Висхан закрыл глаза. Сознание охватила мгла, переходящая в туман обрывочных воспоминаний.  Ахтаев увидел мать. Она разводила огонь в небольшой глиняной печи,  стоящей во дворе под открытым небом.                Её  гибкие, проворные, с тонкими,   сильными пальцами руки   пахли молоком, чуреком и кизяком. 
Ловкость, с которой мать замешивала кукурузную муку, всегда удивляла Висхана. Пока не подросли сёстры, ей приходилось доить коров, ухаживать за овцами, птицей, обрабатывать огромный огород, Но тяжелый труд совсем не огрубил её рук. Чурек неизменно получался идеально круглый, гладкий, полностью заполнял собой всю сковороду.
Мать склонилась над очагом, приминая ножом края хлеба, поправляя его по форме другой сковороды, которая должна была стать крышкой. А затем небрежным движением мастерски вдавила пальцы в самую  середину чурека. 
- Зачем, мама, – с трепетом прошептал Висхан, словно от ответа на этот вопрос зависела его жизнь,  - почему ты разрушаешь такую красоту?
- Лучше пропечётся, - улыбаясь, ответила мать и тут же добавила, - так положено, все так делают.
 Видение тут же исчезло. Висхан вдруг подумал, что русские не станут его убивать. Просто оставят одного умирать долго и мучительно. Он увидел кружащего в небе орла, и безумный страх прокатился по всему телу. Орлы, волки! Ведь они могут растерзать его заживо. Нет! «Выходи, собака, – истерично закричал чеченец, - если ты мужчина прими честный поединок!» Спасительная пуля вошла прямо в висок. Тело тут же обмякло, будто на верёвке,  повиснув на вытянутой руке. Умирая, он увидел  пронзительно-синий купол неба, словно возлежащий на зубцах заоблачных скал. По краям купола небосвод светлел, будто тая в отсветах белоснежных гор.  Солнце припекало, и  облака поднимались всё выше и выше. Увлекаемые ветром, они уносились в бесконечную даль, и никакого дела  не было им ни до копошащихся внизу человечков, ни до порезавших землю людских границ! 
 
***
Влад сократил дистанцию до минимума. Как крыса, попавший в капкан чеченец не представлял никакой опасности. Безумствуя от собственного  бессилия, он в приступе ярости вызывал Углова на поединок. «Что ж ты не вступал в единоборство с теми детьми, которых сотнями убивал в школе? – С презрением прошептал Влад. – Или с подростками, уничтоженными тобой на стадионе? Или спящими жителями взорванного тобой дома? Право на поединок надо ещё заслужить!» Указательный палец плавно надавил на спусковой крючок.

***
 
Предчувствуя неладное, Влад кинулся к Саньку. Казак, истекая кровью, лежал, согнувшись  калачиком. Лицо уже побелело, голова безвольно склонилась набок.
- Саня! Брат! Саня! – едва сдерживаясь от ужаса, прокричал Углов, - Саня, сейчас, сейчас мы всё сделаем. Всё будет хорошо!
Влад липкими пальцами выдернул из кармана разгрузки индивидуальный медицинский пакет, начал быстро его вскрывать. Подоспели Максим, Дмитрий, Руслан.
- Брат! – твёрдо прошептал казак, - край мне. Жить осталось недолго. Не надо лишней суеты. Помогите лишь душе грешной отойти от тела.
- Ну, что ты, Санёк! - Углов достал шприц-тюбик с промедолом, всё ещё не веря в неизбежное.         
- Посекло меня всего осколками, - слабеющим голосом с тоской ответил казак. – Успел он всё-таки садануть гранатой. Жаль, священника рядом нет. Так, что на вас одна надежда, браты. 
- Но мы же в этом деле, - растерянно  развёл руками Углов, -  мало что понимаем.
- Ничего, ничего, Санёк,  сейчас что-нибудь придумаем, - дрожащим голосом произнёс Макс, - я обязательно должен вспомнить.
- Влад, а может быть, через Сеть попробуем? – несмело спросил Дмитрий.
- Точно! – обрадовался Максим, - надо Библию искать.
- Нет, Библия здесь не подойдёт, - поправил Дмитрий, - нужен «Молитвослов».
Не дожидаясь окончания спора, Влад тут же включил наладонник. Связь с Интернетом установилась на удивление быстро.   
«Так, - анализировал он совершенно незнакомую информацию, - «Молитвы на всякую потребу». Ага, «Канон молебный при разлучении души от тела!» Что здесь? А вот: «Если положение больного  безнадёжно, при явных признаках приближающейся смерти, священник читает «Канон…»
- Санёк, наверное, это? – с надеждой спросил Углов.
- Читай, - едва прошептал казак. И Влад понял, что счёт времени пошёл уже на секунды.
«Благословен Бог наш, - начал Углов, - молитвами святых отцов наших Господи Иисусе Христе Боже наш, помнящий нас».
«Браты! – прервал Углова Санёк, - хочу исповедаться».
Все тут же смолкли. Наступила тягостная тишина.
«Чувствую я, - напрягая последние силы, приступил к исповеди казак, - смерть подходит. Впереди вечность, а страха нет. Жил, как мог, но Бога боялся всегда. Хочу умереть, как подобает православному человеку. Вот только батюшки нет, обидно. Прошу у Господа и людей, через вас, братья,  прощения. Так и не удалось вернуться в родную станицу, на русскую землю. Но верю я, наступят ещё времена, когда на кладбищах наших перестанут пасти скот. Всю жизнь грешил, каюсь. Верую, что Бог наш Иисус Христос, принимаю его всей душой».
«Господи, не отдаляй меня от себя!»  - прошептал казак и тут же испустил дух.
   - Что же дальше-то делать? – недоумённо спросил соратников Влад. Но спасительная Всемирная Паутина и здесь давала исчерпывающий ответ.  Могилу  вырыли в лесу под корнями раскидистой сосны. Перед  тем, как опустить  останки, Углов прочитал тропарь: «…со духи праведны скончавшихся душу раба твоих спасе, упокой…».  Прах завалили  землёй, а сверху, от всякого зверя накатили  увесистый валун.  На дереве Максим вырезал ножом православный крест в полном соответствии с изображённым на «Молитвослове».   
  Влад определил координаты   захоронения навигатором местоположения. Он точно знал, что обязательно вернётся, чтобы помянуть человека, всего за двое суток ставшего почти родным.   
«Прости и ты нас, брат, - отряхнул набежавшую слезу Углов,  - ты погиб, как герой. Клянусь тебе, что твой отец не будет больше жить в землянке! Прощай!»
 Дмитрий, закрыв ладонями лицо, плакал навзрыд.
- Он умер ради того,   чтобы жил я, - всхлипывая, вымолвил младший брат, с тоской взглянув в глаза Влада.
- Не вини себя, - сквозь боль ответил Углов, - у каждого своя судьба.
- Мы уходим, - твёрдо распорядился Влад, - до заката надо быть в ауле!
Все прекрасно понимали, что только старый Асхаб сможет вывести их тайными тропами за пределы не только опасной зоны, но и Чечни вообще. 
Сняв с Руслана наручники, Углов, улыбнувшись, произнёс: «Так будет удобней». Быстро побросав трупы врагов и их оружие в реку (часть патронов оставили для пополнения собственных запасов, поредевших после жаркого боя) отряд тронулся в сторону аула, где проживал дед Руслана. Углов не удержался, чтобы не обменять свой АКМ,  купленный у Зухры, на новенький АЕК-971. Сделав несколько выстрелов в выбранную цель, Влад ещё раз удивился прицельной точности автомата.   

***

Влад шёл на встречу с Асхабом Тайсумовым: чеченским коммунистом, русофилом, так до конца жизни, в отличие от подавляющего большинства соплеменников, не предавших идей, принятых им ещё в детстве. Эта встреча просто пугала Углова. О чём должен был говорить он с человеком, ходом истории, брошенным по другую сторону баррикад. С Висханом Ахтаевым и его соратниками было всё понятно: «если враг не сдаётся, его уничтожают». Но мог ли Влад принять в душе некоторых чеченцев за своих? Как  историк он просто боялся дать положительный ответ на этот бесконечно сложный вопрос.
«Было ли в истории человечества, - спрашивал себя Углов, - противостояние между значительными группами людей большим, чем то, что привело к войне между Германией и СССР? Но и тогда с обеих сторон отмечались случаи массового предательства, отрешения от доминирующей идеологии. А сколько выдающихся людей на Западе в период холодной войны поклонялось не своим, а вражеским духовным ценностям?  Хотя бы те, кто передал секрет создания атомной бомбы советской разведке! А диссиденты в СССР! Все эти войны шли под знаменем идеологии. Но были и другие.
Немало советских людей, трижды ошибаясь, принимали немецких фашистов за освободителей. А часто ли встречались такие в  1812 году? Война с Наполеоном  с  первых  же дней стала этнической, национальной, отечественной.
Сталину  удалось добиться подобного, лишь поставив в одну шеренгу комиссаров и попов, отбросив на задворки пролетарский интернационализм и выдвинув  на первый план русское национальное самосознание.
  Много ли было изменников в русско-японских войнах 1905   и 1945 годов? А ведь эти войны носили ярко выраженный этнический характер!»
Кровь, родство, гены, убеждался Углов, сильнее идеологии. И если в короткие периоды надлома, нация готова стать на путь  самоуничтожения в гражданской войне, то это лишь то самое исключение, что подтверждает правило. Влад Углов хотел, но так до конца и не мог признать старого чеченца Асхаба и его внука Руслана  за своих.   Он был историком! 
Влад вспомнил своё первое посещение аквапарка. По одному из каналов телевидения  шла агрессивная реклама предоставляемых услуг: Наталья и Егорка настояли на своём. Что только не сделаешь ради любимых жены и сына! Едва они вышли из машины, откуда-то из пустоты вынырнула бойкая девица. Со словами «граждане, читайте патриотическую прессу, всего десять рублей» она всучила Владу прямо в руки невзрачную газетёнку, напечатанную на дешёвой серой бумаге.
Лишь на следующий день он нашёл время взглянуть на приобретённую у «патриотки» газету. Огромная «шапка» на первой полосе «Станет ли нынешнее поколение   русских последним?» кое о чем говорила, и Влад решил пролистать номер. На  фоне ультрапатриотической трескотни заметно выделялась аналитическая статья  «Почему эксперимент по созданию советского народа  оказался неосуществим в принципе?» Хотя часть моментов была  спорна, а другая бездоказательна, нашлось над, чем задуматься.
«Расовые отличия, - утверждал автор, - коренятся на уровне глубинных   подсознательных процессов. Правое полушарие мозга отвечает за эмоциональные функции,  левое – за логическое мышление.  В наши дни,  создающее идеальный образ, правое полушарие  пребывает в подавленном состоянии. Сегодня мы живём в среде преобладания ценностей левого полушария, связанных с прагматическим поведением: денег, материальных благ.
У индоевропейцев – кельтов, германцев, славян, греков,  «правое»  означает хорошее, правильное. Левое – плохое: «левые деньги», «левая работа»,  «левый товар». Слева направо мы пишем, также ходит часовая стрелка.
Но у семитов и монголоидов все наоборот. Это арабы, евреи, китайцы, японцы, монголы. В исламе  запрещены изображения человека. И культурные нормы здесь вторичны, первичен же психоневрологический аспект.
 Первое, что сделали турки, захватив Грецию – разрушили скульптуры.  Они просто физиологически не могли видеть рукотворные творения, перед которыми преклоняем колени мы. А чем являлось движение «иконоборцев» в средневековой Византии? Духовной борьбой Востока и Запада. Победил Запад, иконы с изображением людей были сохранены».
«Но и «нам», - соглашался с автором Углов, -  физиологически неприемлемы «их»  культурные нормы.  Какие чувства возникают у меня, когда я вижу в палатке черноусого мордоворота, торгующего шаурмой? Да если ещё тут же пиликает зурна? Я просто не могу слушать музыку со сплошными синкопами!  Рэп, драйв, джаз – это ритмы для людей с иной, не индоевропейской кровью. У нас в крови, в подкорке ладовая музыка, построенная на единице гармонии!»
«Со всего мира, - утверждал автор статьи, - едут люди в Европу, но вовсе не для того, чтобы постигать Бетховена и Менделеева.  Они хотят торговать шаурмой, пловом и наркотиками. И  с этим русские повсеместно сталкиваются на своей земле. Наши дни являются поворотным пунктом в истории человечества. Мы стоим у истоков новой расовой волны, готовой захлестнуть жизненное пространство белого человека».  Влад  никогда не считал себя расистом. Но он умел называть вещи своими именами. Проблема же этнического натиска  нарастала на его глазах лавинообразно.  «Волны агрессии, идущие с Запада на Восток, как и обратно, для истории явление вполне обыденное, - напоминалось в статье. -  В 732 году арабы были сокрушены на территории Франции и лишь через семьсот  шестьдесят лет, в 1492 окончательно выдворены из Испании.
В 1096 году  начался первый крестовый поход   в Палестину, а в 1291 г. последний рыцарь вынужден был покинуть Землю Обетованную.
 В 1389 году турки – османы разбили сербов на Косовом поле, в 1453 году пал Константинополь, и лишь только в 1683 году    удалось остановить мусульман под Веной.
В 1492 году одновременно были изгнаны мавры из Испании и открыта Америка. Начался невиданный, ни с чем несравнимый подъём белой расы. И если до 1683 году европейцы ещё вынуждены были считаться с существованием могучего исламского государства, то, после ряда поражений на полях Австрии, турки окончательно перешли к обороне. Период с 1683 по 1867 г, когда в Японии произошла революция Мейдзи, являлся эпохой торжества белого человека. Но даже распад колониальной системы, выход на историческую арену Японии и азиатских индустриальных стран не сломал паритета сил.
Почему же мы именно наши дни считаем катастрофическими для белых людей? Причин для этого несколько.
 Надвигается огромный дисбаланс в демографических волнах. Европа и Северная Америка перестают себя воспроизводить. Идёт затухание семьи, которая на протяжении веков была моральным стабилизатором. Возникает страшное напряжение между полюсами. С одной стороны – технологически развитые страны, где требуется всё меньше и меньше рабочих рук. С другой – развивающиеся, которые ежегодно плодят миллионы новых рук и ртов. На подмостки истории уже выкачена пороховая бочка, заряженная миллиардом безработных.    Доступ к информации в бедных странах открыл глаза на несовершенство мира, стал детонатором озлобления. Ненависть и безысходность порождает волну радикализма. Фактически Европе (а Россия  её неотъемлемая часть!) предъявляется ультиматум: предоставить этой демографической волне свободное продвижение.  Удастся ли белой расе выстоять в  новой, по сути дела, четвертой мировой войне, вопрос не однозначный».
«Люди, выкравшие Дмитрия, - трезво воспринимал ситуацию Углов, - абсолютно уверены в своей правоте, утверждая что «русских надо выгнать из России, потому что они не мусульмане». Ну а так как гнать особо некуда, остаётся самый надёжный и самый эффективный способ! Они первыми «вырыли топор войны», вместе с взрывами шахидов в поездах, на площадях и стадионах,  принеся войну в каждую российскую семью. Эта война без фронтов и армий, без линий обороны и укрепрайонов проходит через сердца и души каждого. И я, Владислав Углов, готов был выиграть свою часть сражения, на которое обрёк меня неумолимый ход событий.  Ибо только из таких маленьких, порой незаметных побед и может состоять одна общая большая победа!»
 


***

- Влад, - осторожно до плеча Углова дотронулся Макс, - ты над, чем так задумался. Подходим!
-  Да, - машинально согласился Углов, - вы с Димкой останетесь здесь. Затаитесь в кустах.  А мы с Русланом осторожно подкрадёмся к жилищу старика. Надо избежать любых неожиданностей. Макс, не упускайте нас из виду, потихоньку подтягивайтесь следом. Если что, прикроешь огнём!
  Пробравшись через запущенный сад к скотному двору, Влад занял удобную позицию за сараем, где в былые времена держали овец. Аул оказался невелик: дворов на десять. По сравнению с равнинными чеченскими селениями, превышающими по числу обитателей многие города районного значения в средней полосе России, он был просто карликом. Жители, переселяясь на низменность, стали забрасывать жилища ещё в советские времена.  А когда начали «освобождаться» дома в станицах, аул захирел окончательно. Кроме боевиков встретить здесь  кого-то ещё Углов не опасался.  Но  этой встречи он  желал меньше всего.
«Если опасности нет, - объяснил он Руслану, - покажитесь вдвоём с дедом. Я буду ждать не больше   четверти часа, а затем уйду».
Руслан осторожно постучал в дверь сакли. Послышался старческий голос. Раздалось несколько фраз на чеченском языке, из которых Углов уловил только обмен приветствиями. Вскоре Руслан радостно прокричал по-русски:
«Влад, всё спокойно!»   
Тут же на пороге показался старик. Он  абсолютно точно соответствовал   представлениям Углова: высокий, широкоплечий, стройный. Белые, как лебединое перо, усы на  умном гордом лице,  кремовая черкеска, серая папаха с алым околышем. Подтянутый, легкий в движениях.
«А ведь ему, - с изумлением подумал Влад, - в этом году исполнится восемьдесят два года.  Видно о таких же старцах писал он в своей книге.  Зимой в реках купались, летом спали в шалашах, устроенных на деревьях. До ста лет могли на полном скаку с коня на коня переметнуться. Но те парни, которых мы отправили «к праотцам», ему не чета. «Экстези» своё дело делает. Да и едят вместо черемши и баранины сникерсы с фисташками. Они и сами, говорил Руслан,  называют эту пищу «скорая помощь».
Поздоровавшись со стариком, Влад, будто извиняясь, спросил.
- Уважаемый Асхаб, позвольте называть вас по отчеству Асхаб Хасанович. Для меня так просто приличней и удобней.
 - Да, но я вроде бы не называл имени отца, - удивился старик.
- Его я узнал из вашей книги: «Чечено-Ингушетия, край вайнахов».
- О, Всевышний! - ещё больше изумился старый чеченец, - вы её читали, но где?
- Я служил в Шали.
- Понятно! Книга была написана ровно треть века назад. Там столько идеологической шелухи. За некоторые страницы сегодня даже неловко.
- Я бы не был столь критичен, - польстил автору Углов, - кроме неизбежной  дани времени, там немало и реальной информации. К тому же мне очень понравился ваш  стиль.      
- Вы же с дороги, - засмущавшись, сменил тему разговора старик, - прошу к столу. К сожалению, угощать  особо  нечем. В избытке у меня только мёд. Пчёлы постарались.
- Я не один, - сообщил Влад,  – со мной ещё двое друзей. Позвольте их пригласить.
- Конечно же, - приветливо произнёс Асхаб, - милости просим.
  Вскоре все собрались за столом. Армейский паёк был дополнен домашней пищей: мёдом, лепёшками, зеленью. Все были настолько голодны, что еда показалась просто лакомством.
Едва приступили к трапезе, Углов, без лишних проволочек, объяснил старику. 
- Нам необходимо срочно покинуть территорию Чечни. Нужен надёжный  проводник. Мы готовы тронуться в путь прямо сейчас.
- Что ж, - согласился Тайсумов,  внимательно выслушав Влада, – дело не терпит. На рассвете выступим.
 - Нет, - твёрдо сказал Влад, - мы должны отправиться немедленно. Находиться здесь опасно. Аул – это мишень. Лишь затерявшись в горах, мы станем  недосягаемы. Сейчас тёпло круглые сутки, переночуем под открытым небом.
- Пусть будет так, - не стал спорить Асхаб, - но идти надо в Ингушетию. Это самый безопасный путь. Мы спустимся в долину реки  Асса. Там в одном из ближайших аулов у меня есть старый кунак. Его сын на своей «девятке» возит в Россию контрактников. На поезде или самолетом добраться домой им невозможно. Всё до копейки милиция отнимает. А ингуш этот даёт гарантию.
Влад с недоумением посмотрел на старца.
- Как возит контрактников? - переспросил он. 
- Ах да, - улыбнулся чеченец - жизнь всегда идёт дальше самых смелых фантазий. Когда русские офицеры перестанут брать у террористов взятки, а станут их, подобно американским коллегам,  давать,  война обязательно   закончится.  Русские солдаты, чтобы заработать денег, едут в горы воевать с бандитами. Им неплохо платят. Отнять эти деньги так много желающих – офицеры, милиция, бандиты организованные и неорганизованные, что довести их домой стало просто невозможно.
Так вот те чеченцы, которые уже навоевались по горло, а может быть, просто не попали по здоровью ни к бандитам, ни в муниципальную   гвардию, открыли новый бизнес. Возят солдатиков домой на своих машинах. Надо, и в Челябинск доставят. А цены вполне умеренные. Ну, ингуши от них не отстают.
Влад вспомнил Зухру, у которой покупал оружие, начпрода цыгана Иванова, разговор Баркаса и Лександрыча о том, как офицеры спаивают строителей, выманивая со смертельным риском  заработанные деньги. Ему просто захотелось смачно выругаться, но он промолчал.   Старый Асхаб быстро уловил его недоумение. Понимающе взглянув в глаза, он положил высохшую, с длинными узловатыми пальцами, кисть руки на плечо Влада и спокойно сказал.
- Ты ещё молод, друг, и не потерял дар божий   удивляться. Я  прожил более твоего, видел многое. Поверь мне, даже в той войне, которую мы называем и великой и отечественной, случалось всякое. Кому-то она была тёткой злой, а кому-то  родной матерью. Так устроена жизнь! А уж в этой-то не только большинство русских, но и многие из чеченцев не знают, за что воюют.
- Что же, - вновь прервался Тайсумов, - день на исходе. Не будем медлить.
Углову показалось, что старый Асхаб всегда не договаривает, постоянно обрывая мысль на полуслове, словно не желая растравлять память. Влад готов был понять его боль, вовсе не стремясь лезть в душу. «Если он что-то захочет поведать, - подумал Углов, - расскажет сам». 
- Да, пора в путь, - согласился с Асхабом Влад, - дорога каждая минута.   
- Будем двигаться до утренних сумерек, - объяснил свой план проводник, едва группа вышла из аула,  - потом привал. В предрассветный час всё равно не удержаться ото сна. Затем надо идти, пока не наступит полуденный зной. После обеда снова сон и до вечера ещё один переход.
- Асхаб Хасанович, - усомнился Углов, - а вы такую нагрузку вынесете?
Старик с иронией взглянул на Дмитрия и, не желая никого обидеть, спокойно ответил.
- Главное чтобы в вашей команде никто не оплошал. 
Все переглянулись, пряча  улыбки.
Ловко балансируя посохом, используя его то, как рычаг-противовес, то, как опору, старый проводник сразу взял высокий темп движения. Шли, молча, лишь иногда обмениваясь краткими фразами. За пять часов пути, старик сделал лишь  две коротких остановки. Про себя Углов отметил, что у проводника даже не сбилось дыхание. Хотя и Дмитрий, и Руслан, и даже Макс явно жаждали отдыха.
- Пожалуй, для ночёвки лучшего места не сыскать. - Сказал Асхаб,   остановившись на краю лощинки, будто специально кем-то вдавленной в один из боков небольшого отрога, зажатого меж тесно сходящихся скал. - Внизу  утром густой туман. Вся  одежда будет сырой. А наверху гуляет ветер. Хоть лето сейчас, но здесь не равнина. К рассвету, если выбрать неудачное место, зуб на зуб не попадёшь. Надо ложиться вповалку, штабелем.
- Вы, Асхаб Хасанович, специалист, - польстил Углов, - вам и карты в руки.
Старик довольно улыбнулся.
«Карты в руки, - подумал Влад. – Если б  сейчас с нами был Санёк, он обязательно бы ввернул, что-нибудь вроде: «Карты? Знал бы прикуп, жил бы в Сочи! Карты, брателла, здесь всё ещё совдеповские.  При Дудаеве и Масхадове картографированием не занимались. Так что надёжней проводника ничего нет!»  Какой всё-таки душевный был человек. А погиб, будто искал свою смерть».
 Валимые усталостью, все быстро попадали на приготовленную из, захваченной чеченцами в дорогу,  кошмы   и полиуретановых ковриков постель. Для Макса, как и для Влада,  это была третья подряд бессонная ночь. Углов встал в дозор, понимая, что кроме него выдержать такое напряжение не сможет никто. Ну, не Димке же, вверять жизнь четырёх человек?!
Вскоре раздалось мирное, сладкое  сопение. По издаваемым звукам Углов определил:  спали все, кроме проводника.  «О чём думает он, - с беспокойством спрашивал себя Влад, - что мешает ему заснуть, что тревожит душу?»
 

  Глава десятая.    Асхаб Хасанович Тайсумов.



Старый Асхаб прикрыл глаза. Даже сквозь ночную темноту и сомкнутые веки, он чувствовал на себе смятенный взгляд этого сильного, умного  парня, не побоявшегося ринуться в пекло ради спасения брата. Тайсумов понимал, что Влад не до конца доверяет ему. Но мог ли он обижаться? Он был стар и мудр. Если б старость могла, тяжело вздохнул чеченец, если молодость знала.
Несмотря на все перипетии жизни,  Асхаб так и остался в душе «товарищем Тайсумовым»: коммунистом, советским патриотом. Он просто доживал свои годы, не желая, ни во что вмешивается. Путь, который выбрал его народ, вёл в пропасть.  Но что мог он объяснить людям? Да и кто стал бы его слушать? Ровесники Асхаба, в большинстве своём, поддерживали молодёжь, он  же считал их  просто выжившими из ума деспотами. Удалившись от мирских забот,  он жил в горах, зарабатывая на кусок хлеба разведением пчёл. Да и много ли надо было старику?
Когда пришли бандиты Висхана Ахтаева и забрали Руслана, сердце Асхаба дрогнуло. Становясь ваххабитами, его соплеменники готовы были забыть о том, что они чеченцы и бросить во всё пожирающее пламя безумных   идей собственный народ. Они проклинали русских. Но кем являлись для них арабы? Нет, Тайсумов не хотел ни думать, ни говорить об этом. Он был стар. Он просто устал жить. Но разве спрячешься от людей даже среди самых высоких скал?!
Асхаб был благодарен русским парням, что спасли его внука. Кто знает, что мог сделать с ним кровожадный Висхан? «Перессорились чеченцы, - с болью  осознавал мудрый старец, - и с русскими, и с народами Кавказа.  Да и в самих согласия нет. Страшные настали времена».  «Но ведь были и страшнее,  - подумал он, - но  выжил народ, выстоял».  «Может всё ещё образуется, - тешил себя надеждой старик,  - да вот  только доживу ли я?»
Память медленно уносила его в те далёкие годы, когда судьба потребовала и от него, и от каждого из чеченцев наивысшего напряжения сил.
 Восемнадцать исполнилось Асхабу лишь в середине октября сорок первого.  Он ушёл на фронт добровольцем   в день  своего рождения.  Провожая сына, мать пела ему песню о храбром Сурхо, выступившем против иноземных захватчиков.
Кроме Сурхо, никого нет у меня.
Он и радость, и счастье моё
Но породила я Сурхо моего
Не для того, чтобы нежить его.
Старцы, окиньте вселенную взглядом!
Старцы, вы вслушайтесь в сердце моё!
Вам если надо отдам я его.
                И, обращаясь к сыну, мать Асхаба, подобно матери сказочного героя,  гоня, прочь собственную слабость, пела.
Если они твою душу потребуют
Вырви из тела, отдай им душу!

Судьба свела Асхаба с Ханпашой Нурадиловым. В боях под Сталинградом   они бились как львы,  уничтожая врагов даже не десятками, а сотнями. Но погиб наречённый брат – чеченец, а тяжелораненый девятнадцатилетний Асхаб   попал в госпиталь. Советские войска гнали фашистов на запад, один за другим, освобождая родные города и сёла, а молодой солдат вернулся в родные горы. Приговор врачей не подлежал обжалованию.
Орден Красной Звезды украшал грудь бойца. С собой он привёз драгоценную реликвию, которую пронёс  через всю жизнь: плакат политуправления Донского фронта! Эти наполненные пафосом строки, Асхаб выучил наизусть, как заклинание, как молитву.
«Воин – богатырь,
Воин – орёл,
Боец – рыцарь.
Вот истинное звание героя – пулемётчика гвардии сержанта комсомольца Ханпаши Нурадилова.
… Он шёл на врага, не оглядываясь назад, шёл смело и стремительно. Ханпашу не пугала смерть. Он пугал её.
…Ханпаша Нурадилов воплотил в себе лучшие черты доблестного чеченского народа; его геройство и орлиную удаль, его смелость и отвагу, мужество и доблесть. Былинным подвигам кавказских витязей следовал славный богатырь Нурадилов.
Десятки раз встречаясь с врагом, Ханпаша всегда выходил победителем…
Орденом Красной Звезды, орденом Красного Знамени, званием Героя Советского Союза отметило правительство подвиг героя.
Взгляни, боец, на богатырский образ героя, горного орла, пулемётчика Ханпаши Нурадилова! Пусть ратные подвиги героя Кавказа, сын чеченского народа, станут для тебя и твоих товарищей примером доблести в бою!»
Много лет спустя Асхаб смог разыскать почтовую марку времён войны с изображением друга и брата Ханпаши. Она, наряду с плакатом, являлась той пуповиной, что неразрывно связывала в стройную единую   линию все факты жизни советского патриота Тайсумова.
Возвратившегося с фронта бойца ждали боль и унижения. Он должен был взять на себя равную долю вины всего народа. Вины за преступления, которые не совершал. Асхаб вернулся домой весной сорок третьего года. Тоска и уныние осязаемой мглой нависали над аулами. Все знали, что расплата неизбежна. Ждали только час.
Уже в годы хрущёвской оттепели, работая в печатном органе Чечено-Ингушского обкома КПСС, Тайсумов, благодаря личной инициативе, смог получить доступ к некоторым ранее засекреченным источникам информации. И ему во многом стали понятны мысли и действия тех, кто организовал депортацию некоторых народов Кавказа.
Партизанская война в горах практически не прекращалась никогда: вылазки антирусски  настроенных сил осуществлялись и при царях, и при Советской власти.
В немцах сепаратисты видели то, что очень сильно хотели увидеть: силу, способную освободить их не только от Сталина, но и от России. В программных документах Особой партии кавказских братьев ставилась цель борьбы «с большевистским варварством и русским деспотизмом», что предусматривало выселение русских.
Ставилась задача «обеспечить полную дезорганизацию тыла, остатков советской военщины на Кавказе. Способствовать ускорению гибели большевизма на Кавказе и действовать во имя поражения России в войне с Германией».  Впоследствии предполагалось «создать на Кавказе свободную братскую Федеративную республику – государство братских народов Кавказа по мандату Германской империи».
  Уже на  семнадцатый  день войны  в Москве была санкционирована войсковая операция «для ликвидации чеченских банд» укрывавшихся в Хильдихароевском и Майстинском ущельях Грузии. Но особенно усилилось повстанческое движение летом  сорок второго, с приближением к Главному Кавказскому хребту немецких войск. В  августе в ряде горных селений были ликвидированы колхозы и чеченские отряды вступили в бой с расположенными в райцентрах гарнизонами.
 В конце сентября вспыхнуло крупное восстание в Веденском и Чеберлоевском районах, в подготовке которого участвовали немецкие парашютисты. Всего на территории Чечено-Ингушетии  действовало до двадцати пяти тысяч повстанцев. Для народа, численность которого   на тот момент составляла около полумиллиона,  а большая часть мужчин оказались призваны в Красную армию, это количество было огромным.
Четверть века спустя Асхаб Тайсумов получил задание свыше написать историко-географический очерк о родном крае, посвящённый пятидесятилетию Великого Октября. Но упоминать о насильственном выселении,  как и о повстанческом движении  запрещалось. Советский народ подходил к этапу построения коммунизма. Поколение людей,  отмечавшее юбилей, должно было воочию увидеть торжество великих идей. А предателям и изменникам при коммунизме места не оставалось.
  В душе Асхаб никогда не считал события, развернувшиеся осенью сорок второго года в Чечне, предательством социалистического отечества или советского народа.  Чечня попала в орбиту интересов России лишь как транспортный коридор.  А возник  он, когда русские цари согласились,  после долгих и настойчивых просьб, принять в состав державы на правах губерний Грузию и Армению.   
Дикие непредсказуемые горцы, к тому же мусульмане, сторонники стратегического противника – Турции,  оказались по сути дела даже не на границах, а во внутренних областях страны.  Необходимо было привести разрозненные племена Кавказа к общегосударственному порядку. Накал противостояния, возникшего в результате этого, совершено не соответствовал  историческим задачам России в данном регионе.  Затянувшаяся на полвека война, не оправдывала себя ни с какой точки зрения.
Аналогичная ситуация, давно подметил Асхаб, сложилась примерно в те же годы на территории США. Это понимали очень многие чеченцы. Ведь недаром же после подписания хасавюртовских соглашений не подчинившиеся Масхадову отряды боевиков называли себя индейцами. Они явно  ощущали неуловимое родство душ,  очевидно во многом связанное со схожестью исторических судеб.
После разгрома Мексики, США аннексировали большую часть принадлежавшей ей территории. В Калифорнии было найдено золото, началось бурное развития экономики тихоокеанского побережья.  Потребовалось провести железные дороги через весь североамериканский континент от океана до океана.
Новые пути пролегали через  прерии, населённые постоянно воюющими между собой племенами. Безопасность сообщения стоила  для американского правительства несравнимо больше, чем  жизнь краснокожих. С ними никто не стал считаться. Сиу, навахов, команчей, апачей просто перестреляли. Тех, кто чудом уцелел,  согнали в резервации. Индейский вопрос был решён быстро, эффективно, навсегда.
 В отличие от белых англо-саксонских протестантов,  признававших в  индейцах всего лишь организованных животных, православные русские видели в мусульманах Кавказа, прежде всего людей.  Будучи втянутой, в, никому не нужную, но оттого не ставшую менее кровавой, войну, Россия проявила в ней достойное христианской страны милосердие.   Как много говорит хотя бы судьба пленённого  Шамиля!  Проигравшие войну чеченцы сохранили за собой все свои земли, религию отцов, право   являться гражданами великой страны.  Это разительно отличалось от судьбы коренного населения Америки!  Но чеченцы не приняли руку дружбы, протянутую победителем побеждённому. Они ждали исторического реванша. «В конце концов, - спрашивал   себя Асхаб, - можно ли обвинять народ в этом? Не так ли складывалось противостояние мавров и испанцев,   золотоордынцев и русских, англичан и ирландцев?  А ведь в 1942 году тем убелённым сединой старейшинам, что дали добро на организацию антисоветского восстания, было по девяносто, девяносто пять  лет.  В 1864 году, когда боль поражений насквозь пронизывала каждого чеченца, им исполнилось по двенадцать, пятнадцать лет. И  они хорошо запомнили, кто виновен в их страданиях. Историческая память не просто сохранилась в устной традиции, переданная от отца сыну, от деда  внуку. Её носителями являлись конкретные живые люди». 
И здесь вновь Асхаб находил аналогии. Последний очаг сопротивления индейцев США пал в 1890 году, когда был убит (а вовсе не пленён и отправлен в почётную ссылку, как Шамиль!) духовный лидер сиу Сидящий Бык. Человек, пытавшийся, как и Шамиль, объединить соплеменников на основе новой религиозной концепции.  В 1973 году на том же самом месте, где погиб Сидящий Бык, сиу подняли восстание. Армия и полиция США окружили резервацию Вундед-Ни,    и началась резня. Движение захлебнулось кровью, так и не приобретя размаха. А ведь в Вундед-Ни тоже было полное сохранение устной памяти.
Очерк, подготовленный Тайсумовым  к юбилею революции, перерос в книгу. Вскоре издательство «Детская литература» выпустило её  тиражом сто тысяч экземпляров.  Он старался как можно честнее и объективнее рассказать о родном крае, о вайнахском народе – чеченцах и ингушах.  Но что мог он поведать русскоязычному читателю о событиях осени сорок второго года?! Так и появлялись литературные опусы. «Фашисты закинули в горы несколько десантов. Немецкие разведчики старались обмануть горцев посулами райской жизни. Среди местного населения оказалась жалкая кучка изменников. Эти отщепенцы поддержали  диверсантов.   Предатели хотели помочь фашистским агентам обмануть вайнахов и говорили: «Каждый,  кто пришёл в наши горы – гость. Его желание должно выполняться.  Так завещано предками. Немецкие парашютисты – тоже гости, надо им помочь».
  Понимая, что далеко не вся читательская аудитория состоит из полных идиотов, Тайсумов, заранее извиняясь, дополнял текст.
«Да, гость – святое слово в горах. По древнему обычаю, у него определённое время  даже не спрашивают, кто он и зачем пришёл. Ему накрывают стол, выполняют его пожелания. Ворота всегда должны быть открыты для гостя!» 
И, словно и сам, начиная верить в этот бред, добавлял. «Ведь горцы по натуре очень наивны и легкомысленны, - писали фашисты, - их легко обмануть».
Идеология, основанная на лжи, адсорбировала  любой обман. За истину принималось то, что наиболее соответствовало «делу борьбы» на текущий момент. Одна неправда легко поглощалась другой.
Но чеченцы и на самом деле уподобились наивным простакам, строя планы сотрудничества с фашистской Германией. У «коллег» на этот счёт были совсем другие планы: «…Когда Грозный, Малгобек и другие районы будут в наших руках, мы сможем захватить Баку и установить на Кавказе оккупационный режим, ввести в горы необходимые гарнизоны и, когда в горах наступит относительное спокойствие, всех горцев ликвидировать. Горского населения в Чечено-Ингушетии не так уж много, и десяток зондеркоманд может за короткое время уничтожить всё мужское население. Для этого в Чечено-Ингушетии много превосходных природных условий, и не будет надобности сооружать лагеря»
Немцы вовсе не считали рельеф местности преградой для выполнения поставленных задач. Каждое ущелье – это уже две готовых неприступных стены. Загораживай колючей проволокой вход и выход,  и лагерь готов.
Стратегическая ошибка дорого обошлась вайнахам. Депортацию курировал лично Берия. И провёл её по-чекистки грамотно.    Уже почти полвека спустя после насильственного выселения, Асхаб Тайсумов узнал подробности трагических событий. Накануне начала операции Берия сообщил Сталину основные идеи своего плана: «Было доложено  председателю СНК Чечено – Ингушской АССР Моллаеву о решении правительства о выселение чеченцев и ингушей и о мотивах, которые легли в основу этого решения.  Моллаев после моего сообщения прослезился, но взял себя в руки и обещал выполнить все задания, которые ему будут даны в связи с выселением.
… Была проведена беседа с наиболее влиятельными в Чечено-Ингушетии высшими духовными лицами Б. Арсановым, А. - Г. – Яндаровым и А. Гайсумовым, они вызвались оказать помощь через мулл и других местных авторитетов.
Выселение начинается с рассвета 23 февраля с.г., предполагалось оцепить районы, чтобы воспрепятствовать выходу населения за территорию населённых пунктов. Население будет приглашено на сход, часть схода будет отпущена для сбора вещей, а остальная часть будет разоружена и доставлена к местам погрузки».
На следующий день нарком внутренних дел с удовольствием доложил Верховному Главнокомандующему, что «выселение проходит нормально. Заслуживающих внимания происшествий нет. Имели  место шесть случаев попытки к сопротивлению со стороны отдельных лиц, которые пресечены арестом или применением оружия. Из намеченных к изъятию в связи с операцией, арестовано 842 человека».
Сыграв незавидную роль козлов-провокаторов, ведущих стадо на бойню, религиозные лидеры и представители партийно-советского актива разделили участь соплеменников неделей позже. Первого марта Берия  доносил Сталину: «Сегодня отправлен эшелон с бывшими руководящими работниками и религиозными авторитетами Чечено-Ингушетии, которые использовались при операции».
По чужой воле покидал Асхаб Тайсумов родную землю, уже не веря, что когда-то сможет вернуться. Горькие слёзы текли из глаз чеченцев. Даже убелённые сединами старцы и крепкие телом мужи не скрывали своей боли. Навеки прощался с родным домом Асхаб, разумом понимая, что иначе нельзя. Плетью обуха не перешибёшь. Но каково было фронтовику-орденоносцу терпеть унижения и лишения? Холод, голод, теснота делали своё дело.
  Страшнее всего было осознание полной безысходности. Теряя волю к сопротивлению, люди уже не могли бороться за жизнь. Сколько их лишился каждый чеченский тейп, знает один Бог.
Много лет спустя, вернувшись к родному очагу, Асхаб всем сердцем почувствовал, что значат слова «тоска по родине». И, когда он писал книгу о земле вайнахов для русских читателей, перед глазами стояла выжженная солнцем и истерзанная ветрами бурая казахская степь. Так рождались переполненные эмоциональным накалом строки.   
В вагонах, где полагалось размещать восемь лошадей или тридцать два солдата, увозили чеченцев в неведомую даль, набивая их в вагоны по полусотни и более.  С первых же минут их заставили забыть, что двуногие млекопитающие делятся на мужчин и женщин. Из переполненной параши содержимое выплёскивалось на вещи. В вагонах стоял мерзкий запах. Люди не мылись, не меняли бельё. Слабые уходили из жизни, оставляя места тем, кто мог и хотел бороться. И слабость павших впитывалась в кровь и мозг выживших, становясь злобной, необузданной силой, имя которой – ненависть.
В бескрайних казахских степях расселяли чеченцев вперемежку с другими нациями. Навсегда селились на выделенных землях немцы. Изгнанные с жалованных ещё Екатериной Второй наделов они тут же принялись обихаживать пустыни, превращая их в цветущие сады. Немцы строили чистые, просторные дома, разводили высокоудойных коров, разбивали образцовые сады и огороды.
Втайне надеясь на возвращение к родным очагам, основательно обустраивались греки и корейцы, мало, в чём уступая немцам.
Балкарцы, карачаевцы, калмыки и ингуши жили только мечтой о возвращении, в общем, подчинившись власти, и не доставляли больших хлопот комендантскому режиму.
Совсем иначе вели себя чеченцы. Дома их были убоги и ветхи, хозяйство бедным. Шли годы, но они вовсе не стремились обжиться на новых местах. Презирая, и открыто ненавидя начальство, они даже не пытались кому-то угодить, перед кем-то прогнуться.
Угнать скот, обворовать дом, просто отнять что-либо силой, было для них делом чести, основанием для гордости. И даже оставаясь голодными, чеченцы так и не шли  работать на колхозные поля, считая этот труд презренным, рабским. Всеми правдами и неправдами устремлялись они за баранку автомобиля. Ведь шофёр на машине, как джигит на коне!
Находясь в постоянном движении, один на один с железным другом и братом, чеченец чувствовал себя свободным. Да и возможностей украсть то, что плохо лежит, становилось несравнимо больше, чем у тракториста или скотника. Местных жителей, как и ссыльных, покорно подчиняющихся начальству, чеченцы просто презирали. Ценили и уважали они только реальную силу и безудержную, отчаянную смелость. 
Отсюда, из выжженных солнцем и продуваемых всеми ветрами казахских степей, чеченцы постепенно повсюду протягивали   свои ловкие, проворные руки. И к Чуйской долине, с её конопляными рощами, и к колымскому золоту, и к дальневосточной икре. Исподволь, вначале неосознанно, а затем всё более и более отчётливо, стали чеченцы понимать свои преимущества над другими нациями. И это осознание собственного превосходства, помноженное  на страдания народа, миной замедленного действия копилось в сердцах сынов гор.
В начале девяностых, когда, казалось бы, ещё можно было предотвратить охватившее Чечню безумие, Асхаб с болью в сердце обращался к разуму молодых, взявших в руки автоматы парней.
- Зачем вы доводите ситуацию до вооруженного столкновения?  В конце концов, русские  поднимутся и задавят вас численностью, просто закидают шапками. Вы же и так уже покорили эту страну. Ведь русские и без того рабы в  этом скопище народов. Всё, что приносит деньги, давно уже в ваших руках. Наркотики, оружие, золото, икра, лес. Так что же  вы хотите ещё?
- Чтобы  весь мир узнал, что такой народ есть!!!
Да, в этом ответе была и боль тех, кто пал в Гунибе, защищая Шамиля.  И тех, кто из лесных засад стрелял в спины, сначала царским, а затем и советским чиновникам.  И тех, кто как мухи, умирал на пересылках в феврале сорок четвёртого.  Ради того, чтобы  громко поведать о себе всему миру, чеченцы готовы были взвалить на себя неподъёмную ношу.
То, что творилось в Ичкерии в начале девяностых, можно назвать лишь опьянением победой. И как было не вспомнить в эти дни Асхабу Тайсумову Льва Толстого,  который в   «Хаджи-Мурате» писал:   «Чувство, которое испытывали все чеченцы от мала до велика, было сильнее ненависти. Это была не ненависть, а непризнание этих русских собак людьми и такое отвращение, гадливость и недоумение перед нелепой жестокостью этих существ, что желание истребления их, как желание истребленная крыс, ядовитых пауков и волков, было таким же естественным чувством, как чувство самосохранения».
Уже с середины семидесятых, едва родившись, сын гор вслед за словом «мать» познавал слова «высшая раса». Чеченцы окончательно уверовали в то, что они лучше  других. Раса воинов: сильных и беспощадных. В девяностых же, как грибы после дождя, посыпались «научные» диссертации вроде «О прохождении англичан от чеченцев». И находились факты.  И те, кто, безусловно, их признавал. Потому, что  очень хотелось!  Как же вся эта мышиная возня напоминало Асхабу старый анекдот, в котором доморощённый дарвинист в одной из горских школ  изъяснял ученикам теорию эволюции органического мира.  Где русские произошли от «большой сильный, глупый обезьян ГаВрила».    Армяне от «маленький хитрый, обезьян ПавиЯн».  А грузины, конечно же, от «умный, красивый, гордый обезьян ШимпанДзе» 
  Но не на конкурс смеха выставлялись подобные  диссертации.  Они должны были лечь в фундамент новой идеологии. Не желая иметь ничего общего с людьми,  ведущими Чечню в пропасть, Асхаб ушёл в горы.      
Безумие охватывало всё большее число его соплеменников.  Чеченский национализм, не вынеся внутреннего перенапряжения, был взорван логикой развития событий. Народы Кавказа не поддержали идеи о создании исламского эмирата от Дербента до Ростова. И вопрос стоял даже не о целях, а о средствах.  Тогда-то и был призван ваххабизм, как новая форма для старого содержания.
 Но здесь чеченцы оказались просто заложниками неумолимой поступи истории. Выплеснувшийся за пределы мечетей ислам, уподобился леворадикальному течению. Превратившись в идеологию, религия становится типичным революционным движением. А любая революция в первую очередь пожирает собственных творцов. И это правило действует без исключений.
Когда русские танки вошли в Грозный, Асхаб, страдая вместе со своим народом, искренне верил, что Чечня стоит у истоков духовного очищения. Но война затянулась, перебросившись в города России, в Москву. Каждый взрыв шахида всё больше отдалял наступление мира. Не веря в будущее, Тайсумов обратился в прошлое, живя воспоминаниями. Навсегда с ним оставались прекрасные стихи Пушкина.
Ущелий горных поселенцы
В долине шумной собрались,
Привычны игры начались:
Верхами юные чеченцы,
В пыли несясь во весь опор,
Стрелою шапку пробивают.
И болью оборванной мечты, в памяти всплывали строки из книги Тайсумова о вайнахах, ставшей большой правдой, замешанной на невольной лжи.
 

 
Глава одиннадцатая.  День седьмой. Пятница  8 июля.

 
Углов невольно испытывал симпатию к этому, без сомнения, интересному человеку. Так любуются грацией снежного барса, готового прыгнуть на загривок ничего не  подозревающей жертвы. В тоже время Влад поймал себя на мысли, что просто физически ощущает, какая потенциальная угроза может исходить как  от этих двух, находящихся рядом, чеченцев, так и от всех их соплеменников.
    Подсознание вещало ему, что они чужие, и их нужно опасаться: манеры держаться, говорить, их дела, которые никак не соотносятся со словами. Улыбчивые и чуть ли не подобострастные, когда просят. Жестокие и непреступные,  когда требуют.  Кровная месть, шахиды, полная непредсказуемость поведения.  Всё это не могло не вызвать   естественного, осознанного отторжения, неминуемо ведущего к единственно приемлемой в данной, почти безвыходной, ситуации мысли: «Только мёртвый не выстрелит». 
В памяти всплыл факт, который приводился, как классический пример, на курсе этнологии, прочтенном на пятом курсе профессором Свиридовым. Даже в начале девяностых наука эта была под негласным запретом. Потому что противоречила не только старым марксистским догмам, но и нарождающейся  псевдолиберальной морали.
После разгрома Хорезмийского государства монголами Чингисхана местное население, поражённое беспредельной жестокостью завоевателей, полностью потеряло волю к сопротивлению. Далеко не единичным был случай, когда совершенно пьяный   монгол, идя по городу в полном одиночестве, встречал группу прохожих. Остановив их, он выбирал подходящую жертву. 
«Ложись здесь в дорожной пыли и жди меня. – Не столько  словами, как жестами изъяснял монгол свои  хмельные мысли. - Сейчас у меня нет с собой не только сабли, но и ножа. Пойду, просплюсь. А когда вернусь, то отрублю тебе голову».
И хорезмиец ждал. И час, и день. Ведь  если тебе просто, да простит Аллах, отрубят голову, это одно. А когда с живого человека за непослушание, никуда не спеша и тщательно посыпая солью, снимают кожу, это совсем другое.
Да, прекрасно знал Углов, нередко случалось в истории, когда волна страха ломала волю к сопротивлению задолго до подхода вражеских армий. Не так ли было во время удара Александра Македонского по Персии, конкистадоров Испании  по государствам ацтеков и инков. Да и Польша в тридцать девятом году двадцатого века,  как и Франция в сороковом не избежали этой участи!
«Кто они, чеченцы наших дней? – спрашивал себя Углов, - беспощадные, непобедимые монголы или всего лишь кучка хвастливых печенегов, выдающих себя за повелителей мира?»
 Но, задавая себе этот вопрос, Влад прекрасно осознавал, что далеко не каждый исторический эксперимент имеет право на существование. Много ли потеряло человечество, оттого что прервалась эволюция  нацистского государства в Германии?!
«И  кто же тогда в этой стране мы, русские, -  вновь с вопросом обращался к себе Углов. - Кто мы для этого девятого вала этнического натиска с юга и востока? Питательный субстрат? Генетический резервуар? Неужели эта волна захлестнет нас, как однажды уже произошло на безбрежных просторах Северной Америки.  Санёк, бедный Санёк. Ты словно последний из могикан, Куперовский Чингачгук.         Твоё племя, терские казаки, изгнано с родных земель и рассеяно среди  других племён и народов. Неужели это произойдет и со всей русской нацией?! Чингачгук, понимая бессмысленность своего существования, просто вошёл в огонь, чтобы духом вознестись к предкам. Ты же принял смерть в бою, веря в нашу победу».
  «Нет, - спорил с условным оппонентом Влад, - русские - не североамериканские индейцы. И не бушмены, и не тунгусы. Нас в резервации и гетто не загнать. Сила наших врагов в нашей слабости! Не так ли было и в годы татарского ига, и в Смутное время, и при Цусиме, и под Мукденом?    
В памяти вновь всплывали строки из прочитанной ещё в студенческие годы самиздатовской брошюры.
«При разговорах и мыслях на разных языках, активизируются различные части головного мозга.  У европейцев языки построены в основном на звуковых ассоциациях, у монголоидов  - на видеообразах. Поэтому монголоиды пишут иероглифами.
… Протяжное завывание муэдзинов европейцу физиологически неприятно. И картины Шагала, и «Чёрный квадрат»  Малевича не могут для меня служить эстетическим примером…
… Мы ставим своей непосредственной задачей развеять большую часть мифов о биологическом превосходстве  цветных рас, начиная с успехов  японцев в электронике и пресловутых достижений негров в боксе и баскетболе.
Чернокожие преобладают лишь в тех видах спорта, где нужны длинные конечности, длинный рычаг: баскетбол, волейбол, футбол, бокс. Но кто видел негров – штангистов? Там, где требуется короткое силовое действие, их нет. Это определяется расовой   конструкцией.  Африканцы не могут бегать на коньках, играть в хоккей, быть лётчиками. Это не позволяет устройство их вестибулярного аппарата.
Арабы -  гибрид, «вторичный половой изолят белой расы». У них другая биохимия. Поэтому в стрелковых видах спорт, даже стрельбе из лука, представителей цветных рас нет. Как и в автомотогонках. У них ниже скорость нервной реакции. Ввиду этого вы не встретите японцев автогонщиков и китайцев чемпионов в стрельбе. Они устроены по-другому. И охотниками хорошими они не могут быть, это достижение белого человека.
Какие народы склонны к научному и техническому творчеству? Русские, немцы, французы, в меньшей степени англосаксы, совсем мало японцы.  Монголоиды занимаются усовершенствованием уже созданного, а чаще научным плагиатом. Остальные народы вообще ничего не изобретают. У них нет такой потребности. Среди лауреатов Нобелевской премии в области физики, химии, биологии нет африканцев, мало азиатов.  Последний китаец  получил эту премию в 1949 году. Но работал он в западном научном центре и мыслил на неродном языке.
На многих языках,  которыми пользуются миллиарды людей, с большим трудом излагаются   абстрактные и математические представления. У большинства народов Азии в языке отсутствует такое умозрительное понятие, как «есть», «имеется», без которого невозможна математика. На земле живут народы, неспособные к счёту. Они могут изложить суждения, связанные со счётом, в пределах трёх-пяти реальных предметов.
 Язык отражает многие не только мыслительные, но и физиологические процессы. Например, у арабов по сравнению с европейцами ослаблено  цветоощущение: чёрный, коричневый и зелёный у них обозначается одним прилагательным».
«Двадцать первый век, - делал окончательный вывод автор статьи, - станет эпохой натиска цветных народов на территории, традиционно считающиеся жизненным  пространством  белой расы. И  глубоко  ошибается тот, кто считает, что исход расового столкновения  предречен. Белый человек имеет все шансы не только выстоять, но и победить в этой Битве Цивилизаций!»
 

   ***

Забрезжил рассвет. Старик так и не заснул. С первыми лучами солнца он  поднялся бодрым и свежим.
«С утра сделаем длинный переход, - предложил проводник. – Так будет вернее. Дорога дальняя, силы надо беречь».
До обеденного привала Влад двигался на автопилоте. Бессонные ночи вымотали его до основания: ноги подкашивались, в глазах рябило, всё время подкатывала тошнота. Чувствовалось всё большее отупение от усталости.        Откуда-то из глубин  памяти всплыл дурацкий армейский стишок.
Я не знаю как у вас, а у нас в Киргизии,
Девяносто лет старухе, командир дивизии.
Девяносто лет старухе, рано утром поднялась… 
 Едва запив галеты, чаем, он тут же заснул мертвецким сном, полностью доверившись дозорному Максу.  Разбудил его, раскатом разнёсшийся над горами, грохот взрыва. Влад мгновенно вскочил на ноги, на ходу хватая автомат. Не сговариваясь, все осторожно двинулись к вершине отрога.
Поднимающийся кверху столб дыма указывал на место происшествия. На дороге, идущей от Итум-Кале к грузинской границе, горел подорвавшийся на мине «Урал». В кабине автомобиля находилось два человека.  Истекающий кровью  шофёр и грузный черноволосый капитан, в предсмертных судорогах  хватающий воздух широко открытым ртом.
«Начпрод! – С изумлением произнёс Углов, опуская бинокль. - Цыган!»
Максим   долго всматривался в прибор, всё ещё не веря своим глазам. Остальные хранили молчание, не торопя события.
 «Иванов»,  - усмехнулся Влад. Кроме Макса, все недоумённо переглянулись. Ни чеченцы, Ни Дмитрий цыгана не знали.  «С таким же успехом, Стёпа, - закончил мысль Углов, - ты мог быть и Иваненко, и Иогансоном, и даже Исламбековым».
- Но ведь Мовсар клялся ему «мамой» или «матерем», уж не знаю, как будет правильней, что на «брата» никогда мину не поставит! – взглянув на Макса, с презрением произнёс Влад, - могилой же зарекался!
- Да, сколько верёвочке не виться, - сплюнул на землю Максим, - а собаке собачья смерть. Надо сматывать отсюда побыстрей, возле подорвавшейся машины может быть засада.
Уже через несколько секунд отряд тронулся в путь. Смерть начпрода давила на мозги, не давала собраться с мыслями. Она казалась  абсолютно прогнозируемой и предсказуемой.  Жалко  было солдата – шофёра, которого цыган  подвёл к такому финалу.  «В любом случае это трагедия. - Подумал Углов. -  Каждому достается своя судьба. Но, похоже, у некоторых она соткана дьяволом».   
Влад вспомнил анекдот о прощании «братвы» с «коллегой».
  На похоронах весьма известного урки собрались подельники.  Траурную «речь» произнёс преемник:   «В натуре, Вован был реальным пацаном. По понятиям конкретно, жил, по понятиям и умер».  Немного подумав, «авторитет» добавил: «Ну, заодно, чтобы два раза не вставать, выпьем, и за прекрасных дам!»
«Понятия», которыми руководствовался начпрод, оказались филькиной грамотой. Влад силой воли прогнал очистительную   волну энергии от пяток до темени, сняв эмоциональную составляющую с информационного мусора. Степан Иванов стал просто частью биографии, личной истории. Его уже невозможно было выбросить из памяти, как нельзя разучиться плавать или ездить на велосипеде.
Но мало ли встречалось подобных людей на жизненном пути Углова?!  Живые и даже мёртвые они никуда не делись, навечно поселившись в глубинах сознания. Влад встряхнул головой.  Посмотрев на Макса, он радостно подумал: «Но таких, как этот, было всё же больше, «дизайнер», чёрт возьми. Потянет, никуда не денется! Главное не наделать ошибок в последние часы. Тут уже осталось всего - ничего».   
Каждый шаг приближал Углова к полной и бесповоротной победе над обстоятельствами. Всё складывалось как нельзя лучше. Но именно это больше всего и пугало Влада. Он боялся расслабиться, потерять бдительность и получить от судьбы  коварный удар в тот самый миг, когда будет окончательно готов уверовать, что всё худшее уже позади.
Час за часом шли, молча, лишь изредка обмениваясь ничего не значащими фразами. Углов чувствовал, что и старому Асхабу и Руслану есть, что сказать. Но понимал он и другое: эти люди физически ощущали, что  не являются друзьями волей случая заброшенных в горы русских. Возможно, не исключал Влад, они даже испытывают обиду за недоверие. Но ничего поделать с собой Углов не мог.
Эти двое чеченцев лично перед ним, а, скорее всего, и перед Россией, ни в чём виновны не были. Но те, что похитили Димку? А те, что взрывают дома и поезда? Те, что убивали женщин и детей, вся вина которых была лишь в  национальной принадлежности?   Влад разумом постигал, что русским без сомнения придётся делить чеченцев на хороших и плохих.  Лучше всего это получается у политиков, видел он. Но сердце Углова не позволяло ему разом отринуть ту боль, что осадком  выкристаллизовалась на душе. И Асхаб,  и его внук не могли не знать, что  отрабатывают кредит доверия, иными словами, жизнь Руслана. 
   В этой необъявленной войне без линий фронтов и полей сражений, с горечью осознавал Углов, глядя на двух идущих рядом чеченцев, было больше поражений, чем побед.  Он верил, хотел верить, что ещё увидит «Сталинград», от которого начнётся новое сокрушительное наступление. Но знал он и другое. На Куликовом поле сражались лишь потомки в шестом поколении тех, кто был разбит на Калке и Сити. 
Сутки похода прошли незаметно. За ними потянулись другие. Старик был также бодр и неутомим, как в начале пути. Довольствуясь малым в еде и отдыхе, он являлся  живым примером молодым. К исходу вторых суток выдвинулись к долине реки Асса. Вскоре показались огни ингушского аула. 
 - Асхаб Хасанович! – обратился Углов к проводнику, - для нас дорога каждая минута. Надо постараться объяснить это сыну вашего приятеля. Полчаса на сборы и в путь.
- Если он не в дороге, - твёрдо ответил старик, - выедем в любое время суток.
- А вдруг его не окажется дома? – переспросил Влад.
- Замену найдём быстро, - уверил проводник. 
- Но ведь нужен надёжный человек? – усомнился Углов.
- Подумаем и над этим, - согласился с Владом чеченец.
- А что же с оружием делать?  - вслух подумал Макс.
- Пожалуй, автоматы надо выкинуть, - ответил Влад, - а пистолеты, на всякий случай, оставим при себе. По дороге выбросим.
- Что вы, - вопросительно посмотрев на деда, и получив право на реплику, вступил в беседу Руслан, - оружие можно за полцены продать тому же шофёру.
- Ну вот, приятель, ухмыльнулся Влад, - ты что ж, из нас торговцев оружием хочешь сделать?!
- Будьте, уверены, Влад, - улыбнулся старик, - в этом круговороте, когда всё давно поставлено с ног на голову, ваши действия никоим образом не повредят интересам России. Образно говоря, вы готовы уподобиться индийскому гуру, не выходящему на улицу ночью из-за боязни раздавить муравья.
- Это точно, - согласился Углов, - как  указывал Леонид Ильич, экономика должна быть экономной. Все засмеялись. Старый Асхаб лишь слегка улыбнулся, вспоминая с тоской столь близкие сердцу брежневские времена, которые не вернутся   уже никогда.
- Вы уж постарайтесь понять нас неразумных, - твёрдо добавил Влад, - но оружие мы уничтожим!
Чеченцы недоумённо пожали плечами. 
Остановились на окраине аула, выбрав удобную для отступления  позицию. На разведку Углов послал одного проводника, на всякий случай, оставив внука при себе. Примерно через час замигали фары автомобиля и вскоре показались   Асхаб и невысокий поджарый мужчина лет тридцати.
Ответив на крепкое рукопожатие назвавшегося Ахметом ингуша, Влад без соблюдения условностей, в основном сводящихся к расспросам о здоровье ближних и дальних родственников, обсуждению видов на урожай и состояния скотопоголовья, тут же перешёл к делу.
 – Ахмет, сколько времени уйдёт на дорогу?
- Ну, если за баранку по очереди будем садиться все четверо, - уверенно ответил ингуш, - суток хватит. Я до Москвы за это время вдвоём с братом на «шестёрке» доезжал, а на «девяносто девятой» влёгкую.
- Хорошо, - согласился Углов, - вполне приемлемо. Теперь о цене. Как дорого  это нам обойдётся.
- С учётом специфики ситуации полторы штуки зелёных хватит.   
- В общем-то, сносно, - вновь согласился Влад, и, не желая искушать шофёра, добавил, – но у нас есть просьба. Мы люди не бедные, только в последние дни поиздержались. Заплатить сейчас можем лишь пятую часть суммы. Но, как  приедем в Москву, рассчитаемся  в течение получаса.    
-  Да, это дело привычное,- спокойно ответил ингуш, - с кем не бывает. Мне за хлопоты вместо баксов евриков отсыплешь и весь базар.
- Пусть будет так, - не стал спорить Углов, в душе удивляясь финансовой смекалке собеседника.
- Тогда и у меня просьба, - щёлкнул пальцами Ахмет, - бабки отдашь рублями по курсу. А то к   валюте сейчас доверия что-то мало.
- Это не проблема, - махнул рукой Углов, - но за ментов и прочие неприятности отвечаешь ты. У одного из нас нет документов.
- Менты – это всё не в кипиш, - равнодушно ответил ингуш. И, сверкнув в ночи ослепительно белыми зубами, азартно добавил. - Клянусь детьми, не первую ходку делаю. Поедем степями через ногаёв, на Калмыкию и дальше полем – лесом до самой Москвы.  Рязань – Казань, короче, всё будет ровно.      
- Ахмет, - не удержался от шутки Углов, - надо всё-таки уточнить: чьими детьми ты клянёшься. В данных обстоятельствах это весьма важно.
Ингуш оценил юмор и, цокнув языком, с восторгом произнёс.
-  Один  - ноль в твою пользу!
Пришло время прощаться с чеченцами. Старик категорически отказался от денег и Влад не стал спорить. Представив себя на месте проводника, Углов быстро согласился с его доводами.   Крепко пожимая  руки, Асхаб на прощанье проникновенно произнес.
«Ну, в добрый путь! Да поможет вам Бог!»
«О каком Боге он говорил?»  - подумал Углов,  когда Ахмет, беспощадно давя на педаль акселератора, сразу взял с места в карьер.
«Бог-то один – поймал себя на мысли Влад, - вот только религии разные!» С каждым часом Углов всё больше и больше удалялся от Кавказских гор. Постепенно наступало ощущение безопасности. Заботливо посматривая на тревожно спящего брата, он прокручивал в памяти, произошедшие за последние дни события. Трудно было поверить, что всё это случилось с ним.  Лишь неведение позволило ему сделать почти невероятное. «Неужели, - спрашивал он себя, - я смог бы повторить   всё это заново?» Крепче прижавшись к брату, Влад склонил голову на плечо Дмитрия и блаженно закрыл глаза. Мимо проносились города и сёла, поля и луга, сады и леса. Всё это называлось бесконечно ёмким  и столь близким сердцу Углова словом – Россия!
 
                Эпилог.   
       
            «Когда же, наконец, покажется солнце, - подумал Углов, -   пол октября минуло, такими темпами, смотри, до весны придётся ждать! Да и Наташка что-то задерживается».
Вечером намечалось приятное мероприятие: день рождения у Макса. После недолгих уговоров Максим всё же согласился ехать с Угловым   в Москву прямо из Ингушетии. Семью он перевёз   чуть позже. Буквально через пару дней нашлась Максу и работа.  Коллеги на вопросы Углова давали только самые положительные характеристики, что радовало Влада по двум причинам: он не ошибся в Максиме и ещё не разучился разбираться в людях.
Все подозрения жены насчёт цели  июльской поездки «на Селигер» удалось безболезненно развеять. Здесь настоящим актёром показал себя Димка. Картинно закатывая глаза под потолок, он многозначно декламировал: «Ох, уж эти женщины!» А своё отношение к противоположному полу Углов – младший изменил принципиально.   Влад всё чаще замечал брата в компании немолодой блондинки с решительным, властным взглядом. «Каждый находит то, что ищет, - не сомневался Углов, - такая ему и нужна! Конечно же, Дмитрий пересмотрел взгляды на человеческую жизнь, семью и потомство после чеченского плена. Ну что ж, погуляем на свадьбе!»
Владу удалось выкроить несколько дней, вдвоём с Максом они побывали в гостях у Санькова  отца. Старик прослезился просто, не веря, что такое бывает в жизни. Обнимая Влада и Макса, он, тихо всхлипывая,   долго повторял: «Мы же русские люди! Русские люди!»  Углов, выполняя клятву, подарил ему хороший  дом с большим подворьем.
Документы на покупку дома были оформлены в считанные часы. Тем не менее, Влад не забыл заглянуть в гости к двоюродному брату Санька на хинкал и шурпу (молодое вино только что отыграло!) и даже разобраться с племянником Женькой, настолько ли воинственны компьютерные викинги - берсерки.    Посоветовав Жеке качать не только виртуальные мускулы, Углов показал ему пару приёмов из единоборств и   глубокомысленно заметил: «В человеке,  друг мой, всё должно быть прекрасно. Всё, а не только мысли!»
Углов вновь взглянул на пасмурное московское небо. Наталья, которой, конечно, «ну совсем не в чем появиться на торжестве» с минуты на минуты должна была вернуться   из магазина.   Егор продолжал набирать объёмы в спортивном уголке. «С весны, пожалуй, - подумал Влад, - пора в секцию определять, время уже пришло». «Вот бы Димке, - поймал он себя на мысли, - скорее потомством обзавестись. Сына  бы ему крепыша. Саньком назовем без всяких сомнений, а то, как же ещё! Ну, они бы с Егоркой не разлей   вода, были».   
 Наталья всё ещё не появлялась.  «То ли к друзьям в гости готовится, то ли на презентацию, какую,  - с досадой подумал Влад, - видно в салоне красоты застряла!» Ощущение незавершённости чего-то важного не давало Владу расслабиться, успокоиться. Он прокрутил в памяти известные факты и события, всё стояло  на своих местах.
«Анна! – ну как же я забыл, - с изумлением вспомнил Углов, - я находился всего в каких-нибудь пятидесяти вёрстах от неё совсем недавно. Ведь от Санькова городка до Буденновска рукой подать. Я был рядом и не позвонил. Нет, конечно, меня ничто к этому не обязывает! Но тем не менее».
Включив  громче музыку в комнате сына, Влад вышел на лоджию и набрал номер мобильного телефона Берсенёвой. «Абонент отключён или находится вне зоны досягаемости», - в трубке непрерывно слышалось одно и то же.  «Наверное сменила тариф,  - подумал Влад, - так, сегодня суббота, попробую позвонить на домашний». После долгих неудачных  попыток, он решил, что Берсенёва, несмотря на выходной день, на работе.  Ответили далеко не сразу.
- Простите, - скромно попросил Влад. – Анну Викторовну  можно!
 В трубке прокашлялись, и после долгого молчания он услышал дрожащий мужской голос. 
- А кто её спрашивает?
- Близкий друг.
- Извините, но мне трудно говорить. Двадцать девятого августа Анна ехала домой к матери в кисловодской электричке, хотела  после каникул забрать сынишку.  Она оказалась в   эпицентре взрыва. Личность смогли идентифицировать только по документам!
Влад дрожащей рукой положил трубку, сглотнув подступивший к горлу комок. По радио передавали о переходе очередного полевого командира на сторону федеральной власти. Жизнь шла своим чередом!

     КОНЕЦ КНИГИ.
 


Рецензии