Я позвонил тебе, чтобы...

Татьяна ждала звонка, которого могло и не быть. Поэтому радостно-нетерпеливое ожидание смешивалось с порцией горечи того, что называют неразделённой любовью. Правда, была ли это любовь после всего, что в её жизни уже насовершалось, – сказать было трудно. Но уж больно похоже. И вместе с тем неожиданно ново. Потому что на стороне объекта – полный штиль, в то время как её изматывают ежедневные бури и шторма.

Начнём с того, что Татьяна не просто привлекательна, – она потрясающе сексапильна. Как только выяснилось, что в бывшем Советском Союзе секс есть, слово это – «сексапильность» – стало очень даже модным. И Татьяне оно нравится – понятно почему. Потому что она имеет к нему самое непосредственное отношение. Её все всегда хотят. Особенно маленькие мужики – ну просто млеют, когда она рядом. Ещё бы! Рост, ноги, талия – как у манекенщицы, а всё остальное – гораздо лучше: как у нормальной русской бабы. Шикарные бёдра и роскошная грудь, которая не всегда помещается в бюстгальтер третьего размера, – и поэтому Татьяне иногда приходится покупать четвёртый.

Да и на лицо она, прямо скажем, очень даже. Глаза, зелёные миндалины, просто русалочьи – потому что в них всегда плещутся: нежность, лукавство и призыв. Это Татьяна, конечно, не сама так придумала. Был у неё один... Поэт. Вот он и изощрялся. С булгаковской Маргаритой всё сравнивал и называл её рыжекудрой ведьмой, самой красивой и лучшей ведьмой на свете.

Ведьма, а вот ничего не получается с Бакшинскасом. Это фамилия такая – Бакшинскас. Не выговоришь, даже про себя с трудом произносится. Он или латыш, или литовец – точно Татьяна не знала. Знала, что из Прибалтики. Имя у него тоже нерусское, очень красивое и, в отличие от фамилии, певучее – Илгонис, с ударением на первом «и». Только Татьяна, хоть и запинается постоянно, называет Илгониса чаще по фамилии – нет, не в разговоре с ним, а когда думает про него или рассказывает о нём Лариске.

Бакшинскас высокий (метр девяносто в нём, точно, есть), светловолосый, с небольшими глазами цвета Балтийского моря в пасмурную погоду (это Лариска так придумала, она тоже иногда стихи сочиняет, и хотя Татьяна в этом ничего не понимает, ей кажется, что без Ларискиных стихов можно было бы и обойтись). Лицо у него вроде бы и не очень симпатичное, но притягивает чем-то. Лариска говорит: интеллигентностью. Татьяне оно показалось сначала совсем неинтересным и незапоминающимся, но теперь она этого уже не сказала бы. Замечательное лицо. Лучшее на свете. И взгляд: всегда спокойный и всегда внимательный. А форма как ему идёт!

Татьяне вообще форма у моряков нравится, хотя в ней в их городке каждый второй ходит. Самое интересное, что она сама же эту форму и носит. Мичманом служит. Отец в своё время устроил, он у неё в штабе флотилии служил. Капитана первого ранга получил, в отставку вышел – и они с мамой уехали в Ленинград. А Татьяна осталась. Куда в Ленинград-то ехать: опять с родителями жить? А здесь у неё квартира трёхкомнатная, сама себе хозяйка. Получает неплохо, конечно. Да и привыкла Татьяна к северу. Нравится ей здесь. Море, сопки, белые ночи. Вот сейчас уже десять вечера, а солнце стоит над заливом и в нём отражается. Красиво. Это такой вид у неё из одного окна, а из другого – похуже, на помойку.

Что-то она отвлеклась. Она же про Бакшинскаса думала! Про то, как идёт ему форма. А как он говорит! Этот акцент... Он-то, наверное, и свёл Татьяну с ума. Он ударение почти всегда неправильно ставит. Как скажет: «ТанЕчка («ч» у него особое, с призвуком «ш»), развЕ ты не знаЕшь...» – так Татьяна сразу замирает и перестаёт понимать, где она и что с ней.
Но как же измучил её этот холодный прибалт со своим завораживающим акцентом!
Позвонит – не позвонит, улыбнётся при встрече или лицо останется непроницаемым, скажет хоть что-нибудь, за что можно уцепиться и жить этим день-два, или набор фраз будет соответствовать стандарту – от всего этого Татьяна уже устала. И всё-таки именно это составляло теперь её жизнь, и изменить что-либо было уже совершенно невозможно. Поздно.
– Влипла, – думала Татьяна, постепенно раздражаясь. – Веду себя, как глупая весенняя кошка.

Отношения были странными. Такими же оставались и после того, как нерушимость всех границ Татьяниными целенаправленными стараниями и неимоверными ухищрениями была нарушена. Казалось, что уж после этого, восхищённый и покорённый, он торжественно объявит, каким был до этого дураком, и будет требовать следующей встречи и сгорать от нетерпения.

Но он – не сгорал. И совсем-совсем ничего не требовал. Но – звонил. Каждый их разговор одновременно убивал последнюю надежду и неизменно рождал новую (ведь позвонил же всё-таки!). Обманывая себя, Татьяна лелеяла мысль о том, что слышать её голос стало для него потребностью. Хотя знала, что сегодня, например, он должен позвонить только потому, что обещал это вчера. А раз обещал...
– Исполнительный ты мой, – обычно говорила Татьяна в трубку с нарочитой издёвкой, чтобы скрыть волнение.
А про себя – скороговоркой: «Гад, сволочь, ненавижу!» И думала при этом: «Это благородство, великодушие – зачем?». Ну не нужна она ему, не хочет он её – так и послал бы подальше. Но – не пошлёт. Интеллигентный. Обидеть не хочет. А самой отвалить – ну никак. Не получается. Не слышать его, не видеть – зачем тогда жить?
– Ты всё-таки позвонил, – говорила она обычно, замерев в ожидании того, что он скажет сейчас наконец что-то такое, такое...
Но Бакшинскас полным достоинства и благородства голосом отвечал одно и то же:
– Я же обещал.

После этих слов всегда хотелось расцарапать ему физиономию. Но он был далеко – на том конце провода. И ведь всегда, мучитель, знал, что можно обещать, а чего – нельзя. Пока Татьяне неизменно удавалось в очередном телефонном диалоге вытянуть только одно – что он позвонит на следующий день. Вероятно, ему это было в тягость. Она это понимала. И страдала от этого. Но снова и снова требовала обещания позвонить, обрекая себя на бестолковое, мучительное, всепоглощающее ожидание.
Вот и сейчас, как всегда, кругами – вокруг телефона. Проверить – работает ли, а то вдруг – нет. Гудит, нормально всё.

– Ну, быстрее бы уж, – думала Татьяна, садясь рядом с телефоном на пол (была у неё такая привычка), – может, удастся, наконец, заманить его в гости. На чашечку чая. Или кофе. Да, кофе он, кажется, любит больше. Итак, на чашечку кофе.
Решено: разговор должен закончиться уже не по телефону, а здесь – у неё. Мысль материальна! А поэтому – нельзя терять ни секунды!

Но зажёгшийся на мгновенье хищный огонёк быстро погас в зелёных Татьяниных глазах, которые не замедлили тут же наполниться слезами. А слёзы (дело для Татьяны обычное) были о её любви (или что там это было), его нелюбви (тут-то всё ясно) и Бог ещё знает отчего. И казалось ей сейчас, что никогда и никого она не желала столь страстно, как Илгониса Бакшинскаса. А может, так оно и было.

Плакать она перестала так же быстро, как и начала, сообразив, что тратить время на это мокрое дело некогда. Татьяна вскочила с пола и заметалась по квартире. Хотя путь бы ясен: быстренько-быстренько в ванную. Телефон, естественно, она поволокла за собой, спотыкаясь и путаясь в длинном шнуре. Чуть не растянулась вдоль узенького коридора сама, чуть не выронила из рук аппарат – так спешила. Слишком много нужно успеть!
Вода, главное, есть. Уже удача. А ведь могло бы и не быть. Запросто.

Стоя под душем и рассматривая себя в зеркало, Татьяна думала о том, какой же всё-таки этот Бакшинскас… Ведь хорошо же тогда ему было с ней. Сплошной восторг – с его же, между прочим, стороны. Тоже русалкой называл, тоже глаз отвести не мог. И ещё сказал: «ТанЕчка, ты как будто сошла с полотна Рубенса». Ну, насчёт Рубенса надо ещё сильно подумать: комплимент это или как? Но всё равно ясно, что обалдел мужик от её красоты. Ведь ясно, как Божий день! Тогда почему? Почему он её не хочет больше?

Не понимая Бакшинскаса, Татьяна не забывала напряжённо вслушиваться, постоянно высовывая то правое, то левое ухо из-под тёплых струек душа. Одновременно вспоминая, размышляя и блаженствуя, она уже совершенно забыла о том, что телефончик-то стоит себе рядом в ванной на полу, обдаваемый весёлыми брызгами. Об него же голая, чистая и вполне собою довольная Татьяна и споткнулась. Чертыхнувшись, бережно взяла драгоценный аппарат и отправилась в комнату.

Неожиданно резкий звонок под рукой заставил заметаться по квартире вместе с телефоном на вытянутых руках. Прежде чем взять трубку, хотелось хоть что-нибудь на себя накинуть. Разговаривать с Илгонисом (а это, конечно, должен быть он) Татьяна прямо так, как есть, почему-то не могла.

Уже второй звонок – а халат еще не обнаружен. Назад, в ванную! Кое-как попав в рукава, Татьяна торопилась к разрывающемуся телефону. Успела!

Но голос в трубке (донельзя противный голос, надо сказать) требовал Инну Петровну. Сил не хватило ни на то, чтобы спокойно сообщить: «Вы ошиблись», ни тем более на то, чтобы яростно крикнуть: «Нет здесь такой!» Просто рука с трубкой бессильно опустилась, а истеричная тётка на том конце провода всё продолжала верещать:
– Инна Петровна, вы меня слышите? Слышите?!
– Нет, не слышу, – сказала самой себе шёпотом Татьяна и положила трубку.

Заниматься своей внешностью расхотелось. Думать о том, что надеть, – тоже. Она улеглась на диван. Всё равно никакой встречи не будет. Хотя... Кто знает? Нет, нет – надо быть готовой – или самой бежать или у себя встретить. Быстрее! Что надеть? Вечная проблема с бельём! Что у нас там на выход есть? То, что красиво, – не слишком удобно. И наоборот. Да и красивого-то – раз-два и обчёлся. Но всё же... Раз в прошлый раз (давно это было, но ведь было!) – белое, значит, сегодня – чёрное. Сначала – трусики, слегка маловатые для её бёдер, но ничего. И сразу, разумеется, к зеркалу. Нормально, хотя живот всё-таки надо сгонять. Ничего, пока в себя будет втягивать – вот так. Главное, боком не поворачиваться. Чёрный бюстгальтер надевался с бОльшим чувством и желанием, так как то, что он облегал, было без изъянов. Грудью своей Татьяна гордилась и втайне всегда на неё рассчитывала. Ну ещё – колготки, а всё остальное – не так уж и важно. Правда, Лариска говорит, что на мужиков просто сногшибательно действуют чулки. Ясное дело, что чулки выглядят сексуальнее, но Татьяна всё как-то не соберётся их купить. Насчёт всего остального она решила сейчас голову не ломать:
– Буду пока в халате. Успею, если что.

А поскольку на «если что» надежда хоть и была, но было её очень мало, – она решила пока отвлечься на какие-нибудь домашние дела. Но какие? Дел-то полно. Хочешь – стирай, хочешь – гладь (сваленное в кресло пересохшее бельё топорщилось во все стороны). Но об этом и речи быть не может! Где же взять сил и на ожидание, и на такие грандиозные дела? Негде! Получается – только ждать. Можно попытаться почитать. Лариска недавно притаранила новый любовный роман, сама не читает, а Татьяне нравится Только сможет ли она сеёчас читать? Стоп! Татьяна резко затормозила на пути к книжным полкам, оставшимся от родителей (это они всё пушкиных разных собирали и надеялись, что дочь взахлёб читать будет, но, извиняйте, любимые предки, не до того, вот про любовь красивую – другое дело). Так, на чём она остановилась? Будет, наконец, звонок… Будет, будет! Мысль материальна! А фон? Музыкальный фон где?! Она совсем об этом не подумала, балда. Что бы такое поставить? Что он любит? О музыке, кстати, они говорили частенько. Про Стиви Уандера вспоминали как-то. Он не был оригинален, назвав самое классное – «Я позвонил тебе, чтобы сказать: люблю». На последних словах голос Бакшинскаса дрогнул, она это точно тогда услышала. И растерялась. И, кажется, сморозила в ответ какую-то глупость.

Быстрее найти кассету! Вечная неразбериха: ничего не подписано. Не успеть... Спокойно, спокойно. Сейчас найдётся. Кажется, вот эта, с зелёненькой полосочкой. Где-то в конце – но на какой стороне? Татьяна судорожно нажимала кнопки: не то, не то, не то. Всё. Нашла. Ура! Надо поставить не на самое начало, а вот здесь, попозже. Всё отлично. Теперь, как только зазвонит телефон, – не забыть нажать клавишу.

Ну а пока посуду, в раковине сложенную, всё-таки придётся помыть. Татьяна лениво отправилась на кухню, открыла кран. Застыла с чашкой в руке, не понимая: зачем чашка, зачем вода? Всё – зачем? Она завернула кран и снова поставила грязную чашку в раковину. Даже на это сил нет. А ведь надо бы отвлечься, надо, а то так и свихнуться недолго.
– Глупая весенняя кошка, – теперь уже не подумала, а сказала Татьяна вслух и подошла к окну.

Открывающийся с четвёртого этажа вид на помойку был, как всегда, задумчив и хмур. Правда, немного радовала дорога, которая вела прямо к Татьяниному подъезду. И тех, кто направлялся к ней, всегда можно было увидеть заранее и успеть сообразить, дома она для них или нет.

Сейчас по дороге шла тётя Нина, соседка. Шла из магазина, неся в одной руке, высоко подняв, как спортивный кубок, курицу. Курица гордо реяла над тётинининой головой, растопырив крылья. Правда, голова у неё как-то жалковато склонилась в сторону. Победно и властно сжимая куриные ноги, тётя Нина шла решительно. Было ясно, что процесс приготовления добычи не будет отложен ни на минуту.

Татьяне стало жалко неживую курицу, жалко тётю Нину, которая отстояла в очереди за дешёвой курицей никак не меньше двух часов. Было странно, что от Татьяниной жалости, которая вся обычно предназначалась ей самой, кому-то достался кусочек. Так почему-то получилось.

Но соседская курица была быстро забыта. Надо бы подумать о том, чтобы к Татьяне сегодня никого не принесло. А то вон Лариска вчера припёрлась как раз в тот момент, когда его голос в трубке вдруг стал таким близким, таким... А тут звонок в дверь – Лариска на пороге собственной персоной. Ну и скомкано было всё: пока, позвонишь завтра? – позвоню... А могло бы быть и по-другому. Лариска хлоп-хлоп глазами: я помешала? Конечно, помешала. Ещё как. Всё испортила. Всё! Но разве это скажешь? Скажешь другое: «Ну что ты, Ларис, конечно, нет. Проходи».
Но как же это всё увязать: и окно с Лариской, и звонок, и Уандера?
– Полежу лучше, – решила измученная Татьяна.

Но сначала – ещё раз к зеркалу. Вроде всё на месте. А может, ему не нравятся её слишком пышные формы? И он не зря про Рубенса сказал? У них там, в Прибалтике, женщины худые все. И страшные, надо сказать. Татьяна давно, когда Прибалтика ещё не отделилась, была по путёвке в Риге, Вильнюсе и ещё каких-то городах. Города понравились, мужчины – тоже, а вот женщины... У них еще в группе мужики специально подсчитывали, сколько более-менее симпатичных женщин на улице встретят. И всё время получалось, что если – ничего из себя, то обязательно – в шапке меховой. А это значит – наша! Латышки шапок не носят, мёрзнут, синие все – а одеты всё равно легко, в куртёнках да в джинсах. Ну а русские – с воротниками песцовыми и в шапках, тоже из песца. В общем, не встретили мужики наши такой, чтобы одета была, как прибалтка, а красивая – как русская. И всё говорили: «Вот наша Татьяна!» Ну, на Татьяну-то шеи все сворачивали: и русские, и нерусские.

В бар тогда с девчонками пошли при гостинице. Да не в простой, а со стриптизом – В России этого тогда и близко не было. Ну и все смотрели не на маленькую сцену, где извивались худющие стриптизёрши (кости одни!), а на неё – Татьяну. Ну и девчонкам из группы тоже внимания перепало: они все, как на подбор, смазливые были. Похуже Татьяны, конечно, но всё-таки...

А Татьяну в конце концов увёл к себе в номер немец один. По-русски – ни бельмеса. Только всё головой качал, на Татьяну глядя. Не видел, мол, таких. И сразу на стол выложил двести марок. Татьяна возмутилась, головой замотала: я не проститутка! Но деньги взяла – на следующий день обменяла у валютного магазина и купила себе фирменный джинсовый сарафан, кожаную куртку из кусочков и ещё много чего по мелочи. Немец ей, кстати, не понравился. Она тогда хоть и глупая ещё была, неопытная, но хорошего мужика от плохого отличить могла.

Конечно, к настоящему моменту опыта у Татьяны накопилось – дай бог всякой! А вот не клюнул Бакшинскас. Ну что же ему всё-таки надо? Что?!

Татьяна отошла от зеркала, села в кресло. Закурить, что ли? Нет, курящих он не любит. Да она и некурящая. Так, иногда, для завязывания знакомства.

Да, не забыть, когда зазвонит телефон, магнитофон сначала включить – и погромче, чтобы слышно было, что не просто музыка, а «я позвонил, чтобы сказать: люблю».

Нет, всё-таки надо помыть посуду. Татьяна отправилась на кухню. Она мыла чашки-ложки не слишком старательно, вся обратившись в слух и ожидание, готовая бежать к телефону, как только он подаст голос.

– Да не к телефону, а к магнитофону! – спохватилась Татьяна.

И тут же сокрушённо покачала головой: забудет, как пить дать, забудет. Господи, ну как же сосредоточиться?

– Всё, спокойно, – сказала она себе вслух. – Маг-ни-то-фон. Поняла? Иначе всё испортишь. Поняла меня?

Но телефон зазвонил совсем не в тот из моментов, когда Татьяна была готова рвануться к нему или, нет, сначала – к магнитофону. Звонок раздался совсем-совсем неожиданно, когда она всё-таки не на шутку увлеклась мытьём: чашечку вдруг захотелось содой почистить. Чашка вылетела из рук, но не разбилась. Через две секунды мокрая Татьянина рука уже лежала на телефонной трубке. Балда! Магнитофон! Бегом в комнату – пока только второй звонок – это нормально – но до третьего надо успеть.

Есть контакт! Вот только теперь можно взять трубку. И немного лениво и небрежно:
– Алё...
– Танюша, привет!

Господи, кто это?! А это был Саша, Ларискин муж. «Давно клинья подбивает», – неприязненно подумала Татьяна. Сказала же она ему ещё года два назад: «Я с мужьями подруг не сплю!» Нет, звонит.

– Чего тебе, Саш?
– Скучаешь, Танюшка?
– Нет. Не скучаю, – почти спокойно ответила Татьяна, думая, как бы было хорошо послать его куда подальше. Но нельзя. Что-нибудь приколотить, кран починить – всегда приходит. Вместе с Лариской, конечно.
– У тебя там всё в порядке? А то, может, лампочка какая отвинтилась? Так я мигом.
– Когда отвинтится, я вас с Ларисой на ужин позову, ты знаешь. –
– А без Ларисы?
– А без Ларисы – это не ко мне.
– Да ладно, я пошутил.

Ага, пошутил, как же. Знаем мы вас, шутников. Только свистни. Тут же прибежите. И убежите также быстро. К жене и к детям.

А Илгонис, между прочим, свободен. Разведён или не женился – не говорит. Свободен – и всё. Татьяна верит. Другому бы никогда не поверила, а ему верит. Свободен, а вот не набивается к Татьяне в гости, как все эти кобели. Почему? Чем она ему не угодила в прошлый раз, спрашивается? Чем?!

– Тань, ты меня слышишь?
– Слышу.
«Я-то слышу, – думала Татьяна, – а вот Лариска бы твоя послушала». А то: мой Саша, мой Саша. Такой же, как все, твой Саша. Сама-то Лариска не промах, а про мужика своего думает, что он у неё ангел во плоти. Вот рассказать ей как-нибудь... Не поверит. Скажет: «Это ты от зависти, что у меня и муж, и любовник». Да, не поверит. А чего не верить? Знает ведь, что на Татьяну все западают. Твой-то из другого теста, что ли?
– Тань, ты что такая молчаливая? Расскажи что-нибудь.
Вот привязался. А если сейчас Бакшинскас позвонит? А у неё занято и занято. Всё, хватит!
– Саш, ты извини, я не могу долго разговаривать.
– А-а, – многозначительно протянул Ларискин муж.
«Бэ-э», – сказала про себя Татьяна, а вслух скороговоркой протараторила:
– Пока, пока, пока. Лариске привет!

Положив трубку и вздохнув с облегчением, Татьяна подумала, как здорово она подколола Сашу с приветом для жены. Ничего, полезно. А то ишь, раздухарился. Да и не нравится он Татьяне нисколько. Так, пустомеля. Вот Бакшинскас! У того – каждое слово на вес золота. Вчера, когда она спросила, почему он всё-таки звонит ей, он сказал:
– А ты развЕ не понимаЕешь, ТанЕчка?

И всё. Замолчал. И Татьяне, чтоб заполнить паузу, пришлось собирать всё подряд: про службу, про погоду. Ну не знала она, что можно придумать в ответ на его вопрос. Ну хорошо, сказала бы: не понимаю. И что, он объяснился бы в любви? Да как же! Ждите! Но ведь именно это должно подразумеваться – разве не так? Звонит, потому что хочет слышать. Звонит, потому что любит. Звонит, потому что...

Ну вот, Уандер всё уже спел. Надо перемотать назад. И сидеть рядом с магнитофоном, а не носиться, как угорелая. А то вон какая запыхавшаяся с Ларискиным Сашей разговаривала.

Не хотелось бы, чтобы Лариска узнала, как Саша её на Татьяну облизывается. Не дай Бог. Не хочется терять подругу. Она ведь одна и осталась. Были другие, раньше. Но... Те, кто замужем, потихоньку откололись, потому что боятся за своих мужей. А незамужние не выдерживают конкуренции с ней. Вот и отсеялись все.

Была до Лариски хорошая подруга – Наташа. Очень хорошая, они со школы ещё дружили. Но после школы Наташа уехала учиться в Ленинград, вышла там замуж и сюда к родителям приезжает редко. Но в каждый её приезд они, конечно, виделись. И Татьяна у неё в Ленинграде сто раз была. А года два назад, когда Наташа приехала на недельку, засиделись они как-то у Татьяны. Выпили, конечно. И сказала лучшая подруга в ответ на горькие Татьянины слёзы: «Хочешь правду? На таких, как ты, не женятся. Понимаешь?» Вот такая фраза прозвучала. В этот момент дружба и закончилась. Навсегда. Татьяна неделю ревела. И всё думала: на каких – «таких»? Чем она хуже всех? Чем? Ну были у неё, конечно, мужики. И что теперь? Да из неё может, такая жена получится, что вам всем и не снилось! Она ведь хозяйственная. И шьёт, и вяжет. А готовит как? Наташа так готовит? Или Лариска? Котлет готовых купят или пельменей – и травят этим своих мужиков. Да разве бы она так мужа кормила? А ребёночку сколько бы нашила да навязала! На таких не женятся... Да что она, проститутка какая? Жёны эти офицерские заколебали, пальцем тычут. Да не нужны мне ваши мужики, кобели трусливые. Подавитесь вы ими!

Татьяна плакала долго. Успокаивалась – и начинала снова. Всю свою жизнь перебрала. И всё никак не могла понять, почему она такая несчастливая. Вот уж правду говорят, не родись красивой...
Все только хотят. А любить боятся.
– Господи, ну почему так всё плохо? – причитала Татьяна уже вслух. – Почему?
Устав плакать, устав ждать звонка, Татьяна подошла к телефону и отключила его. Всё! Хватит!

Она свято верила, что сейчас ляжет и уснёт. Но уже через десять минут поняла, что это совершенно невозможно. Подключив телефон, Татьяна неумело перекрестилась и набрала номер части Бакшинскаса. Он должен был дежурить.

– Это я.
– Танечка. У меня не было возможности позвонить раньше. Только сейчас, наконец, один остался. Сижу и думаю. Звонить или нет. Поздно уже. Почему ты молчишь?
– Я не молчу.
– У тебя всё хорошо?
– Да.
– Мне кажется, ты очень грустная. Это так?
– Так.
– Почему?
– Не знаю.
– У тебя неприятности на службе?
– Нет... Не знаю... Наверное...
– Танечка, не грусти. Спокойной тебе ночи. Хороших снов. До свидания?
– Илгонис, ты позвонишь завтра?
– Не знаю. Если смогу.
– А послезавтра?
– Позвоню.

Татьяна положила трубку первой, чтобы опередить его, чтобы не слышать душераздирающих коротких гудков (он всегда почему-то клал трубку первым).

Она отошла от телефона и включила Стиви Уандера. Вот и всё. Вот и поговорили. Вот и всё.

Звонок раздался ровно через минуту.

– Танечка, я давно хотел тебя спросить. Только не знал. Наверное, это надо не по телефону. Скажи...

Илгонис говорил медленно и делал почти после каждого слова огромные паузы, в которые Татьяна проваливалась, уже летела в зияющую черноту – но тут у Бакшинскаса рождалось, наконец, очередное слово – оно-то и вытягивало Татьяну наверх.

– Танечка. Я очень. Боюсь. Твоего отказа. Понимаешь? Я не знаю. Смогу ли сделать счастливой. Такую женщину.
– Господи, про что он? – заметалось в Татьяниной голове. – Какую женщину?
– Танечка. Наверное, так не делают. Наверное, руку и сердце предлагают не по телефону. Но я... Что с тобой? Ты плачешь? Танечка, ты плачешь? Скажи что-нибудь.

Но Татьяна не могла ничего сказать. Не могла. Сев на пол и прижимая
одной рукой драгоценную трубку к уху, другой она зажимала рот, чтобы заглушить рыдания. Но, прорываясь сквозь растопыренные пальцы, они получались ещё громче. И заглушали Стиви Уандера, который уже допевал последние слова своей красивой и грустной песни.


Рецензии