театр Михалева, рассказ

Напечатан в "Звезде" № 1, 2015

В забавах был так мудр и в мудрости забавен
Друг утешительный и вдохновитель мой!
Теперь он в тех садах, за огненной рекой…

              Владислав Ходасевич, «Памяти кота Мурра»


Когда Тимофею Михалеву было чуть больше пятидесяти, он  выглядел моложе своего возраста лет на двадцать. Ну, может быть, не на все двадцать, ибо был высок и тяжел телом. Всё же примем эту приблизительную цифру за истину, потому что вплоть до некоторых событий именно так он сам, не замечая бега времени, виновника непременного дряхления, оценивал свою внешность, вполне, с его точки зрения, привлекательную. Однако при этом каждое утро, бреясь и глядясь в зеркало, недоумевал, как же так случилось, что Мальвина его покинула.
 
Звали  её, вообще-то, Машей, но еще в провинциальном театральном училище после успешного показа отрывка из сказки про Буратино, превратилась она в Мальвину.  Благодаря наивности её больших голубых глаз, тонкости прохладного бледного лица с высоким лбом и хрупкости телосложения, сказочное имя пристало к ней легко и надолго.  Однажды, когда её ученье шло к концу,  сорокалетний Иван Свечин, основатель и главный режиссер питерской «Свечи», заехал в Мальвинину деревню (её собственная трактовка статуса почти миллионного города, где она жила и  училась). Заехал в поисках молодых актеров.

В длинном черном плаще, подпираясь, как тростью, длинным черным зонтом, сверкая загорелой лысиной, походкой нарочито медленной, как бы стариковской, всходил он на крыльцо театрального училища. Намечался выпускной спектакль с участием целого дипломного курса и Мальвины в том числе.  Собирался Свечин ставить чеховскую «Чайку», ставить совершенно по-новому, с привлечением настоящей белой лошади, и требовалась ему молодая и прелестная Нина Заречная, которая должна была на этой лошади в начале спектакля выезжать из-за кулис. Или, думал Свечин, если лошадиный рост позволит, хорошо бы появиться ей через центральную дверь зала и проехать верхом по проходу до сцены. Мальвинина кандидатура на роль всадницы показалась Свечину подходящей. Так Мальвина оказалась в Петербурге, в труппе амбициозного, хоть и небольшого театра.

Тимофей служил в этом театре инженером по электрической части. Мальвину он впервые увидел за кулисами. Куда-то он там шел по темному коридору. Сквозь приоткрытую дверь кабинета Ивана Свечина в коридор бил звонкий солнечный луч, а в нём лениво колыхалось плотное облако свечинского табачного дыма. Вдруг за облаком возникло видение. Оно приближалось, вплывало в облако. Михалев замер. Один шаг, и видение, будто рукой ловкого художника, мгновенно нарисовалось. Тонкое девчоночье тело, но большие высунувшиеся вперед груди, светлые пушистые волосы, голубые, огромные на бледном лице глаза, всё вместе,  мгновенно и навсегда врезалось в сознание, подсознание, сердце и даже железы  внутренней секреции. Душа и организм дружно сообщили Михалеву, что перед ним именно та женщина, которая ему нужна на всю оставшуюся долгую жизнь. Она подходила к полуоткрытой двери, заглядывала в кабинет, стучала и робко спрашивала: к вам можно, Иван Сергеевич? Входила.

Клюк! Дверь за ней закрылась.  Иссяк солнечный звон. Остался аромат дорогого трубочного табака. Михалев стоял в темном коридоре и несколько секунд не мог двинуться с места, туго вспоминая, куда и зачем он направлялся прежде волшебного явления Мальвины. Впрочем, тогда он еще не знал, что перед ним только что мелькнула именно Мальвина.

Узнал это он позже, и даже записался в тот же самый клуб, в котором Мальвину учили сидеть на коне. Когда она немного подучилась, Свечин приказал ей тренироваться в сценическом костюме -  длинном, до пят белом платье. Так Михалев был приговорен любоваться  романтической всадницей, словно слетевшей с известной картины Брюллова.

  Иногда, когда совпадало время лошадиных уроков,  Михалев отвозил Мальвину на своих «Жигулях» в клуб, а после занятий в общежитие театральной академии. Туда временно поселил её Свечин.  Дальше нейтральных попутных разговоров о лошадиных характерах дело не шло. Любое решительное наступление казалось Михалеву неуместным. Разница в возрасте – чуть ли не тридцать лет. Страшно испугать, обидеть юную воздушную барышню. Или того страшней - оказаться в её глазах нелепым старым козлом.

Тем временем до вдохновенного Ивана Сергеевича Свечина дошло то, о чем директор и некоторые актеры толковали ему с самого начала репетиций: никакая лошадь в их маленький зал не войдет, даже если разломать наружную стену и сделать большие двери. И за кулисами нет места, чтобы между спектаклями держать там настоящую лошадь. Тут  вам не московский театр армии. Подойдет разве что пони или фалабелла.   Чехов, как известно, называл свои пьесы комедиями. Но всё же, всё же… Романтическая Заречная верхом на маленькой лошадке, а ноги по земле волочатся! Это комично, но как-то  уж слишком, догадался Свечин. Цирк, да и только. И лошадку жалко, не выдержит. Отменяем.  Конные тренировки стали ненужными. Совместные поездки на «Жигулях» прекратились. Теперь Михалев каждую свободную минуту проводил, наблюдая репетиции «Чайки» то из темного зала, то из-за кулис, а также слушая актерскую болтовню в гримерных и  буфете.  Перетирали всё больше скорое возвращение после лечения за границей театральной примы Костроминой и предвкушали непременный громкий скандал, ибо первоначально именно ей, а не черт знает, откуда взявшейся Мальвине, предназначалась роль Заречной. Костроминой было уже за сорок, утвердилась за ней подпольная ехидно-восхищенная кличка «Нержавейка», но Свечин справедливо полагал, что Нину Заречную играть должна по-настоящему молодая актриса. Никому не раскрывал он своего плана, но надеялся, что ему удастся сперва утвердить Мальвину во второй состав, чтобы выходила она на сцену с согласия Костроминой  с нею в очередь. А дальше, думал он, конкуренция, рейтинги и дружественные Свечину критики расставят приоритеты по своим местам.

Но всё покатило не по плану. Как позже догадался Михалев,  вмешалась рука судьбы, именно его собственной судьбы, или то, что иным недоверчивым материалистам представляется простой случайностью. Причиной всему был Свечин. Несмотря на игру в солидность, оставался он в глубине души азартным мальчишкой. Любил скорость, автомобили, снегоходы. Снегоход и стал его погубителем. Врезался Свечин на большой скорости в дерево, и через сутки скончался. Досрочно примчалась Нержавейка, её назначили худруком театра. Нового постановщика для «Чайки» она не нашла, «Чайка», вслед за Свечиным скончалась. Мальвина, осмелившаяся репетировать роль, предназначенную Костроминой, стала её главным врагом. Закулисными стараниями примы выгнали Мальвину из общежития. Да и в самом деле, какое право имеет жить в академической общаге актриса, она  ведь не студентка театральной академии? Свечин за неё просил? Мало ли что просил, нет уже Свечина. Пусть девчонка снимает квартиру, а то, что её жалованья  хватает только на кефир и пельмени, никого не касается. Не нравится? Езжай в свою деревню. Не хочешь? Скажи спасибо, что не выгнали.

И однажды утром Михалев обнаружил Мальвину в проходной служебного входа в театр. Она сидела на чемодане и плакала. Слезы с потеками туши плыли по её белому лицу. Рядом стояла большая, туго набитая сумка. Картина эта уколола Михалева в самое сердце, и оно   содрогнулось от жалости.
 
- Что случилось? – спросил он.
- Из общаги на *** выперли, - всхлипнула, вскочила на ноги и гневно ткнула рукой в сторону мордатого пожилого охранника. – А этот, ****ь, не пускает.
Тут Михалева шарахнула радостная догадка: вот он, счастливый билет, судьба.
- Придержи язык, шалава, - бурчал привычный Держиморда. – Артистка! Кто тебя не пускает? Иди себе. А мешки твои не пущу! Может, там бомба!
Сердце Михалева бешено колотилось.
- Ну, - сказал он, отвернувшись к окну, как бы раздумывая, пожимая плечами, - давайте, закинем вашу бомбу ко мне. А там разберемся.

Погрузили вещи в машину Михалева и поехали. Жил Михалев недалеко от театра в небольшой двухкомнатной квартире, доставшейся ему от покойной тетушки. Жил он в одной комнате, а вторая, совсем маленькая, была чем-то вроде пыльной библиотеки, склада, чулана. Туда Михалев и затащил Мальвинины вещи.

- Тут поживете, - сказал он. – Сейчас почистим, помоем.
- А можно мне в душ? – спросила Мальвина. – В общаге горячую воду отключили.
Выйдя из ванной, она спросила:
- Ничего, что я твой халат надела?
Легко коснулась ладонью Тимофеевой щеки. Халат распахнулся. Под ним не было никакой одежды.

И осталась она жить у него как жена его. Поскольку Тимофей был тяжел, а она – легка, оседлывала его почти еженощно и, как азартная наездница, летала над ним, выкрикивая что-то, то ли на птичьем, то ли кукольном языке. А иногда ему удавалось оказаться сверху, и он, большой, как бы окутывал её своим телом, и растворялся в страсти и умилении, когда она, маленькая, билась под ним…

Иногда, глядясь в зеркало, она говорила:
- Блин! Неужели помру когда-нибудь? Такая красивая!
Про непременную смерть Тимофей, ясное дело, пропускал мимо ушей. Против воспевания красоты не возражал, получив в подарок действительно нечто вроде изящной статуэтки.

***
Однажды жарким летним днем он отправился в театр пешком, а когда возвращался домой, нежданно шарахнул дождь, мощный летний ливень. Одежда насквозь промокла в несколько секунд, Тимофею вдруг стало весело, и шел он неторопливо, распевая во всю глотку невесть из каких глубин памяти выплывшую песню про месяц, который окрасился багрянцем. «Поедем, красотка, кататься, давно я тебя поджидал». Прятавшиеся от ливня в подворотнях прохожие усмехались и крутили пальцами у виска. Вдруг Тимофей заметил: под водосточной трубой с отсутствующим нижним загнутым раструбом пристроился рыжий котенок. Ухитрился поместиться так, что водяной поток из трубы лил мимо. И дождь не доставал. Задрав голову, кот смотрел вверх, будто изучая, откуда это нечто мокрое падает. Или, быть может, решил Тимофей, он слушает, как поет и гремит в трубе низвергающийся водопад. Удивительный кот, решил Тимофей, подхватил его на руки, спрятал под куртку и притащил домой. И кот стал жить с ними. Тимофей назвал его Гейтсом в честь Билла, потому что в это время изучал компьютерное ремесло. Со временем «Г» умягчилось до «К», «Т» исчезло начисто, и кот стал Кейсом. Когда подрос, - стерилизовали, чтоб жил он безвылазно дома и не стремился на волю, где полно агрессивных соплеменников и разных других врагов. Словом, получилась у них вроде бы семья из трех персон, и Тимофею нужно было для её благополучия в поте лица добывать хлеб.

Он освоил компьютер и, кроме нищенского театрального жалованья, неплохо зарабатывал, собирая и налаживая компьютеры для частных и корпоративных заказчиков. Учился сочинять программы. А Мальвина запретила звать себя Мальвиной. Дело в том, что перебралась она в здешний детский театр и за грошовую зарплату снова играла в пьесе про Буратино. На сцене – Мальвина, так еще и дома – тоже Мальвина.

- В этом мире жить невозможно, но больше негде, - то и дело повторяла она чью-то чужую горестную шутку.

В актерской тусовке её звали Мери.  Тимофей же звал её Машей, Машенькой, отчего она тихо раздражалась, но до поры терпела. И вдруг всё стало меняться.

Сперва пыльная сцена заштатного театрика снова, как в родном городе, обернулась для неё полем чудес из старой сказки. Опять явился какой-то режиссер, теперь уже не театральный, а киношный, увидал её в спектакле и позвал сниматься в сериале. Роль была маленькая, но Мальвину заметили. С тех пор пошло-поехало. Сериал сменялся сериалом. А вот и главная роль в многосерийной «Крутой Алисе». Мальвина играла авантюристку, злодейку, но нежную и чистую душой, которую стать злодейкой принудили сложные житейские обстоятельства. Она стреляла из пистолета, гоняла на мотоцикле и обманывала то полицейских, то бандитов, постоянно оказываясь победительницей. Правда, смысл этих побед оставался неясным даже для неё самой, да и, как кажется, даже для сценариста и режиссера, не говоря уж о продюсерах. В двух первых сериях она должна была предстать некрасивой и неудачливой нищей  интеллектуалкой, а в третьей, после неожиданной пластической операции, обернуться неотразимой роковой красавицей. Сперва её старательно изуродовали – нацепили нелепый парик, изменили прикус с помощью накладного зубного протеза, выпятив вперед нижнюю челюсть. Ходила она в первых сериях в длинной мешковатой юбке, больших, вроде мужских, башмаках, да еще специально косолапила.  Зато потом, когда по сюжету пластическая операция свершится, рассчитывала она предстать на экране во всей своей прелести. Однако нетронутая красота кинодеятелей не устраивала, изгнав парик и зубную капу, они стали  мазать Мальвину коричневым тоном, густо красить её ресницы, почернили брови, завили по-своему волосы и упаковали в сверкающий унисекс прикид. Вместо трогательной Мальвины возникла кукла Барби, агрессивная Барби.

Теперь Мальвина то и дело уезжала на съемки,  и Тимофей  оставался дома один на один с Кейсом. В театре у него возник  помощник, который исполнял всю рутинную работу. Сам же Тимофей появлялся там только тогда, когда готовилась премьера, и нужно было к ней придумать компьютерную программу для какого-нибудь светящегося замысловатого оформления.

Ни он, ни Мальвина на Кейса не обращали особого внимания. Ну, покормят, почистят его туалет, полюбуются минуту прыжками и вращениями, вот и всё. А маленький Кейс старался: то и дело укладывался на спину перед Тимофеем, прижимал к груди передние лапы, будто руки в старомодном актерском жесте, знаке волнения, раскидывал задние, и смотрел на большого сожителя, откинув назад голову, и видел его, огромного, вверх ногами. Это зрелище его, наверное, забавляло. В ответ Тимофей мимолетно гладил его беззащитный меховой живот. Мальвина же просто через кота перешагивала и шагала по своим делам. Да и кот её особо не жаловал, держался подальше, и всё ник к Тимофею.

Заказчики у Тимофея не переводились. Один решил вдруг снимать свое кино, и сам монтировать, а для этого понадобился ему мощный компьютер. Собрать его он заказал Тимофею. Сорокалетний Шурик, похожий на распухшего до взрослых габаритов пятилетнего мальчика, был толст и краснолиц, пиджак его металлически поблескивал, а из-под ворота пестрой рубашки от Армани торчал верх полосатой тельняшки.  Поставим пиндосов в позу, говаривал он. Утрутся со своим Тарантиной, гондоны надутые. Целится на  «Оскара», не иначе, усмехался про себя Тимофей.

Шурик торопил, заезжал, надоедал. Однажды, пока Тимофей готовил компьютер к работе, Шурик бродил у него за спиной, от нечего делать разглядывая фотографии на стенах. Был он у Тимофея не первый раз, но как будто только теперь впервые реально увидел Тимофеево жилище. Остановился перед небольшим портретом Мальвины.

- Это кто? – спросил он. – Красивая такая?
- Моя жена.
- Да? Я думал, ты один. Не видел я её ни разу. 
- Работы у неё много.
- Кем вкалывает?
- Артистка она. «Крутую Алису» видел?
- Пропустил. Будет у меня сниматься? Мне такие нужны.
- Обсудим, - сказал Тимофей.

Вскоре компьютер был готов, и Тимофей его проверял, пытаясь самостоятельно смонтировать тот отснятый материал, что принес ему Шурик. На мониторе мелькали вооруженные люди  в камуфляже, кто-то стрелял, кто-то помирал, натужно изображая боль и  страдание,  то и дело вспыхивали рукопашные схватки и орали искаженные притворным гневом бандитские физиономии. Вдруг Тимофей почувствовал какое-то смутное беспокойство, как будто в комнате присутствовал другой человек. Стал осматриваться. Взгляд за спину, вправо, влево, вверх. Есть. Кот. Кейс. Поза сфинкса. Устроился на полке, что висит над столом и  смотрит Тимофею прямо в глаза, чуть склонив голову набок, не моргая, внимательно и строго, как бы с каким-то удивленным вопросом и сожалением: ты кто? Ты зачем? Так смотрели они в глаза друг другу довольно долго, не меньше минуты. Наконец, Тимофей неловко привстал, уронив стул, протянул руку, погладил  кошачью голову и потрепал упругие треугольные уши. Кейс вывернулся из-под руки, встал, потянулся лениво,  спрыгнул на стол, потом на пол и медленно удалился, покачивая задранным кверху хвостом. Ишь ты, важный какой, подумал Тимофей. За что-то на меня дуется.  Так истолковал он пластику кошачьего тела, усмехнулся, пошел вслед за котом на кухню и подсыпал в его миску сухого корма.

А ночью кот набезобразничал: спикировал с верхотуры книжного стеллажа прямо на спину Тимофея, когда под ним Мальвина стонала и выкрикивала что-то птичье. Может быть, именно этот птичий язык всколыхнул в маленькой Кейсовой голове древний охотничий инстинкт. Хорошо еще, что Тимофеева спина была прикрыта скомканным одеялом. Обошлось без царапин. Кота выгнали в коридор и закрыли за ним дверь. 
 
Через день Шурик явился за готовым компьютером и застал Мальвину дома. Целовал ей руки, просил сниматься у него в кино. Отвечала она неопределенно, не до того ей было, уезжала на очередные съемки в Москву, торопилась в аэропорт, а тут вдруг незнамо кто, никому не известный тип со своим предложением.

- Тима, вызови мне такси, - приказала она.
- Зачем такси, - сказал Шурик. – Я на авто, подвезу.
- Да? И что же у вас за телега?
- Толстушка Мери.
- Такой трактор?
- Мерс.

Он отвез Мальвину в аэропорт, неделю её не было, а когда вернулась, всё молчала. Пару раз Тимофей заставал её в слезах. В ответ на его расспросы отмалчивалась. Кейс вопросительно поглядывал то на неё, то на него и всё терся у их ног, перебегая от Тимофея к Мальвине и обратно. А еще через месяц, вернувшись из театра, Тимофей вдруг обнаружил распахнутый пустой шкаф. Обычно там хранилась Мальвинина одежда, а теперь, будто сфинкс, сидел серьезный кот. Из Тимофеевой груди что-то вылетело, прозрачное, невесомое, образовалась пустота, потом вдруг стало жать в голове. Осмотрелся. Нет двух дорожных сумок и чемодана.

На кухонном столе  записка: «За все спасибо, я ухожу. Была обычной телкой, стала настоящей женщиной. Не скучай. Всегда буду помнить».

Мелькнуло: кончена жизнь. Вдруг решил, что виной тут богатый Шурик. Увез Мальвину на своем «Мерсе». Позвонил Шурику, будто бы узнать, как работает компьютер. Шурик был спокоен, хвалил компьютер, приглашал в ресторан обмыть замечательное техническое достижение и начало работы над фильмом. Не причем он, догадался Тимофей, ну и пошел в магазин за водкой.

Запил. Стал то и дело беседовать с Кейсом. Как-то раз, жалуясь на свою горькую судьбину, обнял кошачью голову обеими руками, прижал его пышные рыжие бакенбарды, и вместо широкой бандитской морды увидел узкое треугольное лицо с трагичными глазами, которые враз стали огромными. Вот ведь, дружок, умница, жалеет меня, подумал Тимофей. И показалось ему спьяну, что вовсе это не кот, а человек, которого за прошлые грехи или по каким-то другим никому неведомым причинам втиснули в маленькие габариты и меховую шкурку. И что он грустен именно из-за этого печального факта и, мало того, понимает Тимофееву беду и ему сочувствует. Эх, ты кот, часто приговаривал Тимофей, а кот отвечал ему долгими благодарными и сочувственными взглядами. Иногда терся носом о нос. Укладывался поверх одеяла на Тимофеев бок, заводил трещотку в своем пузе и грел Тимофея меховым теплом. И, то ли вопреки пьянству, то ли, благодаря ему, стало Тимофею казаться, что лицо Кейса, несмотря на отсутствие мимики, каким-то непонятным образом меняется, приобретая самые разные выражения. То оно гипнотизирующе строго и требовательно, то умиленно благодарно, то вдруг делается детским, озорным, и тогда кот принимается прыгать, скакать по столам и полкам, теребить Тимофея мягкой лапой, приглашая поиграть.
 
На работу Тимофей не ходил, прикрывал его в театре юный помощник. Распускал слух, будто у шефа обнаружилась болезнь сердца. Но, в общем-то, все, кроме высшего начальства, знали, что Тимофей запил, ибо иногда заглядывали к нему с бутылкой пожилые мало востребованные актеры. Произносили пламенные речи о порче закулисных нравов, с нежностью вспоминали прежнюю жизнь. Заслуженный Альберт Сумароков, попросту - Алик, каждый раз рассказывал, забывая, что эту историю весь театр помнит наизусть, как он лет тридцать, если не сорок тому назад, сразу после театрального училища, играл Гамлета, и как писали о нем все газеты Союза, от «Ленинградской правды», до «Советской культуры». И как обком дал ему, приблудному провинциалу, однокомнатную квартиру на Ланском шоссе, и как он тут же женился на Ирочке, театральной буфетчице. И какая она была стройная и прелестная. Теперь стала толстой богатой теткой, владелицей сети театральных кафе и буфетов. Поэтому Алик всегда являлся не с плебейской водкой, а с самым дорогим виски или с самогоном собственного изготовления. Увлекался самогонным ремеслом. Изучил все рецепты мира и очень любил об этих рецептах рассказывать.

В очередной свой визит, вспомнив про то, как женился на Ирочке, он вдруг сказал:
- Была она такая же, как Лиса-Алиса.
- Алиса? Это кто? – не понял Тимофей. – Какая Алиса?
- Ну, твоя.
- Мальвина?
- Мальвина Мальвиной, да только в том театре её Лисой-Алисой кличут. Что-то она там начудила. Или из-за сериала? Куда делась-то?
- Померла, - сказал Тимофей. – Выпьем за упокой.
Глаза у Алика округлились, застыл полуоткрытый рот. Тимофей жалко усмехнулся.
- Если баба усвистала, радуйся, - встрепенулся Алик. - Бывает, уступила место твоему новому счастью. Это Диоген сказал. В бочке. А вообще тебе пора в театре объявиться. Шуршат, что хотят тебя уволить.

Тимофей завязал. Два дня не пил, на третий – бледный и слабый, явился в театр и включился в ежедневные труды. А всё никак не мог забыть, что же такое он ляпнул Алику про смерть Мальвины. Выходило, что принять её смерть было бы легче, чем измену. Ускользнула в мир иной, навсегда исчезла, ничего с этим не поделать, всё в руце Божьей и греха нет на ней. Не нужно обижаться, гневаться, остается только печалиться и с благодарностью вспоминать обо всем хорошем, что было когда-то и ушло на веки. И он стал внушать себе, что Мальвина действительно умерла. Менял злобу и ревность на смертную тоску. Складывал элегию для  внутреннего потребления.  Однако элегии не получилась. Помешала желтая пресса.
   
«Восходящая звезда российских сериалов, скромница и красавица актриса Мария Душкина (одно из закулисных прозвищ - Мальвина) наконец-то отпраздновала свадьбу и вышла замуж. И, конечно же, море поклонников восходящей звезды интересует, за кого она вышла замуж и кто ее муж. Сама Мальвина пока не давала никаких интервью о произошедшем событии (о том, как она вышла замуж) и о своем муже, однако как стало известно в СМИ, её свадьба (на которой она вышла замуж) прошла с размахом.
 
Слухи о романах очаровательной Мальвины и возможном замужестве в светских кругах ходят очень давно. Ей приписывали роман с Ираклием Безноговым, который был ее партнерам по сериалу “Крутая Алиса”. Говорят, кстати, что от этого сериала и пошло её второе прозвище – Лиса-Алиса.

До этого Мальвина несколько лет жила в гражданском браке с неким театральным электриком в Питере. Однако и эти отношения не завершились замужеством. Да и как это может быть – простой электрик и наша очаровательная звездочка!

В отношениях Мальвины с мужчинами всегда было много загадочного. Главная причина, по мнению самой актрисы, заключается в том, что ей до сих пор не удавалось встретить своего мужчину. «Я хочу встретить мужчину, с которым я смогу чувствовать себя уверенно и защищено и за которого могла бы выйти замуж». И, похоже, нашла, замуж-то она все-таки вышла!»

***
Вот такую страницу из какой-то газетёнки с этим пошлым текстом нашел однажды Тимофей на своем пульте в театральной аппаратной, и душа его врубила задний ход: перелицевала смертную тоску обратно в темную ревность. Дома он напился в одиночестве. Однако на следующий день так скверно себя почувствовал, что решил спиртного не пить никогда. Решение это свое выполнял неукоснительно. Избегал  юбилеев, театральных застолий после премьер, перестал звать в гости Алика и иных закулисных выпивох. Работал. По заданиям художников и режиссеров с остервенением проектировал светящееся, вертящееся, клубящееся оформление самых разных спектаклей.

Вспомнил, как когда-то, давным-давно, еще мальчиком, учился в художественной школе и неплохо рисовал. Только вот, отец, пьяненький горе-художник, малевавший портреты передовиков производства на трубопрокатном заводе, уговорил его не ввязываться в сомнительную художественную житуху, идти по технической части.

Теперь же Тимофей стал ходить в музеи, заново штудировал живопись. Покупал альбомы с репродукциями. Старался понять, как разные живописцы обходились с изображением на своих полотнах разнообразных выразительных световых эффектов. Через несколько лет  его имя иногда стало появляться на афишах. В некоторых спектаклях он выступал художником по свету. Обязанностей куча. Сделался Тимофей одним из тех, кого зовут трудоголиками. Говорил мало и сухо, выцеживал слова только по делу, избегал предисловий, театральной восторженности, поэтому многие актеры и начинающие режиссеры почитали его заносчивым и высокомерным. Однако именно это привлекало к нему женщин. Поддавался им редко и никогда не приводил к себе. Выбирал тех, у кого для интимных свиданий имелась своя территория. Однажды задумался: почему так? И раз навсегда решил, что тут работает чувство вины перед Кейсом, которого когда-то лишили возможности предаваться любовным утехам. И потом… Кот же был свидетелем прошлого…

Жили они с котом душа в душу. Кейс обязательно встречал его в прихожей, в знак приветствия сперва зевал, потом пригибал к полу переднюю часть тельца, как бы кланяясь, вытягивал передние лапы, задирал зад и хвост, и в такой позиции драл когтями половик. Здравствуй, кот, уважительно говорил Тимофей. Одновременно ели. Потом Кейс вскакивал на стол и вылизывал дочиста опустевшую Тимофееву тарелку. Спрыгивал. Усаживался у двери в ванную. Пить, пить, говорил Тимофей, открывал дверь и поворачивал кран. Кот вспрыгивал на борт ванны и принимался кидать в рот холодные капли, вычерпывая их из водяной струи розовым язычком.

Иногда устраивался спать на рабочем столе. Тимофей гладил его голову и спину, кот просыпался, пристально, благодарно, долго глядел ему прямо в глаза. Казалось, что взгляд этот не простой, будто Кейс хочет что-то рассказать, передать какую-то загадочную информацию, да вот беда – говорить не умеет.
 
Время катилось незаметно. Вдруг в Кулишовском переулке исчезла знакомая рюмочная «Бабьи слезы», а вместо неё возникла контора – «Деньги по паспорту за пятнадцать минут». Обувную лавку на Садовой сменила французская кондитерская. Только Тимофей прошелся пылесосом по всей квартире и даже вымыл пол в большой комнате, как вдруг по всем углам и посреди коридора являлись клубки кошачьей шерсти. Или нагло высовывалась из раковины башня немытой посуды. Пучилась, желая сбросить крышку, гора мусора в ведре. Вычислить, сколько времени утекло с прошлых хозяйственных подвигов, удавалось с великим напряжением. Получалось не меньше двух недель. А казалось, что подвиги эти свершались ну, не вчера, так позавчера. Словом, незаметное и злобное время жало без остановок, спрессовывая дни, недели, месяцы и годы.

Однажды выпал Тимофею, как прежде, как тогда, когда он встретил Мальвину с сумками в театральной проходной, нежданный счастливый билет. Наметилась постановка новой пьесы знаменитого М.К. Батуры «Путешественник», а приглашенный художник, великий Корешанский, заболел. Закулисные языки шептали, что здоров он как бык, а просто усвистал в Париж, что-то там лудить за большие иностранные бабки, Бенуа новый выискался. Пьеса Батуры повествовала о приключениях в революционном Петрограде известного русского артиста. Артист этот жил в свободной Литве, благополучно играл в русском театре, да вот что-то ему приспичило, то ли заботливая литовская жена стала раздражать, то ли поманили российские березки, хоть и в Литве было их предостаточно, но, тем не менее, решил он тайно пробраться в родную страну. Еще обозначалось в пьесе сходство лица и фигуры актера с неким погибшим комиссаром. Именно оно, быть может, да еще страстное, непонятное Тимофею  желание прожить другую, не свою жизнь, стало самым главным мотивом безумного и опасного путешествия актера. Путешествие заканчивалось самоубийством.

Трое суток Тимофей не выходил из дома, рисуя, крася непослушной отвычной рукой эскизы сценического воплощения «Путешественника». Принес Костроминой. Та всё еще служила худруком театра, хотя Нержавейкой её звать перестали. Беспощадное время свершило свое дело. Коррозия всё же и её достала. Превратилась Нержавейка в грузную пожилую матрону. Однако продолжала говорить в быту и на сцене манерно, с придыханием, с воркующей кокетливой интонацией. Всунули, а вынуть забыли, насмешничали наглые закулисные циники.

- Ах, - сказала она, - как прелестно. Вы, Тимофей, стали настоящим художником. Прелестные эскизы.
  И задумалась. Вычисляет, сколько сэкономит, не платя Корешанскому, соображал Тимофей, Мне, сверх обычной зарплаты, не даст ни копейки.
- Пожалуй, надо показать Корешанскому, - покачала она головой.
- Незачем, - сказал Тимофей. -   Подходит? Тогда работаем.

На другой день собрались втроем. Явился режиссер, высокий, тощий, длинноволосый и чернобородый парень. Носил он странную фамилию Кангро. Знакомясь, непременно объяснял, что она происхождения эстонского, но сам он никакого отношения к Эстонии не имеет, а питерец в третьем поколении. Поминал бабушку Марию Карловну. Вот она-то по-русски говорила с трудом. Кангро бегло просмотрел эскизы и принялся говорить. Говорил долго, тихо и рассудительно. Наверное, давала о себе знать медленная эстонская кровь.
 
- Смерть - это одновременно и ноль, и бесконечность, - философствовал он. – Такая штука, которую никак не представить. Что непостижимо, то пусто. Я взял за основу эту непостижимость. В людском мире осталась одна ценность – нефть. Но это призрак. Ложь. Смерть – единственная правда и подлинная ценность. Я хочу устранить причинно-следственные связи. Пред её ликом. Никакой логики в действия персонажей, - он воздел руку с указующим вверх пальцем. - Как шум ветра и течение воды. Парадоксальность – главное. А суицид - наиболее иррациональное и поэтому привлекательное проявление психики Homo sapiens.  Для него никогда не существует буквального объяснения. Но за ним – истина.

Костромина внимательно слушала, поглядывая на него, как показалось Тимофею, с некоторым даже восхищением, и Тимофей подумал, что между ними существуют какие-то особые, не только рабочие отношения.

- Я хочу избавиться от актерской манеры адресоваться  двадцатому ряду. Пусть говорят как в жизни, бормочут, заикаются, ищут слова…  Вы сможете обеспечить всех такими вот маленькими микрофончиками?
Тимофей пожал плечами:
- Начальство даст деньги, обеспечу.

Про эскизы Кангро не сказал ни слова. Выходит, принял. Он не визионер, а литературщик, решил Тимофей и влез в работу. Макеты, планировки, расчеты, фурки, половики, тюли, световые головы. Генераторы дыма. Добыть! Дым нужен легкий и тяжелый. Тимофей решил, что на клубящемся в сценическом зеркале дыму в начале спектакля возникнет киноизображение наивной мечты великого актера о России, шагающей семимильными шагами к социалистическому счастью. Проекция фрагментов цветных веселеньких советских фильмов. Чтоб скакали кони, сверкали сабли и развевались красные знамена. А близ финала – иное изображение, тоже на дыме: тяжелая черно-белая кинохроника, жестокая правда о советской реальности двадцатых годов прошлого века. Расстрелы, реквизиции, умирающие от ран и истощения скелеты, обтянутые тухлой кожей. А где взять хороший цифровой проектор? Как найти и купить копии киноматериалов? Словом, забот тысячи, и Тимофей спал по три-четыре часа в сутки. Ел, где придется, дома почти не бывал, а когда приходил, наваливал коту полную миску сухого корма, наливал в другую миску воды, вычищал кювету, быстро что-то съедал и валился на тахту, иногда даже не раздеваясь.

В тот год конец мая в Петербурге был жарким и сухим. Окна квартиры смотрели на юг, тесное её пространство прогревалось, будто сауна. Однажды Тимофей заметил, что Кейс перестал его встречать, а его еда и питье не тронуты. Находил он Кейса в темных тайных местах: то под тахтой, то под шкафом. Кот был вялым, печальным и глядел в глаза как-то виновато. Потом стало заметно, что живот его раздулся. По-солдатски коротко стриженый могучий ветеринар сказал: почки. В почках и уретре камни и песок. Моча не изливается. Рыжие, больше, чем другие, подвержены этой смертельной хвори. Операция вряд ли поможет, помрет ваш кот. И кот умер. Однажды Тимофей нашел лежащее посреди комнаты на боку, ставшее вдруг плоским, бездыханное жалкое тельце и заорал в голос. Душная квартира была горяча и пуста. Слезы сами собой лились из глаз. Уложил кошачье тело в обувную коробку. А дальше? В помойный бак? Невозможно. Тело друга. Закопать на кладбище, где хоронят людей? Машина не заводилась. Вернулся домой, нашел в интернете контору, которая занимается захоронением домашних животных. Явились два амбала, неумело изображавших сочувствие, забрали кошачий гроб, получили тысячу рублей и ушли. Тимофей представил, как они тут же, в соседнем дворе, только чтоб он не увидел, кидают кошачье тело в мусорный бак, в ближайшем магазине покупают холодное пиво и усаживаются распивать в тени Юсуповского сада. Вяло, разомлев от жары, веселятся, ожидая следующего вызова по мобильнику,  радуются, какая им досталась клёвая, денежная и не пыльная работенка, и какие все вокруг лохи...

Нужно было возвращаться в театр. Пошел раскаленными улицами пешком. По дороге потерял сознание, упал.  Театральные люди нашли его только на третий день в коридоре зачуханной казенной больнички, оплатили приличную клинику с отдельной палатой и хорошим уходом. Тихо текло время, неизвестное Тимофею, он был без сознания. Инсульт.
 
***
- Ну как он? Очухался? 
Лежащий медленно открывал глаза, моргал. Фокусировал зрение, сверху что-то громоздилось, нависало.  Разглядел. Недобритая дряблая шея. Подбородок, выбритый почище. Бородавка. Волосы из ноздрей. Сивые. Светлые глаза, веки, обведенные красноватой каемкой. Дряблые мешки под глазами. Тонкие сжатые губы.

Дрогнули губы, шевельнулись.
- Ух, ты смотрит! – рот остался приоткрытым.
Откуда-то возник желтый прокуренный большой палец и подоткнул  кверху зубной протез.
Лежащий почувствовал, как его взяли за руку, пожали.
- Вы меня видите? Слышите? - спросил рот. – Если слышите и видите, пожмите мне руку.
Тот пожал. Пожал еле-еле, сил не было.
-  Пусть скажет что-нибудь, - произнес голос кого-то невидимого.

Тимофей напрягся, вспоминая, как это делается. Что-то в голове его завращалось и забегало. А та голова, что торчала над ним, вдруг поехала ввысь, скукоживаясь, за ней потянулось вверх длинным конусом тело в зеленой медицинской робе. Как в кино – плавный и быстрый отъезд от крупного плана на дальний.

Звучания слов никак не вспомнить, не составить, однако видятся, ясно проступают накарябанными посреди белого листа бумаги,  будто неуверенной детской рукой, письмена: где это я? Я - кто? И вдруг, неожиданно для самого себя он проскрипел склочным кошачьим голосом нечто вроде «мяу».

-  Вы нас понимаете? 
Тимофей прикрыл и открыл глаза, слабо шевельнул пальцами.
Откуда-то возникла картонка с листом бумаги, в руку ему вставили карандаш.
- Попробуйте писать.
Непослушной бессильной рукой, накарябал два слова. Первое -  говорить. Второе - нет.
- Ну что ж, - сказала маленькая дальняя голова в вышине. – Дело, кажется, пошло на поправку. Поздравляю. А говорить, даст Бог, скоро наУчитесь.
- Ну, пошли свечку поставим, - сказал некто невидимый.

Голова исчезла, он услышал шаги и стук двери. Что со мной? Где я? Больница? Да, вроде, больница. Вот шланг, на его конце  - что-то воткнутое в мою левую руку,  прибинтованное. Шланг тянется далеко вверх к стеклянному сосуду,  а тот парит высоко, на полпути к небу. Но это не небо, а потолок, но почему-то очень высоко, таких высоких не бывает, этот же чуть ли не в десяти метрах надо мной. Я – Тимофей Михалев, догадался он, и попробовал это произнести, назвать себя. И снова получилось нечто вроде «мяу». Озадаченный и обессиленный, он забылся, уснул...

Позже уменьшение себя и вздутие всего окружающего повторялись не раз. Обычно эти аберрации посещали его по утрам, когда  только начинал просыпаться, или вечерами, когда погружался в ночной сон. Иногда он подумывал, что так начинается старческое погружение в детство. Он ведь не знал, как это бывает у других.

Вскоре ему разрешили вставать. Он смог ходить, слегка приволакивая правую ногу, но говорить пока так и не научился. Доктора советовали ему записывать на бумаге отдельные слова, свои мысли и пытаться прочесть их вслух. От этих советов, да и ото всей медицинской лабуды, казался он себе конченым человеком. Немощный инвалид, а вся прошлая жизнь – бессмыслица, пустота. Театр, блин! Вспоминал Кангро: что-то он там про смерть лопотал, какая она замечательная. Не раз Тимофей стоял у открытого окна в торце больничного коридора и прикидывал, что будет, если прыгнуть, полететь, раскинув руки, и плюхнуться, окунуться в густую, яркую листву клена, что рос в пяти метрах от стены. Но не дотянуть до клена, придется разбиться об асфальт. А это претит. Некрасиво. Да и на подоконник не взобраться.

В конце июля оказался он в отдельном номере загородного санатория, и  здесь встретил свой круглый день рождения – 60 лет. Алик привез ему афишу «Путешественника», где художником спектакля значился он, Тимофей Михалев. Прилепили её скотчем к стене. Явился и подарок: ноутбук. Театральные люди скинулись. Тимофей нехотя послушался сомнительной медицинской рекомендации и однажды сделал первую запись.

12 вгуста. Проба. Завтрак. Был. Сырники. Проба. Проба. Компьютер не забыл. Всё наладил. Есть интернет. Телевизор. Реклама  лекарства: помощь вашим суставам в наше трудное время. Потом война. С грузинами воюют. Война. Вслух не сказать, получается «ой-аа». Трудное время. Суставам надо помогать. В зеркало. Бледный. Опух. Думы. Кто это там в зеркале. Спросить. У кого. У себя. А кто я. На плакате: художник Тимофей Михалев. Это я? Плакат неправильный. Кто его делал. Не понимает про золотое сечение и шрифты. Надо самому делать. Но не было. Меня не было. Но я был, раз я есть. Или есть теперь кто-то другой? Еще раз зеркало. Обрюзг. Посмотреть вокруг. Вижу. Комната. Плакат. Компьютер. Монитор. За окном – дерева. Газон. Велосипедист проехал. Далеко – музыка. Слышу. Вижу, слышу. Видеокамера? Я – видеокамера. Организм. Нога плохо ходит. Слова вспоминаю. Сказать не умею. Что это такое – я?

13пвгуста. Завтрак. Сырники. Попытался сказать. С третьего раза получилось: «ы-и-ы». Написал. У себя. Сырники:«ы-и-и». Еще раз, лучше: «хих-и-хи». Двадцать раз. Согласные не сказать. Где пишу «х», там просто хриплю. Устал. Лег. Заснул. Проснулся. Нужно записать. Когда засыпал, открыл на мгновение глаза, опять видел странно. Или такие сны? Всё вокруг – огромное. Страшно. Не первый раз. Что это значит? Детство? Может, из-за войны? Хочется стать маленьким, спрятаться. Нет, не так. Уменьшение себя и увеличение всего остального пришло раньше, еще не знал про войну. В больнице. В говорении – небольшой успех. Когда проснулся, смог выдавить «с»: «сих-и-хи».

Опять смотрел ТВ про войну. Убивают. Бандиты. Солдаты. Танки. Ракеты. Не хочу, чтоб меня убили. Лучше просто помереть, тихо уйти. Жить? А кому я нужен? Работы теперь у меня нет, женщины нет. Для чего жить? Кто я без этого всего? Организм, ****ь. Дряблое тело. Брюхо отвисло.

14 августа. Они там всё про войну. Будто маленькая Грузия напала на русских и на осетин. Как будто грузины сумасшедшие. Кто поверит? Но дело не в этом. Прошлой ночью произошло событие. Я стал кое-что понимать. Удивительно! В полусне опять увидел, будто я очень маленький. Сперва комната, как раньше, поплыла и стала расти. Сделалась размером с парадную залу дворца. Как там его, ну, в Царском. Потом вдруг - улица, вижу снизу, почти с уровня асфальта. Видео моё пробирается вдоль стены, по узкому сухому месту, потому что там, где не я – настоящий потоп, а с небес ломится вода - летний ливень. (Буду называть смотрящего - Я. Ведь это мои видения, это я делаюсь на время маленьким?) Иногда плюхают рядом ноги, бегут. Человеческие, только великанские. Дальше рассекают огромные авто, из-под колес выстреливает вода. Впереди вверху – летающая тарелка, черное ржавое жерло водосточной трубы. Я – туда, под него. Справа бьется о железо, гремит, рушится вниз вода, слева не льется. Скукожился, где не льётся, но брызги летят. На мгновение всё мутнеет. Потом мой загадочный глаз как бы промаргивается. Смотрю вверх. Интересно. Длинный темный тоннель, в нем водопад. Вдруг песня. Мужской голос, веселый: «Ты правишь в открытое море, где с бурей не справиться нам, в такую шальную погоду нельзя доверяться волнам». Выглянул. Вижу ноги, огромные мокрые ботинки. Шлепают по воде. Останавливаются. Задираю голову. Кто-то высоко-высоко надо мной. Мокрые джинсы, рубашка, всё вместе торчит конусом, постепенно сужаясь к небу. Маленькая голова наверху обращена ко мне. Кажется, смотрит на меня. Приближается, увеличиваясь. Этот кто-то присаживается на корточки. Ко мне тянутся большие руки. Подхватывают, тащат наверх: этот распрямляется во весь рост. Дождь хлещет. Огромное лицо, разглядывает меня сблизи, его глаза смотрят мне в глаза. И тут я, маленький, узнаю сам себя, только очень большого. Большие руки вертят меня так и сяк. Потом большой я запихивает я маленького себе за пазуху. Там тепло и сыро, но дождь не достает. И мы пошли…

То-есть, мне кем-то было показано, как я нашел кота, который  стал Кейсом, жил вместе со мной, а потом умер. Причем показано с точки зрения кота. Как будто этот кот – еще один, уменьшенный Тимофей Михалев. Кажется, я на пороге открытия какого-то загадочного явления. Но погожу с выводами. Нужно убедиться досконально.

16 августа. Был у врача, рассказал. Вернее, написал. В общих чертах, конечно. Санаторная врачиха: полная, круглое гладкое лицо, ухоженные пальцы в кольцах. Смотрит равнодушно и с недоверием, поддакивает, не спорит, иногда выдавливает пустое слово. Наверное, не понимает, что значит выражение «точка зрения» и думает, что я сошел с ума.

18 августа. Телевизор. Утро. Сериал, там Мальвина. С кем-то целуется, спорит, обсуждает любовные дела подруг, скрывается от кого-то.  На себя не похожа, стала старше, пополнела, не сразу узнал. Выключил. Слишком разволновался, сердце зачастило. В голове напряг. Сегодня опять ел сырники со сметаной и сказал «сырники» почти хорошо. Только «р» получилось картаво, по-еврейски. Или по-французски? Пытаюсь говорить другие слова. Кое-что получается.

20 августа. Вдруг невзначай почти свободно заговорил. В столовой со мной за столом две тетки, грузные, старые.  (А сам-то я кто – юный мальчик?) Тетки эти привыкли, что я всегда молчу. Вначале я им написал на бумажке, что не могу говорить. Они же трещат безумолку. А я молчу. Наверное, привыкли и решили, что я еще и глух. Трещат. Даже поесть забывают. А я, вправду, их никогда не слушал, отключался. Их болтовня для меня вроде фонового шума. Тут вдруг услыхал: всё время стреляют, убивают, взрывают. Насторожился. Опять про грузинскую войну? Продолжение монолога, без паузы: одного у них не отнимешь, бельё там как постираешь, сохнет очень быстро. Сочетание войны и сушки белья меня удивило. Тем более, что стирка и сушка белья были прежде моей постоянной домашней заботой и головной болью. Показалось, что было это давно, в прежней моей одинокой жизни. Вдруг из меня вылетело: это вы о чем? Они воззрились на меня. Немой заговорил! Наверное, тут же решили, что я раньше придуривался. Повторил вопрос. И одна ответила: это мы об Израиле, там после стирки всё моментально сохнет. Жарко.

Кажется, я могу говорить. Проверил у себя в комнате, наговорил много слов в микрофон, записал в компьютер, прослушал. Говорю всё, но как-то замедленно, неуверенно. «Р» всё еще с французским оттенком.

25 августа. Еще одно видение. Сверху. Я на огромном книжном шкафу. Далеко внизу тахта, на ней - мужчина и женщина. Голые. Темно, но я кот, я вижу в темноте. Мужчина - другой я, лежит на спине лицом кверху. Она сидит на нем. Двигается вверх и вниз, её руки упираются в его плечи. Женские стоны. Скрип. Мне это, как в первый раз (а был ли он, этот первый?), почему-то кажется ужасным, отвратительным, потому что знаю – она врет, играет, артистка. Но глаз не отвести, притягивает. Они делают то, чего меня сами лишили. Чувствую: нужно что-то предпринять! Знаю, что нельзя, но ничего не могу с собой поделать. Чувствую – встал на все четыре ноги, напружинился. Медлю, верчу задом, рассчитываю траекторию. Прыжок, полет. Плюхаюсь на маленький свободный пятачок тахты: бэмс! Огромная Мальвина что-то выкрикивает, вскакивает на тахте в рост, с размаху бьет меня ногой, сбрасывает с тахты, спрыгивает на пол, еще удар - вылетаю за дверь. Дверь захлопывается. Голоса неразборчивые, громкие. Хочу кричать - она тебя обманет, выгони её. Ору дурным кошачьим голосом. Членораздельно не умею. Я – кот, слова мне не положены.

Видение кончилось. Как я (большой, настоящий) догадался о желании кота  кричать? О его знании будущего?  И еще я понял, что кто-то осудил кота за гневные мысли и этот прыжок. Кейсу было ясно указано, что так поступать нельзя. Кем? И почему нельзя, ведь это: она тебя обманет, потом подтвердилось? Кот хотел меня предупредить, но тогда не вышло, я его не понял.  И как я теперешний узнал про это? Слова не звучали, не было никакой надписи, вроде киношных субтитров. Получается, что я – большой, вживаюсь, как актер, в образ своего персонажа,  в запись впечатлений, желаний и чувств маленького кота, покойного Кейса. В запись его сознания и души. И иногда понимаю их. Принимаю и расшифровываю информацию, когда-то отправленную ему. Становлюсь Кейсом. Как бы проживаю чужую жизнь, вроде героя из пьесы Батуры. Это моё открытие.

Кстати, его (своих) передних лап я не видел ни разу, хотя любой кот их наверняка видит.

А вот моё научное (ха-ха) умозаключение: после инсульта у меня в мозгу случайно открылся какой-то специальный центр, который в обычной жизни существует, но всегда наглухо закрыт. У всех так? Центр этот понимал и запоминал, записывал в памяти всё, что чувствовал и видел кот. Тайно и без слов общался с котом. И вот, вывод: кот не животное, или не совсем животное, а частично такой же, как  и мы – человек. Или какое-то иное, неведомое существо. Только маленькое и немое. Вспомнил свою давнюю мимолетную мысль, что Кейс человек бывший, согрешивший в прошлой жизни, а в новой он просто вставлен в меховую кошачью шкурку. Такое ему наказание. Я ведь часто смотрел ему в глаза, а он мне. И я иногда спрашивал его: чего ты, кот, печалишься. Глаза у него были печальные. Может, он печалился, потому что был когда-то человеком, а  стал котом и не умел ничего сказать. Или мне сочувствовал. А может быть, хотел, чтобы его любили и понимали. И больше ничего. Любить-то я его любил, но как-то так, свысока. А ему нужно было на равных. А понять кота – как его поймешь?

31 августа. Ещё одно эротическое зрелище. Мизансцена та же, что и в прошлый раз. Кот, оказывается, видел, как Мальвина мне изменяла на нашей постели. С кем? С Кангро! Я (кот) так же, как прежде, вопреки запрету, спикировал на них,  хуже - на мужскую голую спину, с когтями выпущенными, и также был изгнан ударами ноги в коридор. Только бил меня на этот раз Кангро. Бил сильно, и я летел, кувыркаясь. Из-под захлопнутой за мной двери донёсся отвратительный запах йода. На этот раз новый бессловесный приказ, который я осознал, пребывая в кошачьей шкуре, приказ - так больше никогда не делать, был самым строгим.

3 сентября. Я на полке над столом. Большой Я возится с компьютером. Я (маленький) знаю, что это – примитивная грубая техника. Ну, что тут поделать, эти большие отстали, безнадежно отстали от тех, кто меня сюда послал. И нечего ему думать, что послан я за грехи. Глупости! Нет, я – наблюдатель и хранитель. Отправлен сюда не со злом, а с добром. На Земле миллионы котов, и все они посланы, чтобы оберегать своих хозяев, учить их жить в мире. Однако тут произошла какая-то ошибка. Сбой программы. Мы-то понимаем больших, но они нас не понимают. Мы – неудачные учителя. Тот, кого зовут Тимофеем, должен научиться понимать, любить и прощать. Только и всего. Я смотрю на него и умоляю: ну посмотри же на меня, посмотри, разгляди, какой я хороший, преданный, красивый. Стоп, красоту исключаем. Дело не в ней. Вон, Мальвина, какая красотка. И что? Смотри, гляди мне в глаза! Люби! Он вдруг начинает озираться. Потом замечает меня. В глаза! Мы долго глядим в глаза друг другу, он привстает, стул падает, его рука тянется меня погладить, треплет мои уши. Хватит. Я спрыгиваю и нарочито гордо удаляюсь.

10 сентября.  Я (большой) дома. Решил записать, пока не забыл, всё остальное, что узнал от маленького в последние санаторные дни. Глюки мои прекратились, в Кейса больше не переселяюсь. А жаль. Тоскую без него. И почему-то кажется мне, что я виноват перед ним. В чём? Пишу от его лица, чтобы не путаться в словах и неизвестности. 
 
«Открыто окно. На подоконник вдруг прилетел голубь. Бросаюсь к нему: поймать! Он – вниз, еле-еле успеваю затормозить. А то летел бы следом. Разбился бы. Нельзя! Знаю, - я должен умереть от болезни. 

Заболел. Внутри что-то ноет, скребет, мочиться больно. Есть не могу. Пухнет живот. Нет сил, лежу. Тимофея всё нет. Когда приходит, почти не замечает меня и падает спать. Хочу умереть. Страшно умирать? Страшно. Тому тоже было страшно. Его посылали сюда прежде. Две тысячи лет назад. Неудачно, человеческое большинство осталось злобным и глупым, как он ни старался. Хоть и позволил распять себя на кресте.  Душа моя скорбит смертельно, пусть минует меня чаша сия. Не минует. Постоянно больно. Устал. Лучше умереть. Тяжело расставаться. С чем? С тем, что люблю. Со своим телом. С Тимофеем. С нашим жильем. Тимофей говорит: тесная квартира. А для меня что-то огромное. Но замкнутое. Никогда не выходил наружу. Я всегда заперт…

Лежу на боку, не могу подняться, вроде как засыпаю. Боль отступает. Как хорошо…»

Вот примерно то, что транслировал мне Кейс. Странные претензии – он сравнивает себя и других людей кошачьей национальности с Иисусом Христом. Какое он имеет на это право? Или это мои собственные измышления, мой бред, и тогда я достоин, как колдун и богохульник, сожжения на костре инквизиции. В церковь я не хожу, представления мои о религии самые поверхностные, но не могу поверить, что там, за гробом, ничего нет. И не мои ли глюки об том свидетельствуют? Иначе – зачем вся наша жизнь?

***
Тимофей понемногу поправлялся. Вспоминая свои странные видения, иногда подумывал, что, вероятно, были они симптомами болезни, не более того. Хотя, кто знает... Стал иногда выходить на улицу, слегка прихрамывая, опираясь на суковатую палку. Появлялся и в театре. В реквизите поменяли его палку на старинную трость ручной работы. Костромина затевала очередной спектакль, хотела ставить глуповатую, однако сулившую коммерческий успех  переводную пьесу с традиционными мужем, неверной женой и любовником в шкафу. И с его прыжком с пятнадцатого этажа. Сомневалась, но всё же доверила Тимофею разработку декораций. Работал он, в основном дома. К нему приходили помощники, забирали его рисунки и чертежи, относили в театр.

Перед Рождеством три дня бесновалась метель, город тонул в сугробах непривычно чистого снега и автомобильных пробках. На четвертый день небо вдруг расчистилось, и ударило оранжевым низкое, будто закатное, декабрьское солнце. От людей и деревьев потянулись длинные синие тени. После магазина и небольшой прогулки вокруг квартала Тимофей шел домой. Шел осторожно, подпираясь черной тростью, вживался в образ медленного мудрого старика. С крыш капало, на карнизах росли сосульки. Повсюду на стенах были развешаны объявления. Предупреждали они, что, мол, будьте осторожны, возможен сход льда и снега с крыш, падение сосулей. Тимофей видел неплохо, и мог прочесть эти тексты издали. Но вдруг представил себе такого же, как он сам, старика, да только подслеповатого. Тот сидел дома месяц, болел, да вдруг решил прогуляться. Идет и видит бумажку на стене, роется в карманах, находит и надевает очки, приближается вплотную, чтобы прочесть, очки запотевают, видно плохо, трудно разбирает тест. Долго стоит на одном месте. Вот тут на него и валится с крыши эта самая глыба льда или сосуля. Веселая история!

Размышляя о неизбывном идиотизме изобретателей листовок,  Тимофей медленно поднимался к себе на четвертый этаж. Постоял, отдыхая, между вторым и третьим и двинулся дальше. Поворачивая на площадке третьего, глянул вверх. Окно. Темный силуэт. Женский. Сигарета. Дымок. Женщина сидит на подоконнике. Рядом чемодан. Спрыгнула  с подоконника. Картина смутно знакомая, похожая на нечто уже бывшее. Театр, проходная? Мальвина? Двинулся вверх. Мальвина.

- Привет, - сказала она, придавив сигарету о стекло.
- Здравствуй, - сказал Тимофей.
- Пустишь пожить?
- Чего ради?
- А мне жить негде, - сказала она так непосредственно и просто, будто весь мир и этот самый Тимофей и все, все, все обязаны заниматься её благоустройством.
- Буржуй выгнал?
- Я сама ушла. А ты – самый лучший.
Тимофей усмехнулся:
- Раньше не знала?
- Дура была. Не понимала.
- А теперь поздновато. Видишь, я какой. И не мужик.
- Ничего. Я тебя научу. Я тебя вылечу. Если захочешь, конечно.

Тимофей вспомнил кота: «она тебя обманет». Потом – его же: «прощать». Пожал плечами и представил, что живет не один, а с ним рядом женщина, плохая или хорошая, не важно, главное, что рядом. И если опять хватит какой-нибудь кондрашка, то будет она его обихаживать. Будет ли? Мальвина. Лиса-Алиса. Кто знает?

- Ну, черт с тобой, - сказал он. – Поживи.
И они стали подниматься к его квартире.
- А у меня теперь машина есть. А как твоя? – спросила она.
- Развалилась.
- Я буду тебя возить. В театр. В больницу, если нужно. За город, будем гулять на свежем воздухе, на конях кататься, - торопливо говорила она. -  Буду на рынок ездить. Свежие овощи, полезно. Авокадо. Ты любишь авокадо? Рыба. Хочешь, я сейчас поеду, привезу, что скажешь. Красное вино. Тебе можно?
Он вставил ключ в замочную скважину.
- А еще, - добавила она, - заведем кота, как раньше.
- Вот этого не надо, - сказал Тимофей. – Ни за что. Про кота забудь. Тебя коты не касаются.

конец


Рецензии
Здравствуйте, Дмитрий!
Авторская ирония, что сопровождает текст повествования с самого начала мне показалась явно "через чур". Она вызывает скорее что-то типа насмешки над главным героем, чем человеческое сочувствие к нему (а человек то ведь неплохой! разве что звезд с неба хватает, да и жизнь как-то не удалась). И вот показалось мне, что эта "излишняя" ирония автора над всеми своими героями (я не против иронии вообще, а даже наоборот) как-то уж больно упрощает рассказ, делает его легковесным что ли (вспомнились эстрадные выступления Арканова, Альтова....).
А потом инсульт! Кот! И пошло совсем другое повествование! И началась жизнь философская, без иронии и юмора! А в конце, так вообще, человеческим теплом повеяло! Мне даже вспомнилось рубцовское стихотворение:
"Смерть приближалась,приближалась
Совсем приблизилась уже, -
Старушка к старику прижалась,
И просветлело на душе!..."
Может быть Автором так специально все задумано (сыграть на гротеске) и я просто чего-то не догоняю? Но гоголевский Акакий Акакиевич при всей иронии к нему вызывает почему-то сочувствие сразу.
Уж извините! Написал все как есть, естественно, на "мой вкус".
А написан рассказ замечательно. Если бы было по другому, то и не писал бы всего этого.

С уважением

Григорий Ходаков   21.07.2018 18:43     Заявить о нарушении
Благодарю за тщательный разбор рассказа и зоркий взгляд. На своей странице в фейсбуке я охарактеризовал себя как "меланхолик и насмешник". И от этого мне никуда не деться. Мне представляется, что многие дела и заботы человеческие заслуживают именно ироничного отношения. А соединение насмешки с серьезом, опять же, на мой вкус, самый плодотворный путь. Тем более, что речь в рассказе идет о закулисье искусства, где произрастают самые диковинные и дурацкие растения.

Дмитрий Долинин   21.07.2018 19:56   Заявить о нарушении
Насмешку я тоже люблю. Особенно над самим собой (она порой позволяет не изливать душу всем подряд), хотя по темпераменту ближе к холерику. Да и приведенный мною стих – это, скорее, тоже насмешка. Явно не тянет Мальвина на «рубцовскую старушку». На 95% уверен, закончится и в этот раз все «убегающим августом» (5% на то, что в каждой закономерности бывают исключения). А вот ведь все-равно «человеческим теплом повеяло»!
Но коль «закулисье искусства» большего "тепла" не заслуживает, то пусть будет так:)))
А вот за «зоркий взгляд» отдельное спасибо! Коль уж заметили, то не постесняюсь спросить. Вот это:
«Размышляя о неизбывном идиотизме изобретателей листовок, Тимофей медленно поднимался к себе на четвертый этаж.»
Это что, насмешка уже над самим собой (тем, образца 1968 года)? Я именно так почему-то подумал, когда читал.

С уважением

Григорий Ходаков   22.07.2018 13:26   Заявить о нарушении
Нет, слово "листовки" здесь употреблено без всякого спец. замысла.

Дмитрий Долинин   22.07.2018 13:45   Заявить о нарушении
На это произведение написано 5 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.