Сублимация

   Сублимация



День не заладился у Савушкина с самого утра. Вначале не захотела заводиться машина, пришлось выкручивать свечи, очищать их от нагара, зачищать контакты прерывателя и регулировать зажигание, а после, когда его старая «восьмерка», наконец, завелась, он был вынужден подняться в свою квартиру, чтобы отмыть руки, там он столкнулся с женой, вернувшейся с ночной смены.
Не ответив на его приветствие, она усталым и бесцветным голосом отчитывала дочь за то, что та не удосужилась вымыть посуду, горой пролежавшую в мойке целые сутки. Дочь, уставившись в монитор, что-то пожёвывая, и сосредоточенно стуча по клавишам, лениво огрызалась.
Когда Савушкин, вымыв руки, зашёл на кухню выпить кофе, жена, закурив, перекинулась на него. Тема была излюбленной: «в этом доме никогда не было хозяина». Говорила о подтекающем кране, о выключателе в прихожей, работающем через раз. При этом она, как обычно, приводила ему в пример известных в стране людей: артистов, композиторов, политиков, которые дома делают всё сами, не смотря на свою знаменитость и занятость. Примеры эти она черпала из телевизионных передач. 
   Савушкин пил кофе и не возражал жене, с тоской думая о том, что за этой «увертюрой» должна была зазвучать «патетическая мемуарная симфония». Так и случилось. Воспоминания жены всегда были избирательны: вспоминала она только всё негативное из их долгой и корявой супружеской жизни. Заканчивались эти мемуары слезами и всегдашним резюме, что он загубил её жизнь и, что нужно было слушать мать, которая сразу раскусила его.
Дочь, бросив короткое и злое: «Блин, достали!», хлопнув дверью, ушла в институт. Зная, что лучше помалкивать, потому что любое его возражение тут же вызовет у жены лавину новых обвинений в его адрес и новый всплеск негативных эмоций, Савушкин, улучив момент, когда она на миг умолкла и занялась мытьём посуды, тихо вышел в прихожую, оделся и выскользнул из квартиры.
В лифте он ехал с Натальей, соседкой с верхнего этажа. Пять лет назад её муж милиционер погиб. Вдова жила одна и воспитывала десятилетнюю дочь. Савушкин поздоровался с ней, она ответила на его приветствие коротким кивком головы и отвернулась, дальше они ехали молча.
 Савушкин смотрел в грязный пол лифта, а соседка в дверь, будто видела там, что-то очень интересное. Он успел заметить, что она сильно постарела, одета для середины весны очень тепло, а сапоги у неё стоптанные, со сбитыми носами.
Ещё недавно, встречаясь, они с удовольствием говорили о разных пустяках: Наталья была человеком весёлым и общительным, но год назад их отношения разладились. Произошло это, когда её дочь попала в больницу и потребовались деньги на срочную операцию. Она прибежала к ним зарёванная и стала просить денег взаймы, предлагала в залог какие-то колечки, серьги, цепочки, пыталась встать на колени. Савушкин денег не дал, хотя они у него в тот момент были: он прилично заработал на демонтаже нескольких коммунальных квартир, выкупленных одним денежным мешком. Работа была тяжелой. Снимали старый паркет, двери, сбивали кафель, штукатурку и лепку, спиливали батареи, ломали старинные камины, таскали всё это вниз руками: лифта в доме не было. Заплатил воротила долларами и без обмана.
 К долларам Савушкин испытывал трепетные чувства и старался без нужды их не менять на рубли. Помявшись, он сказал Наталье, что денег  у него нет, мол, перебивается  случайными заработками, а живут они сейчас на смешную зарплату его жены медсестры. Соседка вышла от него, опустив голову, не попрощавшись. С тех пор они не разговаривали.
Когда лифт остановился, Наталья, чуть ли не бегом выскочила в подъезд и так же быстро выбежала из него. Савушкин, провожая взглядом быстро удаляющуюся фигуру соседки и, чувствуя подступающее раздражение, пошёл к своей машине. У машины он выругался: заднее колесо машины было спущено. Поругиваясь, он заменил колесо, обтёр руки и выехал со двора с напрочь испортившимся настроением.
  На автобусной остановке голосовал хорошо одетый молодой человек с портфелем в руке. Савушкин никогда не брезговал подзаработать и остановился. Парню нужно было до метро, это было по пути, и платил он сто рублей. Кивком головы Савушкин пригласил его садиться и тут же попросил оплатить проезд.
  Молодой человек не отказался, охотно достал бумажник. Сдачу с пятитысячной купюры Савушкин дать не мог: у него в наличии было две с половиной тысячи, ещё несколько десяток и полтинник.
  Пассажир спокойно сказал, что разменяет деньги у метро и расплатиться. От таких «штучек» Савушкин всегда напрягался. Совсем недавно он дал сдачу с тысячи рублей одному молодому человеку с чистыми невинными глазами, полновесными кровными рублями, а тысяча оказалась фальшивой.
  Рядом с метро его пассажир попросил остановиться у торгового павильона со словами: «Я мигом». Закурив, Савушкин ждал минут пять. С нехорошим предчувствием он зашёл в магазин, где сразу понял, что его вежливый пассажир со своей неразменной купюрой уже далеко отсюда. Павильон был в виде буквы Г и обе части его соединялись общим коридором; с другой стороны была ещё одна дверь, которая выходила на улицу, пересекавшую проспект. Из машины Савушкин не мог видеть своего пассажира смывающегося через  вторую дверь.
  «Кинул»,— озлобленно прошипел он. Подойдя к своей машине, он зачем-то пнул колесо ногой, и лишь затем сел за руль. Вместо первой передачи он с расстройства включил третью. Машина резко дёрнулась и заглохла. Задние машины нервно засигналили. «Да, сейчас, сейчас, уроды», — проговорил Савушкин, трогаясь.
 Проезжая рядом с метро он увидел Наталью. Рядом со входом в станцию она в оранжевом жилете торговала лотерейными билетами.
—Тоже мне принцесса! — пробурчал он. ; Морду воротит. Обиделась на всю оставшуюся жизнь. Ну, не занял я ей денег. Наверное, не только я один ей отказал, когда она бегала, деньги собирала, а обижается только на меня. Сама то, вон, не уборщицей работает,  торговлей занята, а это живые деньги.
 Думая так, он безжалостно зачеркнул в блокноте, хранящемся в голове, причину по которой соседка просила у него денег. Но в тёмных глухих подвалах памяти, вдруг ожила запись, сделанная пять лет назад, когда муж соседки ещё был жив, заставив его заёрзать в кресле и покраснеть.
 Тогда он «въехал» в дорогущую иномарку. Это была не «подстава». Ехал он быстро, притормозил опрометчиво, забыв про гололёд, его закрутило и кинуло в сторону. При встрече с акулой у салаки шансов спастись, почти никогда не бывает. В машине были ребята из акульего племени. У него забрали права и дали время до утра. Отдать нужно было три тысячи долларов, и над Савушкиным грозно нависло, часто употребляемое тогда  слово «счётчик». Он собирал деньки по сусекам, а Наталья одна из первых принесла ему двести долларов.
Первая пробка образовалась перед переездом у станции Новая Деревня. Переезд долго не открывался. Машина Савушкина стояла напротив места дуэли А.С.Пушкина. Ему хорошо была видна и стела, установленная на этом месте и люди, гуляющие в парке, и множество мамочек с колясками.
  Неожиданно ему подумалось, что он уже тысячу раз проезжал мимо этого знаменательного места и ни разу не сходил туда. Он закурил. Потекли воспоминания о том, как раньше он с женой, а потом и с дочерью облазили все достопримечательности города. Воскресные дни стали временем посещения музеев, ездили в Павловск, Стрельну, Гатчину, Павловск, Кронштадт, белыми ночами ходили смотреть открытие мостов, катались  по Неве, зимой ездили на Ладожское озеро, летом загорали на Заливе, ходили на футбол, концерты, в театры и на выставки.
 Вспоминая ту жизнь, он стал думать, о том, как круто изменилась и заспешила под уклон его жизнь, о силе неумолимой инерции, не дающей притормозить, остановиться, о том, что друзей распылило, жена постарела и отдалилась, дочь ;  оторва; всех удовольствий телевизор, а иногда бутылка пива после тяжёлого дня. Даже дни рождения теперь превратились в тяжёлую повинность, когда уже в начале праздника хотелось, что бы всё это поскорей закончилось.
  Просвистела электричка, переезд открыли, зашустрили ловкачи на иномарках, вклиниваясь слева и справа. Не доехав несколько метров до переезда, опять пришлось остановиться: переезд закрылся. Только минут через десять тронулись, после того, как проехал товарный состав. После переезда ехать стало полегче.
За мостом Савушкин свернул на Песочную Набережную и полз аж до Тучкова моста. Длинная кишка машин была похожа на автомобильную стоянку, которую на тросе тянут по шоссе тягачи.
  В автомобильных пробках есть несомненная польза, особенно, когда едешь один. Может быть, это тот самый положительный момент человеческого одиночества, который так иногда бывает нужен. Жизнь в такие минуты будто замедляется. Изменить ситуацию ты не можешь, вынужден вместе со всеми медленно двигаться вперед и тут тебе может представиться реальная и чудесная возможность остаться, наконец, одному,  погрузиться в те мысли, которые в вечной суете огромного мегаполиса ты вынужден гнать от себя.
 Савушкин опять стал думать о своей соседке. Ярко вспомнил день, когда она пришла за деньгами, какое отчаяние было во всём её виде. Он поморщился. От жены он знал, что с дочкой у соседки всё сладилось, операция была успешной, девочка ходит в школу, да он и сам видел, как она лихо гоняет по микрорайону на роликах.
«Могла бы уже и не дуться, всё же обошлось»,— пробормотал он, и тут произошло нечто, что стало медленно приводить его в полную деструкцию. На него из невидимого мешка посыпались камни, камешки и булыжники. Они падали с тупым звуком на голову непрерывным потоком, и от каждого попадания он вздрагивал, бледнел, поёживался и слабел. Увернутся от них, возможности никакой не было. Нельзя было крикнуть: «Эй, память, прекрати, — я не хочу этого слышать»,  камни падали и падали из чёрной пустоты прошедшей жизни, в которой ничего нельзя было уже изменить.
  Пропотев, он вспомнил, как дрянно и безобразно  кутил, когда его жена была в роддоме, неожиданно вспомнились издевательства  армейских «стариков», которым он ни разу не дал отпор и сам, став старослужащим, поступал так же, как поступали с ним. Пришло и коробящее воспоминание из далёкого детства, как он школьником, когда его посылали за молоком или хлебом, зажимал сдачу, врал, что потерял деньги, краснея, вспомнил, что уже два года не проведывал могилы матери и отца; с дрожью подумал о том, как часто он думал плохо о людях и даже о своей дочери и жене. Вспомнил, как на работе, ещё в застойные годы, он проголосовал за увольнение с работы отличного человека, с которым был в дружбе, говорившего начальству в лицо  правду и за это поплатившегося.  Вспомнилось, как однажды, один пассажир забыл у него в машине телефон и названивал после целый день, с просьбой вернуть ему его, так как в нём были очень важные для него номера телефонов,  а он  продал этот телефон. Тяжко вздохнув, вспомнил, как давным-давно в него была влюблена чистая и добрая,  некрасивая девушка-дурнушка по имени Настя, а он водил её за нос, делая вид, что она нравится ему, сам же глумливо хохоча, рассказывал друзьями об этом флирте; вспомнил, как вчера он прошёл, опустив голову, мимо двух худосочных мерзавцев, которые издевались над молоденькой девахой, толкая её, друг другу и не давая ей уйти, вспомнил как…
  Тут ему стало так плохо, что он резко затормозил. Слева вынырнул серебристый мерседес, из окна высунулась стриженая голова и обложила его трехэтажной матерной конструкцией. Руки Савушкина тряслись, он завернул в переулок и остановился.
 Положив голову на руль, он обхватил её руками и горячо зашептал: «Мразь, какая же ты мразь, Савушкин! Что ты скажешь Там? Что скажешь, когда встретишься с теми, кого надул, кого обидел, кому не подал руку, от кого отвернулся? Что матери с отцом скажешь? Как же безобразно и бездарно ты прожил свою жизнь!»
 Он поднял голову. Его душили подступающие рыдания, дышать было тяжело, болело сердце. Судорожно вздохнув, он вытер мокрые глаза ладонью, сглотнул ком, подступивший к горлу, и посмотрел в стекло невидящим взглядом. Наконец, увидев, что остановился у церковной ограды церкви. Ощущая нервный озноб и неприятную давящую тяжесть в груди, он вышел из машины и пошёл к храму на ватных слабых ногах.
  На паперти стояли попрошайки по виду бомжи или опустившиеся алкоголики, но ему сейчас они показались такими несчастными и жалкими созданиями, что он дал им по десятке. Они разом забормотали, какие-то здравницы, невпопад крестясь опухшими разбитыми руками, и, кланяясь ему негнущимися спинами
В полутьме и тишине храма его охватила необъяснимая робость. На цыпочках он прошёл к свечной лавке, купил несколько свечек и, узнав, где нужно их нужно ставить  за упокой, побрёл в сумрачный угол. Со скорбным видом он остановился у выпиленной из фанеры фигуры Спасителя распятого на кресте, перед которой стоял большой латунный поднос со множеством горящих свечей. Он долго смотрел на печальный лик Иисуса Христа, пытался вспомнить какую-нибудь молитву, но не смог. Вздохнув, он перевёл взгляд на мирно потрескивающие свечи, зажёг одну из своих свечей, вставил её в углубление на подносе, закрыл глаза и стал мысленно каятся.
Каялся он горячо и искренне, корил себя за совершённые им проступки, бичевал себя без жалости, жёстко и прямолинейно, и это доставляло ему странное необъяснимое удовлетворение. С раскаянием и любовью он обращался к своим покойным родителям, просил у них прощения, обещая непременно привести могилы в порядок, и впредь не забывать об обязанностях живых людей перед усопшими.
  Он долго так каялся с закрытыми глазами, а когда открыл глаза, то увидел, что его свеча почти догорела. Тяжесть в груди исчезла, пришла необыкновенная лёгкость и умиротворение, а в храме будто светлее стало.
После он поставил свечки у иконы Богородицы, Николая Угодника, Ксении Петербургской и Святого Георгия,  поблагодарил своего покровителя за то, что он не отвернулся до сих опор от грешника.
Вышел он из церкви с ощущением сброшенного тяжкого душевного груза. У его машины стоял гаишник, рядом была припаркована его машина. Савушкин спокойно шёл к машине: она у него была укомплектована, техосмотр пройден, документы в порядке.
Гаишник козырнув, представился невнятно и попросил документы. Мельком взглянув в права, он предложил ему пройти в его машину. Савушкин недовольно последовал за ним. В машине гаишник достал протокол, приспособил его на планшетке и стал медленно писать, сопя и шевеля толстыми губами. Савушкин, поёрзав в кресле, спросил нетерпеливо:
— Командир, а в чём дело, собственно?
Гаишник, продолжая писать, сказал:
— Будто вы сами не знаете. Солидный человек, а так грубо нарушаете ПДД.
— И что же я такого нарушил?— дёрнулся Савушкин.— Здесь знака запрещающего останавливаться нет.
— Эт, точно,— гаишник, ухмыльнулся. — Останавливаться здесь можно. Вот только въезжать сюда нельзя. Что «кирпич» не заметили? Он же вот — за нами.
; Как же я его не заметил?— пропотев, сказал Савушкин. — Может, простишь, командир… рублей за пятьсот… клянусь,— больше нет. С работы недавно уволили. Сам знаешь кризис…
—У всех кризис,— ответил гаишник.— Данное нарушение не штрафами карается. Это лишение прав, понимаете?
— Ну, ладно, ладно, ты же видишь, что я не пацан, у меня стажу двадцать лет. Так мне хреново было, командир, не заметил я знака. Пошел в церковь, понимаешь,  плохо мне было.
— Это не по моей части, это к священнику — гаишник  перестал писать.— И что же мне с вами делать, Георгий Иванович?
Он достал телефон, набрал на нём цифры и показал Савушкину — на экране высвечивалась цифра 5000.
— И это только из-за кризиса и с учётом вашего солидного водительского стажа. Вообще-то за это нарушение совсем другие цифры светят. Сами понимаете, изъятие прав дело для водителя очень обидное и хлопотное,— добавил он.
Савушкин высыпал все свои деньки на планшет гаишника, потряс пустым бумажником, показывая, что он пуст.
Гаишник, скосив глаза, глянул на деньги, немного подумал и, вернув Савушкину документы, сказал казённым голосом:
— Будьте внимательны, Георгий Иванович. Старайтесь впредь не нарушать правила дорожного движения.
  Савушкин, понурил голову и обиженно поджал губы. Чувствуя быстро нарастающую злобу, забыв, как горячо он только что каялся,  покраснев от обиды и, шепча: «Жирная свинья. Губошлёп. Нажрал харю за наш счет. Что б ты в первый столб въехал, паскуда», ;  он пошёл к своей машине.
Объезжая храм увидел за оградой церкви попрошаек, устроивших пикник на траве сквера. На газете у них стояли две бутылки вина, пачка сока, несколько бутылок пива, и какая-то закуска. Это были те самые люди, которым он подал недавно милостыню.
— Вот твари!— прошептал он.— И эти пристроились в тёплое местечко. У церкви пасутся сифилитики несчастные.
Настроение, с которым он вышел их храма испарялось. С лицом, перекошенным от злобы и обиды, он выехал на оживлённый проспект и влился в плотный поток машин. Его часто обгоняли и подрезали дорогие автомобили, в которых сидели хорошо одетые люди с уверенными лицами. Савушкина всё стало раздражать и эти шикарные автомобили, и люди в них, пешеходы, прущие под колёса, яркие рекламные щиты на облупившихся фасадах зданий, осеннее солнце, ядовито бьющее в глаза, и, особенно, гаишники в нелепой мешковатой серой форме, торчащие на каждом углу.
На очередном перекрёстке рядом с его машиной остановился только что вымытый серебристый джип. Молодой водитель в белоснежной рубашке и клетчатом пиджаке, пожёвывая жвачку, говорил по телефону, лениво и сыто улыбаясь, ехал он без ремня безопасности.
 «Сопляк. Рубашечку боится замарать. Таких гаишники точно не трогают. Один, наверное, из папенькиных сынков. А папаша, скорей всего, воротила какой, или  сволочь из новых. Я тут себя в великие грешники записал, поедом себя поедал, перед святыми себя наизнанку выворачивал, а, что мои грехи по сравнению с грехами вот таких ублюдков? Эти с чистой совестью убьют и глазом не моргнут и каятся не будут», ;  ненавистливо прошептал Савушкин дрожащими губами.
  Зелёный никак не загорался. Савушкин глянул вправо, и приподнялся в кресле, вытаращив глаза: справа от него стоял новенький изумрудного цвета «Опель», за рулем  сидел длинноволосый, не старый, с модной короткой бородкой священник в чёрной рясе. Он с благодушным выражением лица выбивал на руле пухлыми белыми пальцами какой-то ритм, видимо, в такт музыке. Словно почувствовав взгляд Савушкина, он повернулся к нему и улыбнулся. Савушкин, сделав кислое лицо, быстро отвернулся. Последние остатки  раскаяния покидали его.
«На какие такие праведные, спрашивается, попик ; толоконный лобик, себе такую тачку отхватил? На какие? Я вот вкалываю, вкалываю, а наскрести деньжат на приличную машину смогу ли?» — спросил себя он и сам себе тут же ответил: «У кого крестины,  кого обвенчать, а кого отпеть, кому машину, яхту или особняк освятить. Кто иконку купит, кто свечку, кто книжку — вот тебе и наварчик не хилый выйдет. С нищего копейку, попику — «Опель». Кругом, кругом, кругом дуриловка. Ишь, пальчиками поигрывает. А пальчики, пальчики-то! Недаром постоянно пишут в газетах об их «несчастной» жизни. Ни одного гвоздя в своей жизни не забил, дармоед, отпускатель грехов. Господа попы, гаишники, торгаши, депутаты и вся остальная сволочь, как бы вы жили без нас, без своих кормильцев, а?».
И тут в его голову закралось крамольное озарение. Произошло то, что происходит с некоторыми веществами при их нагревании, когда они из твёрдого состояния переходят в газообразное, минуя состояние жидкое. Научно это называется сублимацией.
  «Да и Бог-то, он за кого стоит? Да за них за всех и стоит! Всю эту сволочь он любит со всеми святыми. За таких, как я, святые не заступаются, такие, с копеечной свечкой, им не интересны. Не тот клиент. Чего ж ты, мой заступник Георгий, не уберёг меня от гаишника, не проткнул его своим копьём? Не отогнал его от моей машины? Не внушил ему простить бедного человека? Я молился, каялся, из церкви, можно сказать, другим человеком вышел. А жирная харя гаишная, подкатил, деньги отобрал, и нет греха. Небось, в храмы ходит, благодарит святых, за то, что ловко пристроился. В небесной канцелярии не видели этого? Или у них обеденный перерыв был?— сработал процесс сублимации в его голове.
Сзади ему засигналили, заморгали фарами, и он с опозданием тронулся. Джип из левого ряда шустро вильнул и занял место впереди него, «Опель» священника обогнал его и свернул в переулок. Савушкин перестроился в правый ряд. На лобовое стекло неожиданно упали капли зарождающегося дождя. Быстро стало темнеть, солнце закрыла невесть откуда налетевшая туча, в небе громыхнуло, дождь забарабанил по крыше сильнее и, наконец, бешено полил, как из ведра.
 Савушкин свернул в боковую улицу. Старинное здание справа ремонтировали, оно было в лесах и накрыто зелёной сеткой. По тротуару были проложены деревянные мостки, а над ними был устроен навес для безопасности пешеходов. Под этим навесом стоял человек в белом костюме с кожаной папкой в руке. Он не решался идти дальше, видимо, решив переждать дождь под навесом. Перед ним простиралась огромная лужа, пучившаяся от мощных потоков дождя, стекающих с навеса.
 Савушкин включил третью передачу, перегазовал, и сделал то, что ему подсказала злая, молнией сверкнувшая в голове идея. Он с разгона въехал в лужу, окатив человека в белом костюме грязной со строительным мусором и масляными пятнами водой, тот от неожиданности выронил папку.
 Савушкин с рёвом пронёсся мимо. Взглянув в зеркало, он увидел, что человек стоит, разведя руки в стороны, ошарашено разглядывая себя. Савушкин переключил передачу.

 


Рецензии
Спасибо, очень хороший, справедливый рассказ. Вспомнились слова Мережковского: "Жизнь - медленное самоубийство, самосожжение на тлеющем огне стыда". Только отчего же бывает, что стыд и покаяние переходят в озлобление, минуя, если использовать Вашу метафору, "жидкую фазу"? Впрочем, это уже вопрос досужий. Можно и не задаваться им. Куда важнее другое - найти точку опоры, которая позволит тебе покаяние превратить в реальные плоды его.

Дмитрий Новиков Винивартана   31.07.2018 06:42     Заявить о нарушении
Спасибо, Дмитрий. Я думаю, что какие мысли у человека, так он и живёт.За долгую жизнь мне довелось, к сожалению, видеть множество "Савушкиных", а жить рядом с ними вредить себе. Мир Вам.

Игорь Иванович Бахтин   01.08.2018 19:13   Заявить о нарушении