Куба, любовь моя...

Перед вылетом
Москва, аэропорт Шереметьево. 12 февраля 2005 года.

– Внимание! Рейс № 333 «Москва – Гавана» задерживается на два часа.
И дальше – то же самое по-английски. И еще раз. По-русски и по-английски.
Четкое сообщение, отстраненно и гулко разносившееся по огромному аэровокзалу, снова и снова подтверждало, что задуманное, отодвигаясь, обречено на неуспех. Собственно, это путешествие и не могло быть успешным. Ни успешным, ни счастливым, ни даже просто радостным. Полина знала это с самого начала (интуиция обычно ее не подводила). Знала, но…
И все-таки… зачем она едет? За тридевять земель – зачем?
Примчался Александр (да, именно так, полным именем, чаще всего называла она  младшего сына; и очень редко, по настроению, он бывал у неё Сашкой), взъерошенный, с горящими глазами. Он впервые оказался в международном аэропорту, и вообще – в аэропорту, и вообще – в дальней поездке. И его поражало все: объемы, звучащая кругом иностранная речь (он с удовольствием вылавливал знакомые слова), обилие стекла, света и блестящего металла. А особенно ему нравился гладкий сияющий пол, по которому, разогнавшись, можно было скользить, как по льду.
Александр был очень пластичным и музыкальным (ничего удивительного: гены!)  и легко совмещал школу с занятиями сразу в двух студиях: вокальной и эстрадного танца. Пожалуй, успевал бы и ещё чем-нибудь заниматься, но пока просто не придумал, чем именно. Было коллекционирование марок, потом – монет, был судомодельный кружок  –  всё ненадолго, а вот увлечение музыкой и танцами пока не проходило. Полину это радовало и озадачивало одновременно. Она не понимала, как эти таланты можно применить в жизни. По ее твердому убеждению, мужчина должен или Родину защищать, или серьезно работать головой (изобретать, руководить), или что-то делать руками. Гуманитариев Полина откровенно не любила. Она мечтала о том, чтобы сын поступил в военное училище (она знала – в какое), но пока не придумала, как заразить его этой идеей.
Старший, Антон, не захотел идти в военные. Будет программистом. Это неплохо. А вот Александра она видела в будущем офицером, хотя нужных задатков (например, дисциплинированности, исполнительности) у него, прямо скажем, не наблюдалось. И все-таки ей очень хотелось, чтобы он пошел по стопам своего отца.
Недавно ему исполнилось четырнадцать, но выглядел он лет на одиннадцать, не больше. Абсолютный ребенок. Не в меру подвижный и слишком шумный. Никакого намека на подростковую сосредоточенность и закомплексованность.
– Ма, ты слышала? Наш рейс задерживается! – громко и радостно сообщил сын.
– Не кричи, – спокойно ответила Полина. – Веди себя прилично. И не исчезай так надолго.
– Ладно, – сказал он. И снова умчался.
Она почти не беспокоилась о сыне, который осваивал новое пространство. Этот ребенок не пропадет. Со всеми познакомится и всех обаяет, все расскажет и обо всем расспросит. Не потеряется. Ни в аэропорту, ни в жизни.
Рейс «Москва – Гавана». Неужели она проделает этот путь?
Свистящий гул взлетающих самолетов, плотная пелена людского гомона, разрезаемая стальными нотами строгой и четкой информации, подтверждающей необратимость происходящего, – все это каким-то удивительным образом существовало без нее – Полины. Она чувствовала себя лишь случайным свидетелем, но никак не участником этой завораживающей, красивой и странной жизни, в которой люди легко и даже как-то бесшабашно пересекают параллели и меридианы. Казалось, что это и есть их нормальная жизнь: ожидать регистрации в дорогих кафе и барах, проходить на посадку, вероятно, получать удовольствие от комфорта во время перелёта и не испытывать при этом противного, липкого страха, который  начал мучить ее еще неделю назад.
 Полине было неуютно, тревожно, тоскливо – в отличие от Александра, который  беззаботно плескался в новых эмоциях и был радостно открыт для новых и новых впечатлений. Да, ее младший сын во всем этом – как рыба в воде. За него можно быть спокойной. Вот Антон… Антон совсем другой. О нем душа болит постоянно. Как он там теперь? Холодильник забит едой, а он лишний раз к нему и не подойдет.    
Полина взглянула на часы. Скоро старший вернется из института – и сразу за компьютер. Потом, поленившись разогреть обед, схватив бутерброд, помчится на тренировку, на свой футбол. Вспомнит, что надо поесть, ближе к ночи, не раньше. Была бы мама… Трудно представить, что было бы с ней, если бы она узнала, что дочь оставила Антона, любимого внука, одного на целую неделю… Не узнает… Ничего и никогда не узнает.
Понять до конца, что мамы уже нет, пока не получалось, хотя прошло больше года, как  ее не стало.
Теперь у Полины были только  сыновья.  Отец умер пять лет назад, сестер-братьев родители для нее не завели, родственников ни по какой линии тоже не осталось, даже дальних. Кроме сыновей, у нее не было никого. Только школьная подруга Люська. Правда, круг общения у Полины достаточно широкий (с ее профессией это неизбежно). Коллеги, приятельницы-однокурсницы, множество клиентов…
Со всеми Полина умела поддерживать ровные, хорошие отношения. Беседовала по телефону, заходила к кому-то в гости, звала кого-то к себе. Она интересовалась чужими  делами, хранила чужие секреты, а вот в свою душу  никого не пускала.
 Давая другим возможность подробно проговаривать все, что наболело, Полина почти никогда не делала этого в ответ, чего от нее почему-то и не ждали. Всем, кто постоянно общался с ней (не любила она это слово «общаться», но как еще скажешь?), хотелось прежде всего поведать о себе. На нее, Полину, просто не оставалось времени. Иногда она делала попытки что-то сказать, но… не складывалось. Да и к лучшему. Потому что потом она, скорее всего, жалела бы о своей слабости.
Раскрыться – означало для Полины проявить слабость. Именно для нее. О других она так не думала. Выслушивала. Понимала. Советовала, если об этом просили. Спешила помочь, если это требовалось.
Психологи, как известно, делят всех людей на интровертов и экстравертов, объясняя при этом, что в чистом виде в жизни ни тех, ни других не встречается, как не существует абсолютно черного и белого, абсолютных добра и зла, горя и радости – все взаимопроникает, смешивается, и четкое разграничение в реальности невозможно, только в абстракции, идеале и никак иначе. Так вот Полина по части интровертности была, очевидно, ближе других к идеалу. Так и расценивала себя: интроверт. И вовсе не страдала от этого, а, напротив, внутренне гордилась своим одиночеством, имея в качестве примера героев Джека Лондона, Ремарка и Хемингуэя – именно этих трех писателей она выделила для себя еще в детстве и в течение жизни не поменяла своих литературных пристрастий.

Ожидание
Маленький город недалеко от Гаваны. 12 февраля 2005 года.

В доме Хосе Сандиноса, шофера городского муниципалитета, с самого утра, несмотря на субботний день, когда всем можно было бы еще и поспать, царило необыкновенное беспокойство. Собственно, оно поселилось в семье уже неделю назад, как только пришло это письмо из России. Столько лет ничего не было. Ничего. И вот теперь…
Суетливо что-то перекладывала с места на место Тереса, жена Мигеля – младшего сына Хосе; сам Мигель беспрерывно курил; сновали туда-сюда и затевали что-то разбойничье их дети – Мигелито и Луисито, неуправляемые чертенята семи и пяти лет. Озабоченно гремела посудой Мириам, жена Хосе. При этом она громко советовалась сама с собой о том, что приготовить на обед: вдруг гостья появится именно сегодня? Хотя этого никак не могло случиться: в письме написано, что 12 февраля Полина (они хорошо помнили это имя) только вылетает из Москвы.
Их несостоявшаяся невестка коротко написала, что приедет в Гавану по туристической путевке на неделю и хотела бы заехать к ним повидаться. Заедет ли? И привезет ли показать внука? Ничего они толком не знали. И от этой неопределенности все были друг другом недовольны, не могли найти себе места, перебрасывались ничего не значащими фразами, беззлобно переругивались. Что они скажут жене (пусть и неофициальной) их старшего сына, матери их внука, если сами ничего не знают? И как они будут разговаривать? На каком языке? Письмо написано на испанском. Но говорит ли Полина по-испански? Тогда, много лет назад, не говорила. Эрнесто, конечно, говорил по-русски. Так они и познакомились. Да… Много было переживаний, связанных с этим. Очень много. А потом на смену им пришли другие. Но никогда они не забывали, что в России растет сын Эрнесто – Алехандро. Никогда не забывали. Видишь, не назвали, как отца, – Эрнесто. Жили бы здесь – ребенок был бы Эрнесто, как отец – так положено. Правда, Мириам  в свое время тоже  не назвала  старшего сына Хосе. Назвала в честь Эрнесто Гевары. Хосе не противился: он уважал и Фиделя, и Рауля, и Че. Он с самого начала поддерживал революцию, а Мириам была чуть ли не в гуще событий: ее брат и отец, хотя и не были бедняками, помогали «барбудос», когда те скрывались в горах Сьерра-Маэстро (жена Хосе была родом именно из тех мест, а познакомился он с ней в Гаване, где она училась в университете).
Хосе с Мириам уже заработали пенсию, но дома им не сиделось. Мириам, член партии, неутомимая общественница, по-прежнему преподавала в школе свою географию. Могла бы, наверное, тогда, давно, найти себе кого-нибудь и получше, а не шофера. Она красивая была. Да и сейчас… Но говорит, что не жалеет ни о чем.
Хосе хоть и атеист, а всегда мысленно благодарит пресвятую Деву Марию за то, что послала ему Мириам. За сыновей благодарит. Точнее, раньше благодарил. Давно. А теперь вот… Надо бы просить за Эрнесто, а просить Хосе не умеет. Даже мысленно. Мириам, наверное, просит, хотя не сознается: тоже атеистка.

Вот уже больше тринадцати лет прошло – и ничто не пролило свет на эту печальную и загадочную историю. Первое время они судили и рядили, говорили об этом и днем и ночью, писали куда-то письма, пытались навести справки через Хуана, двоюродного брата Хосе, который жил в Гаване и был очень уважаемым человеком – врачом, который однажды лечил самого Фиделя, но все было безрезультатно. И через какое-то время они оставили попытки что-либо узнать.
Эрнесто жил в их памяти, жил на фотографиях в альбоме (со стены портрет сына они по совету Хуана на всякий случай сняли), и им казалось иногда, что он просто уехал далеко и надолго – так же, как когда-то уехал в Советский Союз учиться. Правда, тогда были письма и его приезды в отпуск – а теперь этого не было. Но ведь  не было и  сообщения о том, что он умер. Значит, надо было ждать. И Хосе с Мириам ждали. Хотя говорили об этом редко, оберегая каждый свое. Они знали, что обязательно должны дождаться; и больше всего на свете боялись известия, которое положило бы конец ожиданию, ставшему сутью и смыслом их жизни.
Три года назад умерла Лусия – мать Хосе. Пока была в сознании, всё повторяла: «Не увидела Эрнестито. И сына его из России не увидела». Потом она впала в беспамятство, и через два дня ее не стало. Она очень любила старшего внука, горевала о нем открыто и страстно. Плакала по-детски безутешно, предчувствуя, что не суждена им на этой земле встреча.
Когда почтальон принес письмо, ни Хосе, ни Мириам никак не могли решиться вскрыть конверт: поручили это сделать Мигелито. Тот сразу вытряс из конверта фотографию. И все, даже дети, поняли, что на фото – Алехандро. И Мириам, и Тереса заплакали. А потом уж прочитали письмо. И начали ждать в гости Полину. Только так и не поняли, одна она приедет или с сыном?
Конечно, сразу открыли альбом, который Эрнесто привез тогда, давно, из России.
Вот Эрнесто с Маркосом на фоне деревьев с пестрыми бело-черными стволами. У Маркоса, лучшего друга их сына, всё хорошо. Жена, двое детей, живут в Гаване. Он, кажется, уже до подполковника дослужился.
Вот Эрнесто у памятника русскому поэту. В семье Сандинос знают этого поэта: Сергей Есенин. У них на полке стоят две книги с его стихами: на испанском языке и на русском. Это Эрнесто купил в России, в Москве.
А вот вся семья: их сын и его жена Полина с пятимесячным Алехандро на руках. Внук и маленький был похож на своего отца. А теперь, на присланной фотографии, – просто второй Эрнесто. Сравнили с его школьными снимками – одно лицо!
На следующей фотографии – Полина. На ней – джинсы, обтягивающие полные бедра (в семье Сандинос не любят худых женщин), распахнутая короткая белая куртка.  Темные волосы распущены по плечам. Она приветливо улыбается: на щеках ямочки. Красивая. Ничего не скажешь!
Они эту фотографию показывали соседям, родственникам, знакомым. И все говорили: «Красивая!» И фото маленького Алехандро тоже показывали: наследник! И все говорили: «Похож на отца».
Хосе с Мириам гордились ещё и тем, что их сын не просто признал ребенка своим (как это принято на Кубе с давних пор), но и зарегистрировал его в кубинском посольстве в Москве. И Алехандро, их внук, – гражданин Кубы.  Документ, подтверждающий это, хранится у них. Эрнесто привез его с собой тогда, в девяносто первом году. Полина с Алехандро и Антонио, её старшим сыном, должны были приехать позже. Но Эрнесто,  сразу приступив к службе, уехал, как они понимали, по заданию. И не вернулся.
Они поначалу пытались связаться с Полиной: адреса они не знали, но у них был номер ее телефона. Мириам вместе со своей подругой, учительницей русского языка, пыталась позвонить, но безрезультатно: никто не отвечал.
 
День так и прошел в суете и бестолковых разговорах. Всё выясняли, сколько часов летит самолет от Москвы до Гаваны. Эрнесто в свое время говорил – а они забыли. Да ведь тогда, много лет назад, самолет делал посадку где-то в Канаде. А теперь (Хосе слышал от кого-то) не садится он там. Так что намного быстрее должно получаться. Но уж сегодня на ночь глядя никто, конечно, не приедет. Может, завтра. Или послезавтра.

Встреча
СССР, г. Рязань. 6 марта 1989 года.

Эрнесто Сандинос, гражданин Кубы и курсант Рязанского десантного училища, проснулся в этот день раньше обычного. Именно сейчас, утром, ему предстояло подготовиться к семинару по тактике, потому что накануне времени на это у него не хватило: засиделся с друзьями допоздна в баре. Были и девушки, конечно. Прекрасные русские девушки. Эрнесто не был оригинален и питал слабость к  блондинкам, а  их в этом замечательном городе было немало. Правда, постоянную подругу он себе почему-то не завел. Трудно сказать, почему. Ему нравились все девушки, которые у него были. Но жениться в России он не планировал: ему казалось, что он огорчит этим родителей, которых уважал и любил. Особенно мать. Она была красивой (ни у кого из его друзей не было такой молодой и красивой матери), и умной, и современной: всегда понимала своих сыновей – и Эрнесто, и его младшего брата Мигеля.
Отгоняя ненужные мысли, курсант Сандинос сосредоточенно вчитывался в конспект лекции, в котором разобраться было непросто, поскольку писалось это все не на испанском и не на русском, а на странной смеси и того, и другого, и третьего – а именно английского, которым (так уж сложилось) Эрнесто владел в совершенстве. Писать лекции по-русски пока не получалось: очень трудный язык!
Он никогда не отсиживался на занятиях, привык быть не просто заметным, а только первым во всем: в учебе, в спорте, на сцене (как все латиноамериканцы, он любил танцевать и петь – и делал это очень неплохо).
Вот уже второй год Эрнесто учился в Советском Союзе. Ему здесь нравилось. Но Кубу он не смог бы променять ни на что. Он мечтал, что, окончив училище, вернется домой и продолжит свою службу, защищая завоевания кубинской революции.

Семинар прошел бурно. Сандинос, как всегда, отличился, сведя всё к политике. В споре с преподавателем о русской перестройке он отстаивал мысль о том, что нельзя давать Западу навязывать свои ценности: за мелочами в сознание людей проникнет и идеология империализма – от социалистического лагеря тогда ничего не останется. Преподаватель защищал гласность, падение «железного занавеса», считая это главной заслугой Горбачева, а Эрнесто, напротив, ничего хорошего в этом не видел, подозревая, что все это входит в далеко идущие планы Америки, которая мечтает о мировом господстве. Пока только Советский Союз может по-настоящему противостоять ей, и поэтому ему никак нельзя уступать своих позиций.
Эрнесто очень горячился, вскакивал с места, размахивал для убедительности руками. Ему было тяжело, практически невозможно сказать  по-русски всё, что хотелось. Поэтому он переходил на испанский –  а те, кто мог, пытались перевести. Курсанты были единодушны: Сандинос прав. Ничуть не сомневаясь в этом, сидящий рядом Маркос Фернандес пытался все-таки сгладить ситуацию, сдерживая слишком эмоционального друга. Понимающе улыбаясь, он потихоньку дергал Эрнесто за рукав, пытаясь усадить на место, но тот не обращал на это никакого внимания.
Эрнесто и Маркос были родом из одного городка, там они окончили школу, потом вместе поступили в Гаване в техникум, откуда были призваны в армию. После первого года службы и тому и другому предложили поехать учиться в СССР.
Таким образом, Эрнесто и Маркос практически не расставались на протяжении всей своей жизни. Они понимали друг друга. Во многом доверяли друг другу. Однако Маркос знал, что есть вещи, о которых у Эрнесто лучше не спрашивать. И он не спрашивал. Догадывался. Еще с армии догадывался. Может быть, даже и завидовал Сандиносу. Ведь он, Маркос, не меньше предан делу революции. Но выбирают лучших. А Эрнесто действительно был лучшим.

Друзья шли по тротуару длинной прямой улицы, радуясь тому, что день выдался теплым и солнечным, что русское небо напоминало своей синевой кубинское и что накануне оба получили из дома по письму. Они обменивались семейными новостями, посмеивались над сходством и совпадениями и при этом не забывали поглядывать на девушек, идущих навстречу и останавливающих любопытный взгляд на лицах молодых иностранцев.
Они были очень разными – Эрнесто и Маркос. У Эрнесто были испанские корни. И хотя он был смуглее многих русских, на фоне Маркоса его кожа выглядела чуть ли не белоснежной. Его волнистые волосы были жгуче-черными, взгляд каре-зеленых глаз – пронзительным, а улыбка при этом – открытой и доброй. Он был очень красив. И знал это. И пользовался этим. Маркос старался от него не отставать: его ослепительная улыбка тоже действовала на девушек неотразимо, хотя желающих общаться с чернокожим кубинцем находилось все-таки поменьше, чем тех, кто стремился попасть в объятия Эрнесто.
Друзья остановились у киоска, купили сигарет. Рядом был вход в парк. Маркос глянул вопросительно: пойдем? Эрнесто утвердительно кивнул: пойдем!
В городе снега почти не осталось, а здесь, в парке, он задержался среди деревьев, но лежал не нарядно-сияющим, каким любил его Эрнесто, а, похожий на несвежее вафельное полотенце, неопрятно застыл ноздреватой серой массой, совсем не радующей глаз.
Под березами (все кубинцы буквально с момента приезда в Россию знали, что именно так называются деревья с черными черточками на белых стволах) сосредоточенно вышагивал мальчик лет четырех, разговаривая сам с собой. Изредка он останавливался и упорно долбил ногой упрямую снежную корку до тех пор, пока не проваливался в выбоину, что доставляло ему огромное удовольствие.
Эрнесто, с интересом понаблюдав за мальчиком, симпатичным и смешным, полез в спортивную сумку, которая висела у него на плече, за фотоаппаратом: любил снимать все забавное.  Он щелкнул несколько раз: ребенок не обратил на это никакого внимания. Зато рядом появилась возмущенная мама. С какой стати, спрашивается, фотографируют её сына? Об этом, кажется, никто не просил! Вообще-то, она этого не сказала, но активно выразила взглядом. Эрнесто нацелил объектив и на нее. Ему понравилась мама мальчика, несмотря на то, что лицо ее было очень сердитым.

Полина с Антоном вышли сегодня на прогулку чуть позже, чем обычно. Сын капризничал, не давал себя одевать, в какой-то момент вырвался, убежал из коридора в комнату и залез под кровать. Полина вытягивала его оттуда за ноги – а он вопил благим матом. В борьбе прошло минут двадцать, не меньше. На улице он присмирел, а когда они оказались в любимом сквере, стал совсем покладистым.
Собственно, это был даже не сквер, а небольшой парк, уютный и родной, связанный с не такой уж далекой юностью Полины: именно здесь она любила когда-то бродить одна, сбежав с последней лекции (ее альма-матер, педагогический институт, находился совсем рядом). Она была очень своенравной девицей и не любила делать то, что ей не по душе (сын это, кажется, вполне унаследовал). Сидеть в институте три пары подряд ей никогда не нравилось, и с последней она часто уходила, никому ничего не сказав. Галя Мохова, староста группы, необыкновенно кипятилась, прорабатывая на комсомольских собраниях эту индивидуалистку Семину (если Семина, конечно, являлась на собрание, а то ведь могла и не явиться), которая не только лекции пропускает и вечно опаздывает на первую пару (да еще входит всегда с таким независимым видом!), но и не участвует в делах факультета.
Полина, действительно, сторонилась общественной жизни, никакие коллективные действа ее никогда не привлекали. У нее было два любимых занятия: читать и гулять здесь, в парке, – летом и осенью, зимой и весной.
Когда институт был уже позади, парк снова пригодился: беременная, она задумчиво бродила по его аллеям; потом возила по этим аллеям коляску; а теперь вот Антон, которому недавно исполнилось четыре, сам приводил ее на прогулки именно сюда.
Больше всего Антону здесь нравилась лестница: по ней можно было, никому не мешая, подниматься и спускаться сколько хочешь раз. Он обычно считал, сколько. И всегда сбивался. А хотелось – чтобы получилось сто или даже миллион. Но пока не получалось, потому что мама слишком быстро его отсюда уводила, хотя он сопротивлялся и требовал, чтобы она разрешила «хотя бы еще разочек» – вверх и вниз. «Еще разочек» мама разрешала, а потом, когда он еще просил, – уже нет. Поэтому домой они отправлялись неизменно в плохом настроении. Антон – из-за того, что мама его не понимает, мама – из-за того, что сын такой противный и вечно хнычет, добиваясь своего, вот и приходилось иногда шлепнуть его по попе, чтобы увести наконец из парка. Нет, он, конечно, не всегда лазал по этой лестнице – иногда находил и какое-нибудь другое занятие: гонялся за голубями, просто носился по дорожкам, сегодня вот – долбил снег.
Полина не заметила, в какой момент около ее сына остановились эти иностранцы. Она увидела их позже – когда один из них начал фотографировать Антона.
«Какая бесцеремонность», – подумала Полина, но ничего не сказала, уводя сына.
– Извините! – крикнул Эрнесто. Это слово он произносил хорошо и всегда кстати, а вот с остальными было сложнее: их надо было не только вспомнить, но и правильно соединить.
Мама мальчика не оглянулась. Эрнесто догнал их и снова сказал «извините».
– Что вам нужно? – сухо поинтересовалась Полина. И внутренне поежилась от собственной недружелюбности.
Иностранец смотрел так растерянно и виновато, что ей сразу стало жалко этого молодого человека. Интересно, из какой он страны. Тот, который был с ним рядом, – абсолютно черный, наверное, откуда-то из Африки. А этот?
– Так что вы хотели? – уже мягче спросила Полина и даже попыталась улыбнуться.
– Я хотеть… – Эрнесто замешкался. Потом постучал себя по груди: Эрнесто. Куба. – И протянул Полине руку.
«Ничего не поделаешь, – подумала она, – надо знакомиться». Ответила: «Полина», вложив в его ладонь свою. Почему-то закружилась голова. Она потянула руку назад – кубинец не выпустил Полинину кисть, сжимая ее теперь уже двумя руками. Это показалось верхом бестактности. Она сердито и сильно подергала руку. Кубинец рассмеялся и раскрыл ладони – она потеряла равновесие и чуть было не упала. Не упала, благодаря его молниеносной реакции: он поддержал ее за  талию и, жутко смутившись, сразу же, как только она обрела равновесие, отпустил.
Кубинец снова смотрел на Полину виновато и растерянно, а не игриво, как в тот момент, когда держал её руку.
Нужно было развернуться и уйти. Полина поискала глазами Антона – тот был недалеко. Увязнув в снегу, он не собирался выбираться, а с удовлетворением тыкал вокруг себя палкой, проверяя глубину снежного покрова. Итак, нужно было позвать его и уйти. Но подумалось, что это будет невежливо. Все-таки рядом – иностранец. Надо сказать что-нибудь тактичное.
Пока Полина соображала, что же такое, тактичное, сказать, Эрнесто тоже мучился в поисках нужного слова. Хотя бы одного. Но кроме «спасибо» и «здравствуйте» в голове не было ни одной русской фразы. Они потерялись. Все до одной. И найти их было невозможно. Значит, только «спасибо» и «здравствуйте». Главное, не перепутать и сказать первое, а не второе. Так будет лучше.
– Здравствуйте, – сказал Эрнесто. И замолчал, расстроенный.
– Здравствуйте, – ответила Полина вполне серьезно, не понимая, что творится с несчастным кубинцем. – Но вообще-то я хотела сказать: «До свидания».
«До свидания». Эрнесто обрадовался знакомому слову, хотел сразу же его повторить, но вовремя сообразил, что так говорят при прощании. А прощаться ему не хотелось.
Он стоял молча и ждал: может быть, она скажет что-нибудь еще. Кстати, он уже забыл имя этой женщины, с которой почему-то никак не хотелось расставаться. Снова спросить он не мог по двум причинам: во-первых, неудобно; во-вторых, как спросить, если он сейчас неточно помнил этот нужный, уже тысячу раз повторенный здесь, в Советском Союзе, вопрос. Сейчас, сейчас… Вот! «Как тебя зовут?» Чаще приходилось говорить «тебя» – и это казалось нормальным. Но Эрнесто понимал, что сейчас нужна форма вежливого обращения, которую он тоже не мог вспомнить. Потом встрепенулся. Он же хорошо говорит по-английски! Но на его вопрос Полина отрицательно покачала головой: нет, она учила в свое время немецкий. Эрнесто про немецкий не понял, а вот что по-английски она не говорит – уловил. Как же быть? Он развел руками и вздохнул.
– Ну ладно, – наконец сказала она, – нам надо идти.
Ее прощальные, как догадался Эрнесто, слова запустили вдруг  в его голове какой-то механизм – стало ясно, что теперь, наконец, сможет что-нибудь сказать.
– Извините, я немного забывать ваше имя. – Он опять виновато улыбнулся.
Полине снова стало его очень жалко. Смешной какой, подумала. Как ребенок.
– Меня зовут Полина, – четко проговорила она, всё-таки сообразив, что  ему  трудно говорить на чужом языке.
– Па-ли-на, – старательно проговорил Эрнесто.
Ее имя прозвучало незнакомо, странно, волнующе. Уходить расхотелось. Однако Полина быстро взяла себя в руки. Она сказала, что ей приятно было познакомиться, но им с сыном  нужно идти домой. Эрнесто понимающе покивал головой, но тут же начал объяснять и словами, и жестами, что он не может так быстро расстаться с Полиной и хочет её проводить. Она неопределенно пожала плечами. Кубинец воспринял это как согласие и, показав, что сейчас же вернется, быстро отошел к своему другу, который оживленно болтал как раз по-английски с двумя девушками – очевидно, студентками. Эрнесто отвел его в сторону, начал, жестикулируя, что-то объяснять.
Полина смотрела на Эрнесто. Он ей нравился. Не только потому, что был красивым. В нем было что-то узнаваемое. Как будто они не виделись много-много лет – и вдруг встретились. А еще было какое-то совершенно непонятное ощущение, будто все происходящее не имеет к ней никакого отношения, будто она все видит со стороны: растерянную, не знающую, как себя вести, женщину, хорошенького незнакомого маленького мальчика и мужчину, появление которого должно что-то изменить в жизни этих двоих.

От автора

Я никогда не вела и не веду дневников. И даже записных книжек, как положено писателю, у меня до поездки на Кубу не было – так, кое-какие заметочки-мыслишки на обрывках бумаги, которые иногда собираю в папку, потом, соответственно, разбираю и соображаю, что с этим сделать, куда пристроить. А тут – с ума сойти! – целых две страницы, помеченных «в ночь с 1 на 2 октября 2004 года». Ночь была бредовой, и о том, что я ее записала, я сразу же и забыла. А буквально через неделю полезла в папку и обнаружила: вон, оказывается, что со мной творилось в ночь с 1 на 2 октября 2004 года!
 «Я мечусь от идеи к идее, от рассказа к рассказу. Есть не одно и не два, а много начал, и еще больше – концовок. И ни на чем не могу сосредоточиться. Что-то мешает и мешает. Хотя, казалось, все так ясно: закончить маленькую повесть, у которой пока нет названия, дописать два-три рассказа, присоединить это к рассказам из рязанской книжки «Мы еще не знаем» – и  в издательство. Да плюс «Знакомство по объявлению» можно уже переиздать, добавив туда опять же парочку рассказов. Идеи, сюжеты – все есть. Сиди – пиши. Не могу. Вся измаялась за последние дни. И, наконец, сегодня утром прорезалось: все бросить и писать давно задуманный роман «Куба, любовь моя». Может быть, это будет называться по-другому. Неважно. Главное, именно сегодня я поняла, каким он должен быть, этот роман. Поняла после «Мостов округа Медисон» Уоллера (спасибо Свете!). Он должен быть небольшим по объему, компактным. Он должен быть пронзительным и красивым.
Поэтому срочно: к Гале – раз; в библиотеку – два. И три – самое безумное: мне надо ехать на Кубу, ни больше ни меньше.
Спать не могу. И писать пока не могу. Если найду выход, т.е. деньги на поездку – или хотя бы надежда на это появится – вот тогда начну работать. Месяца четыре – и роман будет готов. Я его вижу. Я его люблю. И больше ничто меня теперь не интересует. Ничто!
Сейчас, когда я это прописала, стало легче, я потихоньку успокаиваюсь. Буквально полчаса назад мне казалось, что я схожу с ума, так велико было возбуждение и так хотелось прямо сейчас уйти с головой в роман. Но я чувствую: рано. Хотя очень многое уже вижу. Однако начинать все равно надо с поездки на Кубу.
Нет, никак мне не удается успокоиться. Думаю, думаю, думаю. И про то, к кому податься за деньгами и реально ли это вообще (и чувствую – реально!), и про то, как я уже отправляюсь на Кубу (что это будет, туристическая поездка или как-то иначе?), и про то, встретятся в конце романа мои герои или нет.
Итак, героиня с сыном летит в Гавану (опять – насколько эта поездка для нее возможна? Не по деньгам: деньги она научилась зарабатывать, ставя на ноги одна двоих детей) – а дальше? Как она ищет там своего кубинца? И возможно ли, чтобы он был жив?
После того, как я прочитала один из номеров правозащитного журнала «Карта», который был полностью посвящен Кубе, мне видится тюрьма, где мой герой отбывает все эти годы наказание за политическое преступление (какое?). Нет, не то! Не то! Я слишком уважаю Фиделя Кастро, чтобы лить воду на мельницу его врагов. Никакой тюрьмы не будет. Но почему, почему он пропал на столько лет? Просто забыл и про любимую женщину, и про сына? Не может такого быть! Тогда что? Что? Ох, не справиться мне со всем этим. Ни за что не справиться…
Любовно-политический роман. Или – любовно-публицистический? Хватит ли ума?  Вот в чем вопрос. Вот поэтому-то мне сейчас так скверно: боюсь, что не хватит. Замахиваюсь слишком на многое. Ведь могла бы ограничиться повествованием только в одной плоскости – плоскости героини: ее жизнь, ее переживания. Сиди, дорогая моя, куда посадили, в своей «женской прозе»! Без лишних телодвижений! А вот не хочу! Хотя… Что бы я ни написала, всё равно это будет женской прозой…А кто, собственно, сказал, что это плохо? С чего это я вдруг взялась открещиваться от пишущих сестёр? Так, ладно! Работать надо – вот и всё! Умишко женский напрячь изо всех последних сил. И авантюризм свой эксплуатировать на полную катушку – иначе никакой Кубы мне не видать!»
Перечитав с интересом и сомнением написанное, я поняла, что от романа мне никуда не деться.
Галя – моя одноклассница. Мы не виделись много-много лет, а потом встретились – и я узнала ее историю. Сразу поняла, что когда-нибудь  напишу роман о ее любви  к красивому и мужественному кубинцу – любви, которая могла бы быть очень счастливой, если бы не развал СССР и последовавший за этим разрыв отношений между Кубой и Россией. За действия политиков всегда расплачиваются простые смертные. В том  числе и любовью. 
Итак, роман будет о том, размышляла я, как политика изломала человеческие судьбы, и о том, что настоящая любовь не проходит, несмотря ни на что.
Слово «Куба» всегда будоражило мое воображение. Те, чье детство выпало на шестидесятые годы двадцатого века, легко напоют мужественно-романтический мотив песни, где есть слова: «Куба, любовь моя, остров зари багровой», потому что именно в детском сознании наиболее четко отпечатывается атмосфера времени – запахами, деталями, музыкой. И эта маршевая песня была одним из важных штрихов звонкой дошкольной жизни моих сверстников, тем, что позже, подпитываясь заметками «Пионерской правды» и бодрыми сводками «Пионерской зорьки», перерастало в переписку с кубинскими школьниками, в поклонение мужеству Фиделя Кастро и Че Гевары.
В конце семидесятых мне, жуткой активистке, посчастливилось попасть в «Артек». Из всех иностранцев особенно запомнились темнокожие кубинцы. Посланцы острова свободы казались настоящими героями. Их нельзя было не любить! Ими нельзя было не восхищаться!
Так вот. Замысел  будущего романа  всегда мне казался интересным,  но трудноосуществимым (слишком много нужно «копать»), поэтому я перекладывала и перекладывала его все в более дальние ящички своего сознания, сладострастно мечтая: вот когда-нибудь… когда-нибудь я доберусь до всего этого! И тут вдруг – так резко… практически ни с чего…
Может, так неудержимо захотелось на Кубу? Может, «охота к перемене мест» и подогнала идею романа так близко, что вот оно – цепляйся и плыви? Не знаю, не знаю. Факт остается фактом. В первую ночь октября сумасбродная  идея была зафиксирована, а наутро объявлена всем окружающим. В очередной раз повертев пальцем у виска, они, то есть окружающие, начали следить за развитием событий…
Я сама не верила ни во что, но продолжала фантазировать. Кстати, это ведь тоже целое дело: находиться во власти несбыточной мечты. Вся реальная жизнь с ее неинтересными подробностями – мимо. Что вы меня достаете со всякими вашими приземленными проблемами? У меня вон что! Куба! Мне туда надо. Ну и что, что денег нет? Пока нет. Возьмутся откуда-нибудь.
Где-то в начале ноября, а может, в середине – не помню – услышала о том, что ночью можно увидеть множество падающих звезд: ожидается невиданный метеоритный дождь.
Ближе к нулям, одевшись потеплее, вышла на балкон –  ясное дело, зачем. И почти сразу небо коротко прочертило сияющей полосой. «Куба!» –  успела схватиться я за нужное слово.
Скажу честно,  у меня в запасе было  ещё несколько желаний, и я, конечно, принялась ждать, когда звезды начнут гроздьями  сыпаться с неба, обещая претворения в жизнь всего того, что алкала моя мятежная натура. Я простояла часа полтора, не меньше!
Звезды спокойно и ровно светили каждая со своего места и падать не собирались. Метеоритный дождь пролился, видимо, где-то в другом месте. Замерзнув, я отправилась спать.
Через несколько дней позвонила из Москвы моя замечательная дочь и сказала, что к новому году ей грозит премия в тысячу долларов. Я затаила дыхание, выдержала паузу – она торжественно пообещала, что отдаст эти деньги мне на поездку.
– Неужели ты возьмешь у ребенка эту тысячу? – горько спросил муж. Он надеялся на мое благоразумие.
– Я их возьму взаймы, – храбро ответила я, свято веря, что так и будет.
Если учесть, что зарплаты дочери едва хватает ей на оплату комнаты и пропитание и эта случайная премия очень могла бы ей пригодиться, – я поступала негуманно и в высшей степени эгоистично. Но мне очень нужно было на Кубу! Очень.
Муж тихо презирал меня. Дочь (моя великодушная дочь!) понимала. И беспокоилась лишь о том, где взять еще примерно столько же, потому что ее премии хватало мне только на перелет. Но я (тоже пока не представляя, где можно взять эти деньги) уже знала: еду!

«Остров зари багровой…»
Рязань. 6-7 марта 1989 года.

Когда Полина, расставшись у подъезда с Эрнесто, поднималась на свой третий этаж, постоянно дергая за руку вечно упирающегося Антона, в голове у нее настойчиво звучало: «Куба, любовь моя, остров зари багровой…» Дальше она слов не помнила, поэтому вместо них было: «…та-та, та-та-та, та-та-та, та-та» – и дальше снова: «Куба, любовь моя».
Накормив Антона обедом и уложив его спать, Полина забралась с ногами в кресло и начала думать о Кубе.
Она начала думать о Кубе, то есть вспоминать все, что было связано в ее жизни с этой страной. Оказалось, что при всей их – ее и страны – далекости, не так уж и мало.
Ну, во-первых, песня. Запомнившаяся с детства мелодия обнаружилась где-то на периферии сознания сразу же, стоило этому кубинцу сказать, что он кубинец. Во-вторых, пионерские сборы, посвященные советско-кубинской дружбе. В их школе как-то побывала делегация из Гаваны, и Полина потом даже переписывалась с одной девочкой. Ее звали Паола. Они долго высылали друг другу значки и открытки. Так. Что же еще? А-а, ну да! Семейное предание о том, почему ее отец, Александр Семин, стал журналистом.
Отец рассказывал, что когда он, уже отслужив в армии, учился в педагогическом на истфаке в начале шестидесятых годов, его кумиром был Фидель Кастро. Студент Семин был в этом отнюдь не оригинален. Он буквально боготворил вождя кубинской революции, мечтал попасть на Кубу – но подходящего случая не подвернулось. В знак солидарности с народом острова свободы он отпустил бороду «а ля Фидель», что опять-таки было весьма распространенным явлением: сотни молодых людей в Советском Союзе захотели стать «барбудос», т.е. бородачами, подражая кубинским партизанам и их лидеру.
И вот молодой специалист, симпатичный и бородатый (Полина очень хорошо помнила отца на фотографиях того периода), прибыл по распределению в одну из школ рязанской глубинки. Директор по фамилии Строгач («говорящая фамилия», поэтому и запомнилась) ничего не имел против кубинской революции и очень уважал Фиделя Кастро, но посчитал внешний вид нового историка верхом вольнодумства и велел побриться – Семин упирался. Строгач дал на размышление двое суток.
Через два дня должен был состояться педсовет, а через неделю начинался учебный год. Строгач решил, что этот молокосос Семин как раз успеет одуматься и предстанет перед педсоветом в надлежащем виде, то есть побритым. Но Семин явился всё с той же бородой и горящими глазами борца за справедливость – приказ об увольнении Строгач подписал в тот же день.
Так что учителем Александр Семин числился ровно два дня. Конечно, был скандал в РОНО. Но поскольку там так и не смогли понять, кто же больше виноват, Строгач или Семин, отец Полины под шумок устроился  в районную газету (и в армии, и в институте он подвизался на поприще внештатного корреспондента), не отработав, соответственно, положенные три года в школе, за что ему долго пеняли, давали какие-то выговоры по комсомольской линии. Но это только укрепило его авторитет свободно мыслящего журналиста и способствовало тому, что его пригласили в главную рязанскую газету, где очень скоро из-за этого самого свободомыслия и начались проблемы. Собственно, это уже другая история.
Бороду отец Полины носил еще года три, потом сбрил, кажется, на спор. А вот любовь к Кубе сохранил на всю жизнь, собирал о ней газетные статьи в отдельную папку и до сих пор жалел, что не пришлось ему там побывать. Он любил поговорить о Фиделе Кастро и всегда как бы вскользь ронял фразу: «Нам бы такой Фидель не помешал». Иногда добавлял: «А то все только пустобрехи». Как в нем, романтике-шестидесятнике, уживались одновременно стремление к демократии и желание сильной власти – сказать трудно. Горбачева отец откровенно не уважал; тех, кто был до него, тоже не жаловал. Выделял только Андропова и очень сокрушался, что тот не успел навести в стране порядок. Любимым фильмом отца была картина «Белое солнце пустыни», а любимой фразой – «За державу обидно».
Вообще, интересный, конечно, человек – ее отец. Недавно ему исполнилось пятьдесят два, он полон сил и энергии, а не чает дождаться пенсии. Опостылела ему журналистика. Мечтает о золотом времени, когда будет грядки на даче копать и с внуками возиться.

Размышления Полины о далёкой стране и об отце прервал телефонный звонок. Звонила мама, просила, как только Антон проснется, собрать его и привезти к ней: они с дедом соскучились. Соскучились! Всего два дня не видели внука. Была бы их воля, забрали бы его к себе, потому что Антон с момента своего появления на свет стал смыслом жизни Полининой мамы, которая, будучи старше отца на семь лет, уже четвертый год пребывала в статусе пенсионерки.
Полина даже представить себе не могла, что из ее строгой мамы получится такая ненормальная бабушка, обожающая внука просто сверх всякой меры. Виталий, муж Полины, относился к этому обожанию резко отрицательно и запрещал оставлять Антона у бабки с дедом. Но вчера он уехал на неделю в командировку.
Полина решила отправить Антона к родителям до 8 марта. Сегодня у нее уроков не было (поэтому она и не повела Антона в детский сад), а завтра – на работу, в родную школу.
 
Вечером, оставшись одна, Полина проверила тетради, написала планы и улеглась в постель пораньше с намерением спокойно посмотреть телевизор. Она любила оставаться одна, без мужа. Ей было без него хорошо. Лучше, чем с ним. Правда, признаться в этом было трудно. Даже самой себе.
Шел какой-то фильм. Может быть, интересный. Но Полину совсем не волновало происходящее на экране. Ее волновало совсем другое. А именно то, что она никак не могла вспомнить лицо кубинца. Помнила, что это очень красивое лицо. И все. Какие у него глаза, нос, губы? Какие? Ничего определенного. Правда, помнились  черные волосы, блестящие, густые, волнистые (холодно, а эти теплолюбивые иностранцы почему-то без шапок!). Помнилось общее выражение лица – растерянно-виноватое. Виделся и его облик в целом: средний рост, короткая темно-синяя курточка, джинсы. Ладный такой. Наверное, хорошо танцует. Кубинцы все хорошо танцуют. Интересно, она увидит это когда-нибудь? Вообще – она его увидит еще? Ведь он не попросил телефон, да она бы, скорее всего, и не дала. Значит, нет. Не увидит. А увидеть его хотелось. Очень хотелось. Только вот зачем?
Глупость какая-то, убеждала себя Полина. Ну, красивый, и что из того? Ну, проводил – подумаешь… Ничего особенного. Так, поговорили. Больше, правда, жестами, чем словами, но всё было понятно. Смешной такой. Переживал, что делает много ошибок. Про себя чуть-чуть рассказал: учится в десантном училище, на втором курсе. Про нее спросил – она объяснила, что учительница, преподает русский язык и литературу. А он еще изобразил: «Хочу быть вашим учеником». Полина в ответ поулыбалась – вот и все.

«Па-ли-на», – повторил про себя несколько раз Эрнесто, засыпая. А еще, засыпая, он пытался понять, почему лицо этой русской девушки (женщины, поправил он себя, – у нее же ребенок, она же замужем) кажется ему таким знакомым. Она не похожа ни на одну из девушек, с которыми был здесь, в России, знаком Эрнесто. Волосы темные… Из-под белой шапки выбилась прядь темных волос – и это было очень красиво, хоть она и сердилась.  Глаза светло-карие. Да, он хорошо запомнил именно ее глаза, точнее, взгляд – сначала огненный, а потом – добрый. И еще – ямочки на щеках, когда она улыбалась.
Проснувшись, Эрнесто уже знал: его новая знакомая поразительно напоминала красивую испанку со старинной фотографии, которая висела в бабушкиной комнате рядом с ликом Девы Марии. Бабушка Лусия никогда толком не могла объяснить, что это за дама. Говорила, «очень знатная особа, принадлежащая к древнему испанскому роду». Похвастаться своим родством с красавицей с фотографии она не могла: родители ее были бедняками и в середине двадцатых годов вместе с детьми уехали из Испании в Новый Свет в поисках лучшей доли, в результате осели на Кубе. Лусии в наследство от родителей вместе с нехитрым скарбом досталась и эта фотография.
– Кто это? – спрашивал маленький Эрнесто.
– Дона Изабель, – отвечала, не задумываясь, бабушка.
Но в следующий раз она говорила, что это дона Алисия, или дона Марианна, или дона… –  и называла ещё какое-нибудь красивое имя. 
В конце концов осталось только «дона». Дона притягивала своим туманным взглядом, неясной улыбкой, открытыми полными плечами, кружевами на груди – всем, что сохранил пожелтевший дагерротип; она будоражила какие-то непонятные потаенные чувства, став, вероятно, для Эрнесто символом красоты и женственности, хотя он этого, скорее всего, и не осознавал.

На следующий день, ближе к вечеру, Полина вышла из подъезда в надежде, что…
Нет. Никто ее не ждал.
Она шла по улице и жадно вглядывалась в самые дальние силуэты: вдруг какой-то из них, приблизившись, обретет знакомые черты. Но нет. Все прохожие были незнакомыми, чужими, ненужными. И Полина поняла, что не любит идущих навстречу. Она не любит эту улицу, не любит этот вечер, в который она вышла из дома единственно для того, чтобы встретить Эрнесто.
Поздно ночью, снова лежа без сна, расстроенная, не желая  опять-таки признаваться самой себе, что причина ее переживаний – кубинец, которого она никогда больше не увидит, Полина перебирала в памяти все, что уже случилось в ее жизни к этому моменту. Это было зачем-то очень нужно – как следует переворошить свое прошлое.

От автора

Когда я поняла, что поеду на Кубу (толком еще не осознав, зачем – знала, что надо,  и всё) и начала всем об этом рассказывать, нашелся один умный человек, литератор, который посоветовал мне обратиться в Кубинское посольство. И хотя позже этот шаг представлялся совершенно естественным и очевидным, сама бы я, скорее всего, до него не додумалась. Потом я не раз вспоминала Владимира Борисовича добрым словом.
В посольстве меня приняли прекрасно, пообещав организационную поддержку. Вышла оттуда совершенно счастливой: я люблю Кубу уже сейчас! А дома, читая многочисленные информационные материалы, которыми меня снабдили, проникалась всё бОльшим и бОльшим уважением к этой стране. Мы ведь в последние два десятилетия практически ничего о ней не знали. Когда я пыталась в библиотеке найти ответы на «кубинские» вопросы, то обнаружила лишь несколько разрозненных статей, которые в основном были посвящены всё тем же шестидесятым; о современной Кубе – почти ничего.
А современная Куба – это продолжающаяся борьба с Америкой, это (по-прежнему!) сохранение независимости и достоинства, это высочайший уровень ответственности за своих граждан: за их здоровье и безопасность.
В том, что всё это – на деле, а не на бумаге, я имела возможность убедиться позже. А пока я с интересом читала номера газеты «Гуантанамера», распечатки выступлений руководителей Республики Куба. Читала и подчеркивала, по своему обыкновению, всё, что особенно волновало. Вот кое-что из подчеркнутого:

«…В книгах не сказано, как делается революция и что такое революция; и в книгах не было написано, что этой маленькой стране придется в течение 45 лет противостоять самой могущественной державе, какая когда-либо существовала в мире, и эта держава не смогла победить нас силой своего оружия. Она знала, какую цену ей пришлось бы заплатить.
На Плайя-Хирон, где они недооценили наш народ, они не пробыли и 70 часов, и во время Карибского кризиса мир чуть-чуть не взорвался вследствие планов империалистической агрессии и твердости нашего народа. И мы выстояли все эти годы блокады и особого периода. Это народ-ветеран, народ боевой, и тут подготовлены огромные молодые силы, культурные и революционные, которые никто никогда не сможет победить.
Мы очень хорошо сознаем, что мы такое, что мы сделали и что у нас есть. Но похоже, что некоторые глупцы еще не замечают этого и упорно продолжают вмешиваться в наши внутренние дела, обучая нас, как устанавливается демократия. В любом случае, мы можем ответить на столь великодушный жест, научив их, как создается равенство, как искореняются привилегии и как устанавливается революционная демократия».
 (Из выступления Президента Республики Куба Фиделя Кастро Рус на митинге на Площади Революции. Первое мая 2004 года).

«…американское правительство развязало против Кубы геноцидную экономическую войну во всемирном масштабе. Кубе запрещается экспортировать в Соединенные Штаты; Кубе запрещается принимать американских туристов; нам возбраняется доступ к технологиям, производимым в этой стране; Кубе запрещается импортировать любой американский продукт, аппаратуру или сырье.
…с 1992 года действует и скрупулезно применяется закон Торричелли, который запрещает дочерним фирмам американских компаний в третьих странах торговать с Кубой. Приведу только несколько примеров:
– канадский филиал американской компании «Picker International» не смог продать Кубе запасные части к рентгеновским аппаратам, потому что он является дочерней фирмой предприятия Соединенных Штатов.
– французская компания «Bull» не смогла довершить продажу Кубе банковских кассовых автоматов, потому что была куплена американской фирмой «Diebold»...
…никто в этом мире не может продать Кубе какой-либо продукт или оборудование, если они содержат более 10% американских компонентов. Импорт ветеринарной вакцины, которую могла бы поставлять нашей стране голландская компания «INTERVET», оказался невозможным, когда американское правительство известило данное предприятие, что оно не может продавать вакцину Кубе, так как она содержит 10% антигена, производимого в Соединенных Штатах.
С другой стороны, американское правительство запрещает любой компании в мире экспортировать какой-либо продукт или оборудование в Соединенные Штаты, если они содержат кубинское сырье. Японский изготовитель автомобилей должен доказать правительству Соединенных Штатов, что металлы, идущие на производство автомобиля, не содержат кубинского никеля, если он хочет экспортировать этот автомобиль в Соединенные Штаты. Европейский изготовитель кондитерских изделий должен доказать правительству Соединенных Штатов, что он не использовал кубинский сахар, если хочет экспортировать в эту страну.
…Объяснит ли американская делегация, почему Куба не получает и никогда не получала кредита от Всемирного банка и Межамериканского банка развития? Потому что это запрещает им правительство Соединенных Штатов.
…Почему правительство Соединенных Штатов не отменяет блокаду Кубы? Я вам отвечу: потому что оно боится. Оно боится нашего примера. Оно знает, что если оно отменит блокаду, экономическое и социальное развитие Кубы будет головокружительным. Оно знает, что мы докажем – еще более – возможности кубинского социализма, еще не полностью осуществленный потенциал страны, где нет никакой дискриминации, где есть социальная справедливость и права человека для всех граждан, а не только для немногих. Это правительство большой и могущественной империи, но оно боится примера маленького мятежного острова.
Куба знает также, ваши превосходительства, что если блокада не будет отменена и враждебность, которая длится уже более четырех десятилетий, не прекратится, всё продолжит быть трудным, но не невозможным. Наш народ уверен, что нет человеческих или природных препятствий, которые помешали бы ее продвижению к более процветающей и справедливой стране».
 (Из заявления министра иностранных дел Республики Куба Фелипе Переса на Генеральной Ассамблее ООН. Нью-Йорк, 28 октября 2004 года).

«Империя (сноска: имеются в виду США) с ошеломляющим цинизмом провозглашает, что надо освободить Кубу, принести демократию этому порабощенному народу и также научить его читать и писать, как заявляют они в своей программе перехода к капитализму (сноска: по данным ООН, продолжительность жизни на Кубе составляет 76,7 лет, индекс грамотности – 96,9 и индекс образования – 0,91, что соответствует самым высоким показателям в мире). Массы, частично все еще обманутые потоком лжи и клеветы, который изливают могущественные средства массовой информации, будут верить нам все больше по мере того, как будут открывать глаза на действительность, которая их ждет, и поймут, что разница между нашей системой и той, что отстаивает империя, неизмерима.
Капитализм утратил всю гуманистическую сущность, он живет расточительством и для расточительства, от этой врожденной и неизлечимой болезни ему не избавиться…» 

Да, о «гуманистической сущности» капитализма говорить не приходится. А физиономия российского капиталиста почему-то особенно отвратительна. Передо мной – номер «Комсомольской правды» от 20-27 октября 2005 года. Интервью с первым «советским миллионером» Артемом Тарасовым – «Русские олигархи превратили Лондон в «английскую Рублевку». Рассказывается, как «чудят» наши на туманном Альбионе, скупая квартиры, замки, титулы лордов… Деньги надо куда-то девать! Фраза: «Нормальный олигарх в России зарабатывает 5-7 миллионов долларов в день». Читая это, ощущаешь стыд и глубокое недоумение, потому что знаешь, как перебиваются с хлеба на воду наши пенсионеры, как выживают учителя и врачи, как гибнет провинция, как растет число беспризорников и бомжей. Все очень печально. И непонятно.
Но вернемся к фразам из речи Фиделя Кастро – фразам, которые я подчеркнула, потому что они мне по душе, потому что я им верю.

«…на Гаити, в самой бедной стране полушария, работают 450 кубинских врачей; промышленно развитые страны не могут послать 50, у них есть финансовый капитал, но нет человеческого капитала.
Ни акты агрессии, ни блокады, ни террористические акции, ни распад социалистического лагеря, ни однополюсное господство над миром, ни приход к власти в Соединенных Штатах ультраправых, о чем мы предупреждали в 1998 году как о чем-то возможном и даже вероятном, ни угрозы истребления не смогли сломить дух борьбы нашего героического народа.
Мы узнали реальную независимость и подлинную свободу. Никогда мы не смиримся с тем, чтобы жить без нее!»
(Из выступления Президента Республики Куба Фиделя Кастро Рус на закрытии VIII съезда Союза молодых коммунистов. Гавана, 5 декабря 2005 года).

Полина: детство, юность, замужество

Полинка (так ее называли родители) была единственным ребенком в семье. Это была хорошая, правильная семья.
Мама, Елена Ивановна, прошла, как это принято было говорить, путь от рабочей до начальника цеха. Она работала на обувной фабрике,  заочно окончила в Москве институт легкой промышленности. Всегда –  неутомимая активистка.
В комсомольской юности Лена была настолько увлечена своей профессией, учебой и общественной деятельностью, что замуж не спешила, наивно полагая, что всё зависит от ее желания. Она ведь тогда еще не знала, что человек вовсе не хозяин своей судьбы, – думала, что хозяин, еще какой хозяин. Это потом, позже, с возрастом, а, скорее, под влиянием глобальных перемен в обществе, поверила Елена Ивановна и в Бога, и в судьбу, которая, видимо, и распорядилась в свое время так, чтобы встретила она свою любовь, когда ей было уже за тридцать.
«Перестарок», – укоряла Елену бабушка. А потом она же удивлялась: «Перестарок, а нашла себе молодого. Вот так Ленка наша! Всех утёрла!»
Любовь была красивой, романтичной, с безоговорочной верностью, общностью интересов и идеалов, что проверилось жизнью, отнюдь не утратившись, а, напротив, со временем во много раз укрепившись. Сейчас так, наверное, и не бывает – а если бывает, то редко.
Родившуюся в положенное время дочь назвали непопулярным в те годы именем Полина, в честь прабабушки.
К воспитанию ребенка в семье относились очень серьезно, стараясь скрыть свою чрезмерную любовь, чтобы не дай бог не избаловать, не испортить дочь, а вырастить достойного члена общества.
Собственно, не таким уж молодым был будущий Полинин отец к моменту знакомства с ее будущей мамой. Александру Сёмину тогда было двадцать семь. Позади – армия, институт. И уже кое-какой журналистский опыт. Работа журналиста, кстати, и привела его на обувную фабрику, где ударно трудилась Елена – и самый молодой начальник смены, и самый молодой наставник, да еще и депутат районного совета. Сёмин увидел ее на доске почета – решил взять интервью. Свадьбу сыграли через месяц.
Когда Полина пошла в школу, папа начал вести с ней редкие, но  основательные беседы о том, что хорошо учиться нужно не только для себя, но и для того (пожалуй, это даже в первую очередь), чтобы принести потом пользу своей стране.
Но надо сказать, что  родители практически не располагали временем для  общения с ребенком и были рады, что их дочь всегда находила себе занятие: рисовала, обшивала кукол, а в основном читала.
В доме была огромная библиотека, и Полина буквально проглатывала всё, что попадалось под руку, в том числе и взрослое – тайком от родителей, конечно. Кое-что она перечитывала – и не один раз. Например, «Маленькую хозяйку большого дома» Джека Лондона. Впервые она прочла эту книжку, когда ей было лет десять. Тогда, наверное, и поняла: любовь – главное в жизни. Своим открытием она ни с кем делиться не стала, испытывая гордость и волнение оттого, что у нее есть теперь такая большая тайна.
Для всех Полина была хорошей девочкой, которая слушалась маму с папой, училась почти на одни пятерки и прилежно занималась музыкой. И никому было невдомек, что она почти всегда была в кого-нибудь безответно влюблена. Казалось, что мальчиками она вовсе не интересуется: читает свои книжки – и всё. Между тем, в пятом и шестом классе, например, ее воображение было полностью занято старшеклассником Сергеем Ивлевым, отличником, секретарем комсомольской организации, спортсменом – одним словом, гордостью школы. Он был необыкновенным, недосягаемым, далеким. Если Полине вдруг случалось увидеть его близко, то земля уходила у нее из-под ног и реальность затягивалась светлым маревом, сквозь которое Ивлев плыл, как зовущий за собой парусник.
На одноклассников Полина внимания не обращала: считала их невоспитанными и глупыми.
После шестого класса, отстрадав по Ивлеву, Полина Сёмина влюбилась в лагере в старшего пионервожатого, студента пединститута. Возможно, это и стало причиной того, что потом она поступила именно в этот институт, на факультет русского языка и литературы, хотя предмет ее обожания, естественно, давно его уже окончил.
Полина никогда не мечтала быть учительницей. Она вообще не знала, чем ей хотелось бы заниматься. Родители почему-то не сумели передать ей свою активную жизненную позицию.
Живя в своем, закрытом для всех мире (в него иногда допускалась только одноклассница Люся Савельева), Полина мало заботилась о дне сегодняшнем и мечтала о будущем, от которого она ждала, конечно, любви. И высокого служения настоящему мужчине, чей образ романтически-книжно сочетал в себе красоту, силу, отвагу, независимость и великодушие.
В институте Полина училась так же хорошо и ровно, как в школе. Особых усилий к учебе прилагать не приходилось: на литфаке это и не требовалось – во всяком случае, от тех, кто изначально был наделен языковым чутьем, интеллектом и эрудицией.
Общественных поручений Полина благополучно избегала. Вероятно, насмотревшись на маму, она была надежно привита от всякого рода энтузиазма и суеты, которые, на ее взгляд, сами по себе являлись чем-то чрезмерным и утомительным.
Она плыла по течению, почти равнодушно наблюдая за всем происходящим, ничему и никому не вынося оценок, всё принимая как есть, без удивления, без возмущения и без особого восторга. Окружающим это казалось высокомерием, которого не было и в помине, но именно за него ее периодически прорабатывали на комсомольских собраниях.
На последнем курсе вдруг выяснилось, что грядет распределение будущих молодых специалистов по сельским школам. Собственно, про это всегда все знали. Но до определенного момента почти никто не был этим озабочен. А тут засуетились, засуетились! Бросились кто замуж выходить, кто ребенка рожать, кто справки собирать, кто изучать карту области и прикидывать меру отдаленности мест возможной ссылки. И только «эта Сёмина» ни с кем не обсуждала злободневную тему, продолжала по-прежнему отстраненно вплывать в аудиторию и держаться особняком.
В перерывах между парами все толпились у огромного листа со списком  школ и торопились внести свою фамилию в нужную графу.
– Ты записалась? – спрашивали у Полины.
– Куда? – искренне удивлялась она.
– В деревню! – отвечали ей. – А то ведь всё разберут!
– А-а, – неопределенно пожимала она плечами.
Конечно, такое поведение не могло не вызвать подозрений. Подозревали, ясное дело, в чем – в том, что Сёмина никуда не поедет. Наверняка родители побеспокоились, пристроят ее в городе – вот она и ведет себя так.
Знали бы однокурсницы и однокурсники ее родителей! Особенно маму.
Елена Ивановна много и с удовольствием говорила о необходимости отработки в деревне и гордилась тем, что Полина не ищет легких путей, то есть местечка поближе. Мама свято верила, что дочь делает это исключительно из идейных соображений. Но никаких идейных соображений у Полины не было. Ей просто было всё равно: куда пошлют – туда и пошлют. К тому же у нее была какая-то странная уверенность, что работать в сельской школе ей придется недолго.
Полинины предчувствия оказались не случайными. Через два месяца после начала учебного года, она, уже будучи учителем русского языка и литературы одного из самых отдаленных районов области, вышла замуж и вернулась в Рязань.
Бросить учеников в разгар четверти – это было, конечно, не очень хорошо. Но, к счастью, нагрузка у нее была небольшая, и ее часы с удовольствием разобрали остальные «русаки», из местных, привыкших работать много и на совесть. Так что отпустили Полину с миром, без скандала (правда, родителям пришлось всё-таки похлопотать).
Ее замужество стало неожиданностью и для нее самой, и для всех, кто ее знал.
Как уже было сказано, Полина  влюблялась всегда безответно и не имела, соответственно, ни малейшего опыта общения с представителями противоположного пола. В своих фантазиях она вела бесконечные диалоги с избранником, скакала с ним вместе по бескрайней прерии на диких мустангах, путешествовала на собаках по снежным просторам севера, не раз выручала его из беды, даже спасала от гибели. И, конечно, целовалась. И, конечно, давала клятвы верности. И, конечно, эту верность хранила – даже под страхом смерти. А наяву не было даже никаких свиданий-провожаний. Ничего не было. Трудно сказать, почему так случилось. Полина была отнюдь не дурнушка, с нормальной фигурой – но… Но не совпадало. Те, кому нравилась она, её не привлекали. А те, в кого влюблялась сама, всегда почему-то были далеко-далеко – не в смысле расстояния, а в смысле недосягаемости.
Слагались стихи о любви, красивой и нереальной. Звучала в душе и выливалась щемящими фортепианными аккордами музыка ожидания счастья – и ничего не происходило в действительности. Ничего. Уже и родители волновались: что их Полинка, хуже всех? Наоборот, красавица! И умница! И вообще – замечательная, скромная девочка.
В честь окончания института Елена Ивановна и Александр Петрович решили сделать своей дочери подарок: отправить ее на пару недель в Ростов-на-Дону, к своим давним друзьям Смирновым. Отдохнет, посмотрит город. К тому же, сын у Смирновых… Хороший. Инженер. Неженатый. Пусть пообщаются. Кто знает…
Полину посадили в поезд, в плацкартный вагон. Впервые она одна отправилась так далеко.

Полина сидела у окошка и размышляла о жизни: стук вагонных колес и бегущая за стеклом нереальная реальность, стремящаяся к неведомому будущему, оказывается, очень располагали к этому.
Думалось о родителях – наивных, милых родителях. Как она их, оказывается, любит! Будет ужасно скучать в этой Николаевке, до которой – сначала три с половиной часа на электричке, а потом на автобусе еще сколько-то. Интересно, какие у нее будут классы? На практике она работала в пятом. Нормально. Даже понравилось. В старшие не хотелось бы. Страшновато. Хотя…
Попутчиками были две пожилые женщины и их, видимо, общий внук лет десяти. Внук лежал на верхней полке и стрелял в открытое окно косточками от вишен. Бабушки стыдили его и просили прекратить это безобразие, но бессовестный мальчишка не обращал на них никакого внимания: они сами по себе, он сам по себе.
– Пацан, ты почему не слушаешься? – вдруг спросил кто-то очень взрослый и очень строгий.
Полина повернула голову. Напротив, через проход, сидел, оказывается, очень интересный молодой человек. Отложив газету, которая до этого момента закрывала его лицо, он вопросительно смотрел поверх Полининой головы.
– А чо? – спросил мальчишка со своей второй полки.
– А по ушам? – грозно спросили его. И тот притих; казалось, даже дышать перестал, а то всё сопел и чавкал своими вишнями из кулечка (немытыми наверняка – как это бабушки допустили?)
Полина думала про немытые вишни, про мальчика (вот таких ей и предстоит учить!), но при этом как-то неправильно не могла отвести взгляда от лица того, кто взялся воспитывать малолетнего попутчика.
Это было не рязанское лицо. Непримелькавшееся. Совершенно особенное. Мужественное. Брови, нос, губы, подбородок – всё резко очерченное, правильное. Волосы  у этого Макаренко были светлые, волнистые, довольно длинные, как у артиста. Безусловно, он был похож на тех, кого показывают по телевизору – на Яка Йолу, например. Но он был лучше, чем Як Йола.
Полина вдруг спохватилась: нельзя же так беззастенчиво пялиться на незнакомого человека! Отвела взгляд. И сразу же, как загипнотизированная, опять вернулась к этому лицу: красивые губы улыбались, а глаза были внимательными и строгими и, не отрываясь, смотрели на нее. Стало ужасно неловко – и Полина снова отвернулась к окну. Но и отвернувшись, она долго испытывала необыкновенное беспокойство, потому что чувствовала: ее изучают. Или ей хотелось, чтобы изучали? Она никак не могла сообразить, как себя вести. В окно таращиться было уже совсем невыносимо, шея затекла. Надо бы повернуть голову. Но как?
Полина наконец решилась. Сначала глянула прямо: на одну из бабушек. А боковое зрение сразу поймало огромную газету. Попутчик читал, совершенно забыв о ней, о Полине. А она-то возомнила… Тоже мне, красавица нашлась! Что в ней особенного, чтобы на нее мог обратить внимание такой «офигительный кадр», как выразилась бы Люська Савельева? Хотя именно Люська считала свою подругу гораздо симпатичнее себя. Всегда говорила: «Хорошо тебе, у тебя кожа вон какая чистая. Глаза выразительные. Волосы красивые». Темно-каштановые волосы Полины были действительно красивыми: блестящими, гладкими, послушными. Она носила их распущенными, ничего особенного с ними не делая. Когда они отрастали ниже лопаток, мама их ровно подстригала.
Люськины жесткие рыжие кудри торчали в разные стороны, угреватое лицо не отличалось правильностью: губы были толстоваты и великоваты («рот до ушей, хоть завязочки пришей» – дразнили в детстве мальчишки); небольшие глаза, когда она смеялась (а хохотала она почему-то постоянно), превращались в совсем узенькие щелочки. Все это ее ничуть не смущало: те же самые мальчишки, которые дразнили в детстве, класса после шестого начали наперебой приглашать ее в кино.
Но ни дворовые мальчишки, ни одноклассники Люсе не нравились. Нравились, как и Полине, другие – постарше. И надо сказать, что они на нее тоже обращали внимание. Свой первый любовный опыт – настоящий, не какие-нибудь объятия-поцелуи в подъезде – она приобрела еще в девятом классе. Полина, конечно, была посвящена во все подробности. У нее захватывало от них дух, и она точно знала, что никогда бы на такое не решилась.
Теперь Люська собиралась замуж за очередного курсанта, а Полина все еще оставалась нецелованной. «У тебя красота какая-то несовременная», – сказала ей однажды другая одноклассница. Полина долго обдумывала, смотрелась в зеркало и понимала: да, что-то не то. Само по себе все вроде в порядке. Вот если бы джинсы… И майку – как у Люськи. Но приходилось носить юбки и блузки, перешитые бабушкой из чего-нибудь маминого. И вся семья восхищалась: ой, как хорошо! А Полина ненавидела себя в этих нарядах. Мало того. Она ведь до института еще и косу носила! Это уже потом ей разрешили волосы распускать. Ну и кому она с допотопной косой и в перешитой блузке была, спрашивается, нужна? Правда, потом, когда она начала носить волосы распущенными, почему-то ничего не изменилось.
Вот и попутчик, «педагог» с внешностью эстрадной звезды, закрылся своей газетой. Рассмотрел ее – и успокоился. Зато теперь Полина могла открыто разглядывать джинсы с кроссовками, которые ему не удалось спрятать большой газетой.
Джинсы были настоящими, не какими-нибудь советскими или болгарскими. Именно о таких Полина и мечтала. Когда в стройотряде заработала 220 рублей, надеялась свою мечту осуществить: ровно столько стоили джинсы у фарцовщиков. О, какой  скандал разразился в их доме! Покупать у спекулянтов?! Как тебе не стыдно, девочка? Ты же будущая учительница! Вот такие у нее мама с папой…
А этот тип, видимо, зарабатывает прилично. И носки у него тоже импортные, белые с черной галочкой – очень красивые. И кроссовки фирменные. Интересно, он тоже в Ростов-на-Дону едет? А живет, наверное, в Москве. Он ведь уже сидел со своей бесконечной газетой, когда Полина вошла в вагон в Рязани. Значит, он сел на поезд еще в Москве. Сел – и начал читать газету. И все читает.
Полина тоже достала книжку. Как же в дороге без книжки? Ты же будущая учительница, девочка! Да, учительница. Только теперь уже настоящая, а не будущая. Диплом есть. И место работы – Николаевка – тоже имеется. А с первой зарплаты – нет, ее, разумеется, не хватит, надо будет копить – значит, не с первой, а позже – она обязательно купит себе джинсы. Приедет в Рязань, и у Люськиного знакомого фарцовщика обязательно купит что-нибудь самое модное.
– Девушка, простите, вы не знаете, какая следующая станция?
Вот так номер! Это ведь у нее спрашивают! Это ведь ОН спрашивает! Строчки поплыли перед глазами. Надо оторваться от книги и что-то ответить.
Полина сделала это не сразу. Замешкалась. Растерялась. И рассердилась на себя. И покраснела.
– Я т-точно не знаю, – заикаясь, с трудом вымолвила она. – Но… может быть, Ряжск.
Это папа ей объяснял маршрут следования. Вот она и вспомнила.
– А вы в Ростов едете? – продолжал попутчик, привстав и кивнув на место рядом с ней: позволите? – она тоже кивнула: да, да, пожалуйста.
– Еду? Н-нет. Хотя, конечно.
– А я в Воронеж, – усаживаясь рядом, продолжал тот. – Может, не надо так далеко – в Ростов? Может, до Воронежа? А?
Он белозубо смеялся. Полина в ответ неуверенно улыбалась.
Его звали Виталий. Виталий из Воронежа. Архитектор. Учился в свое время в Москве. Неженат.
Сидящие напротив бабушки смотрели во все глаза и слушали во все уши. Вот молодёжь пошла! Вот так прямо запросто: нечего тебе, девка, в Ростове делать. Давай со мной до Воронежа! Неженатый, говорит. Да брешет! Годков двадцать восемь ему есть. Должен быть женатый. Чего девчонке голову морочит? А она-то тоже хороша. Отшила бы сразу. Не-ет. Разговаривает. Закраснелась вся. Понравился, видать, ей этот ухарь-купец. Ну и дурочка. За такого замуж – да не дай бог. Да он и замуж-то не возьмет. Ох, обманет девку… Родители-то провожали, переживали как. «Вы уж присмотрите», – говорили. А сама-то она ни слова. Все в окно смотрела. А теперь, видишь, улыбается.
Бабушки все испереживались, забыв про внука, который, правда, присмирел и практически не подавал признаков жизни.
– Пацан, ты там как? – поинтересовался Виталий.
Полина хмыкнула.
– Нормально, – почему-то очень радостно откликнулись сверху.
– Молодец! Так держать. – Виталий подмигнул бабушкам. –  Ну что, будем чай пить?
В общем, очаровал он и их, и Полину, и мальчишку. Дружно пили чай со всякими печеньями-булочками и конфетами из красивой коробки, которую Виталий небрежно достал из своего дипломата. Было шумно, весело. И душой этой разношерстной компании был Виталий. В какой-то момент Полина вдруг поняла, что он все делает не просто так, а ради нее. Это было необычно. От этого замирало сердце. И с тоской думалось: скоро – уже Воронеж. И всё.
В Воронеже они вышли из вагона вместе. Вслед им смотрели ошалевшие бабушки и их внук, дожевывающий последние конфеты из красивой коробки.
Он нес ее дорожную сумку и свой дипломат. Она вполне твердо шагала рядом, держась за его рукав.
Правда, Полине почему-то было очень холодно. Летняя воронежская ночь дышала теплом и нежностью, а у нее стучали от озноба зубы.
Когда приехали на такси к Виталию домой, у нее уже была температура под сорок.
– «Скорую» вызывать не будем, справимся сами, – сказал Виталий и начал раздевать Полину. Кажется, ей было стыдно, но сопротивляться сил не было. Он обернул ее смоченной в уксусе простыней (так мама делала, когда маленькая Полина болела), завернутую, уложил на диван, укрыл лохматым пледом и пошел на кухню заваривать чай.
Она бредила, металась, звала маму и папу. Он поил ее с ложечки чаем, обнимал, успокаивал, шептал нежные слова, которых она не слышала. Под утро Полина уснула. Виталий, уставший, – тоже.
А поезд уже прибыл в Ростов. И Александра Петровна и Анатолий Николаевич Смирновы вместе с сыном своим Евгением выслушали леденящую душу историю от Полининых попутчиц. С ужасом выслушали. Итак, девочку нужно было искать в Воронеже. Куда сейчас – в милицию? Или надо ждать? Что они скажут ее родителям? Что?
Родители позвонили сразу же. Как там наша Полина добралась? В ответ – молчание. А потом – очень оживленно:
– Вы только не волнуйтесь. Полина встретила в поезде молодого человека. Очень приличного. Он архитектор. Он учился в Москве. У него в Воронеже квартира. И они, видимо, полюбили друг друга…поэтому…
– Что?! Как это – встретила в поезде? Пусть подойдет к телефону!
– Она пока не может. Она… она душ принимает. Попозже. Попозже мы сами позвоним.
Александра Петровна в изнеможении откинулась на спинку кресла: господи, за что им это испытание? А говорили, что скромная девочка. И действительно, хорошая была девочка. Когда они в последний раз были в Рязани? Года три назад? Скромная, тихая. Понравилась им. Подумали: Женьке их подойдет. Он такой же тихоня. Тихоня… И ведь сама, сама с этим архитектором ушла, никто же ее силой не тащил. Вот в чем дело.
В тот момент, когда подруга Елены Ивановны проговаривала все это своему мужу в Ростове, когда родители Полины сидели в тревожном ожидании у телефона в Рязани, Полина открыла глаза в чужой постели в Воронеже. Мама с папой! Они ведь теперь уже позвонили Смирновым! Она застонала, закричала, забилась в истерике. Что она натворила? Как она могла? Как? Как?
На крик из кухни прибежал Виталий. Он все понял и уже нес к ней телефон. Слава Богу, в этом доме был телефон!
– Код? Номер?
Она не знала кода собственного города. Не знала. Но он быстро куда-то позвонил, выяснил.
– Мама, мамочка! – кричала в трубку Полина. – У меня все хорошо! Не волнуйтесь. Пожалуйста.
Мама слышала ее – и молчала. А потом трубку взял отец:
– Ты немедленно… сейчас же выезжаешь домой! Ты слышишь меня? Сейчас же!
– Да, – сказала Полина. Тихо, пристыженно, обреченно.
Это был воскресный день. Виталию назавтра нужно было выходить после отпуска на работу. Он позвонил в справочное бюро. Через два часа шел нужный поезд.
Они приехала на вокзал. Билетов не было. Но Виталий был из тех, кто мог достать все что угодно. Он проник к начальнику вокзала, оттуда – в кассу без очереди, потом появился с билетом перед Полиной, которая сидела в зале ожидания и безучастно смотрела перед собой: она не хотела домой, потому что впервые в жизни она оказалась нужна мужчине – красивому, умному – одному из тех, за которыми идут на край света. На край света и не надо было. Надо было – в Воронеж. И она это сделала. А, оказывается, – нельзя. Ничего нельзя без воли родителей. Если бы они поняли… Если бы они поняли… Она бы осталась – и было бы все замечательно. А теперь он просто презирает ее – маменькину дочку.
– Ты презираешь меня? – спросила Полина, когда он с ее билетом в руках, сел рядом.
– С чего ты взяла? Это ты должна меня презирать. Я все сделал не по-человечески. Прости. Я обязательно за тобой приеду. Обязательно. Диктуй телефон, адрес.
Виталий оставил и свои данные. Сам вписал в Полинину записную книжку: Громов Виталий Александрович. Потом – адрес, рабочий и домашний телефоны.

Полина ожидала чего угодно: пощечины, криков – только не того, что случилось: папа, обняв ее, плакал (папа плакал… она никогда даже представить себе такого не могла…), а мама не вышла из комнаты, потому что у неё не было сил встать с дивана, на котором она сидела, не шелохнувшись, с того момента, как узнала, что дочь не доехала до Волгограда.
На первый звонок Виталия не ответил никто. Он позвонил минут через пятнадцать. Полина взяла трубку и сказала, что пока не может с ним поговорить.
Вымолив прощение родителей, проревев целый день, Полина решила для себя, что, во-первых, она будет приезжать домой из деревни каждую неделю; а, во-вторых, отработав там, никогда и никуда не уедет от мамы с папой. Никогда и никуда.

От автора

Тот, кого на самом деле звали не Виталий,  действительно приехал в Рязань. Не из Воронежа, а из какого-то другого города, что, разумеется, не имеет никакого значения. Значение  имеет то, что он женился на моей однокласснице. И стали они жить поначалу с ее родителями – вполне неплохо. Ему помогли с работой, и он, способный и амбициозный, начал уверенно продвигаться по служебной лестнице. Галины мама с папой были счастливы, а вот одноклассница моя счастливой себя не считала. Об этом я узнала много лет спустя от нее самой – уже тогда, когда, зная в общих чертах ее историю, задумала писать роман о ней. Кстати, чем больше я ее узнавала, тем больше покоряла она меня своей мудростью, стойкостью, знанием жизни и – любовью.
Она не была сентиментальна, она не была многословна – она любила. Она любила своего кубинца с первой встречи. Любила все время, пока была с ним вместе. Любила потом, когда, продолжая ждать, не имела ни единой весточки, ни единого намека на то, жив он или нет.
Она пришла ко мне перед моим отъездом на Кубу, чтобы передать фотографии сына: вдруг я что-то сумею узнать, вдруг найду отца ее ребенка. Когда-то она написала много писем, пытаясь отыскать его, – ответа не было. Иногда надежда что-либо узнать таяла, от нее не оставалось и следа, и черная пустота заполняла душу – но обычно это длилось недолго: нужно было работать, ей не на кого было рассчитывать – только на себя.
Галя действительно когда-то работала в школе. Был момент, когда там хорошо платили. Но это было очень давно. А потом, с наступлением новой непонятной жизни, она ушла из школы в фирму по продаже недвижимости. И поскольку ума, деловитости и настойчивости ей, как оказалось, было не занимать, то она очень быстро стала одним из ведущих специалистов. Было много непростых моментов, но фирма выстояла, заняла лидирующее положение в городе. Одним словом, со временем Галя стала обеспеченной и самодостаточной женщиной.
Когда мы встречались, она мало говорила о работе. Больше рассказывала о сыновьях. Особенно о младшем. Она верила, что когда-нибудь, через много лет, он обязательно встретится со своим отцом, которому будет приятно увидеть своего взрослого сына – такого же красивого, как он, такого же умного, открытого и мужественного. Пусть это будет нескоро. Пусть. Но это будет, говорила она себе. И значит, она должна ждать. Собственно, всё, что Галя делала, всё, чем жила, всё, о чем думала, было подчинено одному – ожиданию встречи.

«Я хочу от него ребенка…»
Рязань. 8 марта 1989 года.

Маркос с удивлением смотрел на друга: тот отказался идти в гости, куда их пригласили еще неделю назад. Пригласили две очень симпатичные девушки. И Эрнесто был совсем не против. И вдруг: не пойду. Это нехорошо. Невежливо. Маркос терпеливо объяснял это другу – а тот молчал! И при этом явно куда-то собирался: брился, торчал у зеркала, перекладывал с места на место две футболки и рубашку, очевидно, выбирая, что надеть.
Маркос тоже решил молчать. Не хочет говорить – не надо. Тайны от лучшего друга! Хотя Маркос прекрасно понимал, что Эрнесто ему далеко не всё про себя рассказывает, сейчас ему было обидно. Ведь  дело в женщине. Маркоса не обманешь! И если к другим секретам Эрнесто он относился с уважением, догадываясь, что речь идет по большому счету о делах государственной важности, то в данной ситуации поведение друга казалось оскорбительным. Разве на Маркоса нельзя было в этом положиться? Разве когда-нибудь он сказал что-нибудь лишнее? Эрнесто всегда доверял ему свои сердечные тайны. А здесь – молчание. Ну что ж, Маркос не будет приставать к нему с расспросами. Как хочет.
Уходя, Эрнесто похлопал Маркоса по плечу, виновато заглянул в глаза – и тот в ответ благодарно заулыбался, от обиды не осталось и следа.
«Потом расскажу!» – пообещал Эрнесто, торопливо вдевая руки в рукава куртки и оглядываясь по сторонам, будто что-то потерял. «Нервничает», – сочувственно подумал Маркос и опять  улыбнулся: иди- иди!
Эрнесто еще сам толком не знал, куда пойдет. В парк, где позавчера  встретил маленького мальчика Антона и его маму Полину? Может, они снова придут туда? Или сразу – к ее дому? Как же он не догадался спросить номер телефона? Но она бы, наверное, и не назвала своего номера. Ведь у нее, наверное, есть муж. Если так – то зачем он ищет встречи с ней? Но про мужа она ничего не сказала. А он не спросил. Хотя об этом нужно было спросить в первую очередь. Но как-то не получилось. Вполне возможно, что у нее нет мужа. Иначе она сама бы об этом сказала. И не разрешила бы ее провожать. А она разрешила! Вот увидятся – и он обо всем ее расспросит.
Маме, наверное, не понравится, что у нее уже есть ребенок. О чем это он? Он, что, уже готов жениться? Ну, это… так. Случайные мысли. И все-таки Эрнесто был бы рад, если бы узнал, что у Полины мужа нет.
Но пока главное – увидеть ее. И Эрнесто отправился в парк. Там гуляли веселые, шумные, пьяные люди. Почти у всех женщин желтели в руках небольшие букетики цветов. Как же он забыл? Ведь сегодня Международный женский день. И хотя на Кубе более популярным является День матери, который отмечают в мае, в этот день там тоже поздравляют всех женщин. Надо позвонить маме. И купить цветы Полине. На всё, наверное, не хватит денег. А если он сегодня не увидит Полину, то куда тогда девать цветы? И если он сейчас пойдет на переговорный пункт, где всегда много народу, а сегодня, наверняка, особенно много, то он может пропустить Полину. Маме напишет письмо и извинится. А цветы купит, когда уже встретит Полину. Правда, продающиеся на каждом углу зеленые ветки с мелкими желтыми шариками, которые здесь называли «мимоза», Эрнесто совсем не нравились. Но, говорят, что именно их  принято дарить на 8 Марта. Они даже на открытках нарисованы – Эрнесто видел.
Он пробродил в парке часа полтора.
Под березами по-прежнему лежал нерастаявший серый снег. Но солнце пригревало уже чуть-чуть больше. И весна чувствовалась острее: ветки деревьев были мокрыми, и с них сбегали крупные капли, звонко падающие в темные лунки, которых было видимо-невидимо вокруг каждого дерева.
Эрнесто еще в прошлом году понял, как удивителен в России приход нового времени года, как волнует душу весенняя капель: на Кубе ведь нет ничего подобного; там понятие «время года» условно. Есть жаркие летние месяцы: с мая по август. Это одновременно и сезон дождей. В январе довольно прохладно: чуть выше 20 градусов, никто, кроме туристов, не купается. Это и есть зима. Ну а снег – это, конечно, только на картинках и по телевизору. Кстати, это слово «снег» всегда ассоциировалось у Эрнесто только с Россией. Наверное, потому что в детстве он любил рассматривать новогодние открытки, привезенные мамой из Москвы очень давно, когда он был маленьким. На открытках  ветки красивых зеленых деревьев были густо посыпаны сахаром или еще чем-то белым, это и есть, как ему объяснили, снег. Кстати, мама необыкновенно гордилась тем, что ее, как лучшую учительницу провинции Гавана, послали в свое время в СССР. Она всегда говорила, что эти две недели, которые она провела в Москве, были самыми замечательными днями ее жизни. И когда Эрнесто сообщил ей, что его направляют учиться в Россию, она была очень-очень рада. И сказала: «Я знаю, ты непременно там влюбишься. Русские девушки красивые. Но все-таки мне не хотелось бы, чтобы ты женился на русской. СССР слишком далеко от Кубы».
Порядком замерзнув, Эрнесто направился к дому Полины. Он пошел по тем же самым улицам, по которым позавчера они шли втроем: он, она и ее сын Антон, благодаря которому они и познакомились. Познакомились. Да. Только что получится из этого знакомства? Но думать об этом не хотелось. Просто  хотелось ещё раз увидеть красивую русскую женщину по имени Полина, так похожую на испанку и не просто на испанку – а на загадочную и притягательную Дону со старинной фотографии.

Полина и Антон возвращались домой уже достаточно поздно – около восьми вечера. У их подъезда одиноко маячила мужская фигура.
– Мам, смотри! Дяденька, который меня фотографировал! – Антон был явно обрадован.
Но Полина еще раньше увидела Эрнесто. Увидела, как только они вошли во двор. Точнее, она сразу не могла абсолютно точно узнать его: он стоял спиной.  Она это, скорее, почувствовала, едва взгляд остановился на пока еще не очень запомнившемся силуэте. Душа радостно заметалась по всему телу, передавая ему свою ликующую дрожь. Он пришел!
Какие-то ничего не значащие фразы. Смущение с обеих сторон. С третьей, Антоновой, – восторг. Удивительно, он ведь был абсолютно диким ребенком. Не любил чужих. А тут схватил Эрнесто за руку и весело подпрыгивал на ходу: они пошли еще немного погулять.
В какой-то момент, когда они собирались переходить дорогу, Полина почему-то замешкалась и остановилась. Эрнесто беспокойно оглянулся – она поймала его заботливо-вопросительный взгляд. Глаза были родными. Нужными. Ей почему-то стало трудно дышать. Ноги стали ватными. Это было мгновенье, которое обернулось четкой и ясной мыслью: «Я хочу от него ребенка».
«Я хочу от него ребенка». Полина повторила решительно это про себя, шагнув вперед, к Эрнесто. Она его уже любила – вот в чем дело.
Когда они вернулись к подъезду (цветов, кстати, купить уже нигде не удалось – и Эрнесто грустил по этому поводу), Антон, понимая, что происходит что-то такое, когда можно безнаказанно урвать лишние десять минут в свою пользу, улизнул из-под самого носа. Полина спохватиться не успела, а он уже вовсю раскачивался на скрипучих качелях.
Двое у подъезда сначала смотрели какое-то время на него. Молчали. Потом…
– Уже поздно, – сказала Полина. – Нужно идти.
– Да, – ответил покорно Эрнесто и взял ее за руку.
Он заглянул ей в глаза нежно и требовательно. Она не знала, как реагировать на это, и попыталась отвернуться. Он развернул ее к себе.
– Я не могу так. – Она проговорила это растерянно и жалобно.
– Тебе неприятно, что я смотреть на тебя? – спросил Эрнесто.
Что на это можно было ответить? Неприятно? Да нет, наоборот. Только тяжело выдержать такое… Когда вот так близко. И так долго. И Полина, не отвечая, обняла Эрнесто, положив ему голову на плечо. Он что-то начал жарко шептать ей на ухо. Не по-русски. Но было понятно, что что-то хорошее, страстное, красивое.
Они совсем забыли про Антона. Ему тоже было не до них. Соскочив с качелей, он уже выслеживал кого-то в черных кустах.
Во дворе, кроме них, никого не было. Но в любой момент мог появиться кто-нибудь из соседей, да и из окон могли увидеть – Полина отстранилась от Эрнесто. Вздохнула с нескрываемым сожалением: надо идти! Он тоже понимающе вздохнул. Снова взял ее за локоть и снова отпустил. И, испугавшись, что она сейчас уйдет и он опять не будет знать, когда и как ее можно будет увидеть, заторопился словами, сначала – опять по-испански, затем, махнув рукой, остановился и медленно начал собирать фразы из русских слов. У него получилось сказать главное. Они обязательно должны встретиться! Потому что… Полина… Полина красивая. Но дело не только в этом. Дело в том, что душа его (и тут, конечно, пришлось прибегать к жестам) тянется к ней. И встреча их, конечно, была не случайной. Поэтому… Когда они увидятся?
Полина подумала, прикинула – и назначила свидание через неделю. Эрнесто сначала не понял, что ждать придется так долго. Когда же Полина буквально на пальцах все растолковала – он ужасно расстроился. Почему так нескоро? Почему? Полина сама не знала, почему. Но ей казалось, что она делает все правильно.
Итак, день и время были обозначены – и Эрнесто отправился в училище, а Полина с Антоном – домой.
Шагая в радостном возбуждении прямо по лужам, Эрнесто в какой-то момент вспомнил, что он так и не узнал номер телефона. И снова не спросил про мужа.

Встреча с Эрнесто все изменила в жизни Полины. Она поняла это почти сразу.  Будто пелена спала с глаз: как она могла жить столько лет с Громовым? Она не любит его. И никогда не любила. Правда, часто пыталась себя убедить в обратном, потому что страшно это – жить без любви. Но внешне все было так благополучно… А вот сегодня, 8 марта 1989 года, Полина решила: к черту благополучие! Она хочет любить – она будет любить.

Свидание не состоялось
Рязань. 15 марта 1989 года.

Полина стояла у памятника Ленину, где они с Эрнесто договорились встретиться. Она подошла сюда минут на десять позже назначенного времени и была неприятно удивлена отсутствием Эрнесто. Хотела сразу развернуться и уйти. Но, поколебавшись, решила подождать: могут быть какие-то объективные причины.
Прошло двадцать минут – Эрнесто не появился. Было ужасно обидно. Было больно. Хотя с чего это она взяла, что он так сразу взял и влюбился в нее? Смотрел? Может, он так на всех смотрит? Может, у них так принято? Посмотрел – и забыл. Правда, он обещал сделать и принести фотографии. Значит, не сделал. Тоже забыл. Точнее, не посчитал нужным. А она-то, дура, уже собралась со своим Громовым разводиться! Кому она еще нужна?
Напрасно, надо сказать, Полина так думала. После рождения Антона она здорово похорошела. Громов постоянно подчеркивал, что появившаяся полнота ей очень к лицу. И хотя Полина не была с этим согласна, она не могла не признать, что взгляды мужчин останавливались на ней все чаще и чаще. Но ей казалось, что все дело в одежде. Благодаря Виталию она стала одеваться стильно и модно. Для него это было очень важно: ему нравилось предъявлять Полину как визитную карточку у себя на работе, в компании. Он видел, что она интересна окружающим, и гордился тем, что не ошибся в выборе жены. Он ценил в ней сочетание приобретенной женственности и неторопливого, проницательного ума. В манерах Полины  не было ничего показного, поверхностного, суетливого. Она плыла по жизни, в отличие от него самого, красиво, правильно, ровно.
Громов любил свою жену. И любовь эта была тем сильнее, чем больше он чувствовал ее сдержанность и некоторую холодноватость. Он  был уверен, что Полина в силу цельности своего характера никогда не преподнесет никаких неприятных сюрпризов, что в ней можно быть уверенным. А вот в себе Громов уверен не был. И считал это вполне нормальным: мужчина может позволить себе иногда расслабиться.
Направляясь домой, Полина продолжала размышлять. Чем, собственно, плох ее муж? С ним удобно. Заботливый. Хозяйственный. Зарабатывает прилично. Квартиру должен скоро получить. Им уже предлагали в одном доме, но он там не захотел. Сказал, что лучше подождать. Ей, в общем-то, все равно. Пожалуй, даже и не хочется ничего менять. Они живут в самом центре, в двухкомнатной квартире, которая досталась Полине после смерти папиной сестры. Но Громов хочет трехкомнатную, улучшенной планировки – ему обещают, несмотря на то, что у них только один ребенок. Он, кстати, все время поговаривает о том, что детей должно быть двое – а Полина не хочет.
Да. Трехкомнатная улучшенной планировки. Заботы о новой мебели, о всяких занавесках и прочем… В общем-то, этим можно, наверное, жить. А еще есть школа. Может, взять часов побольше и согласиться все-таки на классное руководство? Громов был изначально категорически против. Он хочет, чтобы дома Полина занималась домом, а не проверяла тетради и готовилась к урокам ночи напролет. Он вообще считает, что жена должна сидеть дома. Но раз уж Полина не может без своей школы – то пусть, для души, на полставки – она так и работает. Без школы Полина, наверное, смогла бы. Она ведь никогда не горела желанием стать учительницей: все как-то само собой получилось. Дело было в том, что сидеть дома ей не хотелось. А другой работы пока не подворачивалось.
Мысли о семье и о работе, переплетаясь, не могли заглушить чувства обиды и растерянности. Почему же он не пришел? Почему? Ведь он же сам так настаивал на встрече. Сам. Она не придумала это. Что же случилось? Желание видеть ее так быстро прошло? Даже если так, то это просто невежливо – не явиться на свидание. Полина явно переоценила его. Ошиблась. Была уже готова влюбиться. Или все-таки влюбилась? Может и так. Может, и влюбилась. Ну а теперь надо разлюбить. И забыть.
Все у нее замечательно. Многие завидуют. Вон Люська. Мыкалась-мыкалась со всеми своими любовями! Сейчас одна с двумя детьми. Так что обойдемся без любви!
Полина пришла домой почти в хорошем расположении духа. Кстати, про кубинца она никому ничего не сказала. Ни Люське, ни маме. И правильно сделала. Про маму все ясно. Она бы вообще не поняла, как можно на улице знакомиться. Да и  какие могут быть знакомства, когда у тебя муж и ребенок? А Люська теперь бы названивала, добиваясь подробностей. А так все тихо и спокойно. И не надо Полине никаких кубинцев!

Эрнесто не пришел на встречу, потому что именно 15 марта ему надлежало явиться в Москву по делу, о котором, как обычно, никто не должен был знать. Ему приходилось периодически отлучаться на день-два, на неделю, и не только в Москву. С командирами вопросы его отсутствия решались сверху, с курсантами – не обсуждались.
Когда Сандинос узнал об отъезде за день до назначенного свидания, он, разумеется, расстроился. Но быстро справился с эмоциями. Он мужчина. И дело – прежде всего. Эрнесто, кстати, хотел попросить Маркоса встретиться с Полиной и объяснить, что Эрнесто не смог прийти. Но потом передумал. Он, безусловно, доверял другу. И все-таки… Ничего, решил он. Никуда его любовь не денется! В том, что это была любовь, он уже не сомневался.

От автора

Не явившийся на свидание кубинец через несколько дней поджидал мою одноклассницу у ее подъезда. Они выяснили отношения. И начали встречаться, используя любую возможность. Галин друг уже довольно сносно говорил по-русски. Но, когда волновался, по-прежнему делал много ошибок. Он называл ее «Галья» – соответственно, в моем  романе из его уст будет звучать: «Полья».
Встречи эти почти два месяца носили платонический характер. Галя  упорно отказывалась идти в квартиру к какому-то Саше – другу своего друга. Она отказывалась от близости, считая, что все-таки сначала надо расстаться с мужем.
Галя с ужасом представляла, как она скажет родителям о том, что собирается разводиться. Они ни за что не поймут. «Браки совершаются на небесах», – будет говорить папа, несмотря на то, что он закоренелый атеист. А что скажет мама, вообще невозможно было вообразить. Поэтому  иногда её посещала мысль о том, что расстаться нужно не с мужем, а с тем, без кого уже было невозможно жить.

Свершилось
Рязань. Май 1989 года.

Они должны были встретиться, как обычно, у памятника Ленину.
Полина решила, что это свидание станет наконец последним.
Эрнесто решил, что сегодня он, в конце концов, добьется того, к чему так долго стремился.
– Я скажу ему, – думала она, – тебе нужна другая женщина…
– Я скажу ей, – думал он, – мы знакомы уже целых два месяца…
– Я не железный, я мужчина, я живой, – репетировал он по-русски.
– Если я тебе не нужен, – повторял он и мысленно, и вслух, – скажи: уходи. Я уйду. Зачем ты меня мучишь?
– Понимаешь, я не могу просто так…, – выстраивала предполагаемое объяснение Полина. – Я не хочу просто переспать с тобой – я хочу с тобой жить. Всегда. А это невозможно. Поэтому нам нужно расстаться. Вот и всё.
Полина подозревала, что у нее, кажется, не хватит сил на этот прощальный монолог.
Когда они, отрепетировав каждый свое, встретились и пошли куда-то, толком не зная, куда, Эрнесто сказал совсем не то, что собирался. Он почему-то спросил:
– Полья, ты знать, кто такой Хосе Марти?

От автора

Хосе Марти. Кубинцы с трепетом относятся к этому имени. Когда я ехала на Кубу, то еще не совсем ясно представляла себе масштаб личности кумира кубинского народа. Осознание грандиозности этой фигуры пришло позже – с посещением мемориала Хосе Марти, и еще позже – когда, уже вернувшись домой, я влезла с головой и во всё, что написано о нем, и во всё, что написано им самим и переведено у нас.
Поразила универсальность мировоззрения Марти, самоотверженного борца за свободу своей страны и всей Латинской Америки, прорицателя и мыслителя, публициста, поэта. Поразило, насколько современны рассуждения человека, родившегося в середине девятнадцатого века и погибшего на его исходе. Время (более 100 лет!) и пространство, разделяющее нас, не властны над мыслью Марти – мыслью, покоряющей своей силой, ясностью, глубиной. О, если бы политики всех времен и народов были столь же разумны и благородны в своих стремлениях! Если бы они так же любили свой народ, не забывая при этом, что он (народ) – часть всего человечества. Увы…
Те, кто в нашей стране, не спросив у большинства, отринув всё то хорошее, что было, начал в своих собственных интересах и интересах Запада строить капитализм, хорошо позаботились о том, чтобы немодными, скучными и примитивными стали казаться любые рассуждения о социальной справедливости, к которой, начиная с Иисуса Христа и Томаса Мора, призывали лучшие и благороднейшие человеческие сыны. Все высокие стремления индивидуума были высмеяны как часть навязанной сверху коммунистической идеологии,  а всё самое низменное, испокон веку на Руси осуждаемое, превознесено и объявлено истинной сутью человеческой.
Мы, конечно, приспособились. Живем. Или выживаем. Самые ловкие и бессовестные откровенно жируют. И нам объясняют, что так и должно быть. Что это, как говорил гоголевский городничий, «самим богом так устроено». При этом, конечно, забывается о том, что именно «Моральный кодекс строителя коммунизма» был максимально приближен к заповедям Иисуса Христа, а отнюдь не та «свобода», которую проповедуют наши «демократы», забыв опять же об истинном значении слова «демократия».
Ох, что-то меня, столь далекую от политики, повело незнамо куда. Не люблю ведь всех этих разговоров, сторонюсь их, понимая, что разговорами ничего не исправишь. А вот почитала Хосе Марти, и душа потянулась к высокому, благородному, настоящему… И за державу в очередной раз стало уж очень обидно! Как мы, такая огромная и сильная страна, дали себя развалить? Позволили привнести в нашу жизнь то, что всегда нам было чуждо? А такая маленькая Куба сумела сохранить своё «я», сумела выстоять в сложнейших экономических условиях! Может быть, не все довольны жизнью на Кубе. Может быть, кому-то хочется вседозволенности, пресловутой свободы (хотя о какой «несвободе» кубинцев можно говорить?!) и много-много денег. Но таких, я уверена, немного. Преобладание истинных человеческих ценностей – налицо.
Хочется верить, что и у нас не так всё плохо. Растет новое поколение, которое уже тяготится собственным  инфантилизмом, начиная понимать, что организующее начало, пожалуй, не помешало бы. Начиная понимать (а вот здесь я процитирую моего любимого Веллера!), что «есть то, что выше славы и слаще богатства …это – делать всё возможное ради своего народа и своей страны». И это понимание дает надежду.
Вот на такой, все-таки оптимистической, ноте я закончу свое отступление, навеянное именем Хосе Марти, и вернусь к своим героям.

Итак, Эрнесто почему-то спросил:
– Полья, ты знать, кто такой Хосе Марти?
Полина, не обратив внимания на ошибку, ответила:
– Я читала. И ты мне рассказывал. Забыл?
– Забыл, – признался Эрнесто. – Я думать, вдруг ты не знать, кто такой Хосе Марти.
– Знать, знать, – засмеялась Полина.
Эрнесто стало одиноко и неуютно. Почему она смеется? Она не любит Хосе Марти? Наверное, он ошибся в ней. Наверное, все не так, как ему казалось.
Полина поняла, что чем-то обидела Эрнесто.
– Эрик, – она заглянула ему в глаза, – я люблю тебя.
Ох, не то ведь она должна была сказать! Не то!
Эрнесто замедлил шаг. Остановился. Удержал Полину за руку.
Она сказала, что любит. Она так сказала! А разве он может не любить ее? Как он мог только что усомниться в этом? Ни одна женщина на свете не была ему так дорога. Ни одна. Это чувствовало его сердце, это знало его тело, которое стремилось только к ней – русской женщине, сошедшей со старинной испанской фотографии.
Они целовались, остановившись посреди тротуара. Прохожие обходили их. Кто-то неодобрительно качал головой, кто-то присвистнул: «во дают!», кто-то стыдливо отворачивался и спешил прочь от чужого счастья.
Они, конечно, никого не видели и не слышали. И остановить их могло только желание не останавливаться, желание прямо сейчас узнать друг друга до конца.
– Пойдем ко мне. – Полина сказала это на удивление решительно, на самом деле чуть ли не теряя сознание оттого, что она делает все не так.
До ее дома было десять минут ходьбы. В эти туманные десять минут они не видели ни дороги, ни домов, ни людей – но все-таки оказались у ее подъезда.
– Пойдем. – Полина неясно осознавала, что отступать некуда.
– Пойдем, – согласился Эрнесто, отчаянно борясь со страхом, который взялся неизвестно откуда и, казалось, стал сильнее всех желаний. Вдруг у него ничего не получится? Он слишком долго этого хотел. И пока его любимая казалось недосягаемой, желание обладать ею было огромным и всепоглощающим. А теперь он очень плохо понимал, что происходит. Он не мог поверить, что всё случится именно сегодня.
Но нужно было просто снова приникнуть к ее губам, чтобы вернулось это стремление узнать каждый миллиметр желанного тела, которое пока было скрыто одеждой и которое он, казалось, давно знал, потому что мысленно уже тысячу раз раздевал Полину – и гладил, и целовал ее всю-всю. Святая Дева Мария! Она услышала его молитвы. Будучи убежденным атеистом, Эрнесто, как любой нормальный человек, в особые минуты жизни обращался к небесным силам.
Говорят, что кубинцы очень темпераменты, размышляла Полина, когда Эрнесто, не торопя события, долго и последовательно рассматривал, гладил и нежно зацеловывал ее лицо, шею, грудь. Она думала, что он сразу же задушит ее в порыве страсти, а он оказался таким нежным, таким неторопливым, таким робким. Хотя нет, робким – нет. Какая там робость! Он не дал ей погасить свет. И рассматривал ее так откровенно.
Было странно, что Полина совсем не стесняется ни глаз Эрнесто, ни его рук. Было удивительно, что она почти как должное принимает его восхищение, поверив, что красива, что у нее действительно необыкновенная кожа («ты шелковая», – повторял он по-русски), прекрасная грудь («ай ке линдо», – шептал он, переходя на испанский, а она знала, что это значит «красиво»), и всё остальное – тоже «альго эспециаль» (и это выражение было уже ей знакомо – «что-то особенное»).
Она наслаждалась каждым его прикосновением, но уже стонала, не в силах вынести нарастающее напряжение, торопила его, а он всё не спешил.
– Я не могу больше, – задыхаясь, почти кричала она.
– Подожди, – уговаривал он. – Не надо быстро. Я знать, что делать.
И тут же переходил на испанский: «Мe gusta… me gusta… Тe quiero» (Сноска: мне хорошо; я люблю тебя). И беспокойно спрашивал: «Тe gusto? Тe gusto?»( сноска:тебе хорошо?)
– Да, да, да, – отвечала она, не понимая, но угадывая вопрос. И опять торопила: «Ну, пожалуйста, пожалуйста, я не могу больше».
После этой сладостной муки, и еще более сладостного долгого продолжения, и наступившего в конце концов головокружительного опустошения они лежали, не укрываясь, – красивые, утомленные, полностью принадлежащие только бессознательному блаженству, возвращающему в какие-то доисторические времена, когда не было ни слов, ни каких-либо правил и запретов, мешающих соединению рвущейся друг к другу плоти мужчины и женщины.

Вернувшуюся способность мыслить Полина обнаружила по засветившейся где-то на границе сознания фразе: «Вот теперь я женщина…»
«Ella es mia. Solo mia» (сноска: Она моя. Только моя.), – подумал в тот же самый момент Эрнесто. И был уже снова готов подтвердить это действием.
Силы и желание вернулись к ним одновременно.
– Ты мой любимый, – повторяла она.
– Quierida, quierida, quierida ( сноска: любимая), – не уставая, твердил он в исступлении, и ему казалось, что никогда раньше это слово не произносилось ни им самим, ни кем-либо другим – оно родилось сейчас, потому что есть его «Полья» и только она – quieridа.
Когда они, опьяненные, одурманенные, ошарашенные счастьем обладания, снова оторвались друг от друга, Эрнесто, словно опомнившись, вдруг резко сел и закачал головой, обхватив ее руками.
– Что с тобой? – удивилась Полина и тоже поднялась, обняла его сзади, прижалась.
Спина его была необыкновенно чувствительной, и новое желание грозило перебить возникшие мысли. Но Эрнесто справился.
– Твой муж… он уехать… командировка… Да? – он поискал глазами вещи, подтверждающие присутствие в этом доме мужчины. Но не увидел – и развернулся к Полине, вопросительно заглядывая в глаза.
– Нет, – ответила Полина. – Он не уехал в командировку. Он просто здесь больше не живет.
Она откинулась на подушку. И потянулась – счастливо, блаженно, бесстыдно.
Внешняя бесшабашность должна была скрыть от Эрнесто те муки, которые пришлось вынести Полине за последнее время.
Ее душу разъедало безжалостное чувство вины – глубокой, неискупимой вины перед мужем, перед сыном, перед родителями.
Всегда уверенный в себе Громов при известии о том, что она не может с ним больше жить, потому что полюбила другого, сделался вдруг растерянным и беззащитным. Казалось, он стал ниже ростом, куда-то делся широкий разворот плеч – и он был похож теперь на подростка, которого жестоко обманули родители и который не знает, как теперь жить и кому верить.
Полина не ожидала такой реакции, догадываясь (а иногда и зная почти наверняка) о том, что муж периодически ей изменяет. Возможность измены являлась неотъемлемой частью его жизненной философии настоящего мужчины, каким он, безусловно, себя считал.
Замышляя развод, Полина никак не думала, что Громов будет так страдать. Он не кричал, не скандалил – он был потрясен и подавлен. Но жалость к нему не могла остановить Полину. Наверное, ей еще помогло и то, что он уже получил ордер на квартиру. И этот факт должен был, как ей казалось, примирить его с предстоящим расставанием.
С Антоном всё оказалось не так сложно, как поначалу представлялось Полине. Она объяснила сыну, что папа будет жить отдельно. На его невдумчивое, легкое «почему» Полина не ответила, а просто продолжила: они будут часто видеться. Антон согласно покивал головой и отправился к своим игрушкам и книжкам, не придав маминым словам особого значения. Он был не слишком привязан к отцу, с которым они общались в основном по утрам, по пути в детский сад. Да и то общение это, как знала Полина, не выходило за рамки бесконечных запретов и наставлений: Виталий не выносил капризов сына и требовал от него беспрекословного подчинения.
Вот с родителями всё складывалось ужасно. Гораздо хуже, чем с Громовым. Но сейчас и это забылось, потеряло невыносимую жгучесть, не саднило и не болело.
Услышав о том, что Полина рассталась с мужем, Эрнесто сначала замер, потом   вскочил, благодарно взметнув руки к потолку, потом медленно наклонился над Полиной, рассматривая ее с восторгом и качая головой: не верю! А потом буквально упал на нее, придавив всем телом, и замер, нисколько не опираясь на руки: всё! моя!

И они начали жить вместе. Дружно и счастливо.
Каждый день Полины, заполненный необходимыми делами, зазвенел радостью, потому что заканчивался приходом Эрнесто, которого она принималась ждать сразу после того, как утром махала ему в окно со своего третьего этажа, провожая в училище.
Она ждала встречи с ним, отправляясь в школу. Она ждала этой встречи во время уроков и во время перемен, но при этом вовсе не торопила время: всё происходящее имело свой смысл и свое назначение. Она  рисовала в воображении (постоянно занятом только Эрнесто) его портрет: блестящие глаза, правильный нос, улыбающиеся губы – всё такое родное; а ещё руки, необыкновенно красивые и сильные.
Казалось, что Полине дано теперь какое-то новое понимание жизни. Собственно, так оно и было. Окружающие – все, поголовно – стали милыми и добрыми, пасмурная и неласковая погода воспринималась как абсолютно замечательная, ожидание троллейбуса не было мучительным и тягостным, а Скворцов из 5-го «Б», который раньше чуть ли не на каждом уроке буквально доводил до слез, оказался вполне приличным ребенком, с которым можно найти общий язык. И даже если случалось все-таки что-то несимпатичное, это можно было легко пережить, потому что теперь у Полины был Эрнесто.
«Как же я жила раньше?» – изумлялась она. Привычка всё анализировать и объяснять самой себе никуда не делась – осталась с ней, несмотря на все новые ощущения, в которых она счастливо тонула и выплывать не собиралась.
– А вдруг это пройдет? – спрашивала Полина и у себя, и у Люськи, давно уже во всё посвященной.
Люська неистово трясла своими рыжими кудрями:
– Ты что! Не смей так думать! Мысль материальна!
А Полина, спрашивая, знала: не пройдет.
Она знала, что Эрнесто будет очень хорошим отцом. Знала, что он любит ее Антона и, кстати, считает неправильным, что ребенок живет пока с ее родителями, а не с ними. Как она могла объяснить ему, что сейчас, вот именно сейчас, она, Полина, не может себя делить между сыном и Эрнесто? Как это ни ужасно, ей хотелось принадлежать целиком только любимому мужчине: ждать его, заботиться о нем, внимательно слушать всё, что он ей рассказывает. На Антона ее просто не хватило бы. Как хорошо, что есть бабушка и дедушка, что они дают ему всё, что нужно, и гораздо больше, чем могла бы дать сейчас она.
Полина звонила родителям в день по нескольку раз, болтала с Антоном (он о ней и не скучал особенно – у него было множество своих важных забот), заезжала, отвозила какие-то вещи и игрушки – но принадлежала она сейчас только Эрнесто.
Состоялся серьезный разговор с родителями. Полина планировала в ближайшее время вести Эрнесто знакомиться, тем более что он настаивал на этом.
И мама, и папа уже давно знали про кубинца. Буквально с того момента, как они познакомились. Они услышали об этом от Антона и поначалу не придали этой истории особого значения. Даже, пожалуй, заинтересовались, потому что, во-первых, оба были интернационалистами, а, во-вторых, испытывали самые дружеские чувства к Кубе (особенно, как уже было сказано, папа). Когда же стало понятно, что дружбой дело не ограничилось, возмутились: ты замужем, у тебя сын! Когда узнали, что Полина рассталась с Громовым, был скандал. Их дочь, грубо говоря, спуталась с иностранцем. Ушла от мужа. Как такое пережить? Отчаянию их не было предела. При всем их уважении к Кубе, они считали, что латиноамериканцы – народ легкомысленный и ломать свою жизнь из-за преступной (мама так и повторяла, заламывая руки, «преступной, преступной») и сиюминутной страсти – недопустимо. Кроме этого, даже если у этого кубинца серьезные намерения, то у этих отношений нет будущего. Нет и быть не может!
Последний разговор был особенно тяжелым.
– Ты что, уедешь с ним? – стонала мама. И кричала: Антона я тебе не отдам! Если для тебя мужик дороже сына, дороже родителей – поезжай!
– Я не знаю, кто дороже. Я люблю вас всех. И я люблю его.
С этими словами Полина ушла. Говорить много она не умела. А если бы даже и умела, то не стала бы. Потому что была уверена, что словами она никому ничего не докажет. И надеялась, что всё как-то образуется. При этом ей было страшно признаться самой себе, что если жизнь заставит выбирать между кем-то и кем-то, она не сможет не выбрать Эрнесто. Он для нее – всё. Всё, ради чего стоило жить на этом свете. Приобретенная еще в детстве неловкость по отношению ко всякого рода высоким словам почему-то не мешала ей так думать – видимо, побеждала врожденная способность любить, которая дается далеко не каждому. Но для себя Полина опять же объясняла это так: всё дело в Эрнесто. Если бы она его не встретила, эта ее способность никогда бы не реализовалась. Ведь любовь – это, прежде всего, восхищение. Не благодарность, не уважение, а бесконечное восхищение тем, какие у твоего избранника глаза, руки, уши и всё остальное.  Тем, как он говорит и двигается. Тем, что именно он говорит.
Каждое слово, каждый поступок Эрнесто вызывали у Полины восторг. Он умел абсолютно всё: быстро приготовить красивую и вкусную еду, починить часы, наладить электропроводку. Он разбирался в машинах – и Полина надеялась, что именно это расположит к нему отца, который, имея старую «Волгу», много времени проводил в гараже.
Эрнесто знал, как вылечить кашель и насморк. Стоило Полине чихнуть, он сразу же заваривал какие-то травы, которыми запасался на рынке у бабок – те с удовольствием открывали ему свои секреты.
Он всем интересовался: политикой, историей, литературой (кстати, тоже любил Хемингуэя и очень гордился тем, что Куба была по существу второй родиной писателя). И постоянно что-то рассказывал Полине, а она слушала, забывая даже исправлять ошибки, хотя это было у них своеобразной игрой: Эрнесто требовал, чтобы она всё время следила за его речью. Ему хотелось овладеть русским в совершенстве.
Стремление к совершенству и было, как понимала Полина, его главным качеством.
И еще. Очень важное. Существовало нечто, что стояло между Эрнесто и Полиной, о чем он ей никогда не говорил и о чем она, несмотря на это, догадывалась.
Она понимала, что есть Дело, которому он всецело предан. Она чувствовала, что именно оно может их когда-нибудь разлучить. И, ничего не зная, она была уверена, что то, чем занимался и будет заниматься Эрнесто в будущей жизни, достойно Мужчины. Что его личные качества: честность, патриотизм, целеустремленность, гибкий ум, молниеносная реакция – и стали причиной того, что ему доверили какую-то важную миссию, о которой она не имеет права спрашивать. Она имеет только право служить ему, любить его, ждать его столько, сколько потребуется. И когда он вдруг неожиданно сообщал, что его не будет неделю или две, она не задавала никаких вопросов. Знала: так нужно.
Да, судьба послала ей настоящего Мужчину, как бы высокопарно это ни звучало. Среди русских ей таковой почему-то не встретился. Они, мужчины, наверное, были. Конечно, были. Но не для нее. Ее избранника угораздило родиться за тридевять земель. И ей было безразлично, что толкуют по этому поводу окружающие: соседи, коллеги, знакомые. Она была слишком поглощена собой, Эрнесто и тем, что их связывает. Что ей соседи? Что ей молва? Она любила. И была любима. И преград для этой любви, казалось, не было и быть не могло.

От автора

По словам Николая Леонова (сноска: Леонов Николай Сергеевич – генерал-лейтенант, доктор исторических наук, писатель; в начале 60-ых – личный переводчик Фиделя Кастро) , отношения между СССР и Кубой периода 60-х – конца 80-х годов иначе как романом не назовешь. Это была настоящая история любви, красивая и романтичная.
Революционная Куба органично вписалась в общую атмосферу подъема в СССР – подъема, отмеченного XX съездом партии, и связанными с ним многочисленными достижениями в области науки и техники, полетом Гагарина. Но время «оттепели» в нашей стране быстро закончилось, а теплые отношения с Кубой остались. Думалось, навсегда. Некоторые дипломатические шероховатости, возникшие во время Карибского кризиса и позже, в начале 80-х годов, не помешали развитию экономических и культурных связей между странами, не разрушили нежной любовной привязанности народов, которая подкреплялась в том числе и многочисленными браками: кубинцы вместе с полученными у нас дипломами увозили с собой русских жен.
Выйти замуж за кубинца, жить на Кубе, приезжая домой в отпуск – в этом не было ничего необычного. «Куба далека, Куба далека – Куба рядом», – пелось в популярной песне. И это была чистая правда. Куба, как и Болгария, ощущалась своей, по-настоящему братской, близкой и любимой.
Во время поездки на Кубу в феврале 2005 года мне посчастливилось побывать на «тертулье» (tertulia – вечеринка, приём) общества «Родники». Это объединение тех, кто родом из России, и тех, кого на Кубе называют «половинками» (папа – кубинец, мама – русская), и тех, кто когда-то учился в Советском Союзе, и тех, кто просто любит нашу страну.
Возглавляет «Родники» удивительная женщина Наталья (понимающая улыбка, добрые глаза, энергичность и заботливость – всё в ней!). Она на Кубе уже тридцать лет. Вырастила детей, воспитывает внуков.
Очередная встреча «Родников» была посвящена Киеву. «Киевляне», как называла их Наталья, рассказывали о лучших, как они утверждали, годах своей жизни – об учебе в Киевском университете, о поездках в Москву и Ленинград. Они рассказывали – и плакали. И слушатели плакали. Потому что это был очень трогательный рассказ о настоящей дружбе, уважении, понимании, взаимопомощи (Боже! Какие прекрасные слова! Мне кажется, что у нас они звучат всё реже и реже).
В апреле 1989 года Горбачев приехал на Кубу с визитом, в ходе которого был заключен договор о дружбе и сотрудничестве. Договор на 25 лет! Интересно, что держал в голове Михаил Сергеевич, подписывая документ? Ведь одновременно нужно было понравиться Америке!
И очень скоро Куба стала разменной монетой в отношениях с США. Советский Союз еще до его развала, до прихода к власти Ельцина, перестал   помогать Острову Свободы. Фактически предал Кубу, прекратив без всякого предупреждения закупку кубинского сахара, поставки нефти, сельскохозяйственной, промышленной и военной техники, продуктов питания. Фидель Кастро был разочарован, обижен и зол. Был зол не на бывший советский народ, а теперь россиян – а на беспринципных и по сути продажных правителей государства, которое было когда-то верным и искренним другом. Связь Кубы со страной, которая изменила и имя, и облик, прервалась на долгие годы.
Социализм в Европе потерпел серьезное поражение. Помощи (прежде всего – моральной!) ждать было неоткуда. Америка ужесточила блокаду. Казалось, что конец независимости Кубы неизбежен. Но Куба выстояла! Она сохранила честь и  свободу, ее не растаскивают на куски. И за этим (снова обращусь к мнению Николая Сергеевича Леонова) «стоит поистине исполинская фигура Фиделя Кастро». В самые отчаянные моменты кубинский лидер не терял присутствия духа и находил «единственно верные шаги для выхода из лабиринта проблем». В результате: к середине девяностых годов было остановлено падение производства, страна приспособилась к новым условиям, нашла новых партнеров, растут прибыли от туристического бизнеса, растет нефтедобыча. Кроме этого – бесплатная медицина и очень высокий уровень медицинского обслуживания. Отсутствие безграмотности и бесплатное образование, безопасность для граждан страны и ее гостей.
Но вернемся в 1989-ый год. Хорошие отношения между Кубой и СССР пока сохраняются, хотя Фиделю Кастро явно не по душе многое из того, что затеял Горбачев. А мои герои любят друг друга. Им не до политики.
Написала это предложение «Им не до политики» и сообразила, что об Эрнесто этого сказать, пожалуй, нельзя. Он, конечно, многое понимал и многое мог предвидеть. Но, очевидно, надеялся, что пламенная любовь к Родине и нежная – к женщине – будут согласно жить в его сердце до тех пор, пока оно бьется. И ничто не сможет этому помешать.

Каждый день – счастье…
Рязань. Август-сентябрь 1989 года.

Полина и Эрнесто были вместе только три месяца, а им казалось – целую жизнь. Ощущение полета, восторга, обретенного счастья не покидало обоих.
Но в начале августа Эрнесто уехал домой в отпуск – и жизнь Полины  превратилась в череду неясных, расплывчатых дней, когда каждый из них был хорош только тем, что в конце концов заканчивался. Правда, стоило Эрику позвонить – и всё сразу наполнялось светом, радостью и смыслом. Он звонил не очень часто: дорого. А вот письма писал чуть ли не каждый день. Правда, первое письмо пришло дней за пять до его возвращения, а потом они уже вместе читали весточки с Кубы, где бессчетное число раз повторялось «люблю».
Целый месяц Полина была совсем одна. Антона родители увезли с собой в деревню довольно далеко от Рязани, где недорого сняли полдома у какой-то знакомой старушки. Полину звали с собой. Она никуда не поехала. Ей казалось, что ждать нужно именно дома.
Она очень скучала по Антону. Но это никак нельзя было сравнить с тоской по Эрнесто. Порою ей было стыдно: о любимом мужчине она думает больше, чем о сыне. Наверное, это оттого, успокаивала она себя, что сын – навсегда, а Эрик – как сон, который в любой момент может оборваться.
Полина каждую минуту думала о том, что выпавшее ей счастье не может длиться долго. И вместе с тем не понимала, что могло бы их разлучить? Что?
Отпуск Эрнесто заканчивался 23 августа. Когда оставалось, как предполагала Полина, буквально три дня до его возвращения, он позвонил и сказал, что задержится. Задержится недели на две. Что ж, за их недолгую совместную жизнь она привыкла и к неожиданным его отъездам, и к тому, что вместо недели, например, Эрнесто отсутствовал и десять дней, и больше – и почти никогда не звонил оттуда, куда уезжал. Ей только оставалось  ждать, что она и делала.
Но теперь… Теперь это казалось невыносимым: еще полмесяца разлуки! Где взять терпения и сил?
«Есть железное слово н а д о!» – не уставала чеканно повторять ее мама. Полина не любила этот лозунг, под которым шло в свое время ее воспитание. Но именно его провозгласила в ответ на вопрос Эрнесто, как она отнесется к тому, что ему необходимо задержаться. Он оценил:
– Ты молодец! Я тебя люблю за такие слова!
– Только за это? – горько усмехнулась она.
– Нет! За всё! Ты лучшая на земле, – поспешил исправиться он.

В день приезда Эрнесто (он все-таки позвонил) у Полины было шесть уроков (теперь она непривычно много работала: на полторы ставки). Значит, она освободится только в два часа. А Эрик, по ее подсчетам, появится дома уже в десять.
Мысль о том, что их будут разделять лишние несколько часов, отравляла существование. Полина решила во что бы то ни стало отпроситься хотя бы с двух последних уроков, что было практически невозможно. Но чудо свершилось! Завуч, со скрипом, конечно, но разрешила отпустить детей. Все были счастливы: и Полина Александровна, и ее ученики.
Однако когда Полина вышла из школы, то поняла, что ей страшно. Ей страшно оказаться дома раньше Эрнесто. Да, он уже должен приехать. А если нет? Она придет, позвонит – и никто не откроет! Получалось, что лучше не звонить, открыть дверь самой. Хорошо. Она откроет, зайдет – а дома никого… «Так еще хуже», – маялась Полина. И шла всё медленнее и медленнее.
Когда она наконец приблизилась к своему дому, ноги совсем перестали ее слушаться, или, наоборот, слишком хорошо слушались – и поэтому отказывались идти.
Она не помнила, как поднялась на свой этаж. Не помнила, как открыла своим ключом дверь.
В прихожей стояла сумка, висела на вешалке знакомая ветровка. В ванной лилась вода.
Она зарылась в эту родную ветровку лицом, жадно вдыхая знакомый запах. Эрик… Он здесь. Он дома!
В ванной стало тихо. Полина затаила дыхание. Сейчас он выйдет – и увидит ее. Сейчас…
Дверь скрипнула. Полина повернула голову и ойкнула: голый! совсем голый! Это ее почему-то жутко смутило, и она снова уткнулась в его куртку. А Эрнесто уже стоял рядом. Он молча обнял ее, прижимаясь всем телом.
– Почему же ты ничего не скажешь? – спросила она.
– Я не могу сказать, – ответил он.
– Почему?
– Я не верить, что я здесь.
– Ты здесь, – громко прошептала Полина, разворачиваясь в его руках. – Ты мой.
Она потянулась к его губам и, ощутив их вкус и нежность, не могла уже оторваться – а он, тоже не отрываясь от ее губ, уже расстегивал ее блузку.

– Ты же голодный! – вспомнила вдруг Полина, когда они уже провели в спальне часа три, не меньше.
– Да, я голодный! – дурашливо зарычал Эрнесто.
И она снова бурно отозвалась на его новый приступ страсти. Не было ни усталости, ни пресыщения; желание не иссякало, а, едва утоляясь, рождалось вновь.
– Слушай, у нас такого еще не было, – сказала Полина в момент короткого отдыха. – Это просто сумасшествие.
– Да, – согласился Эрнесто. – Я сошел с ума. Я знаю.
– И я. Мы оба сошли с ума.
– И мне это… как это будет?
– Нравится, – подсказала Полина.
– Нравится. Да. Я буду уезжать и приезжать, чтобы я сошел с ума. И чтобы ты тоже сходить с ума.
– Ты стал хорошо говорить, – похвалила Полина, чуть-чуть покривив душой. – Но лучше не уезжай. Пожалуйста.
– В следующий год ты поедешь со мной. Я уже сказал маме, папе, брату. Всем сказал: у меня русская жена. Я показал фотографии. Мама взяла себе. Сказала, ты красивая. И папа. Поедешь со мной на Кубу?
– Конечно, поеду, – ответила Полина. И подумала: «Куда ж я денусь?»

 Стоял тихий зазолотившийся сентябрь. Эрнесто не мог усидеть дома: все время тянул Полину и Антона на улицу; много снимал (он теперь был увлечен цветной фотографией).
Они гуляли у Кремля; бродили по дорогому их сердцу скверу, где познакомились; доходили пешком до лесопарка, и Антон с удовольствием проделывал этот немалый путь.
С недавних пор они жили все вместе. Эрнесто настоял на том, чтобы они забрали наконец от бабушки с дедушкой Антона, которого он звал Антонио или, чаще, «ниньо» (ребенок).
Родители Полины, познакомившись с Эрнесто, очень быстро прониклись к нему самыми нежными чувствами. И тоже стали звать Эриком. Поначалу его это очень смущало. Он знал, что «ик» – это уменьшительно-ласкательный суффикс («домик», «бантик», «кубик» и т.п.), и не совсем понимал, как можно его, взрослого мужчину, так странно называть. Из уст Полины это, по его мнению, звучало нормально, а из уст других… Но он быстро привык и не возражал против того, чтобы даже Антон называл его именно так.
В последнее воскресенье сентября, отправив «ниньо» к заждавшимся его Елене Ивановне и Александру Петровичу, Полина и Эрнесто поехали в Солотчу.
Излюбленное место отдыха всех рязанцев – Солотча – была Полине дорога как память о детстве. Когда она была маленькой, их семья всегда по выходным выбиралась сюда: иногда облюбовывали полянку в лесу, иногда располагались на крутом берегу Старицы – Лысой горе.
Каждая поездка была настоящим праздником! Все трое носились по траве или по песку, играли в мяч, дурачились, валялись на старом плюшевом покрывале с оленями. Когда было жарко –  купались и загорали. Но главным событием для маленькой Полинки всегда был обед! Она начинала о нем мечтать, когда они еще только ехали в набитом людьми автобусе. И всё время спрашивала: «А мы есть будем?» Мама с папой то смеялись, то тихо и грозно шептали: «Замолчи, это неприлично!»
Дым костра смешивался с запахом разложенной на скатерти снеди: колбасы, огурцов, помидоров, вареных яиц. Все казалось необыкновенно вкусным именно потому, что было пропитано дымом. Апофеозом была, конечно, печеная картошка!
Когда Полина пошла в школу, умерла бабушка – та, которую тоже звали Полина, мамина мама. И праздников не стало. Сначала их не хотела мама. А потом от них, наверное, просто отвыкли.
Полина надеялась, что когда она станет взрослой и у нее будут дети, то непременно возродит в своей семье традицию выездов в Солотчу. Но Громов не любил никаких вылазок на природу. Теперь же она верила: с Эрнесто ее мечта сбудется. Этим летом пока, правда, не получилось. Но ведь у них всё впереди! Будет и костер, и картошка, и барахтанье в реке.

На фоне огромной темно-зеленой растрёпанной сосны стояла высокая и худенькая, трогательная, как девочка-подросток, березка. Ее тонкие ветки с сотнями сияюще-желтых аккуратных листочков струились вниз. Листья были такими ровными, будто на дерево пролился золотой дождь и его капли застыли, превратившись в солнечные монетки, чуть заметно раскачивающиеся на ветру. Береза светилась. И. казалось, звенела.
– Слышишь? – спросила Полина.
Эрнесто понял:
– Да. – И замер.
Он не в силах был оторвать восторженных глаз от этой картины. Через некоторое время с трудом проговорил:
– Красиво.
Помолчав, продолжил:
– На Кубе очень красиво. Раньше я жил на Кубе, то думать, что…
– Когда я жил на Кубе, то думал, что… – исправила по привычке Полина, не делая поправки на романтичность ситуации.
– Когда я жил на Кубе, то думал, – старательно повторил Эрнесто, – что в России только снег, и все. Когда  приехал – был осень, как сейчас.
– Была осень.
– Да, была осень. Я обалдел.
– Откуда ты знаешь такое слово? – засмеялась Полина.
– «Обалдел»? Слово «обалдел»? Да? Все говорят – и я говорю.
Полина снова засмеялась и прижалась к Эрнесто, продолжая слушать звенящую березу. А он, обнимая ее и тоже прислушиваясь, беспокойно спросил:
– Что ты думаешь сейчас? – И сам же «исправился». – О чем ты думать?
Она не ответила – он повторил вопрос.
– Догадайся, – попросила она.
– А, знаю! Ты думать, какой Эрнесто тупой, как он плохо говорить по-русски. Да?
– Конечно, только об этом и думаю, – пошутила Полина.
Эрнесто юмора не понял и загрустил, не выпуская Полину из своих объятий, но демонстративно отвернув лицо в сторону.
– Да ладно тебе! Я же пошутила, глупый ты мой. – Полина попыталась развернуть его к себе.
Он противился, говоря при этом:
– Да, глупый. Конечно, Эрнесто глупый.
Было видно, что он уже не обижается, а тоже шутит. И тут же, глядя Полине в глаза, Эрнесто вдруг строго и серьезно спросил:
– Ты знаешь, что женщина не может быть больше умнее, чем мужчина?
– Конечно, – легко согласилась Полина, пропустив ошибку мимо ушей. – Только это должен быть настоящий мужчина, а не просто человек в брюках. Ты – настоящий мужчина.
Эрнесто радостно и благодарно засмеялся. Словосочетание «настоящий мужчина» из уст его любимой женщины звучало не впервые. И относя это определение к себе и раньше, правомерность его он ощутил только после появления в его жизни Полины. Потому что настоящий мужчина – тот, у кого есть женщина, за которую он несет ответственность.

Полине нравилось, что мужественность, сила, ум, образованность сочетаются в Эрнесто с нежностью, мечтательностью, иногда даже с сентиментальностью. Он любил всё красивое, любил поэзию и музыку. В их доме теперь часто звучали Шопен, Чайковский, Шуберт. С каким восторгом и обожанием смотрел он на Полинины пальцы, извлекающие из старого пианино «божественные», как  он говорил, звуки! Кстати, она не садилась за фортепиано много-много лет, и снова начала музицировать именно тогда, когда познакомилась с Эрнесто.
А он читал ей стихи на испанском. Называл авторов, признавался, что когда-то тоже пытался сочинять.
Полина попросила его вспомнить свои стихи, но он смущенно отнекивался:
– Это не поэзия. Так… Тебе не понравится. Ты преподаватель литературы.
Полина, удивляясь наивности Эрнесто, смеялась:
– Я же всё равно не пойму! Читай!
– Нет, – твердо и серьезно отвечал он. Я тебе почитаю настоящих поэтов. И ты всё поймешь.
Его любимое стихотворение называлось «La nieve» («Снег»). Эрнесто рассказал, о чем оно.
Когда Полина отыскала его в библиотеке в русском переводе, Эрнесто радовался, как ребенок.
– Это про тебя, – говорил. Правда, делал оговорку:  – Но не сейчас, раньше.
Полина нашла стихотворение Агустина Акосты «Снег» в сборнике «Поэзия Кубы». Ещё ей очень понравились «Сумерки». Она старательно переписала эти стихи в тетрадь, добавив кое-что из других авторов.
Тетрадь лежала на журнальном столике, и Эрнесто любил, сидя в кресле, перечитывать вслух переписанные Полиной строчки. Он делал это сосредоточенно и увлеченно, вслушиваясь в русское звучание кубинских стихов, пытаясь понять, что изменилось при переводе. И  каждый раз, серьёзно сдвинув брови, выносил один и тот же вердикт: хорошо.
«Хорошо», – думала Полина. И готова была слушать и слушать эти стихи.

Агустин Акоста

Снег

Любимая! Я в жизни не видел снегопада.
Под ясным небосводом моей родной страны,
где даже горы снежной короны лишены,
зима метет не снегом, а лепестками сада.

Поверь, что сыну юга иного и не надо:
мой теплый мир настоян на запахах весны,
и шепчет мне под утро заветнейшие сны
не воющая вьюга, а мягкая прохлада.

Тебе же нужно стужи. И это я воочью
увидел, заглянувши в твои глаза той ночью,
когда они морозно сверкали из-под век,

и, чуждая цветенью и пламенному зною,
ты ледяной скалою стояла предо мною,
а между нами падал, всё гуще падал снег.

(Перевод С. Гончаренко)


Сумерки

Вкрадчивой грустью на плечи саванне
мягко упал позолоченный вечер.
Как ни старайся, язык человечий
не подберет этой грусти названья.

Листья резные под стать филиграни,
белые ветви и стебли – как свечи…
Разве же выразит наше наречье
этой печали тончайшие грани?

Но наконец среди бледных мелодий
нужная песня забрезжила вроде.
Возликовала душа оттого,

что отыскал я заветное слово…
Только в раскатах лесного безмолвья
я лишь один и услышал его.

(Перевод С. Гончаренко)


Николас Гильен

Фортепьано


Под чьей-то учтивой рукой
поет фортепьяно так странно,
мне душу стесняя нежданно
неведомой нежной тоской.

А ветер, вздыхающий сонно,
порывы пречистого стона
таинственно вносит в мой дом.

И сердце рыдает в печали,
как если бы струны звучали
не где-то, а в сердце моем.

(Перевод П. Грушко)


Рауль Риверо

Музейное

Она покинула одно из полотен Рубенса,
свет XIX века все еще сквозит в ней,
и зеленая вечность на уровне глаз.

Она покинула одно из полотен Рубенса,
честное слово,
я сам ее видел,
у нее было женское имя. Почти осязаемая, она живет

в Москве, где я ее встретил
заснеженным вечером 1975 года.

(Перевод Ю. Исаева)


Полина чувствовала, как обозначилась какая-то новая тропинка к душе Эрнесто. Ведь при всей его близости она довольно часто неясно ощущала, что рядом с ней – человек из другого мира, чужедальнего, загадочного, непостижимого. И хотелось постичь, непременно постичь этот мир разумом и одновременно принять его сердцем. Поэтому вслед за кубинской поэзией Полина начала осваивать кубинскую прозу.
Эрнесто читал далеко не всё, что она начала приносить из библиотеки. И Полина, погружаясь в новые и новые для нее впечатления, открывала что-то и для него. Обычно она пересказывала ему прочитанное, а он, улыбаясь, заставлял по ходу уточнять детали, на которые она не обратила внимания. И она снова открывала книгу, находила нужное место и перечитывала уже вместе с Эрнесто то, что его заинтересовало.
Так, практически вместе, они прочитали роман Карпентьера «Весна священная». Потом – рассказы Питы Родригеса, потом – Хорхе Кардосо.
Доверчивость и простота новелл Кардосо произвели на Полину особенно сильное впечатление. Думалось, что именно они помогают понять мысли и чаяния далекого народа, который на поверку оказался не таким уж далеким. Как русские сказки завораживали Полину в детстве, уводя в тридевятое царство, куда она входила с широко раскрытыми от удивления глазами и вместе с тем с чувством защищенности и комфорта от уверенности в победе добра, так и рассказы этого автора не столько удивляли, сколько успокаивали своей наивной правдивостью. Но, пожалуй, самым главным было то, что в героях Кардосо, как в её Эрнесто, абсолютно органично соединялись непосредственность мысли и решительность поступков, ум и доброта, мечтательность и практичность.

Рождение сына
Рязань. 19 января 1991 г.

Всю ночь за окном беспокойно билась метель.
В луче уличного фонаря, почти заглядывавшего в комнату, неслись крупные снежные клочья. Порывы бешеного ветра нисколько не давали им задержаться, а гнали и гнали вперед, параллельно земле, и было неясно, смогут ли они когда-нибудь и где-нибудь спокойно улечься или так и будут оголтело и неприкаянно мчаться, не разбирая пути.
Погода беспокоила не только Полину, не сомкнувшую глаз и простоявшую почти всю ночь у окна, но и ребенка, который настойчиво и, казалось, возмущенно толкал и толкал ее изнутри. Уже начало светлеть, уже ветер стал потише – а он всё не мог угомониться. Полина гладила живот, ловила бугорки пяточек или кулачков. Уговаривала: ну что? что ты? поспи.
Полина тревожилась еще и оттого, что рядом не было Эрнесто: он заступил в наряд на сутки и должен был появиться только вечером. Ночи без него были всегда бессонными: в голову лезли ненужные мысли, одолевали бесконечные страхи. И только рядом с  ним она ощущала себя в безопасности: ей было хорошо, спокойно, уютно.
Полину совсем не заботило то, что они с Эрнесто не расписаны. Об этом беспокоились её родители. Об этом заговаривал он сам. А ей казалось неважным, есть ли штамп в паспорте. Такой штамп у неё уже был…  А теперь у неё был Эрнесто. Разве формальности могли бы  хоть что-нибудь добавить к этому? 
Между ними почти с самого начала установилась какая-то совершенно фантастическая связь: они понимали друг друга без слов (казалось, слова нужны только для того, чтобы Эрнесто мог совершенствовать свой русский язык), они чувствовали друг друга на расстоянии.
Однажды (Полина очень хорошо запомнила этот случай), когда у нее не было уроков, она провела несколько часов в магазине, в очереди за импортными сапогами. И была настолько поглощена мыслью, достанутся ли ей эти самые сапоги, что об Эрнесто ни разу не вспомнила. Он пришел из училища задумчивый и печальный. И сразу задал вопрос: «Где ты была? Почему ты была не со мной?»
В эту вьюжную ночь, с 18 на 19 января, Полина была с Эрнесто. Точнее, они были втроем: он, она и их сын (УЗИ показало: мальчик).
Окончательно свыкнувшись к последнему месяцу беременности со своим положением, Полина почти забыла о том, что ребенку, к которому она привыкла там, внутри себя, пора появиться на свет. И произойти это должно именно сегодня.
Дело в том, что несколько месяцев назад в какой-то день, самый обычный день, Полина вдруг проснулась с ясной и четкой мыслью: ребенок родится на Крещение. Она и не знала вовсе, когда Крещение. Знала, что зимой. Только потому знала, что словосочетание «крещенские морозы» звучало знакомо и привычно.
– Мам, ты не знаешь, когда Крещение? – Полина сразу же позвонила Елене Ивановне.
– С чего это вдруг? –  удивилась та. – Лето на дворе.
– Да так, – не стала ничего объяснять Полина.
Выяснив все-таки, что интересующий ее церковный праздник отмечается 19 января, Полина в очередной раз по пальцам посчитала месяцы, хотя и так знала, что рожать ей в январе.
Позже,  когда она уже встала на учет в женской консультации, врач поставил ей дату родов 26 января. Именно ее она и держала в голове, а цифра 19 не то чтобы совсем потерялась в памяти, а как-то акварельно размылась, утратив свои очертания и суть.
Схватки начались ближе к вечеру. Полина позвонила маме, Елена Ивановна примчалась на такси и на этой же машине увезла Полину в роддом.
Эрнесто появился там чуть позже, и остался в приемном покое, исходив его весь вдоль и поперек и шепча на родном языке какие-то слова, которые должны были помочь Полине. Елена Ивановна, понимая, что нет никакого смысла здесь находиться, пыталась объяснить ему, что всё может произойти только завтра и нужно идти домой: и ему, и им сообщат. Но он упрямо качал головой: нет, нет, не могу домой.
В 23.20 медсестра, которая прониклась к переживающему кубинцу сочувствием и симпатией, с сияющим лицом сообщила Эрнесто, что у него родился сын. Тот разрыдался, закрыв лицо руками. У него сын! А как его  жена? Как она себя чувствует? Может ли он увидеть ее? Ее и сына? Увидеть прямо сейчас?
Конечно, ничего нельзя. Вот записку можно написать. Пожалуйста. Медсестра всё толково объяснила: можно прийти завтра – и никаких цветов с конфетами,  это всё запрещается, вот будут выписывать – тогда, пожалуйста.
Счастливый и растерянный, Эрнесто не понимал, как ему дожить до утра, что делать сейчас, куда идти.
Позвонив по телефону-автомату, висевшему тут же на стене, родителям Полины и выплеснув первые восторги, Эрнесто отправился на переговорный пункт: звонить на Кубу.
Дежурная медсестра приемного покоя еще долго обсуждала с другой медсестрой – из детского отделения – поведение папы-кубинца. Многие, конечно, радуются бурно. Но так… Счастливая эта Семина. На Кубу теперь поедет. Везет же некоторым! А красивый какой этот кубинец! Интересно, кстати, какая у него жена. Надо будет пойти посмотреть. Вон какого мужа себе нашла. Нет, наши так любить не умеют…

Казалось, так будет всегда…
Рязань. Январь-август 1991 г.

Из роддома Полину с сыном забирали Эрнесто, Маркос и Антон. Мама с папой ждали дома.
Эрнесто выглядел и гордым, и счастливым, и растерянным.
Маркос был в ударе: бесконечно всем восторгался, шутил и был, казалось, не менее счастлив, чем отец ребенка.
Антон все время подпрыгивал и просил посмотреть маленького.
Ровно через неделю в дом явилась целая делегация: всем хотелось увидеть сына Эрнесто.
Полина, абсолютно не суеверная, ничего не имела против того, чтобы каждый из пришедших подержал мальчика на руках. Курсантам это доставляло огромное удовольствие: они разглядывали Алехандро, то есть Александра (Полине было приятно, что Эрнесто выбрал это имя, а Елена Ивановна и Александр Петрович испытывали чувство потрясенной благодарности), пытались ему что-то втолковать по-своему, по-кубински; обменивались впечатлениями.
Радость от рождения нового человечка выплеснулась далеко за пределы семьи. Полина и Эрнесто не успевали принимать поздравления: звонили с Кубы все Сандиносы (каждый требовал к телефону Полину, и она, вслушиваясь в незнакомые, но понятные слова, благодарно повторяла «грасьяс», «грасьяс», то есть  «спасибо»), звонили из кубинского посольства в Москве, приходили с подарками и цветами не только курсанты-кубинцы, но и русские, ангольцы, сирийцы и кто-то еще.
Казалось, так будет всегда: много гостей, много радости.
Сын (Полина называла его мальчиком или серьезно и торжественно – Александром) вел себя удивительно корректно: по ночам спал и редко плакал.
Участковые врач и медсестра были в восторге от маленького кубинца: он развивался абсолютно правильно, выдавая очень симпатичные показатели. Кроме этого, он вполне осознанно улыбался всем уже тогда, когда большинство младенцев на такое ещё не способны. «Необыкновенно оптимистический ребенок», – неизменно повторяла педиатр, начиная и заканчивая осмотр. Ей очень нравился Александр Сандинос. Рождались бы все такими здоровенькими и умненькими.

Эрнесто с момента рождения сына продолжал пребывать в эйфории, считая себя счастливейшим человеком и не уставая это повторять.
У него хватало внимания, нежности, участия для всех: жены, сына, Антона. Он спешил домой, чтобы быстрее отнять у Полины Алехандро, чтобы самому его искупать, запеленать, покачать на руках.
Полина спокойно и сдержанно наблюдала за всем происходящим как будто со стороны. Ей не верилось, что так может быть. Не верилось, что все это происходит с ней. Что самый умный, самый красивый, самый мужественный и самый добрый мужчина на свете оказался рядом. Разве она этого заслуживает? Разве в ней есть что-нибудь особенное, чтобы ее любил этот удивительный человек, больше похожий на книжного героя?
Недоверчивость и сомнение жили в душе Полины рядом с восхищением и любовью.

В августе 1991 года Республика Куба отозвала на родину всех своих граждан, учившихся или работавших в Советском Союзе. В течение трех суток должны были покинуть Рязань и курсанты военных училищ.
Эрнесто Сандинос узнал о готовящейся акции еще в конце июня, когда ездил в Москву по делу, как всегда, неизвестному ни командованию училища, ни его друзьям, ни Полине.
Из Москвы он приехал сосредоточенный и молчаливый. На расспросы жены не отвечал, только все время прижимал ее к себе и вопросительно заглядывал в глаза. От сына, как только появлялся дома, практически не отходил.
В день выхода приказа по училищу Эрнесто пришел домой раньше обычного. Сказал с порога: «У меня есть серьезный разговор».
Полина стояла перед ним с сыном на руках. Глаза у нее были как у Девы Марии, изображение которой висело рядом с фотографией Доны как дань уважения к бабушке (все остальные члены семьи были, конечно, атеистами).
Полина стояла перед ним и ничего не спрашивала. Он повел ее в комнату, усадил в кресло, взяв Алехандро на руки.
– Все кубинцы, – медленно начал говорить он, – должны выехать из Союза. Послезавтра надо быть в Москве, вылет в десять утра.
Полина смотрела на Эрнесто и по-прежнему ни о чем не спрашивала. Она пыталась застегнуть на груди халат: до прихода мужа она кормила ребенка. Пальцы не слушались. Недокормленный мальчик не возмущался, а, засыпая, спокойно сопел на руках у отца.
До отъезда оставалось полтора дня. Эрнесто понимал, что вместе с ним Полина не уедет: это было возможно, но нереально. Поэтому он старался успеть дать ей необходимые инструкции по поводу того, что нужно сделать, чтобы в ближайшее время выехать к нему.
Полина внимательно слушала, что-то записывала. И не могла, пока никак не могла представить, что она, забрав Антона и Александра, оставит родителей и поедет к Эрнесто.
Все происходящее казалось сном. Но надежды на то, что он прервется и все будет как раньше, не было.
За время подготовки Эрнесто к отъезду Полина не проронила не слезинки – словно окаменела. А он плакал, сжимая ее и сына в объятиях. При этом он что-то говорил и говорил по-испански. Отдельные слова Полина знала и понимала: «керидо» – любимая, «ниньос» – дети, «пронто» – скоро.
Скоро. Нет, она знала, где-то очень глубоко внутри знала: не скоро. И стояла у нее перед глазами одна картина.
Однажды, выйдя из подъезда (к тому времени они уже полтора года были вместе и буквально со дня на день ждали появления ребенка), Эрнесто и Полина увидели в беседке пожилую пару, на которую нельзя было не обратить внимания. Прежде всего, потому, что это не были жильцы их дома и зашли они сюда, очевидно, случайно. Кроме этого, эти двое не были просто парой – они были влюбленной парой. Далеко не молодая, но очень симпатичная женщина в изящной шляпке смотрела с восторгом на своего… мужа (если он был ей мужем), и было видно: все, что он говорит, принимается ею безоговорочно. Наклон головы и легкие утвердительные покачивания шляпки свидетельствовали о глубоком внимании и понимании. Накрашенные, в лучах морщинок, глаза были по-детски широко распахнуты, будто она слышала что-то такое, о чем никогда раньше не знала. Мужчина (лица его не было видно) что-то рассказывал, держа ее руки в своих. Иногда, увлекаясь, он принимался жестикулировать, но, спохватившись, снова брал ее за руки, как будто боялся, что она сейчас вспорхнет, как птица, и улетит, а  он не успеет ее удержать.
Была прекрасная зимняя погода. Маленький дворик с расчищенными дорожками, мягкими сугробами и заснеженными деревьями выглядел добрым и милым. Задумчиво падал снег, и сидящая в беседке пара как нельзя лучше дополняла эту уютную картину.
–  Когда-нибудь, лет через двадцать, мы тоже будем так с тобой сидеть, – сказала Полина.
–  Почему через двадцать? – спросил Эрнесто и тоже взял ее за руки. – А раньше?
Полина ничего не ответила. Она не стала объяснять, что сейчас, в этот зимний полдень, она вдруг абсолютно ясно поняла: через двадцать лет они будут рядом. А будут ли они вместе через год, два или пять – она не знала. Точнее, знала: не будут. Почему-то она это знала. И именно с этого момента она начала готовиться к разлуке, не сказав о своем предчувствии никому. Даже Эрнесто.

В самолете
12-13февраля 2005 г.

В самолете рядом с Полиной и Александром оказался высокий, подтянутый мужчина с умным, серьезным взглядом. Полина, хотя он и выглядел явно моложе своих лет (как и она сама, надо заметить), почувствовала в нем ровесника и (это выяснилось позже) не ошиблась.
Валера, так звали попутчика, сразу взял над своими соседями шефство: определил наверх сумку, уступил Александру место у иллюминатора, беспокоился, удобно ли им и т.д.
Александр, навосхищавшись всем происходящим, очень скоро заснул. А Полина с Валерой разговорились.
Они говорили о многом. Но главной темой стала Куба. Валера был настоящим фанатом Фиделя Кастро, рассказывал о нем с восхищением и даже  упоением. Полина не разделяла этого восторга. Фидель отнял у нее всё. За что она должна его любить? И вообще социализм на Кубе держится только волей одного человека. Что в этом хорошего? Она, кстати, читала о репрессиях…
– Где вы об этом читали? – строго спросил Валера.
– Не помню, – пожала плечами Полина, не желающая развивать эту тему.
И все-таки сказала:
– Есть такой журнал… правозащитный журнал «Карта». Мне совершенно случайно попался номер, полностью посвященный Кубе.
– Слышал про такой, – презрительно усмехнулся Валера. –  Ничего хорошего про Кубу там написать не могли. Потому что издается он на американские деньги. Знаете вы это?
– Нет, не знаю, – ответила Полина спокойно, хотя уже начала сердиться. Не хватало еще спорить о политике!
– А надо знать! – Валера, очевидно, забыл, что разговаривает с женщиной и  поэтому не мешало бы быть учтивее.
В ответ на его возмущенный возглас Полина улыбнулась. Улыбнулась насмешливо, недоуменно и чуть-чуть высокомерно. Слов не требовалось.
Собеседнику стало явно не по себе. Он пробормотал извинения. Помолчал. А потом всё равно спросил:
– И все-таки мне интересно… Как вы относитесь к Америке?
– Никак, – пожала плечами Полина, мучительно соображая, как закрыть тему. Ведь она ничего в этом не понимает. А главное, не хочет понимать! С какой стати он втягивает ее в бесполезную дискуссию,  в результате которой никто никого ни в чем не убедит? И истина в этом споре тоже не родится. Как и в любом другом. И крылатое категоричное утверждение на этот счет – чье-то глубокое заблуждение. Между прочим, Полина всегда это знала и никогда ни с кем не спорила, предпочитая отмалчиваться и оставлять свое мнение при себе.
Валера же, очевидно, был открыт, импульсивен и готов был доказывать свою точку зрения бесконечно долго – до тех пор, вероятно, пока собеседник не начинал соглашаться. А не соглашаться с ним было трудно: умен, начитан, харизматичен. Не случайно ему так нравился Фидель Кастро.
– Фидель достоин всяческого уважения, – горячился Валера. – Как вы не понимаете… Такой маленький остров столько лет выдерживает натиск обнаглевшей вконец Америки, диктующей свои законы всему миру. Мы, такая огромная страна, пошли у нее на поводу…точнее, стали игрушкой в ее руках. Американцы сумели воплотить в жизнь свою давнишнюю мечту – уничтожить социалистический лагерь…
«Ужас какой, – думала Полина. – Неужели эта агитация будет продолжаться весь полет?»
– Скажите, – перебила она, – а вы зачем летите на Кубу? Отдыхать или по работе?
– Ни то, ни другое. Это сложно объяснить в двух словах…
– Вы хотите встретиться с Фиделем и выразить ему свое восхищение? – попыталась пошутить Полина.
– Нет, – серьезно ответил Валера. – Видите ли… Недалеко от Гаваны похоронен мой отец. Он служил на Кубе. Погиб в шестьдесят втором. Был ураган. С таким красивым названием – «Флора». Это было во время Карибского кризиса.  Тогда наши войска стояли на Кубе. Ну вот. Отец погиб, спасая боевую технику. Правда, эти подробности мы узнали много лет спустя. А тогда пришло короткое извещение о смерти.
Полина внимательно слушала. От ее раздражения не осталось и следа. Оно вытеснилось сочувствием и уважением.
– Вы расскажите поподробней. Если можно, – тихо попросила она.

Своего отца Валера никогда не видел. Не пришлось. Его тоже звали Валерий. Валерий Воскресенский.
– И вы Валерий Воскресенский? – уточнила Полина.
– Конечно, – кивнул собеседник и продолжил. – Когда ему исполнилось восемнадцать, в армию его не забрали по болезни. А в двадцать призвали. Он только-только женился. Мать вспоминала: он переживал очень, что его в армию не брали. Тогда ведь это позором считалось – не служить. Это сейчас…
– Каждая мать желает своему ребенку добра, – понимая ход мыслей Валеры, Полина забежала вперед и попыталась за всех заступиться.
– Ребенку! – хмыкнул Валера. – Почему-то вы все, матери, забываете, что ребенок должен стать мужчиной. И должен выполнить свой долг перед родиной.
Полине опять стало неуютно и скучно. Ну не любила она высоких слов! Выдержав паузу, заметила:
– Если бы армия была такой, как раньше, если бы не было дедовщины, не было Чечни – кто был бы против, спрашивается.
– Ну, во-первых, сейчас и в армии, и на флоте дела обстоят намного лучше, чем при Горбачеве с Ельциным, которые всё развалили к чертовой матери!
– Валера, – укоризненно покачала головой Полина и указала глазами на спящего сына.
– Простите, ради Бога, – засовестился Валера, переходя на шепот. – Понимаете, не могу говорить об этом спокойно. Еще раз простите.
– А вы-то сами служили? – тоже шепотом поинтересовалась Полина.
– Разумеется. На Северном Флоте. Три года, как положено. На одном из лучших, между прочим, атомоходов второго поколения.
– Атомоход – это…
– Подводная лодка.
– Так бы и сказали, – засмеялась Полина. – Подводников уважаю.
К подводникам, о которых она имела представление только по фильмам, Полина относилась так же, как к десантникам, – с пиететом.
Она очень любила старый фильм «Командир счастливой щуки». И пыталась как-то заставить своих мальчишек его посмотреть. Ничего не вышло! Не воспринимают. Далекая от них стилистика черно-белого смыслового кино вызвала полнейшее неприятие. Как тогда рассердилась на них Полина! А умом, конечно, понимала, что это беда всего нынешнего компьютерного поколения. Кстати, «72 метра» в кинотеатре они посмотрели с удовольствием. Современная картина, где снимались почти ровесники Антона, – для них совсем другое дело.
Немного поспорив с Полиной о фильме, к которому у него, как у всех подводников, было много претензий, Валера вернулся к рассказу об отце.
Когда отца призвали в армию, его, Валеры, как говорится, и в проекте не было.
Мать рассказывала, как ездила на присягу к мужу в Ленинградскую область. Поселилась у одной местной женщины, а та «выдала» военную тайну: «Днем здесь всё тихо, а ночью идут эшелоны с нашими солдатами. Куда их отправляют, неизвестно».
Его родители были вместе всего одну ночь.
– Через девять положенных месяцев родился мальчик. Это я, как вы понимаете, – с улыбкой закончил Валера.
А Полине почему-то хотелось слушать дальше. Она потеребила Валеру вопросами,  и он продолжил.
Сначала родственники пытались добиться, чтобы его отца перезахоронили на родине, писали письма и в Министерство обороны, и Хрущёву, но им ответили, что такой возможности нет. Особенно переживала бабушка. Мать отца. До самой своей смерти сокрушалась она о том, что ничего-то о своем Валерке не знает. Бумажкам она не верила. Может, жив. А не жив, так похоронен «незнамо где», как она говорила, и не по-христиански. Очень внука любила, говорила, похож на отца сильно. А мать замуж быстро вышла. И рос Валера сам по себе. Учился неважно. А в голове всегда держал свое: поездку на Кубу. Много лет прошло, прежде чем это стало для него возможным. Вот едет.
Выяснилось, что Валера не женат. Что у него, как  сейчас принято говорить, своё дело: небольшая строительная фирма.  Семьей обзаводиться планирует, но пока не встретил настоящую любовь.
«Романтик, – соображала про него Полина. – Странно, как в одном человеке столько всего уживается».
«Симпатичная, – думал Валера. – И умная. Взгляды у нее на жизнь, конечно, не те. Но…»

От автора

Сознаюсь (хотя это и так ясно!), что мне очень близка и понятна позиция Валеры. Я человек советской эпохи, тот самый «совок», о котором особо продвинутые говорят с таким презрительным высокомерием.
Вполне сознавая, что перемены в свое время были нам необходимы, что и гласность, и перестройка, и частная собственность – всё это было нужно, никогда не смирюсь с тем, что происходит у нас сейчас. Мы, как всегда, бросились в крайность. Нет социализму, даешь капитализм! Глупость и тупость.
Отрицать идею коммунизма легко, как вообще что-либо отрицать. А вдуматься – недосуг! Конечно, когда пошли все крушить на потеху всему миру и к огромной радости и удовлетворению определенной его части – где уж тут было размышлять! Но ведь на то вы и политики, господа политики, чтобы предугадывать последствия любых деяний, а лучше не предугадывать, а просчитывать! И просчитывать не в свою пользу – а в пользу своего народа. Да кто заботился о народе? Чубайс? Гайдар? Ельцин?! И ни у кого  земля под ногами не горит. И никто из них ни в чем не кается, а всё призывают покаяться других.
Так вот о коммунизме. Недостижимо, говорят. Утопия. Человек слишком плох. Да вы его сделали еще хуже, господа хорошие! Вы, собственно, только об этом и заботились: развратить вседозволенностью,  замутить умы идеологией  потребительства и индивидуализма, заставить забыть о том, что совестливость, общинность испокон веку были присущи нашему народу. И стремление именно нашего народа, россиян, к коммунизму как к идеалу более чем естественно.
Кому-то пришло в голову приравнять коммунизм к тоталитаризму, сделать красивую и светлую идею символом несвободы и репрессий.
Кто же скажет, что репрессии – это хорошо? Никто не скажет. Это страшно. Это нельзя оправдать. Но при чем же здесь коммунизм? Отчего же рост преступности, всеобщее обнищание, войну в Чечне и т.д. те же «умные головы» не объявляют следствием так называемых демократических реформ?
Несчастье русских, как отмечено давно, – во всем доходить до крайности. Причем мы умудряемся делать это в фантастически короткие сроки, удивляя и эпатируя мудрую Вселенную, которая смотрит на нас своими глазами-звёздами и тихо покачивает головой, пытаясь предостеречь. Но увы…Нам не хватает зоркости, трезвости.
Истинно философский  взгляд на коммунизм я нашла в книге А. Зиновьева «Коммунизм как реальность» – а не у тех, кстати сказать, кто бесконечно доказывает, как хорошо мы жили раньше – им, я полагаю, не хватает широты мышления и мудрого отношения к жизни настолько же, насколько лишены этого яростные демократы типа Новодворской.
Так вот, Зиновьев пишет:
«Коммунизм не есть нечто выдуманное злоумышленниками вопреки некоему здравому смыслу и некоей природе человека, как полагают некоторые противники коммунизма. А как раз наоборот – он есть естественное явление в истории человечества, вполне отвечающее природе человека и вытекающее из этой природы. Он вырастает из стремления двуногой твари, именуемой человеком, выжить в среде из большого числа аналогичных тварей, лучше устроиться в ней, обезопасить себя и т.п., – вырастает из того, что я называю человеческой коммунальностью».
Это толкование у Зиновьева отнюдь не защита коммунистической идеи. Это взгляд отстраненный и более чем объективный.
Коммунистическая идея была, к сожалению, по-своему истолкована одними и оболгана другими.
А истина, как всегда, осталась посередине, сама по себе.
Но и на нейтральной полосе она не дает покоя своим хулителям, они хотят  растоптать и уничтожить ее.
Скорее всего, у них ничего не получится.
Человечество всегда стремилось к идеалу.
И небо всегда будет благословлять романтиков, ведущих свои корабли сквозь штормы и бури на недостижимый, но зовущий свет правды, добра и справедливости.

На родине Эрнесто
Гавана. 13– 20февраля 2005 г.

– Мама, неужели мы на Кубе? – обморочно повторял Александр, нетерпеливо  приплясывая на месте, пока они стояли у автобуса агентства «Sol y Son», собирающего своих туристов.
Он оглядывался вокруг с неистовым восторгом, который не хотел бы обнаруживать, но у него ничего не получалось. Взрослым тоже не удавалось скрыть радостного изумления, правда, они в отличие от Александра и не пытались этого сделать.
Где-то далеко-далеко остались снега и морозы, а здесь всё дышало ожидаемым и всё равно неожиданным зноем, смешанным с головокружительным благоуханием яркой тропической растительности.
Золотились и алели на зеленых клумбах неведомые цветы; кусты, казалось, с обычными листьями выглядели совсем необычными от усыпавших их ветки крупных малиновых цветов, похожих на пионы.
Сливочно плавилось от собственного жара солнце на подернутом томным маревом небе, к нему тянулись встрепанные горячим ветром макушки высоченных пальм с гладкими белыми стволами, похожими на бетонные столбы.
Суетились, подъезжали-уезжали красивые автобусы.
Всё – многокрасочно, шумно, празднично.
Это была нарядная сказка, это было роскошное наваждение, это было что угодно – только не реальность, от которой все прибывшие рейсом «Москва-Гавана» так спешили оторваться, а теперь вот никак не могли поверить в происходящее. Если такое оглушительное начало – то что же ждет впереди?
Конечно, только неискушенные новички чувствовали подобное – те же,  кто привык путешествовать, вели себя вполне непринужденно, но таких было немного.
Где-то замешкался со своим багажом Валерий, и его уже, пожалуй, не хватало. Хотя разговаривать Полине ни с кем не хотелось. Довольно было сына, который требовал ответов на свои бесконечные вопросы и теребил Полину изумленными «вау!», заставляя крутить головой по сторонам, как это делал он сам.
Когда шустрые носильщики (симпатичные мальчишки лет четырнадцати-пятнадцати) пристроили в чрево автобуса все чемоданы и сумки, гид –  молодой улыбчивый мулат – пригласил всех в автобус. Кстати, ошарашенные красотой туристы не спешили, будто боялись расстаться с увиденным, будто боялись, что им уже не придется вдохнуть этого непривычно густого, дивно сладкого воздуха. Гид вежливо поторопил разомлевших, заторможенных россиян, и они покорно и медленно стали заполнять автобус.
Валера появился как-то неожиданно и оказался почти рядом, через проход. Но поговорить не удалось (и слава Богу, решила Полина), потому что всё внимание было отдано тому, что плыло за окнами автобуса, и тому, что рассказывал гид.
Валера был сосредоточен и серьезен, Александр продолжал всему удивляться. Его прежде всего поражали проезжающие мимо машины: потрепанные советские грузовики с деревянными щербатыми бортами, американские «бьюики» и «кадиллаки» середины двадцатого века, невиданные огромные горбатые автобусы, которые, как оказалось, так и называются – «верблюды». Необычными ему казались и улицы, и здания, и люди.
А Полина пребывала в каком-то непонятном состоянии сна-реальности. Самым странным из множества ощущений было размытое приятие всего как чего-то очень близкого и родного, словно она возвратилась в свои, знакомые с детства, места. Ничего удивительного в этом, если вдуматься, не было. Просто Полина смотрела на мир глазами Эрнесто. Просто, несмотря на прошедшие без него годы,  она осталась его частью. И то, что было дорого ему, принадлежало и ей.

Полина с Александром остановились в недорогом отеле, номер в котором был забронирован через турагентство в Москве. От полного пакета услуг Полина отказалась, решив, что на месте будет легче сориентироваться. Конечно, она подозревала, что будут сложности с языком. Но она несколько лет назад пыталась освоить английский (занималась на курсах). Сашка тоже учил его в школе и показывал неплохие результаты. Кроме этого, они запаслись и русско-испанским разговорником.
Итак, нужно было грамотно распределить семь дней: успеть посмотреть Гавану, побывать в туристическом рае – Варадеро – и, наконец, попробовать попасть в город, где жил (и, может быть, живет сейчас) Эрнесто. Последний пункт программы Полина пока еще не успела обсудить с сыном и думала, как это лучше сделать.
 – Ну что? – спросила она Александра, раскладывая перед ним яркие буклеты, которыми их снабдили в агентстве. – Каковы наши планы?
Сын недовольно хмыкнул. Они уже сто раз об этом говорили: старая Гавана, крепость Эль Моро, зоопарк. Дня три нужно провести в Варадеро: там можно купаться, там дайвинг, дельфинарий и катамараны. Перечислив всё это, Александр подумал немного и спросил:
– Мам, а ты собираешься искать моего папу или нет? Мы зачем сюда приехали? Только на Кубу посмотреть?
Вот такой он был – ее сын! Непредсказуемый. Они ведь никогда не говорили о том, что если поедут на Кубу, то попытаются что-нибудь узнать об Эрнесто. Просто – всегда хотели побывать здесь. Появилась возможность – поехали. Антона не взяли с собой: у него учеба. В качестве компенсации ему обещан новый монитор и лазерный принтер, и он вполне доволен. Да… Значит, Александр тоже вынашивал тайные планы. Удивительно. Как у него хватило терпения ни разу не сказать об этом?
Кстати, всё, что касалось его отца, Александр знал с того момента, как начал что-то понимать.
В большой комнате на стене висели фотографии в рамках: Эрнесто в форме, Эрнесто с Полиной в Москве на Красной площади, Эрнесто с Антоном и младшим сыном на руках.
«Это папа», – объясняла Полина маленькому Александру, когда он еще не говорил. «Это папа», – сообщал он сам себе и всем уже в полтора года. И уже в полтора года рассказывал: «Папа далеко, папа на Кубе».
Слово «далеко» в детском сознании приобрело смысл достаточно быстро, о вот таинственное «накубе» долго не поддавалось. Маленький Сандинос чувствовал его вкус и форму: оно почему-то было похоже на яблочное пюре из маленькой баночки и на зеленый квадратик из мозаики – любимой игры, из-за которой они с Антоном всегда ссорились и даже дрались, отвоевывая каждый свое право на коробку с пластмассовыми фигурками.
– Это мне Эрик подарил! – вопил возмущенно Антон.
– Нет, мне. Нет, мне, – невозмутимо бубнил Александр и тянул мозаику к себе.
– Он не мог тебе подарить, – пытался растолковать Антон.  – Ты был еще маленький, а я – большой. Он мне на день рождения подарил. Понял?
Брат упрямо мотал головой и тянул коробку к себе, за что и получал, – и сразу давал сдачи, и снова получал, но коробку неизменно отвоевывал.
Александру было уже шесть лет, когда стараниями Полины и Антона он, наконец, понял, что Куба – это отдельное слово, что это такой остров (ему показали на карте), что это такая страна, которая находится очень далеко. Сам он догадывался, что это, должно быть, очень хорошая страна, потому что там живет его папа. Слово «Куба» он ощущал теперь совсем по-другому. У него был другой вкус – вкус «Баунти», шоколадного батончика; – оно плескалось в его сознании синим, в белых барашках волн, морем, виденным по телевизору и на картинках, светило неправдоподобно ярким оранжевым солнцем и звенело музыкой карнавального шествия, которое он видел опять-таки по телевизору.
Александр рос всеобщим любимцем. В отличие от Антона, который предпочитал никого вокруг не замечать, Сашка с удовольствием общался и с маленькими детьми, и со сверстниками, и со взрослыми. В нем удивительно сочетались порывистость с наблюдательностью, словоохотливость со склонностью к философствованию. На него не могли нарадоваться, в первую очередь, все старушки во дворе: какой воспитанный, отзывчивый, со всеми остановится, поговорит! Особенно привечала Сашку баба Маня, человек одинокий, больной, сварливый – но к Полине и ее сыновьям она относилась хорошо, потому что те всегда старались ей во всем помочь. Баба Маня жила прямо над Полининой квартирой, и если ей что-то было нужно (у нее были больные ноги, и она практически не выходила из дома), стучала по батарее (телефона у нее долгое время не было, это уж потом Полина подарила ей свой мобильный).
Александра баба Маня называла не иначе как «кубинчик». «Кубинчик-то наш, – говорила, – ох и востер. Сохнуть по нему девкам!»
Полина тоже подозревала, что Сашка будет пользоваться успехом у представительниц противоположного пола (еще с детского сада все девочки влюблялись именно в него, и  каждой он успевал ответить взаимностью), но при этом верила, что с возрастом в нем появится склонность к глубоким, сильным чувствам. Ведь он сын Эрнесто и не может быть пустым, легкомысленным и безответственным.
«Кубинчиком» Сашка был для бабы Мани – друзья звали его Кубинцем, и во дворе часто можно было услышать летящие в их окно призывы: «Кубинец, выходи!»
Полина как-то поинтересовалась, не обижает ли Александра его прозвище. Он в ответ только удивился: «Что же тут обидного? Наоборот!» И она успокоилась.
У них в семье были в ходу отдельные слова  и выражения на испанском: «си» (да), «грАсьяс» (спасибо), «пор фавОр» (пожалуйста) и т.п. Популярные восклицания сверстников «классно» и «клево» у Александра заменяло красивое «маравИйа» (чудо). Полине оно нравилось гораздо больше, чем дурацкое «вау!», от которого младший сын никак не желал отказываться, объясняя, что это самое короткое выражение восторга, а «наш язык, – поучал он, – стремится к экономичности». И все-таки дома он чаще всего использовал звучное «маравийа!» – и у Полины на мгновенье замирало сердце: интонации – Эрнесто.
Александр с гордостью носил фамилию Сандинос. Взрослея, всё больше интересовался всем, что было связано с Кубой. Но при этом никогда не мучил Полину лишними расспросами, довольствуясь данным однажды разъяснением: мама не могла уехать от своих родителей, а его отец Эрнесто Сандинос, верный долгу и Родине, не мог остаться в России. Еще Александр знал, что все эти годы никаких сведений о его отце не было и неизвестно, жив он или нет.

В тот самый момент, когда Полина пыталась мысленно соорудить ответ на поставленный сыном вопрос, зазвонил телефон. Сашка ужасно обрадовался (им еще никто здесь, на Кубе, не звонил) и схватил трубку: «Вас слушают!»
Он всегда так отвечал – «вас слушают» – и Полину это необыкновенно забавляло: уж очень не вязались его торопливые интонации и детская физиономия с этим официально-важным ответом, который он, как обезьяна, где-то с кого-то скопировал.
 – Да, всё хорошо. Да. Пока думаем. Спасибо. Одну минуту.
Александр знаками торопил подойти Полину к телефону.
– Да.
– Здравствуйте, Полина. Это Валерий.
– Да, я поняла. Здравствуйте.
– Я уже знаю, что устроились вы неплохо…
– Да. Спасибо. А вы?
– Я – замечательно. Мы с вами, кстати, недалеко друг от друга. Всего несколько кварталов. Вы уже освоили окрестности?
Были еще и еще какие-то ничего не значащие вопросы, фразы, прежде чем Валера сказал главное.
 – Полина, наша договоренность остается в силе. Я посмотрел карту. Это недалеко. Машину я уже взял.
Речь шла о том, что они поедут в тот самый маленький городок недалеко от Гаваны,  название которого Полине было так же дорого, как имя Эрнесто. Она рассказала Валере во время полета (Александр в это время читал или делал вид, что читает) свою историю. В самых общих чертах. И Валера предложил свою помощь. Дело в том, что он собирался немного попутешествовать по Кубе,  взяв напрокат машину.
– Так вот, – продолжал Валера, – на завтра и послезавтра у меня назначены встречи. А в пятницу – я в вашем распоряжении. Ну а на следующий день я махну дальше, в глубь острова. Если хотите, поехали вместе.
Поехать вместе – это было для Полины совершенно нереально. Но она поблагодарила за приглашение и обещала подумать.
Положив трубку, Полина осталась стоять у телефона. Через два дня…
Сердце ныло в предчувствии чего-то такого, что не должно случиться. Было тревожно и тоскливо. Хотелось назад, домой. В привычный, налаженный быт, в замороженное состояние несостоявшегося счастья, но вместе с тем – правильной определенности, когда есть она, дети… и ожидание. Зачем менять это состояние каким-то новым знанием?
Если Эрнесто нет на свете  – значит, не будет больше надежды, которая давала все эти годы силы, которая помогала выбираться из самых сложных, а иногда и страшных ситуаций (их было немало, особенно в недавнее перестроечное время).
А если Эрнесто жив и у него, конечно же, другая семья, то… такое тоже нелегко будет перенести.
Это поначалу неизвестность казалась невыносимой, первые три-четыре года, а потом как-то принялась и умом, и сердцем – стала частью жизни, неотъемлемой ее частью.
И теперь всё разрушить? Впрочем, есть еще два дня. Два мучительных дня…Нет! Никаких двух дней! Никто никуда не поедет. Вечером она позвонит Валере и скажет ему об этом.
– Мама! – Александр пощелкал пальцами перед носом Полины (это она так всегда делала, когда младший сын вдруг глубоко и надолго о чем-то задумывался, была у него такая привычка). – Мама! Так что у нас сегодня?
– Спокойно! – встрепенулась Полина. – У нас всё отлично! Сначала – завтракать. Потом – в турфирму, это где-то недалеко. Заказываем на завтра обзорную экскурсию, узнаём всё про Варадеро, про музей Хемингуэя... И идем гулять…
– На Малекон, –  продолжил Александр, зная, что Гаванская набережная (Малекон) – одна из главных достопримечательностей кубинской столицы.
– И обедаем в ресторане, где есть лангусты!
– Си, – сдержанно и даже несколько высокомерно отозвался Александр, примеривая к себе какую-то новую роль – видимо, испанского гранда.
Про свой вопрос, на который Полина так и не ответила, он, казалось, забыл.


Три дня Галина и Александр провели, как и задумывали, в Варадеро – потрясающем Варадеро.
Белый шелковый песок пляжей. Отели, поражавшие объёмами и глянцевой красотой. Комфорт роскошного номера с видом на простирающуюся до горизонта бирюзовую гладь океана, умиротворённо играющего мириадами солнечных бликов. Полёт на параплане над прибрежной водной полосой, в которой красиво плавали канадцы, немцы, испанцы и, визжа на разных языках, барахтались их дети. Яркое представление в дельфинарии. И ни с чем не сравнимое ощущение свободы и праздника. (Полностью отдаться этому Полине мешала тоска по Антону. Больше её ничто не мучило: она всё решила.)
«Только здесь нужно отдыхать!» – заявил Александр при первом же посещении пляжа. И спросил себя же: «Только где взять столько денег?» И ответил: «… но можно жить не в пятизвёздочном отеле, а просто построить на берегу  океана хижину».
Они с Полиной долго фантазировали на эту тему, перебивая друг друга, придумывая всё новые и новые подробности.
Александр уже знал, что в тот город, где жил (и, может быть, живёт?!) его отец, они не поедут. Он попытался переубедить Полину, но она была непреклонна. Он даже хотел поплакать. Но решил, что это будет нечестно. Видимо, мама знает что-то такое, чего он пока не понимает. В конце концов он успокоился, задумав ещё одну поездку на Кубу. Скорее всего, приедет  один. Чтобы всё нормально разузнать. Надо просто вырасти и стать таким, как дядя Валера. Эти мысли и примирили Александра с маминым решением, которое поначалу показалось ему неправильным. Да и вообще, думал он, кто знает, что получилось бы из всего этого. По большому счёту, пока в этой жизни его всё устраивало.
Когда Полина с сыном вернулись в Гавану, она позвонила Валере. На всякий случай позвонила. Он, оказалось, изменил свои планы: никуда не поехал. И очень ждал звонка.
Вечер они провели втроём.
Сначала отправились на Малекон.
Очень быстро стемнело. Зажглись огни Гаваны и неярко замерцали над тёмным океаном звёзды.
Набережная дарила многочисленным гуляющим прохладу, беспокойный шум прибоя, блеск волн и запах водорослей и мокрых камней. А особенно впечатлительным позволяла почувствовать (это случается именно ночью и именно на берегу моря) глубокое и ровное дыхание Вселенной.
Александр убежал далеко вперёд, а Полина и Валера медленно брели рядом, в унисон наслаждаясь и нарядным видом ночной Гаваны, и загадочной картиной ночного океана, и пьянящим чувством свободы и  праздности.
И только позже, когда они зашли в кафе и, устроившись в мягких креслах, тянули через трубочку восхитительный «мохито» (кубинский ром, лайм, много мяты и лёд), они начали делиться впечатлениями о Кубе (Александр с бокалом сока расположился поближе к музыкантам). Но тема как-то само собой быстро поменялась.
Возможно, на Полину подействовал коктейль. Не желая объяснять, почему они не поехали искать Эрнесто, она всё-таки хотела говорить о нём.
– Понимаешь, – объясняла она Валере, – между родиной и женщиной мужчина выбирает родину. А он настоящий мужчина. Мне нужно было ехать с ним. И, в общем-то, я была готова к этому. Но не так сразу. Сразу – не смогла. А надо было. Но родители… Антон… Это было невозможно.
Полина не заплакала – сдержалась. Но в глазах у неё стояли слёзы, и она запрокинула голову, горько улыбаясь кому-то невидимому и даже прищёлкивая в такт ритмичной музыке, наполнявшей всё маленькое кафе томной нежностью, неясным волнением и печальной радостью.
Валера, растерянный, не знал, как себя вести, что сказать. Понимал одно: он встретил необыкновенную женщину, несовременную в своей романтичности и верности и одновременно очень «реальную», как это сейчас говорят, умную и сильную. Вместе с тем он чувствовал, как устала она быть сильной, как нуждается она в том, чтобы кто-то дал ей наконец возможность побыть слабой и беспомощной, чтобы кто-то заботился о ней и её сыновьях. Готов ли он, Валера, к этому? Он пока не знал. И трезво оценивал свои теперешние чувства и мысли как порыв, который, возможно, пройдёт, поэтому старался не поддаваться эмоциям, активно заплескавшимся внутри.
Валера справился с растерянностью и заменил её конструктивностью:
– Так, Полина. Давайте продумаем план на завтра.

На следующий день рано утром они отправились в усадьбу Вихия, в дом-музей Хемингуэя. Сам музей был закрыт на ремонт, и удалось только увидеть его снаружи и побродить по удивительному парку, собравшему множество экзотических деревьев со всей Америки и не только, но и этого было достаточно для того, чтобы понять, почему писатель сбежал от развращенного, наполненного  бесполезной суетой мира  именно сюда.
Вечером гуляли втроём по Старой  Гаване: катались в нарядной коляске, которую везла симпатичная покорная лошадка вполне русской внешности, погоняемая молодым симпатичным мулатом  – он всё время поворачивался к своим пассажирам, забывая смотреть вперёд, и пытался что-то рассказать на оживленном испанском языке; полюбовались испанской архитектурой Дворца Наместников, замков Королевской Силы и Ла Пунта; побывали в маленьком уютном и вкусном музее шоколада.
Валера рассказал о своих встречах: в обществе «Родники», в медицинском центре в местечке Тарара, где вот уже много лет бесплатно лечат детей из Чернобыльской зоны.
Кубинцы покорили его окончательно. Он мог безостановочно говорить об их самоотверженности, бескорыстии, любви к свободе и независимости.
– Люди, далёкие предки которых были рабами, и люди, чьи предки пришли сюда в качестве завоевателей, – восторженно и патетически рассуждал он, – больше всего на свете ценят свободу. Вы не найдёте больше такого народа, в чьей крови не осталось ни капли рабства.
За эти несколько дней пребывания на Кубе Валера до головокружения влюбился в Гавану – так, что даже не мог высказать это словами, потому что речь шла не о политических пристрастиях, а о чувствах.
Полина тем более не привыкла открыто выражать свои эмоции. Для этого в их семье был Александр: уж он-то никогда не скупился на возгласы восторга, потрясения, радости и т. д. А  Полина радовалась и удивлялась тихо, про себя. Любуясь площадями, зданиями Старой Гаваны, старалась сосредоточиться, чтобы новые знания отложились в памяти, а новые ощущения как можно дольше не покидали всё её существо, впитываясь в него звуками, запахами, светом и цветом.
Полину необыкновенно волновала пёстрая, упругая, полноголосая испанская речь, с активными, яркими гласными. Она ассоциировалась у неё с весёлой, говорливой горной речкой, но только без перекатов и шумных бурунов, создающих скопление согласных звуков, ведь в испанском (а у кубинцев, как она поняла – особенно)   согласные – ослабленные, ленивые.
Её волновала густая, сладкая духота дневных гаванских улиц.
Волновала тяжёлая, безбрежная масса океана, достающего лицо солёными брызгами разбивающихся о каменный парапет волн, когда они гуляли с Валерой и Александром по Малекону. А ночью, в гостинице, которая находилась в двух кварталах от набережной, Полина слышала океан, ясно представляя, как он тяжело вздыхает, грузно ворочается, беспокоясь о чём-то своём, вечном. Утром его вздохи заглушал равномерный шум проснувшегося города, часто прерываемый возмущёнными, нетерпеливыми гудками автомобильных клаксонов (кубинские водители очень любят сигналить по любому поводу).
Одним словом, Полина тоже успела полюбить Гавану, полюбить Кубу. Ей, как и Валере, нравились кубинцы: и женщины, и мужчины, и дети. Они были красивы. И красили их прежде всего улыбки –  искренние, открытые. Люди улыбались на улице, в отеле, в магазине. Казалось, у них нет никаких проблем. И было видно: им не скучно и не трудно жить.

Накануне отъезда после прогулки по Малекону Валера взял такси, и троица отправилась на Обиспо (одну из улиц Старой Гаваны), нарядную, шумную, всегда заполненную туристами. Бродили. Поужинали. И снова бродили, останавливаясь у каждого открытого кафе, где в основном темнокожие артисты, пританцовывая, исполняли то что-то очень нежное и чувственное, то бунтующе-страстное – и музыка эта будоражила душу, заставляя ее ликовать и плакать, рваться ввысь, замирать, падать с какой-то головокружительной высоты и снова взмывать в черное кубинское небо.
Полина видела, как Александр не может спокойно слушать, как он подергивает плечами, коленями, прищелкивает ей в такт пальцами.
В одном из кафе, куда они зашли выпить кофе, он не выдержал, подбежал к музыкантам и начал танцевать вместе с ними к неописуемому их восторгу. Пожилой негр в сомбреро, не останавливаясь и не прекращая потрясать маракасами, что-то спросил у Александра – тот, продолжая танцевать, прокричал ответ неизвестно на каком языке. Артист восхищенно поцокал языком, выразительно повращал глазами-маслинами с синеватыми белками.
– Он настоящий кубинец, – сказал Валера, восхищенно наблюдая за Сашкой и тоже пританцовывая.
Полине стало страшно. Это было ослепительно-острое мгновенье, когда ощущения не успели превратиться в мысли. Только горький вкус возможной потери, только удивленное смятение от того (это уже позже оформилось словами), что ее сын принадлежит не только ей, что он часть этой далекой страны и этого народа, и голос отцовской крови может оказаться сильнее любви к ней, матери.
О господи! Ну зачем эта музыка так покоряет своей безудержной страстью, зачем она забирает тебя всего, даже если в твоих жилах течет вполне прохладная европейская кровь? Схватить Сашку в охапку и ехать быстрее домой, где так спокойно и хорошо, где они вполне счастливы втроем: Полина и ее сыновья. И никто им больше не нужен! Никто!

В день отъезда (они улетали вечером) Валера, Полина и Александр съездили к монументу советским воинам. Валера уже побывал там. И ему было приятно, что Полина выразила желание увидеть и памятник погибшим на Кубе русским солдатам, и могилу его отца.

В самолете Валера снова вернулся к вопросу, который его по-настоящему волновал, потому что параллель "он, Валерий Воскресенский, и его погибший отец" и "Александр Сандинос и его отец,  Эрнесто Сандинос" была слишком очевидной. Ему казалось, что он чувствует за двоих: и за себя, и за этого пацана, который ему страшно нравился. Хотя толково объяснить свои чувства он бы не смог: не мастер он этого дела – объяснять то, что происходит с твоей собственной душой.
– И все-таки я не понимаю, почему мы не поехали в этот город, – сказал он Полине, выбрав момент, когда Александр увлеченно глазел в иллюминатор и не должен был слышать их разговор.
– Можно, я не буду ничего объяснять? – устало отмахнулась Полина.
Валера помолчал. А потом упрямо продолжил:
– … тем более, вы написали его семье, что приедете.
– Много лет назад я отправляла по этому адресу письма чуть ли не ежедневно. Ответа не было. Может, и теперь письмо не дошло.
– Тогда была совсем другая ситуация. Отношения с бывшим СССР были разорваны. Понимаете? Сейчас уже все по-другому. Вы же сами видите!
– Я умоляю… Давайте не будем…
Полина прикрыла глаза, показывая, что разговор окончен. Но буквально через несколько секунд сказала:
– Я отправила им еще одно письмо из Гаваны. Объяснила, что приехать не смогу. Извинилась. Кстати, написала номер своего телефона.
Валера молча покачал головой, показывая: Полина все равно не права.
– Знаете, как сложно писать, когда не знаешь, к кому обратиться. – Ей все-таки хотелось, чтобы Валера посочувствовал. – Я написала на имя матери Эрнесто. Когда-то мы с ней даже пытались говорить по телефону. Я по-русски, она по-испански. Но сейчас я ведь даже не знаю, жива ли она. А что касается того, жив ли…
Нет, говорить было невозможно. Она прислонила к лицу ладони.
Валера развернулся к Полине, погладил ее руки, прикоснулся к ним губами. Обнял. Поцеловал в висок, в шею. Полина не сопротивлялась. Ей так не хватало тепла. И нежности. И понимания.

От автора

Мне пришлось вылететь из Гаваны на неделю раньше срока. Было очень сложно поменять билет. Но мне помогли.
Я летела домой, успев, как и мои герои, влюбиться в Кубу и кубинцев, успев познакомиться с удивительными людьми, но не успев сделать главного.
Печальные известия из дома омрачили мою поездку и сделали невозможными ни многие намеченные экскурсии, ни поездку в маленький городок под Гаваной, где я, возможно, могла бы что-то узнать об отце замечательного мальчика – «половинки» (папа – кубинец, мама – русская), сына моей одноклассницы. Я, конечно, оставила все данные моим новым друзьям в надежде, что что-то прояснится.
В самолете я почти не думала о несчастье, постигшем меня, потому что это было пока далеко, за океаном, и сердце отказывалось верить в происшедшее – я вспоминала столицу Кубы, ее дома, ее запах, ее людей – и незнакомых, и тех, встречу с которыми мне подарила судьба, – воодушевленных, открытых, искренних, добрых.
Мигель. Он встречал меня в аэропорту, вручив листок с крупно напечатанным заголовком: «ESCRITORA RUSA LIUDMILA ANISAROVA. PROGRAMA DE ACTIVIDADES DURANTE SU VISITA A CUBA DEL 14 AL 28 DE FEBRERO». Это была программа моего визита на Кубу. Я  «escritora rusa» – русская писательница. Очень основательно. Меня ждали, и это было приятно. Вместе с тем я ощутила ответственность, о которой, авантюристически пускаясь в это далекое путешествие, почти не думала. А ведь я представляла здесь, за океаном, Россию – не ту, которая когда-то была так близка кубинцам, а совсем другую, новую, непонятную им (а недавно и враждебную), но с которой они снова готовы были дружить. А оказалось, что я оттуда, из СССР, своя. По-моему, это было приятным открытием и для Мигеля (очень внимательного, интеллигентного человека, которому я необыкновенно благодарна за чуткость и прекрасную организацию «визита русской писательницы» в Гавану), и для Сиомары, которая, отложив множество своих дел, была практически постоянно рядом со мной, знакомя меня со своей страной.
Сиомара – удивительная женщина, красивая, добрая, с юмором. У нее прекрасный русский язык. И почему-то совсем русская душа. Может, от знания нашей литературы, от глубокого проникновения в нее и трепетной любви к ней – такой, какая дана, увы, далеко не каждому из живущих в России.
Сиомара училась в Москве, защитила в Москве диссертацию. Преподает русский язык в Гаванском университете. Мне становится уютно и тепло, когда я вспоминаю о ней, когда вспоминаю ее гостеприимный дом, ее семью. Вспоминаю ее глаза – лукавые, лучистые, улыбку – открытую, добрую.
Сиомара познакомила меня с Анной Борисовной – еще одним удивительным и светлым человеком. Понятно, что Анна Борисовна – русская. Тоже преподаватель университета. В свое время приехала сюда, в Гавану, со своим мужем-кубинцем, где, несмотря на все трудности, на то, что очень долго не была на родине, живет вполне счастливо – и это видно. Счастливую женщину всегда видно.
Вот еще о чем хочется сказать. О том, как ценят кубинцы поэзию нашего Сергея Есенина. У Сиомары целая полка книг – Есенина и о Есенине. Большинство – на русском. Она и воспринимает его именно на русском.
У Алекса Паусидеса, председателя Союза писателей и деятелей культуры Кубы, свой Есенин – испанский (Алекс не говорит по-русски), но глаза его, когда  мы беседовали о поэте, блестели не меньше, чем глаза Сиомары.
– Вы из Рязани? – воскликнул он изумлённо при знакомстве. И сразу начал читать.
«Низкий дом с голубыми ставнями», – перевела Сиомара. Дальнейший перевод не требовался.
Я слушала Есенина на испанском. Сначала было что-то вроде бунта в душе. Недолго. А потом – восхищение. И благодарность. И понимание того, что Сергей Есенин – на любом языке Есенин, «зеркало русской души».
Почему я говорю про «зеркало русской души»? Дело вот в чем. Сейчас, когда я пишу эти строки, в ноябре 2006 года, я уже знаю, что в мае этого года в Гаване состоялся ежегодный Международный фестиваль поэзии (в этот раз он был посвящен славянской поэзии), и тема одной из конференций в рамках этого фестиваля звучала так: «Лев Толстой и Сергей Есенин – зеркала русской души». Названая тема, на первый взгляд, может показаться несколько наивной и излишне прямолинейной. Однако она действительно отражает глубокую привязанность, любовь и искренний интерес кубинцев к творчеству тех, кто олицетворяет для них не только русскую литературу, но и народ в целом.
Мы, пожалуй, побоялись бы поставить два этих имени рядом. Толстой для нас грандиозен и хрестоматиен, Есенин – родной, близкий, свой. Но разве можно поспорить с заявленным в Гаване тезисом, в котором – очевидное, особенно в части, касающейся Есенина?

Жизнь продолжается…
Рязань. 20 марта 2005 года.

После поездки на Кубу прошёл месяц. Полина уже настолько включилась в работу, что недавнее путешествие казалось чем-то заоблачно-нереальным, будто в книжке прочитала про далекий красивый остров, где живут открытые, жизнерадостные и независимые люди, которые больше всего на свете ценят свободу. Собственно, она знала об этом давно – знала от Эрнесто, и судить о кубинцах могла по нему и по его друзьям, но именно после поездки Куба стала ближе, понятней, родней. И всё равно казалась сном. Потому что в реальности была работа, работа и еще раз работа. И быт, на который сил катастрофически не хватало. Да и детям хотелось бы уделять больше времени и внимания, но увы…
Полина сидела с документами за письменным столом и пыталась сосредоточиться. Не получалось. Даром пропадало драгоценное время, когда никто  не отвлекал и не мешал (и Антон, и Александр редко в эти вечерние часы сидели дома: у каждого свои дела, у одного – спортивные, у другого – музыкально-танцевальные). Телефоны она на время отключила, что делала крайне редко: нельзя терять клиентов. Но очень хотелось покоя и тишины. Завтра – сразу две важные сделки, нужно как следует проверить все бумаги.
Полина пыталась сосредоточиться, но думать ни о чем не хотелось. Она встала из-за стола и вышла на балкон, накинув куртку. «Подышу немного, – решила, – может, тогда дело пойдет».
Распахнув окна застекленной лоджии, Полина сначала беспокойно выглянула вниз: не идет ли кто-нибудь из её мальчишек; увидела соседок на лавочке и уловила обрывки вечного разговора про пенсии и про цены; с досадой прислушалась к ругани, летящей с соседнего балкона… И, наконец, отметая от себя чужую жизнь, расслабилась, начала бездумно глазеть со своего третьего этажа на все вокруг: на ближние и дальние дома, на фонарные столбы, на четко прорисованные черные ветки голых деревьев на фоне спокойного в своей огромности, отстраненного от земной суеты и неразберихи неба.
Сумерки, спешащие стать синими, смешались с уходящим малиновым светом заката – и получился бледно-фиолетовый вечер, сырое дыхание которого возвращало в какой-то из таких же вечеров Полининого детства.
Это был совершенно определенный вечер – со своим запахом, со странными деталями, зачем-то сохраненными подсознанием: эмалированное белое ведро в углу балкона, и желтая мамина кофта, сохнувшая на веревке, и радостный гомон во дворе, в котором выделялся голос Васьки Татарникова из соседнего подъезда.
Это было много-много лет назад. И это был ничем не примечательный весенний вечер… Только белое ведро. Мамина кофта. И Васька Татарников.
Хотелось дальше и дальше раскручивать блестящую шёлковую нить детских воспоминаний, но что-то мешало. Немного помучившись, Полина поняла, что именно. Буквально полчаса назад она в одной из бумажек проставила (вот в чем дело!) дату: двадцатое марта. Она, конечно, помнила, какое сегодня число. С самого утра помнила: работа такая, что ничего нельзя ни перепутать, ни забыть. Это у Люськи всегда всё в голове перемешано. Поздравлений с днем рожденья, например, от нее никогда не дождёшься  вовремя: или за день-два поспешит позвонить, или дня через три объявится. Оправдание одно: с числами не дружит, профессиональная домохозяйка. И что примечательно, ей не приходится думать о хлебе насущном: бывший муж, родители, любовники –  все, можно сказать, сообща содержат ее и детей, она и в голову ничего не берет. Нет, Полина нисколько ей не завидовала: у каждого своя судьба. У нее вот такая доля – ни на кого, кроме себя, не надеяться и не рассчитывать.
Так вот то, что сегодня двадцатое марта, Полина знала. Но только сейчас, вечером, и здесь, на балконе, память, спохватившись, выделила этот день из череды других.
Вот уже шестнадцать лет несколько мартовских чисел имели для Полины особое значение. И она любила перебирать их, как рассыпавшиеся бусины, закрепляя за каждой бусиной-числом свое место.
Шестого они познакомились. О, это такая смешная история! Она была, как разъяренная фурия: кто разрешил фотографировать моего ребенка?! А он так растерялся, бедный… И забыл все русские слова!
Восьмого он ждал ее у подъезда.
Пятнадцатого не пришел на свидание.
А вот двадцатого… Двадцатого всё и определилось! Хотя это была всего лишь третья встреча. Нет, всё стало ясно уже шестого. Или восьмого?
Как-то Люська спросила Полину: «Разве можно жить только прошлым?» «Живу», – ответила Полина. Люська осеклась, замолчала, а ей так хотелось развить тему «Жизнь проходит». Поговорить о том, что нет никакого смысла ждать Эрнесто, которого, возможно, давно нет в живых. А если он жив, то значит забыл и Полину, и сына, и любовь. Тогда, тем более, нужно как-то устраиваться. Ну нельзя жить воспоминаниями! «Можно», – ответила бы Полина. Она не хотела выходить замуж (кандидатуры были), потому что была уверена, что не должна связывать себя ни чувствами, ни обязательствами – ничем, что могло бы помешать потом, когда вернется Эрнесто. «А если не вернется? – наверняка бы спросила Люська. – Ведь столько лет прошло…» Полине нечего было бы ответить. Разве она могла кому-то что-то объяснить, даже если самой себе – невозможно?
Она знала (для себя – знала), что должна быть свободной, во-первых. А, во-вторых, разве мог кто-нибудь заменить Эрнесто? Из тех, кто появлялся в ее жизни раньше – точно, никто. Ну, а теперь…
Валера? Он очень хороший. Умный, честный, порядочный. Правда,  зациклен на политике. И взгляды их, прямо скажем, не совпадают. Хотя у Полины никаких особенных взглядов и нет. А у него есть. В этом и проблема, собственно. Непонятно, как с ним быть. Звонит, приглашает в гости. Полина пока ссылается на занятость. Люська, естественно, изо всех сил уговаривает не отталкивать его. Кстати, и Александр делал какие-то пространные намеки: мол, он, если что, ничего не имеет против дяди Валеры. Может, и правда, не отталкивать? Встретиться. А там видно будет. Во всяком случае, он ей интересен. И поцелуи его тогда, в самолете, были ей приятны. Ей нелегко было удержаться, чтобы не ответить на них. Хотя… О чем это она? Во-первых, рядом сопел Сашка. Во-вторых… разве тогда можно было думать о ком-нибудь, кроме Эрнесто, и о чем-нибудь, кроме того, что она по-прежнему ничего о нем не знает и, главное, не захотела узнать?
Весь месяц Полину мучила эта мысль: правильно ли она сделала, что не стала искать Эрнесто?
Да, она испугалась. Испугалась именно тогда, когда возможность получить ответ на вопрос, жив ли он, была абсолютно реальной. И она не использовала ее. И сейчас снова и снова понимала, что приняла единственно верное решение.
Как бы она жила теперь, если бы знала, что его больше нет на свете? И каково было бы ей, если бы она увидела его в кругу новой семьи?
Наверное, кто-нибудь здравомыслящий (Люська к ним, слава Богу, не относилась) мог бы спросить ее, Полину: а зачем же ты, голубушка, поехала туда? И она, считающая себя тоже вполне здравомыслящей, ответила бы: не знаю.
И все-таки Полина ни о чем не жалела. Ни о чем. Она увидела родину Эрнесто. Она стала ближе к нему. И сын их безмерно счастлив, что побывал на Кубе. По двадцать раз в день пересматривает фотографии и мечтает, что поедет туда снова, когда уже станет взрослым. Заявляет: «Ну, я-то тогда всё разузнаю!» Задумал учить испанский. Уже выискал в какой-то газете объявление о курсах. Пусть. Эрику будет приятно.
Полина снова вернулась к бусинам заветных чисел, которые хранила и лелеяла память, не уставшая перебирать лучшие дни, часы, минуты ее жизни.
Восьмого марта была их вторая встреча. Он ждал ее у подъезда. Как она хотела, чтобы ждал! И как не поверила глазам своим, когда увидела! Антон высмотрел его еще раньше. И обрадовался. Вот странно, что он так обрадовался. Он же такой дикий у нее всегда был. И они пошли гулять втроем. И еще ничего не зная об Эрнесто, она сразу почувствовала: это ее мужчина.
Что это было? Откуда могла взяться уверенность в том, что они, как ни банально это звучит, созданы друг для друга? До близости было еще так далеко, а она уже понимала, что хочет принадлежать только ему, что хочет родить от него ребенка. Полина никогда бы не поверила, что такое бывает, если бы это не произошло с нею самой. Но произошло это только потому, развивала она мысль дальше, что встретила именно Эрнесто, а не кого-нибудь другого. Ведь ни до, ни после него с ней ничего подобного не случалось. «Только раз бывает в жизни встреча…» Только раз. Или не бывает. Не бывает совсем.
Полина, в тысячный раз обдумывая всё это, поражалась самой себе. Ведь она, хоть и начиталась в свое время книжек, давно стала (жизнь ее такой сделала!) абсолютной реалисткой, скептически относящейся к любому флёру и розовым очкам. Ей ли, умеющей зарабатывать деньги, вращающейся в мире сугубо деловых отношений, требующих жесткости, хватки, трезвого и холодного расчета, верить в романтические бредни о верности и вечной любви?
Она, собственно, и не верила. Точнее, никому никогда не призналась бы, что верит. Даже самой себе.
Своему случаю Полина находила вполне рациональное объяснение: она до сих пор одна, потому что, действительно, не встретила никого лучше Эрнесто. И в силу своего максимализма (а на самом деле, и романтизма, в котором ей так не хотелось признаваться) она не желала принимать от судьбы тех скромных подарков, которые ей посылались. Или всё, или ничего! И опять это была не вся правда. Правда была все-таки в том, что Полина предчувствовала их встречу, скорее всего, нескорую. И то, что она до сих пор находилась в неведении, давало надежду на эту нескорую встречу. Так что правильно она сделала, что не стала его искать. Правильно!
От теоретических рассуждений Полина снова вернулась к воспоминаниям. Все-таки именно двадцатого марта, ровно шестнадцать лет назад, случилось самое важное. Пятнадцатого он не пришел к памятнику Ленина, как они договорились. Не пришел. Она была жутко раздосадована. И решила, что теперь они уже, точно, никогда не увидятся. Было невыносимо больно и обидно.
А двадцатого утром, едва Громов ушел на работу, забрав Антона (он заводил его по пути в детский сад), зазвонил телефон.
Полина собиралась в школу к третьему или четвертому  уроку – точно не помнит, да это и неважно. Так вот. Зазвонил телефон. А она еще подумала: кто это может быть? Обычно в это время никто не звонит.
На ее «але» сначала помолчали, а потом очень неуверенно спросили: «Па-ли-на?»
«Па-ли-на?!» Это было одновременно вопросом, и утверждением, и восклицанием.
Как он узнал номер её телефона? Узнал – и всё. Он почему-то никогда об этом не рассказывал.
Какое счастье, что она была в тот момент дома одна! Ведь в противном случае пришлось бы сказать: «Вы ошиблись». И положить трубку. И Эрнесто больше не позвонил бы. Никогда.
Когда Полина вспоминала это, то испытывала холодящий ужас от этого бездонного, зияющего пустотой «никогда».
Они встретились вечером. «Я. Тебя. Люблю», – сказал Эрнесто, тщательно проговаривая каждое слово. И она поверила, хотя и слышала, что темпераментным кубинцам такие слова даются легко. «Тэ кьеро», – тысячу раз повторял потом по-испански Эрнесто. И Полина знала, что это одновременно обозначает и «я люблю тебя», и «я хочу тебя». И отвечала: «Тэ кьеро тамбьен» (я тоже люблю тебя).

«Бамс-с!» – звонко вскрикнула какая-то крышка, которую уронили на лоджии этажом выше. Ее уронили – она покатилась. Тяжело прошаркали бабы Манины больные ноги. Вот она закряхтела, поднимая крышку, вот прошаркала обратно – и бум! – водрузила крышку на кастрюлю или ведро.
Скрипнула дверь: верхняя соседка ушла домой, не вдохновившись ни видом, ни воздухом весеннего вечера.
Полина порядком продрогла, но уходить ей не хотелось.
Уже стало совсем темно. Одно за другим вспыхивали, казалось, уютным светом окна в домах напротив, но люди в них мелькали какие-то нерадостные.
Заканчивался еще один день, не подаривший ничего нового – только воспоминания, которыми (Полина была в этом абсолютно уверена) можно жить, если они того стоят.

Эпилог
Россия. Рязань. 25 июля 2008 г.

Ах, как не хотелось Полине в это утро подниматься с постели! Слишком сладок, хоть и непонятен, был сон. Слишком устала она накануне. И слишком хлопотный предстоял день. Всё это уже всплыло в ее сознании, хотя не отпускающий сон отчаянно боролся с ним.
Едва она встретилась неясным взглядом с наступившим утром, как в голове ее мелькнула еще одна неоформившаяся мысль, в которой отчетливо проступило одно лишь слово – «сегодня».
«Сегодня должно что-то произойти», – твердо сказала Полина самой себе, умываясь.
«Должно произойти что-то хорошее», – продолжила она эту мысль минут через десять, за завтраком.
Из хорошего Полина ждала: появления клиента, который захочет наконец купить зависшую квартиру на Первомайке, отчаянно не поддающуюся продаже; звонка Антона, уехавшего позавчера со своей девушкой в Сочи; а главное – конечно, это было самое главное! – результатов зачисления. Дело в том, что именно сегодня решалась судьба Александра, успешно сдавшего экзамены в десантное училище, в котором много лет назад  учился его отец и которое с некоторых пор называлось военным институтом.
Когда-то Полина очень хотела, чтобы младший сын стал офицером. А потом решила: с его светлой головой и прекрасными ораторскими способностями он должен идти в юристы. Убеждала, как могла. Он же в ответ строго спрашивал: «А Родину кто будет защищать, если все подадутся в юристы, экономисты и бизнесмены?» Спорить с ним было бесполезно.
Так вот. Экзамены – позади. Но надо пройти еще мандатную комиссию (она назначена на сегодня). Вдруг этой самой комиссии, волновалась Полина, не понравится фамилия Сандинос. Однако все ее сомнения по этому поводу,  пожалуй, плавали на поверхности – сердцем она знала: Сашка уже курсант. Эта уверенность рождала в ее душе чувство, которое Полина, не любительница высоких слов, затруднялась определить. И все-таки это была гордость. Она воспитала хорошего сына. Эрнесто был бы им доволен.

Часы на кухне показывали без пятнадцати восемь, когда зазвонил телефон. Это было рано для всех: и для клиентов, и для Люськи, которая, став совсем недавно бабушкой, так и осталась легкомысленной Люськой с торчащими рыжими кудрями .
«И кто бы это мог быть?» – размышляла Полина, не торопясь поднимать трубку, но чувствуя, как все ее тело начинает пробирать легкий озноб.
– Алё? – Голос ее был спокоен, хотя это стоило огромных усилий: она с трудом справлялась с дрожью в руках и коленках.

– Полья, это ты? – спросили где-то очень далеко.
Этого не могло быть. Этого никак не могло быть.
Полина прислонилась к стене, сразу потеряв все силы, которых у нее, как подтверждала вся ее прошедшая жизнь, было немало.
– Полья! Ты слышишь меня? – кричали там, далеко.
–Дд-а-а, – трясясь, ответила она шепотом. И испугавшись, что ее не слышно, собрав остатки сил, громко и четко проговорила – Да! Я слышу тебя, Эрнесто.


Куба. Маленький город недалеко от Гаваны.
25 июля 2008 года.

На каменистом берегу океана, на одном из небольших валунов, сидел человек. Он жадно смотрел на бегущие к берегу волны, на размытую полоску горизонта, пытался впитать взглядом и всем существом своим всё сразу: и бескрайнее море, и тяжелое небо с нагромождением перламутрово-сияющих облаков, и настырный ветер, бросающий в лицо веселые брызги разбивающейся о камни воды, и пьянящий запах Родины, который никогда и ни с чем не перепутаешь, потому что он узнается раньше, чем вкус материнского молока.
Эрнесто Сандинос, вновь обретший и свое имя, и свою страну, сильный и мужественный человек, не мог справиться со своими чувствами. Он плакал. Он плакал от счастья. Он плакал от горя: не все дождались его.
Много лет назад умерла бабушка Лусия. И на стене в ее комнате уже не висела выцветшая фотография Доны.
А за две недели до приезда Эрнесто скончался отец. Он, сколько все его помнили, никогда и ничем не болел. И вдруг слег с тяжелейшим воспалением легких, оказавшимся той самой притаившейся болезнью, которая, увы, пока ещё неизлечима.
Именно то, что это случилось совсем недавно, не давало покоя, приводило в состояние горького недоумения, заставляло страдать от несправедливости и несовершенства текущей реальности, которая называется жизнью, – хотя он, Сандинос, не привык предъявлять к ней никаких претензий, принимая со всей ее жестокостью, беспощадностью, непререкаемой властью.
В ситуациях, когда необходимо было победить обстоятельства, Эрнесто бывал не раз. И, всегда понимая сложность поставленной задачи, он знал, что сделает не только возможное, но и невозможное, видя, чувствуя, осязая нужный результат. Но сейчас он ощущал беспомощность, слабость, растерянность.
Там, далеко от дома, Эрнесто всегда понимал, что когда вернется (если вернется), кого-то из близких уже не будет в живых. Разум его соглашался  с неотвратимостью смерти, но душа ни тогда, ни теперь не желала мириться с потерями: бунтовала и плакала.

Он любил отца. Любил, быть может, чуть меньше, чем мать, если это только можно сравнить, если это только можно измерить. Скорее всего, чувства к отцу были просто более сдержанны, что вполне естественно. А теперь так хотелось сказать ему что-то очень нежное и теплое – то, чего не было сказано в свое время.

Эрнесто знал, что сейчас его никто не видит и он может предаваться своему горю, не стыдясь ни слез, ни слов, которые вырывались из его уст и заглушались шумом прибоя.
Он говорил с отцом.
Он говорил с самим собой.
Он просил у всех, кто так долго ждал его, прощения, хотя знал, что ни в чем не виноват.
Он думал о матери (она так постарела), о брате Мигеле (он стал очень похож на отца).
И, конечно, он думал о своей семье в России.
Сейчас он не беспокоился о том, как дальше сложится жизнь, не рисовал в своем воображении никаких картин – он только твердил: «Я их увижу!», и разглаживал на колене письмо Полины,  и всматривался в фотографию Алехандро – это было прислано из России в 2005 году. В письме Полина обещала приехать, но не приехала. Родители ее очень ждали тогда. Потом была еще одна весточка от нее, там был указан телефон. У нее, оказывается, давно поменялся номер. И он позвонил по этому номеру. Если бы его не было, он все равно нашел бы ее. Как нашел девятнадцать лет назад.
Долгие годы, проведенные Эрнесто на чужбине, казалось, притупили в нем чувства родства, близости, обладания, обострив и усилив другое –  невероятную интуицию, умение уловить запах опасности,  молниеносную реакцию, безжалостность.
Иногда ему казалось, что он уже и не человек вовсе, а готовый к прыжку зверь, хитрый, жестокий, коварный. Но, попав в родной дом, увидев слезы матери, услышав голос Полины по телефону, обрадовался: он всё тот же нежный, любящий Эрнесто, которого по-настоящему ждали, за которого истово молились, который по-прежнему очень нужен своим близким.
В течение нескольких дней Эрнесто Сандинос утрясет все формальности и полетит в Россию. Разрешение на эту поездку уже получено. Как хорошо, что многое изменилось и отношения с Москвой вновь потеплели. Он очень боялся, что такой возможности – увидеть жену и детей – у него не будет. Он даже старался не думать о будущем. Потому что знал, что не принадлежит себе, а принадлежит своей стране, как положено настоящему мужчине. Это он сейчас расслабился, когда уже известно: едет. А если бы этого не было, значит,  снова зажал бы эмоции в кулак и продолжал бы выполнять свой долг.
Обо всем, что происходило с ним в течение долгих семнадцати лет, Эрнесто старался не вспоминать. Зачем? Задача выполнена. Этого достаточно. Он, кстати, представлен к награде. Это приятно, конечно. Но если бы награды не было, Сандинос, пожалуй, нисколько бы не расстроился. Он просто честно делал свое дело. Он же мужчина, офицер. И рассуждать об этом бессмысленно, глупо, неконструктивно. Пусть рассуждают о жизни те, кто не способен ее отдать служению Родине и Революции. Он способен.
Мысли о чести и долге переплетались с другими. Пресвятая Дева Мария! Она позаботилась о его женщине – любимой, единственной. Полина жива. Здорова. Вырастила детей. И еще – она свободна!
Сколько раз за эти годы Эрнесто сжимал челюсти от ревности,  представляя ее с другим. И тут же останавливал себя, желая лишь одного, чтобы помнила его, чтобы не проклинала. Чтобы поняла и простила.
И она простила! Он услышал это по голосу. Они ждут его: Алехандро, Полина, Антонио. Это его семья!
Не в силах в этом состоянии что-либо планировать, Эрнесто все-таки представлял, как привезет их всех на Кубу. И в голове счастливо мелькало: надо строить дом!
И все-таки он был далек от конкретных планов, ликуя сердцем оттого, что у него есть Полья, самая замечательная женщина на свете. Что у него есть сын, Алехандро Сандинос, гражданин Кубы.
Он готов был делиться своей радостью со всем, что его окружало, – с океаном, ветром, поредевшими к вечеру облаками,  с разморенно-усталым солнцем, которое плавно погружало в воду свои раскаленные бока.
За спиной Эрнесто послышались шаги. Это Мириам пришла к сыну, решив, что он достаточно долго побыл один и она ему уже не помешает. Ей так много хотелось ему рассказать. Он-то ничего не расскажет. Впрочем, ей было достаточно просто посидеть рядом, положив свою седую голову ему на грудь и гладя своими постаревшими руками его руки – по-прежнему красивые и сильные – руки настоящего мужчины. Да, они с Хосе воспитали настоящего  мужчину. Хосе это знал всегда. Он знал, что его сын никогда не струсит, никогда не предаст, что он всегда будет там, где нужны отчаянная голова и благородное сердце. И умирая, он продолжал верить, что Эрнесто жив. Просил Мириам, чтобы она не спешила вслед за ним, а ждала их сына. И она дождалась.


Россия. Рязань. 30 июля 2008 г.

Звонкий дождик весело выстукивал по железной крыше беседки свою незамысловатую мелодию. Иногда он, задумавшись, замолкал, потом опять принимался за дело: капли падали сначала редко, а потом снова сыпались как высушенный горох из полного ведра. Остро пахли люпины, перебивая запах розовых лохматых пионов, которыми был засажен весь двор.
В беседке разговаривали.
– Ты… стать… красивая еще больше…
– Ты хочешь сказать: ты стала еще красивее. Так?
– О кей. Ты стала еще красивее. – Фраза была произнесена верно, но с сильным акцентом.
Эрнесто заметно нервничал, оттого что не мог сказать всего, что хотелось сказать. Он то щелкал пальцами, то хлопал себя по коленям. А то вдруг замирал, внимательно вглядываясь в глаза Полины – они почти не изменились, но в них появилась усталость и сеточка мелких морщинок окружала внешние уголки. Однако это нисколько не портило любимого лица.
С возрастом Полина действительно стала красивее, ярче, увереннее. И Эрнесто очень боялся: вдруг он, постаревший и поседевший, не нравится ей теперь?
– Я некрасивый, – вздохнул он и покачал головой.
И опять повторил уже с новой ошибкой:
– Ты стала больше красивей.
– Не выдумывай, – строго ответила Полина, не отводя взгляда от его глаз.
А вот его глаза очень изменились. Они потеряли свой блеск, и даже цвет стал другим, незнакомым и непонятным.
– Не выдумывай, – повторила Полина. – Этого не может быть.
– Может. – Эрнесто упрямо наклонил голову.
Это было так знакомо! Полина обхватила его седую голову и, наклонив еще больше, прижала к себе.
Когда Эрнесто вывернулся из ее рук и взглянул на нее, глаза его, хоть и грустно, но смеялись и снова были знакомыми и родными.

Полина и Эрнесто ждали в беседке Александра. Его должны были отпустить домой буквально на час: повидаться с отцом. Эрнесто очень волновался и всё время спрашивал у Полины: «Он меня узнает?»
– Узнает, – отвечала Полина, хотя понимала, что разница между тем, как Эрнесто выглядит на фотографии, и тем, как он выглядит сейчас,  – огромна. Седые волосы, печальные глаза, впалые щеки с резкими глубокими морщинами – казалось, это был другой человек. Но стоило ему улыбнуться – и Полина видела своего Эрнесто –  такого,  каким она встретила и полюбила его девятнадцать лет назад.
– Знаешь, а я ведь ошиблась на три года, – подумав, сказала Полина.
Эрнесто не понял, о чем она. Посмотрел растерянно и виновато.
– Я знала, что мы не увидимся двадцать лет. – Она показала на пальцах. – Двадцать. Помнишь? Получилось меньше. На целых три года.

Дождь закончился. Полина и Эрнесто сидели, обнявшись. И молчали. Они уже рассказали друг другу необходимое. А то главное, чего не было сказано, слов не требовало. И они знали это лучше, чем кто-либо на свете.


Рецензии