III

Счастье случается. Может быть, именно поэтому люди и назвали его счастьем (happiness): оно случается (happens). Нельзя его организовать, нельзя его выработать, нельзя его устроить.

- Ошо


Я сижу на ресепшн в guesthouse. Это отдельная комната с нарядными золотыми обоями в зеленых попугаях, красные диванные подушки с тиграми, по стенам – бордовые бархатные китайские штандарты с имперскими золотыми письменами (о чем - династия Цин? Культурная революция?), и на одной из седушек - я, с бритой головой, в черной флиске, пишу в блокнот про сегодняшний день, и про всю свою жизнь, которая была, и которая еще будет. И нет для меня вкуснее этих минут! В сладости положения слов на бумагу, в ясной уверенности, что слова эти вот прямо сей момент доходят по нужному адресу, даже если мне он неизвестен, в простом способе быть в контакте в собой! Если бы так целую жизнь, с такой наполненной душой, настолько в моменте, с таким полным посвящением, так легко и радостно устремляясь за легкостью и радостью!

Я часто вспоминаю слова о том, что моменты счастья и всесилия даются не для того, чтобы их «проесть», просто побыв счастливым и купаясь в ладности момента,  а чтобы куда-то продвинуться, осознанно употребив эту силу для чего-то или кого-то. Не без тревоги размышляю, куда продвигаюсь сейчас я, по какому пути ступаю, облеченный силой счастливого момента, какой благой цели должно послужить мое внезапное, невесть откуда взявшееся счастье?

Довольно очевидно, что нельзя стремиться к счастью напрямую. Оно возникает как побочный эффект какой-то деятельности, которая в моменте вполне может счастливой не выглядеть. Счастлив ли мужчина на фронте – вероятно, нет, но там он собран и силен, там все всерьез, там его долг и его дело. Счастлив ли вернуться с фронта домой - вероятно, да. Однако тыл появляется только после того, как появился фронт. Иначе в нем нет ни смысла, ни миссии. И если вдруг так получилось, что нет тыла, то, вероятно, из-за того, что нет фронта.

На Байкале мне несколько раз представлялся Хазар. В какие-то моменты я точно знал, что это я, а иногда, наоборот, он был чужим, непонятным и страшным. Воин-кочевник, вдалеке, посередь немыслимых просторов, в островерхой шапке, мчащий верхом через долину меж гор, стремительный, слитый с конем, летящий к какой-то лишь ему ведомой цели. Его крик, дикий и свободный, оглашал временами долину. Решимость, собранность во всем его облике, чеканная противоположность метаниям и сомнениям.

Таким он снился мне, много дней мчащий через холмы и степи, с обветренным скуластым лицом, склонившийся к шее коня, с сощуренными глазами, все время устремленными вдаль, на предел видимости, чуть-чуть за горизонт. Там то, к чему он стремится, к чему натянут, как струна, к чему непременно доедет, если только не умрет.

Стойбище! Оно показалось вдалеке, между землей и небом, средь волнистых трав. Всего несколько утлых юрт, и над ними дымы той невеликой оседлости, которая все же необходима человеку, даже сделанному из ветра, даже воину с острой саблей, ежесекундно готовому к смерти. Оно все ближе, уже видны крошечные фигуры людей, в ушах топот копыт, захлебывается сердце, и глаза выхватывают тонкую черноволосую женщину и рядом с ней маленькую девочку в смешных обмотках. Между ними несколько сот метров, и она тоже его увидела...

Сейчас мне кажется, что она сидит от меня метрах в трех, глубоко забравшись в диванные подушки. Сидит, поджав ноги и читает книжку. Не отвлекает, не торопит, даже не смотри на меня. И просидит так вечность, пока у меня из-под руки струятся слова. Пока я весь в своем занятии, она вся во мне, присутствием, сонастроенностью, уверенностью в том, что то, что я делаю– важно!

...Лидия с дочкой укладывались спать, а Живаго (голод и холод, 20й год, мир перевернулся, миропорядок и сама жизнь ничего не стоят) садился писать художественную прозу. Без вымысла, ибо сюжетов вокруг больше, чем хлеба. Лидия просила его писать, не бросать в угоду насущному этого бесполезного и такого важного, такого природного для него занятия. Островок вечности в глухом мраке. Тогда за письменным столом он был гораздо ближе к ней, чем если бы обнимал ее.