Онейрод Отчаяние

Брат мой! Мой исповедник и мой учитель! Что мне Сидрат аль-мунтяха и Arbor mundi, и для чего мне Бодхи, - дерево в тени которого дремлет мудрость? Ты, ты один, свидетель всех моих заслуг и ошибок! Столетие минуло с того дня, в который тебя посадили здесь, чтобы своими корнями-щупальцами ты упрочило зыбкую почву, и, - да! - теперь здесь улица Энгельса: берёзы, милые маленькие двухэтажки, гаражи и кустарник - всё то, из чего сложено моё детство.
Вспомни! Мальчиком, я взбирался по твоим сучьям к макушке и, притаившись, подолгу сидел там, разглядывая окрестности. Позади шумел летний город. Я был частью его, и он казался мне скучным, тогда как от тёмной ряби речного полотна под горой, от блеска далёких крыш на том берегу, от дыма шедшего из заводских труб, я легко терял голову. Какие-то неуправляемые видения посещали меня: я то разговаривал с призраком, то открывал новый вид искусства, а то, углубившись в книгу, живо собирал умозрительную мозаику, стараясь поспеть до того, как её части померкнут. И мне казалось, что мира данного в ощущениях не существует; что слово «искомое» похоже на скомканный в кулаке некоего судьи иск, в котором я требую удовлетворить мою тягу к знаниям, а слово «гномон», произнесённое хотя бы вполголоса, всегда приводит к смерти отца Флинна. И мне представлялось, что я растворяюсь во времени и каждая освобождённая клетка моего тела в этом новом своём качестве получает особые свойства. Я могу вдыхать ароматы музык и постигать геометрию восторга; я могу смотреть на мир глазами вечно живущего и притом мечтать о самых глупых вещах. Я тогда мечтал оказаться на том берегу, чтобы пройти среди причудливых строений из красного кирпича и оттуда взглянуть на тебя, дерево. Нет, я не был архитектором этих полуснов, я лишь открыл тайну их появления, но я не думал об этом, как не думают о смерти все обременённые счастьем. Самадхи нисходило в меня без причин; рождалось где-то на рубеже иллюзии и реальности и само выбирало себе среду обитания, так что я иногда подолгу не мог сообразить в каком мире происходят те или иные события. Впрочем это меня не пугало. Я знал: ты соединяешь в себе вымысел и действительность.
Но теперь ты изъедено тлёй, и я ни о чём не мечтаю, хотя и продолжаю смотреть на мир алчными глазами визионера.
Что же я вижу? Я вижу себя. Раздвинув твои тугие ветви, я гляжу в окно второго этажа. Дом напротив. Там класс хореографического училища, и в будни там танцуют девушки и в одну из них я влюблён, и это я вижу ясно, и это, должно быть, реальность. Я не знаю её имени, её судьбы и это незнание превращает её в такую же, как и я, мечтательницу, с врождённой слабостью ко всему эстетическому и отвлечённому. Я придумываю ей удивительную, наивно-пафосную биографию, каждый раз новую, и люблю её то за вычурные манеры, а то за чистоту сердца…
Она приходила к девяти часам, каждый понедельник, каждую среду и пятницу. Высокая, темноволосая, художественно-гибкая, она выбегала из раздевалки переодетой для танца и уже в зале, у станка, натягивала чешки. Весь урок я глазел на неё. Они длились долго, эти уроки, и, - я наверняка знаю, - ни один из моих тогдашних приятелей не высидел бы на суку и часа, - так скучны были механические движения учениц и так скудна была дребезжавшая о стекло музыка. Но не за музыкой я взбирался на тебя, и даже не затем, чтобы обожествлять пируэты воображённой возлюбленной, я находил особую красоту в этих медитациях. Красота была уже в том, что июньские вечера накануне своего пятнадцатилетия, я провожу в кроне дерева, и в том, что впереди ещё целое лето и целая жизнь, и в том, что по Волге идёт паром, и в том, что люди вокруг живут и не знают, что я влюблён в девушку, которой нет. Потому не её, а тебя благодарю я за то, что образ этот не изглажен временем и рутиной…
Брат мой! Я знаю, архив твоей памяти полон. Долгие годы можно провести в поисках необходимого свидетельства и умереть, не найдя его. Но свидетельство об этом дне и в твоём архиве, я знаю, отмечено особой печатью.
Вспомни! Моя шестнадцатая весна. Возле кинотеатра «Юность» тогда ещё бил фонтан…
Она сидела напротив, читала «Праздник, который всегда с тобой». Аккуратная лёгкая кофточка, бежевого цвета. Босоножки. Варёные джинсы, очки, и прыщавое личико. Я тогда думал, что её прыщавое личико - это мой козырь и он компенсирует мне сутулость. Я купил мороженого, две порции, по 22 копейки за каждую, и шагнул к ней. И это был первый шаг в сторону лжи, ведь идеала нельзя достичь, его можно только отринуть. Усомнившись, я предал того демиурга, которому поклонялся и вся моя жизнь с тех пор круто переменилась. Со мной произошло то, что рано или поздно происходит в жизни каждого человека. Я сделался вовлечённым. Узнав друг друга, мы забыли о времени в тот майский вечер, так что я до сих пор помню каждое его мгновение. Зря, зря ты бросал в нас листву и кланялся, зря скрипели твои тугие волокна, предупреждая наш поцелуй, - я оставался глухим, слепым и безумным. Но ты был прав, брат мой! Ибо именно в ту грозовую ночь совершилось то страшное преступление, основным итогом в цепи следствий которого должен был стать распад моего сюрреалистичного рая. Мир вещей, однажды показавшийся мне действительным, неизменным, оказался подделкой. А теперь я уже не знаю, что правда, а что – обман.

Комната в пятиэтажке, у вокзала. Четыре тысячи в месяц. Третий этаж, второе окно с краю. Форточка всё время распахнута. Протяжные сигналы, стук колёс, голос диспетчера. Зимой - свежесть снега; летом - запахи пива и креозота. Люди в оранжевых жилетах. На стенде возле дороги трансцендентные числа и приглашение посетить какую-то выставку. На лавке - бродяга. Ночью слышен девичий смех, по временам он напоминает истерику (Слишком громко. Слишком навязчиво. Так они предлагают себя прохожим).
Вчера утром – вчера было восемнадцатое июня – я вернулся домой с ночной. В форточку лился утренний ветерок, пели рассветные птицы, как раз отправлялся поезд на Ставрополь. Я пробыл в пекарне четырнадцать часов кряду, так что по возвращению к себе глаза мои слезились, а руки вздрагивали как бывает при нервных болезнях. Войдя, я скинул обувь, нажал кнопку электрочайника и медленно опустился на пол. На столе валялась открытая пачка «Wave», а жена ещё спала и я мог позволить себе полежать так. Кухня наполнилась дымом. За запахом табака исчезли ароматы жилья и хлеба. Жар пекарни отступил, теперь вокруг была лишь густая прохлада, хотя я как будто слышал звоны противней, гудение тестомесильного аппарата и… мыши… под столами бегали мыши… Лица посудомоек морщились и краснели от пара… Казалось, обратись я к кому бы то ни было и мне ответят, меня затормошат, меня выхватят из наплывшей дрёмы…
Жена склонилась надо мной; тяжело дышала; трясла мою руку:
- Иди ложись, я тебе расстелила…
Нехотя поднялся, взял сигареты и ушёл к себе. Мы спали отдельно. Через минуту она постучалась:
- Кофе сделать?
- Не надо.
Потолком раздавило голову, мозги потекли по ткани, но…
тени не было, притом я действительно стоял посреди лунной комнаты и действительно за окном держалась чистая ночь и гулял ветер. Ещё раз обернулся, - сделал это нарочито быстро, даже неловко - но лишь для того, чтобы ещё раз увериться в том, что тени за мной нет. Тогда, уже всё понимая, но ещё ничего не принимая сердцем, я судорожно захлопал себя по бокам, сжал шею руками и всё косил в пол, и на стену, и под себя ища хоть какого-нибудь подтверждения и вдруг закричал, надеясь воплотиться хотя бы в крике, но и крика не было слышно. Зато я чувствовал боль, как если бы острая кость застряла в горле. Я повалился на пол, под стол, и долго захлёбывался там, хватаясь за голову, оттягивая воротник, напрягая мышцы и сухожилия. Прошло время и над телом - из тела получилось бы отличное чучело - склонился Инспектор:
- Мы сделаем из вас человека.
Инспектор связывал мои ноги. Я знал точно: шансов у меня нет. Я не мог сопротивляться, не мог даже пошевелиться, но пока ещё я слышал и видел и значит пока ещё я был жив… Инспектор, затянув последние узлы, вскинул верёвку на плечо и поволок меня вон из комнаты. Я почувствовал сопротивление ножек стола, (задевал их руками) боль, причинённую опрокинутым стулом и валик скатавшейся на спине рубашки. Затем я провалился в глубину, я падал туда, где исчезла фигура Инспектора и искал в себе силы, чтобы растянуть верёвку, которой были обвязаны мои затёкшие ноги. Наконец я высвободился, поднялся и сел на мягком, в тёмно-фиолетовом…
Да, стояла уже ночь. По потолку сплошным потоком ползли отсветы фар, где-то визжали тормоза, за стеной звучал телевизор. Осторожно, чтобы не скрипеть пружинами матраца я привстал, взял сигареты. Меня всё ещё трясло от пережитого.
Брат мой, направь меня! Сон или явь? Сон или явь? Подлинная реальность, где она? Что она? Какие-то неясные причины указывают мне на то, что кошмар этот не был аберрацией спящего ума, он - продукт действительности. Кошмар заключается в том, что я не могу называть себя человеком, не могу… да, я не могу называть себя человеком. В наше сытое время всякий рискующий мыслить о себе как о человеке, должен прежде намеренно заразиться туляремией или отрезать себе ступни обеих ног. Я… Я не могу этого сделать, и значит я не могу назвать себя человеком. Я - только воспоминание, только иллюзия, я - твой гипостазис, я - никто.


Рецензии
Там где прошло мое детство рос очень старый, очень толстый карагач. И я помню это ощущение. Прикоснешься ладонью к его коре. А он мудрый. Он все про всех знает. Сильно меня торкнуло. Сильно пишешь.

Егоров   12.10.2014 23:19     Заявить о нарушении