Фантом

1.

Лавки под навесом отливали казенной синевой и вместе с голубоватым пластиком полупрозрачного ограждения платформы  “Лось” пытались восполнить фатальный недостаток неба над головой. Низкие тучи зависли над равнодушно пробегавшей мимо Москвой основательно, как будто и впрямь намеревались раздавить этот огромный, растущий вверх и вширь человеческий муравейник.
Виктор сидел, сунув руки в карманы потрепанной кожанки, втянув голову в поднятый воротник. Тут же на скамейке стояла недопитая банка пива. Пиво грело даже лучше, чем эта тяжелая, с меховой подкладкой куртка, которую они купили с женой на рынке лет десять тому назад. Повсюду – на платформе, на навесе, на соседних лавках кричали суетливые галки, сбитые с толку падавшими с неба крошками снега. Виктор кинул щепоть семечек, но осторожные галки не спешили к нему, отдав все на откуп налетевшей вдруг стайке воробьев. Откуда-то из заснеженного далека нагрянул и пронесся облепленный белой коркой скорый.
Рядом, в ногах, привязанная к урне, лежала немецкая овчарка – Кама, нетерпеливо посвистывавшая носом, то и дело заглядывавшая Виктору в глаза. “Пошли,” – сказал он как-то покорно, как будто самому себе, отвязал поводок и шагнул в тамбур подошедшей электрички.
Дочура месяц назад нашла его возле одного из печальных учреждений, как правило, располагавшихся в тихой лесопарковой зоне, подальше от людского потока. Нашла благодаря Каме – та залаяла на него, припавшего к прутьям забора, похожего на пьяницу, которых так не любят собаки. Залаяла, потом опустила морду и, виляя хвостом, подбежала и стала лизать его холодные ладони.
- Кама, узнала, - ласково пробормотал он охрипшим, не своим голосом. Катерина окликнула собаку, но, как вкопанная, встала и не могла произнести ни слова – она с трудом узнала отца в поломанном силуэте человека в вязаной шапочке, унылым колоколом сползшей на затылок.
- Папка, папка, это ты! – рванулась она и прижалась к нему, уткнувшись лбом в его небритую щеку.
- Катюша, как ты здесь оказалась?
Виктор сквозь пелену слез всматривался в повзрослевшее, как-то вытянувшееся за прошедшие три года лицо дочери.
– Как мать?
Он не мог расслышать, что она отвечала, всхлипывая, и гладил ее собранные в хвостик волосы. Внезапно всплывавшие, как огромные пузыри, воспоминания громоздились в его голове, обдавали то жаром, то холодом.

2.

Когда же все началось? Он задавал себе этот вопрос сейчас, после того, как прожил столько времени в полном одиночестве. Одиночество. Он всегда боялся оставаться один. Когда Вите было четыре года, родители в первый раз отправили его в детский сад. Бабушка уже не справлялась и очень уставала с ним.
Домашний ребенок, теперь он оказался в окружении детей, воспитательниц, нянечек. У него появился свой шкафчик в раздевалке, с фанерной дверцей и ручкой-пимпочкой. Деревянная раскладушка, на которой приходилось коротать тихий час, была хоть и не домом, но единственной возможностью отгородиться от этого непонятного мира, пахнувшего чужой едой, в котором множество незнакомых ему маленьких и больших людей чего-то хотели от него, чего-то не давали ему или норовили обмануть. Витя бродил вдоль забора и смотрел туда, где за деревьями виднелся краешек крыши дома, в котором он так счастливо проводил время с бабушкой и домашними игрушками. В тихий час Витя с головой забирался под одеяло, поднимал краешек, чтобы солнечный луч из окна проникал в его маленькую пещерку, вынимал принесенные из дому стеклянные бусинки из бабушкиных бус, нанизанные на ниточку, как гроздь винограда, подставлял солнцу, и чудные радужные зайчики летели под одеялом. Однажды Ганочкин, самый задиристый из мальчишек, накрыл его подушкой и сел верхом. Началась возня, бусинки упали на пол, их тут же подхватила Апаева – девчонка-сорванец, похуже мальчишки.
- Ой, какие красивенькие! – запищала она тоненьким голоском, и через несколько минут драгоценные бусинки по одной уже светились в других койках, как жемчуг в раковине.
- Отдай, это моё, моей бабушки, - скулил Витя у каждой кровати, но получил назад только три.
Вечером, придя домой, он смотрел в зеркало на свой поцарапанный в борьбе с Ганочкиным нос и, яростно сжимая кулачки, обещал отомстить. “Эх, вот был бы у меня брат-близнец, мы бы показали им всем!” – думал он и жалел, что у него даже нет просто брата, хотя бы старшего.

3.

Виктор, нагруженный вязанкой хвороста за спиной, шел к дому, укромно притаившемуся на окраине одной из дальних подмосковных деревень, в тени двух старых раскидистых ив. Тяжелые отростки стволов легли на двор, повалив забор, одна ветвь придавила крышу веранды. Линия электропередачи вдоль заросшей травой грунтовки - единственное, что соединяло опустевшую деревню с внешним миром. Трудности проезда на легковом автомобиле мешали ей превратиться в дачный рай. Две старушки да семейство фермера-энтузиаста, работавшего пока лишь на прокорм своих домочадцев и живности – вот и всё население. В одном месте дорогу пересекал ручей, через который была перекинута пара-тройка бревен – здесь мог пройти только достаточно ловкий человек. Виктор подобрал длинную палку  и, упираясь в твердое дно ручья, перешел на другой берег. В своем неказистом жилище он поселился в начале октября, когда спать под открытым небом в парках Москвы стало холодно. Он решил уехать подальше, найдя своеобразную прелесть в сельском одиночестве. Ему уже не так тоскливо будет проводить вечера у теплого очага, глотать кипяток с заваренными ветками малины и говорить с самим собой за жизнь. Ветхое жилище гарантировало крышу над головой на время, пока в дом не нагрянут хозяева. У Виктора появилась возможность обдумать все, что с ним случилось, и составить план возвращения. Нужно было окончательно избавиться от Фантома, иначе Фантом, узнав о его возвращении, сам избавится от него. Добравшись до места, он первым делом пошевелил горку пепла в печи, добыл красный уголек и закурил. Теперь у него работал телефон – Виктор починил проводку и подключил зарядное устройство. Он увидел один единственный пропущенный вызов. Кто это мог его разыскивать? Дружки? Нет, это был не московский номер. Он позвонил  -  равнодушный автоответчик сообщил, что набранный номер не существует. Вдруг он вспомнил одиннадцатизначную комбинацию цифр, как вспоминают забытый маршрут глаза, глядя на виденные один только раз дома и деревья, выискивая знакомый поворот, и дальше ноги несут по дороге так, как будто ходили здесь каждый день.
Это был его отец.
Тогда они еще жили в Подольске, в бабушкином доме.
Батя не любил брать его на рыбалку, но мама просила оставить ее дома наедине с уборкой в субботу, и Витек, радостно подпрыгивая на одной ноге через шаг, бежал впереди, поднимая пыль от пупырчатой, промокшей под утренним дождиком тропинки.
- Не поломай удочку, - как-то равнодушно осекал его отец, не вынимая папиросы изо рта.
Речка в рогозовых чубах дышала паром, спокойная поверхность воды белела, как молоко. Солнце едва пробивало сплошную туманную пелену, где-то в зарослях копошилась ондатра. Небольшой вытоптанный рыбаками пятачок с двумя рогатками был свободен. Пустая консервная банка и молочный пакет валялись в сторонке, Витя пнул их ногой в траву.
Батя уже давно закинул удочку, а у него намотался такой узел, что пришлось обрезать и налаживать новую снасть.
- Эх ты, рыбак! – сквозь зубы упрекал отец, откусывая кусочек грузила.
Витя виновато улыбался, держа двумя руками второе колено удочки, коробок с червями и двухлитровую банку.
К полудню у отца битком набивался пакет красноперой плотвички, бравшей, казалось не на хлеб, а на его тень – Витя всерьез думал, что рыба сама шла на удочку к папе. Он же любовался двумя-тремя пескариками, пойманными со дна и посаженными в банку вместе с куском элодеи.
- Пап, а давай купим лодку?
- Мотай удочку, смотри, опять запутал, - так же равнодушно отвечал отец, пропустив лодку мимо ушей.
“Эх, был бы у меня брат, мы бы сколотили с ним плот и отправились в путешествие” – мечтал Витя, плетясь позади отца, шумно и широко шагавшего в резиновых сапогах к дому.

4.

- Батя, привет, это я, - ответил он дрогнувшим баритоном на хриплое “да?” так хорошо знакомого ему голоса на том конце телефона. – Я нет, не дома…Как ты, как Мария Павловна?
Когда мама умерла, батя погоревал недолго и женился на молоденькой машинистке из своего отдела. “Что было, то было, а жить надо”, - объяснял он сыну. Выйдя на пенсию, уехал с мачехой на ее родину в Рыбинск. Виктору досталась квартира, на которую они обменяли бабушкин дом, и он стал жить, как и мечтал, “отдельно от родителей”. Быстро женился, быстро завел ребенка. Быстро все потерял. Теперь в этой хрущевской трешке, отремонтированной и обставленной “на европейский манер”, обитал его двойник.
- Батя, нам надо поговорить, - начал Виктор и потерялся. Отец был уже стар и вряд ли мог чем-то помочь, кроме того факта, что оставался собственником жилья. Но где гарантия, что Фантом уже не “обработал” его?
- Что у тебя с голосом, сынок, приболел? Вчера такой бодрый был? – хрипло и равнодушно говорил отец. “Так и есть, звонил” - подумал Виктор и для подтверждения бросил:
- Ну что там с квартирой?
- Да что, вот Мария Петровна вернется, тогда и поговорим, - еще спокойнее протянул отец.
- Ну хорошо, я позвоню, будь здоров! – Виктор сбросил звонок.
Значит, он уже действует, наверняка нанял адвоката и теперь ищет возможность встречи с отцом.
В девятом классе у Вити стал ломаться голос. Позже, чем у других мальчишек в его и в параллельном классе. Даже в восьмом пацаны уже говорили баском. Его же фальцет не давал ему покоя. Он разрабатывал по утрам низкие ноты, которые к приходу в школу пропадали, и Виктор снова начинал “пищать, как мальчишка”. Всем становилось заметно, как он старается говорить низко, и постепенно стали передразнивать. От этого Витя еще больше комплексовал, дошло до того, что он перестал говорить вовсе, начав писать записки. Но если его вызывали к доске, приходилось отвечать, и в классе летали смешки от парты к парте. Учитель делал замечания, но потом все понял и даже улыбнулся сам:
- Садись, Гульнёв, достаточно басить, четыре.
Из всех одноклассников самым подлым, как считал Виктор, был Лешка Курочкин, Курица. Он постоянно цеплялся, устраивал хохмы, вызывая восторг у той, к кому Виктор был тайно неравнодушен – у Лоры Красоткиной.
Лора была первой красавицей в классе. Да что там, в школе! Мальчишки ходили за ней следом, как цыплята ходят за курицей, но Лора была окружена кортежем из подружек, которые хихикали, строили глазки мальчишкам, озаренным светом звезды первой величины. Витя любил Лору издалека, никогда не заговаривал с ней сам, а если она спрашивала его о чем-то, например, о решении трудной задачи по геометрии, Витя краснел и дрожавшим голосом объяснял решение.
Однажды его посадили рядом с ней на один только урок, и эти сорок пять минут, казалось, были самым счастливым мгновением в его жизни. Он сидел, выпрямившись, как спинка стула, с холодными и влажными от волнения руками, вдыхал едва уловимый аромат ее простеньких духов и слегка косил на ее ушко в черном завиточке волос и на тонко очерченный профиль в свете окна.
Это был последний урок, урок географии, и Витя набрался храбрости и подсунул Лоре под локоть свернутую в трубочку записку: “Я тебя провожу”. Буква “п” была с левой ножкой и очень смахивала на “л”. Лора была девушкой неглупой, и повернулась к нему, сказав чуть слышно: “О-кэй”. Сердце у Виктора заколотилось так, что он уже рад был и не провожать – после этого согласия он и так на седьмом небе от счастья! Тем более, что после урока за ними увязалась целая кавалькада – Лорины подружки, Курочкин сотоварищи и еще какая-то мелюзга из седьмого-Б. Никто не смел приблизиться, пока Лора в сопровождении робкого кавалера не вошла в свой подъезд. Дальше началось страшное.
С фингалом и припухшим подбородком Витя сидел в ванной, прижимая разбухшие части такого ненавистного ему теперь лица к крану с холодной водой.
“Был бы у меня брат…” – думал он с горечью, понимая, что сам никогда не отомстит Курочкину, у которого уже такой взрослый голос и крепкий кулак.

5.

Сначала его никто не видел, потому что он жил только в сознании Виктора. Да, иногда они разговаривали, но чаще ему приходилось выслушивать жалобы и нытье. Фантом не был совестью. Совесть жила ниже, в сердце, кажется. Себя он ощущал в голове, в бицепсах, небольших, но круглых, как теннисные мячи. Когда Виктор стоял перед зеркалом и качал попеременно две трехкилограммовые гантели, Фантом видел себя в зеркале, угадывая над худощавым и угловатым силуэтом хозяина свои очертания – мощную, точеную, неукротимую пирамиду торса, волевое, непреклонное лицо, сильные, перетянутые мышцами руки. Фантом старался изо всех сил, подталкивал Виктора изнутри, заставлял бороться с болью за каждое следующее повторение, диктовал – ты должен быть сильным, ты должен постоять за себя в следующий раз.
У Виктора ничего не получалось. Его воли хватало на месяц, максимум на два, потом он перегорал. Гантели пылились под батареей, боксерские перчатки и груша, которые он выпросил у отца, перекочевали в гараж. Фантом в такие дни словно умирал. Проклятый возраст, думал он, пока Виктор безвольно лежал на диване и читал “Мастера и Маргариту”, вдохновляясь уже не плакатами с мужественным Рэмбо или Терминатором, а проделками Коровьева и Бегемота, могуществом Воланда, тайною силой Мастера и самой Маргаритой.
Тогда Фантом начинал проявляться:
- Чего лежишь, не видать тебе никакой Маргариты, если будешь лежать, как тюфяк.
Повторяя это несколько раз, Фантом сбивал мысль Виктора с чтения и, в конце концов, достигал цели – книжка ложилась на тумбочку в виде расправленной бабочки, корешком вверх, Виктор одевался и шел на улицу играть в футбол.
Фантом подначивал и провоцировал Виктора в любой ситуации, когда его, Фантомово, самолюбие случалось кому-нибудь задеть. Однажды Курочкин, для хохмы, подсунул ему наполненный водой футбольный мяч. Виктор, ничего не подозревая, разбежался, чтобы пробить в девятку – была такая игра, когда на площадке не набиралось хотя бы дюжины пацанов для полноценного футбола. Играли в “девятку” или “в одни ворота”. Все были “в курсе” и ждали зрелища. Неожиданно вратарь, Мишка Саночкин, самый тихий мальчишка в их дворовой команде, выскочил навстречу и кинулся набегавшему Виктору под ноги. Он упал как раз на этот тяжелый, как валун, мяч. Ничего не произошло, и даже не досталось Мишке от Курочкина, тогда, может быть, Виктор и заступился бы за товарища. Но Фантом требовал отмщения. У Виктора затряслись колени, в груди словно застрял снежок. Руки сами собой согнулись в локтях, и Фантом бросился на своего извечного врага. В тот день Виктор снова получил в глаз, но и сам изрядно потрепал и исцарапал Курочкину лицо. Растаскивали их всей командой – подоспели даже те, кого ждали для большой игры. Но после этого случая Фантом с удовлетворением отметил, что шутки Курочкина сошли на нет. Виктор же, кажется, ничего не заметил, продолжая сторониться своего давнего недруга. Перейдя в десятый класс, он засел за учебу с неожиданным рвением, но секрет был прост – Фантому во что бы то ни стало захотелось поступить в престижный ВУЗ. Виктору же казалось естественным желание получить отсрочку от армии. На время Фантом был забыт…

6.

Виктор доехал до Рыбинска на электричках. Без паспорта и денег. С отцом он не договорился, а решил приехать наугад, наудачу. Он помнил его адрес, но нашел не сразу – небольшой старинный дом на другом берегу Волги. Когда он постучал в калитку железным кольцом с набалдашником, со двора послышался лай собаки и хриплый, курильщицкий кашель отца. Старик утихомирил дворнягу и отворил дверь.
- Батя! – он хотел было кинуться к отцу, но тот отпрянул, не узнавая сына. Из-под кудрявых седых бровей он строго смотрел на Виктора.
- Виктор? – отец снял рукавицу и потер тронутые катарактой глаза.  Подал сухую, прохладную ладонь, в которой уже не осталось былой силы.
В стороне рядом с кучей дров стояла чурка с воткнутым в нее топором. Отец колол дрова.
- Бать, колун есть? – Виктор попробовал пальцем щербатое лезвие старенького топора.
- Колун тебе…Работай топором. Плохому, знаешь, танцору, всегда яйца мешают.  – Батя забрал топор, поставил полено на чурку и, коротко замахнувшись, расколол березовое полено пополам.
- Во как, понял?
Виктор видел, что батя уже не тот.
- Ну ладно, пойдем в дом, замерз ведь.
Мария Петровна была, наверное, ему хорошей женой – Виктор с завистью отметил простенькую, но чистую и уютную обстановку, все стояло на своих местах и словно несло на себе отпечаток заботливых рук. В который раз он попытался побороть в себе ревность и за себя и за покойницу мать, и не смог. Вот батя – вроде бы свой, но нет, тогда, в детстве, это был другой человек, суровый, сильный, уверенный в своей правоте. Теперь в этом сухом, сутулом старике осталась только повадка и ничего более. И все же это был отец, его, Виктора, живой отец. Пока мачеха в отъезде по каким-то делам, Виктору способнее было переговорить с батей о квартире. Но он не знал, с чего начать.
- Что-то ты неважно выглядишь, сынок, - сказал отец, внося огромную сковороду с дымящейся яичницей. – Садись, будешь? – и батя заговорщически подмигнул. Виктор подумал и согласился.
Старик повеселел, подошел к буфету и достал две граненые рюмки на ножках. Затем открыл холодильник и вынул начатую бутылку. Виктор давно не пил и уже после первой рюмки “поплыл”.
- С холодка, - объяснил он отцу, когда тот обратил внимание на его быстро покрасневшие щеки.
Не родным был этот дом для Виктора, но после третьей он уже совсем размяк, опустился на спинку стула и в полудреме слушал рассказы отца о-том-о-сем.

7.

Закончив школу, Виктор расстался со всеми своими дружками с их шутками-издевками, с мечтами о Лоре Красоткиной, которая то ли из любопытства, то ли из жалости держала его на коротком поводке, никогда не переходя установленную ей черту, как опытная дрессировщица. Он поступил в институт и с головой углубился в учебу. В группе он прослыл “ботаником”, не участвовал ни в тусовках, ни в походах, только в спортивных мероприятиях и поездках на практику, а также стал стройотрядовским активистом. Так незаметно пролетели два курса, а на третьем, когда снова пришли долгожданные зимние каникулы, он в первый раз за эти годы огляделся вокруг и увидел, что мир прекрасен – снег, солнце и такое забытое ощущение приближающейся весны. Последнюю субботу перед третьим семестром студенты решили отметить и назначили сейшн на хате у Лены Рябинкиной. “Рябинка” – так ласково называли ее в группе – не была красавицей, но было в ней что-то от кошки – манера говорить, грация. Впечатление усиливало ее необычное лицо – треугольное, с небольшим подбородком, широкой переносицей и линией серых глаз с особым, миндалевидным изгибом. При высоком для девушки росте – за метр восемьдесят эта ее кошковость была благородной – не как у домашней кисули, а как у большой, иногда грозной пантеры. Но из-за ее высокого роста кавалеры к ней не подходили.
Виктор первый раз принял приглашение.
Что случилось тогда – он не понял, но под вечер, при таинственном полумраке, когда половина гостей уже разошлась по домам, а вторая половина попряталась по углам ее огромной четырехкомнатной квартиры, Рябинка сама пригласила его на медленный танец, и они уже сбились со счета, сколько раз переворачивали кассету с рок-балладами. Он держал ее гибкий, легкий стан пылающими ладонями, не пытаясь прижимать к себе, но Рябинка сама льнула к нему, словно обвивая его руками, бедрами, прижимаясь маленькой твердой грудью и молчала… Он тоже не сказал ни слова, а только думал о ней и о том, почему это так принято – все время что-то нашептывать партнерше, и чувствовал себя из-за своего молчания неловко. Говорить не хотелось – он боялся спугнуть это блаженство. Что случилось с ней – бокал шампанского или просто она устала от одиночества – Виктор так и не узнал, но с того вечера и до проводов в армию они встречались уже каждый день.
Повестка повергла его в шок, он побежал с нею в деканат. Там обещали узнать, но так ничего и не сделали, чтобы дать ему доучиться хотя бы до лета. Отец вообще ничего не хотел слушать про бронь. Виктор ушел в апреле, в самый первый день. “Первое апреля, горький юмор судьбы” – так он сказал Лене на прощание, когда они расставались у военкомата…

8.

Сейчас, лежа на скрипучем отцовском диване, Виктор вспоминал этот день. Вспоминал и другой. Испытываешь странное чувство, когда видишь своего двойника. Пока он живет в тебе, он часть тебя, и ты воспринимаешь его органически, естественно, как свой мозг, свое сердце или желудок, когда они не болят. То есть ты просто не чувствуешь их, но понимаешь, что вот здесь - он - думает, а вот здесь оно - бьется, а он там варит. А какой он - извилистый, четырехкамерный или просто пузырь - даже не задумываешься. И вдруг это оказывается вне тебя. Виктор был не то чтобы удивлен, он был как будто обворован, обворован вдвойне. Вот кто-то, похожий на него один-в-один, поднимает его руку. Вот они, его пальцы, заусенец на указательном и сломанный ноготь на безымянном. И эта рука дотрагивается до ее волос, его жены, его кошки, его Рябинки!
“А-а-а!!!” – хочет закричать он и не может, он видит, как Лена обнимает его, то есть не его, а вышедшего из него Фантома, гладит его затылок и ласково, заигрывая, смотрит прямо ему в глаза! И вот уже объятия – но Виктор ничего не чувствует, а только видит и знает – ее рука, она ползет по его спине вверх к шее и волосам, и у него должны бежать от этого мурашки, но не бегут, его рука, она ощущает привычную теплую упругость – нет, не его рука, поцелуй ее ровных, горячих и таких алых(даже в темноте!) губ, но нет – он видит все со стороны и ничего, ничего не ощущает. Фантомная боль наоборот – да, так он тогда подумал. Если отрезали руку – она потом может болеть, хотя ее нет. А эта пытка еще изощреннее – руки есть, даже двойной набор - твои и его, а ощущений нет. Все украдено, все не твое – жена, чувства, ты сам. Фантом! Проклятый Фантом!
Виктор подскочил. Светящийся циферблат часов показывал без десяти шесть. Страшно колотило сердце, и не хватало воздуха. Виктор опомнился и понял, что он незаметно уснул и увидел во сне кошмар. Стекло в кухонной двери светилась – батя не спал. Виктор вошел.
- Здравствуй, батя!
Отец поднял очки и отложил в сторону ручку и кроссворд.
- Не спится, - тихо произнес он, по привычке бессонницы стараясь не шуметь. – Чайку?
- Нет, батя, водички. Чего-то сердце молотит, не пойму.
- Береги сердечко, сынок. Что-то ты совсем осунулся, худющий стал, – отец налил Виктору в кружку воды из-под крана.
- Поедешь сегодня?
- Да. Батя, надо поговорить.
Виктор не знал с чего начать, потому что Фантом уже что-то наверняка затеял, и чтобы в конец не запутать отца, он начал с расспросов.
- Батя, как у тебя с тетей Машей?
Отец, посмотрел на него и снова одел очки и придвинул кроссворд. Он явно не был расположен к разговору о своих отношениях с женой, тем более со своим сыном.
- Что ты имеешь ввиду? – спросил он глухо.
- Ну, что-что. Я уже взрослый.
- А я уже старый, - отец произнес это как свое, а, может быть, и ее оправдание.
- Ну какой ты старый, бать? Ну ладно, а с квартирой как – будем оформлять?
- А что, - подняв кустистые брови, сказал отец, - ты ж сам просил пока оставить все как есть, а потом переписать на дочь. Вот и не беспокойся, все сделаю для внучки.
Виктор заметил, что отец что-то недоговаривает. Неужели все-таки Фантом все обставил?
- Постой, батя, давай договоримся пока, - Виктор глотнул еще воды и сел напротив. – Ты пока ничего не делай, и главное, если я, я буду звонить насчет этого дела, ну квартиры то есть, ты ничего не делай.
Отец уставился на него.
- Ты что, сбрендил что ли? Ты сам-то разберись сначала с собой и с семьей! О квартире он беспокоится! – В сердцах пробасил он и снова пододвинул кроссворд.
Виктор понял, что отец теперь точно ничего делать не будет, по крайней мере, в ближайшие полгода.

9.

Лена не выдержала. Она долго терпела его выходки и метаморфозы. Она не понимала, что происходит с мужем. То он сияющий, внимательный, как в молодости – цветы, ужин в ресторане, билеты в театр, покатушки по ночной Москве. То вдруг какой-то серый, подозрительный, точнее, подозревающий что-то небритый тип, тень того, что вчера еще шептал ей на ушко те самые заветные слова. Этому она отдавалась вся без остатка, беря в ответ то немногое, что надо было ей, остальное принимала с терпеливой снисходительностью, как истая кошка. Но когда другой, серый, со щетиной, прикоснулся к ней, дрожа то ли от возбуждения, то ли от страха, она закричала и оттолкнула его, опрокинув на пол.
- Совсем идиот? – вскочила она, когда он снова полез к ней в постель. – Иди помойся и проспись.
Виктор обижался, уходил, хлопая дверью, и сидел на кухне до глубокой ночи, сначала просто так, а потом прикладываясь к бутылке. На следующее утро злой и неразговорчивый уходил на работу, наскоро побрившись и даже не позавтракав. Вечером возвращался уже мачо, с букетом или небольшой золотой безделушкой.
Так продолжалось три года. Взрослела дочь, продвигалась карьера, росла и зарплата, та, которую ее изменчивый муж приносил в зубках. Все, что не касалось их отношений, было идеальным. Но Лена считала, что идеальным должно быть все, и повела Виктора сначала к психологу, потом к сексологу, потом к батюшке. Не к простому батюшке, а к рекомендованному. Нет нужды говорить, что ни первый, ни второй не помогли, а только попользовались их временем и бюджетом. Виктор изначально был против участия каких бы то ни было специалистов в их семейных, тем более, интимных делах, не доверяя традиционной медицине там, где сам не мог дать разумного объяснения. А вот в этот далекий полуразвалившийся храм в ста километрах от Москвы поехал с надеждой. Лена была рада, что муж не сопротивлялся. Это было в теплый, солнечный июньский день, и сама по себе поездка за город уже подействовала на них благотворно. Они успели к концу утренней службы, проходившей на улице перед небольшой деревянной церквушкой. Люди, среди которых были и местные пожилые прихожанки, и приезжие родители и крестные с грудными детьми, и новокрещенные постарше, со скромными крестиками на груди, окружив молодого священника, размахивавшего кропилом, подставлялись под летящие брызги святой воды, блестевшие на солнце как бриллианты. Несколько капель упали Виктору на лицо, и он почувствовал, как  благодать наполнила его возликовавшее сердце. Он подумал, что этого уже достаточно, и готов был ехать обратно, чтобы начать жить с чистого листа. Но Лена повела его внутрь храма, где сквозь дым кадила, через маленькое окошко под куполом наискосок протянулся луч света и указывал на икону в углу.  О чем с ним говорил старенький батюшка, Виктор не понимал. Он только смотрел, как шевелится его седенькая бороденка, и дрожащие, в пергаментной коже пальцы перебирают четки. Он приложился машинально к кресту и вышел на свет. Теперь Лена была довольна, но благодать, которую Виктор ощутил полчаса назад, улетучилась.
- Ну, ты что такой грустный? – спросила жена, взяв его под руку и заглядывая в глаза. Виктор ничего не ответил и плюхнулся на пассажирское сиденье.
- Голова что-то разболелась, - соврал он, разочарованный тем, что и теперь ничего не изменилось. Дело было в том, что там, в церкви, он встретил вдруг Фантома, рассматривавшего икону, на которую падал свет из окна. Это был первый раз, когда Виктор увидел его. Фантом нагибался к иконе, а у Виктора напрягалась спина, Фантом приближал лицо к стеклу иконы, а Виктор щурился. Неприятное чувство - как будто тебя дергают за ниточки, а результат  - двигающуюся вместо тебя марионетку видишь со стороны.
Они ехали домой, Виктор то и дело оглядывался, ощущая его присутствие. И вот Лена – странно себя ведет, то добрая и ласковая, то вдруг вся подберется, сверкнет глазищами. Они оба, казалось Виктору, играют в какую-то непонятную игру, правила которой известны только тому, кто ее устроил.

10.

После защиты дипломов Виктор и Лена сыграли свадьбу. Ее родители предлагали жить у них, но Виктор настоял на своем. Хотя они уже ждали ребенка, жить с родителями он считал неудобным. “Как-нибудь справимся,” – уверил он тещу, и молодая семья стала жить в отдельной квартире. Гульневу повезло с трудоустройством. На защите на него обратил внимание представитель одного из профильных НИИ, но молодой инженер отверг его предложение, выкинув визитку в мусорную корзину. Коммерция его интересовала больше, чем научная деятельность. Он удачно нашел работу по объявлению с зарплатой в “условных единицах”, да с такой, что Рябинка могла сидеть дома. Когда родилась Катюша, Виктор, как и положено, проставился на работе, получив подарки от начальства и от коллег. Он уже занимал должность начальника отдела, и молодые сотрудницы посматривали на него с интересом. Это польстило его самолюбию, и тот, который так давно не проявлял себя, видимо успокоившись за несколько удачных лет в его жизни, начал просыпаться. Он подначивал Виктора – ну, что ты смотришь, давай, действуй – это твое время. Так Виктор в первый раз изменил Рябинке, которая теперь все внимание уделяла малышке. На ближайшем корпоративе после концерта популярного в те годы исполнителя старых шлягеров к нему подсела Вика Лапиненко из отдела рекламы – эффектная блондинка с полным набором аксессуаров – губками домиком, стразиками в маникюре, расстегнутой “ниже ватерлинии” пуговичкой на блузе, пышущая весенним парфюмом и оптимизмом.
- Виктор Ива-а-ныч, ну что вы опять та-а-кой неприступный? – протянула она и положила ему кудрявую головку на плечо. Виктор вдохнул аромат ее модных духов и ответил:
- Ты знаешь, что значит твое имя?
Вика поднялась, тряхнула кудрями и рассмеялась, показав ряд сверкавших, как мелкий жемчуг, зубов.
- То же, что и твое, - прощебетала она.
Виктор посмотрел на нее, как будто увидел в первый раз. Она была полным контрастом его жены – невысокая и слегка пухленькая, но с осиной талией. Ему это понравилось, и вместе с незнакомым парфюмом повеяло какой-то радостной новизной. До этого Виктор относился к корпоративам с иронией, наблюдая, как разные женатики-неженатики, не стесняясь, ухаживают за молодыми девчонками, но делают это как-то воровато, словно стараясь схватить то, что плохо лежит. Виктор брезговал такими отношениями и даже не хотел их начинать. Он с гордостью отвергал любые попытки дамочек идти на сближение, дорожа своей репутацией. Про него так и говорили на фирме – кремень! Но сейчас он почувствовал что-то такое – вроде обиды, что вот он такой…терпеливый. Нужно испытать, насколько. В нем оживился Фантом. Виктор спросил:
- Поедем прямо сейчас отметим нашу победу?
Вика раскрыла свои блестящие, с длинными накрашенными ресницами серо-зеленые глаза и смешно вытянула губки.
Их исчезновение никто не заметил. Следующие полгода они старательно скрывали свои отношения. Встречались по понедельникам в загородных отельчиках, куда направлялись каждый на своей машине после работы и приезжали домой за полночь. Фантом приучил Рябинку к еженедельным вечерним планеркам, а Вике не стоило труда наплести своему мужу-программисту про очередной та-а-кой классный магазинчик.

11.

Никто не заметил подмены. Со стороны это было похоже на обычное взросление мужчины. Рябинка уже не смотрела на него как на единственного в жизни – главное, чтобы было хорошо ей и ее ребенку. Виктор становился все более оторванным от дома и домашних забот – только ночью он приходил, чтобы никого не разбудив, прошмыгнуть в свою комнату. Спал он отдельно от жены – так, говорил он ей, проще выспаться. Рано утром он выпивал дежурную чашку кофе и уезжал в офис. На работе сменилось много людей, кроме руководства, к которому он уже был причислен его боссом, доверявшим Виктору самые крупные сделки. Он не смог ( да и не очень хотел ) спасти от увольнения Вику, все сильнее  добивавшуюся его развода. Новые сотрудники воспринимали его как одного из приближенных императора – то есть не знали того прежнего скромного Витьку из отдела сбыта. Только сам он чувствовал, что уже не принадлежит себе. Ни жены, ни любовницы, ни жизни – только работа, только этот ненавистный офис и постоянные разъезды по клиентам. Чем толще становился его кошелек, тем меньше у него оставалось времени побыть наедине с собой. Он превратился в Фантома.
В один из дней все разрушилось. Обычно успешному Фантому не удалось уговорить одного строптивого покупателя, не соглашавшегося подписать контракт. Виктор пытался подойти к нему с разных сторон, действуя через его же подчиненных, подкупая их щедрыми подарками. В результате он прокололся.
Клиент был крупный собственник и не хотел отдавать новый подряд такому прыткому оператору, захватившему уже половину объектов в городе. Чтобы отвязаться он назойливого представителя, чувствовавшего себя в его офисе уже чуть ли не своим, Николай Николаевич Погребков приготовил Виктору ловушку.
Шеф отправлял Виктора на подписание договора как на последний, но решительный бой.
- Что там Погребков – сам будет сегодня?  - спросил он Виктора, вошедшего в кабинет за конвертом.
- Да, Павел Петрович,  - ответил Фантом, прикидывая наощупь сумму, запечатанную в плотный конверт.
- Здесь пятнашка, я думаю этого хватит для его цербера. И вот – не забудь талисман, - и
Павел Петрович протянул ему свой золотой Паркер. – Подпишешь – подарю!
Цербером шеф называл всех архитекторов, с которыми приходилось работать перед заключением договоров.
Фантому захотелось пошутить, что, мол, пора сунуть самому, но он только улыбнулся и вышел из кабинета.
В офисе у Погребкова переговорная была специально подготовлена для приема назойливого гостя. На столике у окна стояла кофе-машина, в которую была вмонтирована камера видеорегистратора. Ничего не подозревавший Фантом передал конверт молоденькому архитектору – человеку, выглядевшему как недоучившийся школяр. Они пролистали договор, приложение-смету и сам проект, школяр собрал все в охапку вместе с конвертом и ушел. Вошла пожилая секретарша, сухим прокуренным голосом спросила не нужно ли кофе, Фантом кивнул, и шипящая дымящаяся струйка полилась в микроскопическую кофейную чашечку.
Вернулся архитектор, передал Виктору его экземпляр и пожал своей мокрой, холодной ладошкой его энергичную руку.
Ничего не подозревавший, сияющий оптимизмом Фантом приехал в офис, прямо к шефу, где тот без предисловий включил на большом экране его переговоры вместе с дачей взятки и чашкой кофе.
- Полюбуйся, что нам прислал этот старый кретин. Теперь мы у него в руках, понимаешь? – Шеф даже как-то взвизгивал, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на крик.
Виктор смотрел на себя, и его опять посетило это гадкое ощущение – это не он. Человек на экране двигался и говорил так же, как он, но что-то в нем было механическое – словно его водят за невидимые ниточки.
- Гульнев, ты что замер, как столб? – голос шефа вернул его в реальность.
- Но…это же не я! – Виктор сел в кресло и потер разболевшийся затылок.
- Что не ты? – босс уже не сдерживался. – Все, дальше этим займусь я, а ты готовь обходной лист. Уволен!

12.

Виктор стоял у иконы… Он стал часто наведываться сюда, в старинный сельский храм. Нет, не за милостыней, хотя несколько раз ему пытались подать сердобольные фотографы, приезжавшие на выходные за красотами местной глуши. Они уговаривали его позировать, расхваливали красивую седеющую бороду, которую он не брил уже давно. Он понимал, что не в бороде дело, а в нем самом – полубомже, полубродяге. Если ты интересен фотографам рядом с церковью, значит, ты уже стал не настоящим – ты воплощенное прошлое, тень, контур, часть картинки, фотодекорация.  Батюшка, который когда-то исповедовал его, умер. Виктор больше не мог услышать его тихий, спокойный голос, и тем более понять, вникнуть в те простые слова, что он тогда, в тот далекий солнечный день, ему говорил. Виктор приходил повидать икону Божией Матери. Какая сила влекла его сюда – он не мог объяснить, но чувствовал, что она словно стала ему родной, что он обязательно должен навестить ее. Пречистая Дева смотрела на него своими огромными нарисованными глазами, и лик ее был печален. Виктор неплохо рисовал в детстве и даже ходил в изостудию. Он понимал, что икона написана не в канонической манере. Художник так вывел глаза Богородицы, что создавалось впечатление, что оба они – правые. Это можно было объяснить только наивностью автора, его незнанием основ живописи. Но полученный эффект был поразителен – взгляд проникал в самое сердце. На левой руке Мария держала младенца, и Виктор, переводя взгляд с Богородицы на маленького Иисуса, понимал смысл того, что хотел сказать художник, то есть не сказать, а передать. Младенец – жертва, и Мария об этом знала, знала, но ничего не могла изменить. Она отдавала его людям…
Виктор не был верующим человеком в том смысле, что не ходил в церковь и не соблюдал обряды. Он даже не знал, как правильно креститься. Но то, что его никто не гнал из церкви, никто ничего не просил делать или не делать, то, что ему позволяли стоять возле иконы столько, сколько ему требовалось, помогало ему и наполняло той благодатью, которую он испытал когда-то, окропленный святой водой. И самое главное – здесь больше не было Фантома. Ведь он вернулся сюда именно за тем, чтобы увидеть ту икону, возле которой он тогда впервые заметил своего таинственного двойника.
Виктору представлялось, что художник, написавший икону, может быть, сам был таким же несчастным скитальцем, лишенным всего, кроме своего таланта и памяти, потерявшим жену и ребенка, которых он воплотил в красках на этой доске. Что случилось с ними – умерли от болезней, сгорели на пожаре или просто их разлучила злая судьба?  Но любовь, надежда и вера струились с потемневших красок, как теплый свет лампадки, подвешенной возле иконы. Виктор вспоминал Рябинку, Катюшу и свой давно покинутый дом…

13.

Потеряв работу, Фантом долго терзал Виктора. Он обвинял его в самоуверенности и неосторожности. Целыми вечерами Виктор сидел на кухне и бормотал сам с собой.
Теперь уже Рябинке приходилось тянуть семейный воз в-одиночку – Фантом был слишком горд и не хотел начинать карьеру сначала, все ждал предложения на хорошее место – не ниже начальника отдела. А пока Виктор оставался с дочерью, когда Лена уходила, выпив для бодрости чашку кофе. Сам готовил завтрак – кашку дочке и себе бутерброд, потом включал мультики, через два часа, когда дочка уже прибегала к нему с курточкой в руках, собирал ее и шел гулять на детскую площадку, единственный мужчина среди множества мам и бабушек. Рябинка сначала пыталась поговорить с ним, как раньше говорили они по душам, не скрывая друг от друга никаких секретов. Она укладывала Катюшу и приходила к нему, осунувшаяся, уставшая от работы. Виктор смотрел на нее и не узнавал – в ее движениях появилась несвойственная ей резкость, черты лица стали острее, она уже не напоминала кошку, а стала как будто потускневшей, попавшей между стекол окна бабочкой – и это всего за полгода работы. Фантом удивлялся – ведь он в течение шести лет пахал, и ничего, как огурчик, а ей хватило шести месяцев? А может быть, думал Виктор, она уже давно потеряла свою кошачью грацию?
- Витя, ты меня слышишь? – перебивала Рябинка его внутренний диалог.
Виктор и Фантом смотрели на нее и не понимали, о чем это она – разве она что-то говорила?
- С тобой бесполезно разговаривать, ты где-то витаешь, Виктор! Если ты думаешь, что этого нам хватит – ты ошибаешься!
“Это она про зарплату” – думал Фантом, а Виктор понимал другое – они не общались уже долго как мужчина и женщина – только дела, причем его, Виктора, дела. Незаметно подросла дочь – вот уже скоро в школу. Щенка, которого он купил в подарок Катеньке на пять лет, не узнать – выросла огромная овчарка. Рябинка, его любимая, такая блестящая и жизнерадостная – стала вдруг чужой, какой-то нервной, дерганой.
Фантом смотрел на нее и удивлялся – куда ушла ее красота? Эти опущенные уголки губ, эти сухие, в венах, руки, эти словно запавшие глаза в несмываемых тенях усталости?
Лена не выдерживала и уходила.

14.

Родители Рябинки вызвали скорую после звонка внучки. Прямо на ее адрес, и приехали сами чуть раньше. Она лежала в ванной на полу без сознания, рядом всхлипывала Катюша, Кама ходила в коридоре, посвистывая носом и поджав хвост. В руке Лена сжимала пустую баночку снотворного. Часть таблеток валялась на полу. Виктор спал на кухне за столом, подложив под голову руки.
Врачи подоспели тут же, быстро что-то вколов Лене в вену и забрав ее на носилках. Тесть попытался разбудить зятя, но тот был пьян – порожняя бутылка покатилась под стол.
Бабушка с дедушкой переглянулись и собрали Катюшу, собаке привязали поводок и, захватив самые нужные детские вещи, ушли, оставив Виктора с Фантомом один на один.
Он потом долго вспоминал это утро – оно повторялось изо дня в день. Страшная головная боль, ломота во всем теле, мутный свет из окна.
Бардак в ванной. Контрастный душ. Какие-то белые таблетки на полу. И никого в пустой, тихой квартире. Кухня, сиротливые чашки, тарелки, ножи, разделочные доски. Пустеющий, как осенний лес, холодильник… Собачья миска с недоеденным чаппи, детский велосипед в коридоре, женская обувь, детские сапожки и туфельки. Одежда его девочек…
Кашемировое пальто Фантома, его дурацкая енотовая шапка, щегольские, лакированные ботинки с длинными носами. Ключи от машины…
Когда кончились последние деньги, Виктор продал и ее, но денег хватило всего на полгода – ему помогли их потратить его новые друзья-алкаши. Незаметно улетучилось и все остальное – одежда, вещи из дома, аппаратура. Мебель было продавать труднее – никто не хотел брать. Но и с ней “удалось” расстаться.
Новая жизнь начиналась  или старая заканчивалась – Виктору было все равно. Главное, что исчез он. Фантом больше не появлялся. Ушел или уснул в нем. Виктор надеялся на последнее и чувствовал облегчение, как больной, у которого отступила боль. Это не было еще выздоровление, просто стало чуть лучше.
И так захотелось увидеть ее!
Виктор знал, что к ее родителям он не пойдет. Они просто не будут с ним разговаривать после того случая. Нужно было действовать по-другому.

15.

После своего увольнения и неудавшегося суицида жены Фантом долго не мог войти в колею. Ему мешал этот размазня, этот нытик, который не хотел ничего делать.
- Ну и сиди дома, черт с тобой, - цедил он сквозь зубы. – Неудачник. Посмотри на себя в зеркало – на кого ты стал похож?
Фантому было тошно от того, что состояние его двойника передавалось ему. Руки висели как плети, в голове звенела пустота, как после удара в колокол. Не хотелось даже побриться. Сидение у окна затягивало, как наркотик. Странно, но он совсем не думал о жене и дочери. Ушли? Ну что ж, он и так проживет. Он даже не задумывался, отчего это произошло. Он считал, что это просто слабость ее, привыкшей к спокойной жизни за его спиной и вдруг окунувшейся в реальность. Он не мог простить ей ее слабость так же, как себе самому. Он был требователен к ней настолько, что не мог даже подумать о возможности чем-то помочь.
Фантом уже перестал надеяться на то, что его снова оценят по достоинству, и все проблемы решатся сами собой. Он давно хотел этого – открыть свое дело, еще до того, как оказался на своей последней должности. Что ж, настало его время – время проверить самого себя на прочность, особенно сейчас, когда уже почти нечего терять. У него созрел план - взять деньги в банке под залог квартиры, но для этого нужно было ее срочно переоформить.
Он позвонил отцу. Тот ответил не сразу.
- Здорово, батя! Где был? – спросил Фантом так, как будто не было тех лет, пока они не общались.
- В сарай ходил, - буркнул батя. – Виктор, ты что ль?
- Да, да, кто ж еще. Как дела, как здоровье?
Батя кашлянул и произнес невесело:
- Ты давно-ль моим здоровьем интересуешься? Не звоните, не приезжаете – совсем отца забыл. Хоть бы Катюшку летом привезли –так нет, все по заграницам таскаете.
- Батя, не ворчи. Слушай, тут дело такое. Надо бы квартиру переоформить на дочь. Мне документы нужны.
На другом конце телефона что-то щелкнуло, затрещало, и связь прервалась.  Фантом не смог дозвониться – теперь были только короткие гудки. Батя не повесил трубку.
“Черт, придется ехать!” – подумал он и вспомнил, что где-то должен быть записан телефон мачехи.
Ее Виктор невзлюбил сразу, не то, чтобы ее саму, а то, что она так быстро заставила отца забыть маму. Младше отца на пятнадцать лет, она годилась пасынку скорее в сестры, чем в мачехи. Ужиться они так и не смогли – поэтому, когда Виктор заканчивал институт, Мария Петровна поставила перед мужем вопрос ребром – или остается он, или уезжает она. Сын уже большой, самостоятельный. Сам скоро женится – тогда и подавно  им здесь не место. Батя подумал, и выбрал ее. Еще сильнее Виктор обиделся на нее и клял отца за ”слабость”. А вот Фантом был доволен – еще бы, свобода! Своя квартира недалеко от центра города, какие возможности!...
- А, Витюша, ну здравствуй, - голос Марии Петровны был тот же – молодой, певучий. – Давно не звонил, папа переживает все, каждый день вспоминает вас. Как Лена, как Катюша?
- Все нормально, тёть Маш, - по-свойски соврал Фантом, зная, что ей будет приятно, что он так запросто назвал ее. – Я хотел попросить тебя поговорить с батей – надо бы квартиру переоформить.
- Да, да, Витюша, мы об этом давно думаем с Иван Викторовичем… - теперь голос в трубке был уже не такой мелодичный – эта тема действительно занимала ее по-своему. -  Вот… только я выйду в отпуск, и сразу же займемся этим, хорошо?
Фантом заподозрил что-то, но ничего не оставалось более, как поблагодарить мачеху и пожелать ей всего хорошего.

16.

Утром Фантом сходил в магазин, купил пельменей, полбуханки хлеба и самую дешевую водку, которую нашел на прилавке.
Кассирша, пробивая покупки, посмотрела на него исподлобья и поморщилась. Фантом тоже смотрел на нее, чуть ниже подбородка, на откровенную складку декольте. Он поймал себя на мысли, что уже стал засматриваться на продавщиц.
По дороге домой его окликнули.
Он оглянулся и не поверил своим глазам – позади него стояла Мария Петровна.
- Витя, а я к тебе,  - как-то наигранно сказала она и подставила розовую, поросшую белым пухом щеку.
Он ткнулся носом, и, немного ошарашенный, пошел рядом, сжимая в руках пакет с едой и бутылкой.
- Зачем…вы? – спросил он и  осекся.
- Может быть, ты голодный? Вот я гостинчиков привезла.
И тетя Маша расстегнула молнию на своей дорожной сумке, откуда торчали хвосты копченой рыбы  и две бутылки рыбинского пива.
Ему показалось странным, что войдя в его наполовину опустошенный дом, мачеха не задала никаких вопросов. Отсутствие снохи и внучки ее тоже не смущало.
- Знаю, знаю я все. Звонили сваты. Ты-то что, всерьез решил? – спросила она, возясь у плиты с кастрюлей и половешкой.
- Что решил? – Он не понимал, что происходит.
- Ладно, давай тарелки.
На стол легли два лоснящихся жиром вяленых леща, и встала, как водонапорная башня, запотевшая двухлитровка рыбинских “Жигулей”,
Пельмени дымились, плавая в ароматной юшке.
Фантом уже отвык от присутствия женщины в его доме и, особенно, от такого материнского ухода – сварить, накормить, напоить…
Сытный обед располагал к откровенности. Мария Петровна хорошо знала своего мужа  и понимала, что сынок многим от него не отличался – да, чуть помоложе, да помельче, чем Иван пятнадцать лет назад, но такой же норовистый! А стало быть, еще немного пивка – и из него можно веревки вить. Что было дальше, он не помнил. Весь следующий день он проспал до вечера…

17.

Смерть матери он не видел – был с одноклассниками в стройотряде в Казахстане. Телеграмма пришла с запозданием – почтальон не мог добраться из-за песчаной бури. Виктор опоздал на похороны на три дня. На девять дней снова съехались все родственники. Когда вошла мамина сестра, так похожая на нее, у Виктора перехватило дыхание – на секунду он подумал, что это мама. Он вскочил и убежал в свою комнату, чтобы никто не видел его слез. Отец, казалось, был подавлен еще больше, но виду не подавал – держался прямо, с каким-то суровым достоинством.
Свояченица хотела снова броситься к нему, как на похоронах, но Иван Викторович перехватил ее порыв и усадил в кресло, дав стакан воды. Тогда, в день погребения, она успокаивала его, обнимала, гладила по седым кудрям и вытирала его влажные щеки своим носовым платком.
Виктор этого не видел, как и теперь. У такой перемены в отношении отца к свояченице, как выяснилось позже, была причина. Была другая женщина, которая сумела утешить его. Отец стал задерживаться на работе все чаще, наконец, Виктор стал иногда, раз в неделю-две ночевать один. Батя ничего не объяснял сыну, а потом просто привел ее.
Она была еще достаточно молода. По утрам, когда они втроем садились за стол, Фантом тайком засматривался на нее – кидал молниеносные, жадные взгляды то на ее оголенные руки, то на блестящие, словно отполированные лодыжки, пока она возилась с кофейником у плиты. Мачеха не стеснялась никого в этом доме, и короткий махровый халат, низко запахнутый на высокой еще груди, открывал соблазнительные виды не только для ее пожилого мужа. По вечерам, распаленный утренними  впечатлениями, на свидании с Рябинкой Фантом зацеловывал ее до самозабвения, а потом, вернувшись домой, долго мучился болями в низу живота, пока, наконец, проклиная свою слабость и нерешительность, не облегчал свои страдания, запираясь в ванной комнате. Утром все повторялось. Вечером Фантом уговаривал Ленку после того, как она в очередной раз убеждала Виктора, что “до свадьбы у них ничего не будет”.
Но в первый же вечер вернувшийся из армии Фантом все же уломал Рябинку.

18.

Что случилось сегодня ночью? Фантом с ужасом и отвращением стал припоминать – продавщица, пиво, пельмени… Он вскочил с разобранной постели – неужели? За последние месяцы он ни разу не делал этого – спал в одежде прямо поверх покрывала, только закутываясь в него, если становилось холодно. Непонятно откуда на кровати появилось свежее белье, а его одежда теперь лежала аккуратно сложенная на кресле. Он прошел на кухню, где были убраны следы вчерашнего пиршества – помыта посуда и вытерто со стола. Стаканы и тарелки аккуратно расставлены в мойке, ведро, всегда набитое мусором через край, стояло пустое на своем месте – под мойкой, а не как обычно перед ней. Фантом зашел в ванную и посмотрел на себя в зеркало. Глаза его расширились – на груди темнели два зловещих синяка, четыре параллельных царапины спускались от левого плеча к солнечному сплетению, верхняя губа распухла и кровоточила. Что? Что с ним случилось? Неужели он…
Он скривился, выругался, плюнул на свое отражение в стекле и включил на полную мощь воду. Душ мог отмыть тело, но уже не мог смыть грязь с его бедной, растерзанной надвое, натрое, на квадратные и кубические корни души.
Пока контрастный душ приводил его в чувство, к Фантому возвращались постепенно все события вчерашнего дня – обед, первая бутылка пива, потом они зачем-то вышли на улицу, метро, какая-то комната с офисной мебелью и дипломами на стене. Он подписывает лист с текстом, продиктованным человеком в костюме. Стоп! Это был нотариус! Она возила его подписывать  что-то, но он не помнил что! Его использовали по полной, и кто? Собственная мачеха. Как он теперь посмотрит в глаза своему отцу? И что теперь будет с его планом? Кто ее надоумил сделать это  - не отец же? Или этот размазня, его проклятый двойник, опустившийся алкоголик, засматривающийся на продавщиц, по пьянке выболтал ей все? К Фантому приходили все новые и новые детали – как он ехал с ней обратно, как пытался делать комплименты, возомнив себя ценителем неувядающей женской красоты, спьяну разработав казавшуюся ему естественной комбинацию, что он согласится на ее уговоры подписать бумагу, а за это по возвращении от нотариуса раскрутит ее на секс. Потом этот ужин, непонятно откуда взявшиеся розы, которые он пытался разбросать на нее, ее молчаливое сопротивление и неожиданная, необоримая женская сила, острые кулаки и острые, как бритвы, ногти. Потом он почему-то стал просить прощения, расплакался, свернулся калачиком и уснул. Кажется, она ему даже что-то говорила.
Фантом посмотрел на стены, окна, остатки мебели, на свои ботинки в углу прихожей. Черт возьми, они тоже были начищены! В квартире не осталось никаких следов вчерашнего вечера и этой ужасной ночи. Скорее всего, мачеха прибралась и уехала на первом утреннем поезде, увезя с собой какой-то важный документ.
Фантом был в ярости. Он не знал, чего делать. Он не помнил адрес нотариуса, чтобы тотчас отправиться к нему и узнать все об этой бумаге. Он не мог рассказать ничего отцу. Рядом не было даже его верной жены, которую он еще ни разу не навестил. В первый раз за всю жизнь Фантому стало жалко самого себя. В бессилии он сел на стул у окна и затрясся, вытирая кулаком выступившие слезы и подвывая, как привязанная на ветру сторожевая.

19.

Виктор понемногу приходил в себя, оттаивая вместе с перезимовавшей природой.
Все что случилось с ним, все, что натворил он за последние три года, было теперь далеко.  Встреча с дочкой, такая неожиданная и такая желанная, вдохнула в него жизненные силы. То, что она оставила ему Каму, словно было залогом того, что они обязательно будут вместе. Только теперь Виктору нужно было вернуть Рябинку. Они будут жить здесь, в этом доме, который он подремонтировал, обустроил под свои нужды и предпочтения. Он навел справки в сельсовете – дом никому не принадлежал, и он сумел выкупить его на заработанные своими руками деньги.
Да, теперь Виктор кое-что умел делать. Его научили в монастыре, куда отправился он простым работником по своей воле и благословению отца Николая, нового настоятеля той самой церквушки, в чьих стенах он провел столько дней. Он отмаливал свои грехи перед иконой Богородицы, и кажется, та услышала.
 К отцу Николаю приехал однокашник по семинарии предыдущего настоятеля церкви – архимандрит Елизарий.
- Отправляйся с отцом Елизарием, - отечески посоветовал батюшка Виктору, хотя сам уже привык к нему, как к собственному сыну. Он не раз выслушивал рассказы Виктора о его непутевой жизни, жалел его по-человечески и никогда не осуждал, не давал советов и не мешал по-своему молиться возле иконы. Но всему приходит предел, и, когда отступили зимние холода, бездомный Виктор стал приезжать сюда все реже, в один из последних вечеров, когда Виктор, с потеплевшим взглядом прощался с ним, прося благословения, отец Николай попросил его остаться у него в доме.
Отец Николай жил со своей женой – матушкой Натальей здесь, в теплой деревянной избе, построенной еще до революции. Виктор вошел вслед за батюшкой и скромно стоял в сенях.
Он не ожидал приглашения и чувствовал неловкость. Хотя он и привык к отцу Николаю, к церковному убранству, но быть гостем в доме священника казалось ему неудобным. Все-таки это семья, жилище, в котором он точно чужой человек. Отец Николай заметил смущение Виктора.
- Раздевайся, разувайся, проходи в дом,  -  проговорил он нараспев, словно прочитал молитву.
Виктор стеснялся своих нестираных носков и грязных рук.
Все в доме было заставлено полками с церковной литературой, завешено маленькими иконками. В одном углу над покрытым кружевной накидкой старым телевизором теплилась лампадка возле потемневших от времени образов Спасителя и Николая Угодника. В другом углу стояла швейная машинка с ножным приводом. Старый, потертый кожаный диван с черными изогнутыми подлокотниками пучил свою спину рядом со швейной машинкой. С другой стороны, между рядами книжных полок, на него глядело старинное, в человеческий рост, зеркало в резной лакированной оправе, разделенное на две части. Зеркало было кривым и тусклым. С потолка свисала семирожковая люстра с прозрачными плафонами, внутрь которых набилась мошкара.
В доме пахло ладаном и вареной тыквой.
Матушка Наталья, пожилая женщина с добрыми, но воспаленными, будто заплаканными  глазами, окинула гостя с ног до головы и исчезла за перегородкой. Отец Николай велел Виктору умыться и пригласил на кухню к столу.
- Подожди, Николаша, - раздалось за перегородкой, попроси гостя сюда.
Виктор встал и неуверенно пошел в маленькую комнатенку. Матушка сидела у раскрытого  старинного сундука, на крышке и на стенках которого, а так же на половиках лежала разная одежда. Она протянула Виктору пару белья – рубаху и кальсоны, хлопковые и шерстяные, деревенской вязки носки, суконные штаны, серый с огромным воротом свитер из козьей шерсти.
- Вот, бери, переоденься. А я твое белье постираю.
Ужинали вдвоем, матушка не садилась за стол. Помолившись вместе с хозяином, Виктор стал есть с аппетитом простую деревенскую еду – постные щи из кислой капусты, картошку, политую ароматным подсолнечным маслом и соленые огурцы. Мяса не было, но Виктор и на такой ужин не рассчитывал. Выпив стакан смородинового киселя, отец Николай встал, поблагодарил жену и повел Виктора в крошечную светелку с очень низким потолком, обстановку которой составляла широкая пружинная кровать и стул.
- Здесь будешь спать. Накинь сверху тулуп, если замерзнешь. В сенях в углу таз и умывальник, омой лицо и ноги.

20.

Утром чуть свет проснулась матушка – Виктор услышал ее шаги в сенях. Он не стал подниматься. Отец Николай встал через полчаса, когда уже взошло солнце и осветило Викторов ночлег. Под утро Виктор озяб и не спал. Думал.
Как только в его жизни появился отец Николай,  другой – его мучитель Фантом – словно исчез. Теперь, когда у Виктора ничего больше не было – ни вещей, ни привязанностей, ни желаний, Фантому стало с ним неинтересно. Он не мог больше проявлять себя в этой аскетичной, смирившейся с судьбой личности.
За окном раздался шум подъехавшего автомобиля. Виктор поднялся и посмотрел в маленькое окошко под потолком. За забором стояла, накренившись на бок, буханка УАЗика – самое надежное средство передвижения по деревенскому бездорожью. Открылась боковая дверь, и на землю сошел невысокий сухой человечек в черной рясе и меховой шапке и, опираясь на тяжелый посох, заковылял, прихрамывая, к калитке. На птичьей, килем выступавшей груди священника качался из стороны в сторону большой серебряный крест.
- Здравствуй, отец Елизарий! – послышался зычный голос хозяина на крыльце.
Виктор вскочил, оделся и стал ждать, присев на кровать.
Его позвали к столу, прочитали молитву и начали завтракать. Молчали. Виктор косился на нового гостя, пытаясь понять, что это за человек. Отец Елизарий перехватил его торопливый взгляд и улыбнулся в бороду. Ели степенно, неторопливо и в полной тишине. Только в конце гость поблагодарил хозяйку чуть слышным стариковским фальцетом.
Матушка собрала со стола, ушла на кухню и вернулась с узелком для Виктора.
- Будь отцу Елизарию хорошим помощником, - напутствовал его, благословив, батюшка.
Виктор сел в кабину. Водитель УАЗика – молоденький рябой монашек в рясе помог подняться в кузов старику и с шумом захлопнул дверь. Виктор поежился, положил узелок на колени и взялся за поручень. Буханка, подпрыгивая и раскачиваясь на неровной дороге, медленно набирала ход. Мотор между водителем и пассажиром порыкивал, легкий монашек подскакивал в кресле, скорее стараясь удержаться за руль, нежели руля.
- А почему отец Елизарий не едет в кабине? – начал разговор Виктор, когда они выехали на шоссе.
- Ему удобнее в своей дорожной келейке, – ответил монах, глядя на дорогу.
Казалось, он был так сосредоточен, что отвлекать его не стоило. И все же, проехав так в молчании еще полчаса, Виктор решил хоть что-нибудь узнать о том, куда и зачем он едет.
- Виктор! – протянул он водителю руку.
Водитель пожал ее своей маленькой, но крепкой ладонью.
– Сергий.
Сергей словно обрадовался прерванному молчанию.
Виктор никогда не разговаривал с монахами  и не думал, что между ним и этим человеком могла так легко завязаться беседа и перейти сразу на богословскую тему.
Они говорили долго и увлеченно. Виктор задавал неудобные, как ему казалось, вопросы, на которые он сам, мирянин, не мог найти ответов ни в церковных книгах, ни в жизни.
Сергий отвечал на удивление быстро, почти не задумываясь, так, как будто он знал ответы с детства.
- А что, следует ли подставлять левую щеку, когда по правой тебя ударил черт?
Монах перекрестился, но отвечал:
- Кто бы это ни был, подставь. Ты должен быть выше того, кто бьет тебя по правой. Только не нужно путать смирение с трусостью. Если ты станешь бездействовать, когда бьют другого – грех уже будет на тебе.
- Хорошо, - не унимался Виктор, -  а как возлюбить ближнего своего, если в него вселился дьявол?
Сергий снова осенил себя крестом и объяснил и эту каверзную задачу:
- Ничего не бывает просто так и не остается навсегда. Только любовь может излечить и тебя, и ближнего твоего от недуга. Озлишься – не заметишь, как примешь в себя то, что в другом видишь. Начни с себя, в других разбираться будешь лучше.
Говоря это, Сергей сопровождал свою речь жестами правой руки, словно разрубавшей воздух между ним и его собеседником. На ребре ладони Виктор разобрал наколку “За Родину”. Виктор внимательнее всмотрелся в его лицо – оно не было в оспинах, как сначала показалось Виктору. Безбровое, с красноватым пятном на щеке, оно сплошь было покрыто мелкими шрамами, как будто поверхность Луны, усыпанная кратерами.
- Воевал? – тихо спросил Виктор.
- Был в Грозном, в первую Чеченскую, танкистом.
- А я в это время служил в Хабаровске, в ЖДВ. Как там было?
Сергей задумался, словно ушел в себя. Только рука, накрывшая набалдашник рычага коробки передач, напряженно сжималась.
- Жарко… - только и сказал он. Оставшуюся часть пути они снова молчали.

21.

К полудню они приехали. Это был один из тех новых монастырей, что начали отстраиваться на деньги, пожертвованные, что называется, всем миром. Не просто монастырь – настоящий кремль, с башнями, высокими стенами с бойницами. Виктор был поражен размахом строительства. Стены и храм в лесах, кучи стройматериалов – кирпич, дерево, песок. Везде трудились люди – монахи, наемные, даже, и это показалось Виктору очень странным – мусульмане-гастарбайтеры.
Сергей остановил машину у ворот обители, хрустнул ручником и соскочил на землю. Виктор тоже вышел из кабины, чтобы взглянуть на то, что водитель назвал дорожной кельей. Для этого он сам открыл боковую дверь, и тут же получил посохом по плечу – легонько, по-отечески.
- Любопытство – грех, - прокряхтел старик, но все-же оперся на подставленное плечо.
Прежде чем пойти внутрь, настоятель подозвал Сергия и при Викторе начал его отчитывать, но не зло, а опять-же по-отечески:
- Это что за новые проповеди? Пустословие и суесловие. Нет, не жалеешь, Сережка, ты меня, старика. Всего растряс по ухабам. Вместо того, чтобы свое суесловие проповедовать, за ямами на дороге смотри. Зачем же людям писание читать, коли ты им все на свой манер переведешь – коротко и ясно? – И старик смешно помахал в воздухе ладонью, как это делал Сергей.
Водитель покраснел и опустил голову.
- Прости, отче…
Виктору тоже стало неудобно за свои глупые расспросы.
Сам старик ему потом рассказал, что у него прекрасный слух, и даже за шумом мотора в он знает все, о чем говорилось в кабине, и что дар этот у него остался с Соловков, где между кельями были такие толстые стены.
В монастыре Виктор провел почти полгода. Здесь все было регламентировано до мелочей – у него совсем не оставалось времени просто посидеть. Сон, молитва, работа. Зато за эти четыре месяца Виктор окреп, стал, как ему показалось, здоровее и увереннее. Не в себе увереннее, а в жизни.
И уверенность эту ему дал не только здоровый образ жизни и мыслей, но и пример людей, с которыми ему пришлось бок о бок прожить и проработать в стенах монастыря. И еще ему помог отец Елизарий, которому он рассказал все. Это случилось в тот день, когда Виктор почувствовал, что он никому не нужен. Все в монастыре трудились как пчелы, словно повинуясь какому-то инстинкту. Никто им, Виктором не интересовался, никто его ни о чем не спрашивал. Его только поправляли, если он что-то делал не так, или показывали, как сделать правильно, если он чего-то не умел. Это совсем не походило на работу в офисе, где, казалось, всех занимало все, кроме работы. Виктор подумал, что про него просто забыли, что всем все равно, он ли, Виктор, бегает тут с ведром известки, или это само ведро летает по воздуху. Никто его не хвалил, никто ему не жаловался, никто не заговаривал с ним о жизни. Виктору стало непонятно, зачем он здесь. Зачем, собственно, поехал он сюда. Фантом бросил свою кисть в ведро  и пошел прямо к настоятелю.

22.

Лена не приходила в себя в том смысле, что память к ней не возвращалась. Она смотрела на мир восторженными глазами котенка, не узнавала дочь, только играла с ней в самые простые игры. Говорила, с трудом подбирая слова, читать и считать не могла вовсе. Врачи пожимали плечами и объясняли это влиянием стресса. Да, обычно такие случаи не вызывают осложнений – доза снотворного была небольшая. Но общее физическое истощение, и, по рассказам дочери, постоянные скандалы с мужем могли сыграть свою пагубную роль. Предлагали продолжать наблюдение здесь или лететь на лечение в Германию.
Куда исчез Виктор, тесть с тещей не знали и не могли найти никаких наводок. На бывшую работу звонили – там только сообщили, что Виктор Гульнев уволился по собственному желанию. Звонили его отцу в Рыбинск – тот тоже не мог ничего сказать, кроме того, что сын неоднократно звонил по поводу квартиры и приезжал один раз. Денег на лечение дочери у них не было. Тогда отец Виктора предложил сам:
- Кажется, это мой наворотил. Так что ищите покупателей на мою квартиру.
Катюша последний раз оглядела свою комнату, где они спали с мамой, когда папа был пьяный. А пьяный он почему-то был каждый вечер. Она не узнавала стен – таких больших, ровных, голых, без ее милой мебели – шкафчика, столика, стенки с кроваткой в нише. На голом ламинате не было любимого пушистого коврика с витыми шнурочками, которые она так любила завязывать в узелки, а мама ее за это ругала и заставляла развязывать. Только вид из окна был прежний – справа березка, слева клен, прямо – дом с красивыми окнами.
- Бабуль, а можно забрать мой ночничок – он остался?
Девочка погладила прикрученный к стене матовый полумесяц с прозрачными звездами, преломлявшими свет всеми цветами радуги – папин подарок на день рождения.
Дед похлопал себя по карманам:
- Эх, отвертку дома оставил. Чем бы его открутить?
Он снял плафон на защелках, а вот сам патрон был прикручен к стене двумя крестовыми саморезами.
- Дай-ка ключи, - попросил он жену.
- Нет, не дается.
- Может, я попробую? -  предложила Катюша, посмотрела на шляпки шурупов и вынула из волос металлическую заколку-зажим.
- Вот, деда!
Дед снял светильник со стены, и из-под него на пол упала сложенная гармошкой полоска бумаги.
Катюша подняла ее и прочитала написанное: “Любимой дочери Катюше открыть в восемнадцатилетие“.

23.

Этот тайник Фантом устроил во время ремонта. Он любил такие символические жесты. Например, написал сам себе записку на такой же гармошке, уходя в армию, и спрятав ее в щиток электросчетчика. Или сам себе делал заначки, рассовывая по карманам или по книгам пятитысячные купюры, часто забывая про них. За детским светильником хранилась круглая сумма –  его первая большая премия за успешную сделку. Он не рассказал тогда никому, просто сделал подарок на новый год дочери и жене – устроил ремонт в маленькой комнате и превратил ее в детскую. Рябинка была довольна – у ребенка должна быть детская, Катюшка довольна – какой славный получился домик!
Фантом, вынося последние вещи из квартиры, не тронул только этот ночник. Он щелкнул выключателем – яркий свет лампочки радужным цветом заблестел сквозь прозрачные грани звездочек. Он вспомнил детский сад, тихий час, мамины бусинки… Там, за слоем гипсокартона хранилась сумма, достаточная для того, чтобы пить до конца жизни и еще поить друзей, но слишком маленькая, чтобы начать свое дело…
- Что это значит? – Катя протянула бумажку бабушке.
- Не пойму, - покачала головой бабуля и отдала записку деду.
Он поправил очки, прочитал еще раз.
- Не ночник же он ей на совершеннолетие завещал? -  пожал плечами дед.  – Ну-ка посмотрим что тут такое.
Он внимательно осмотрел невыцветшее пятно с двумя дырочками от саморезов и постучал по стене кончиками пальцев. Стена вокруг пятна гулко отзывалась, а вот в середине полукруга, как раз между шурупами, звук был глухой. Он нащупал под обоями шов, обозначил его контур ногтем большого пальца и прорезал бумагу зажимом от заколки. Подцепив край, дед вытащил квадратик из гипсокартона, под которым была спрятана стянутая резинкой скрутка из стодолларовых купюр.
- Вот тебе и подарок… - протянул дед, растерянно обернувшись к жене и внучке.
- Сколько здесь? – придя в себя, спросила бабушка.
- На, считай, не люблю я эти доллары, - протянул он ей “бочонок”.
Катя смотрела, как бабушка долго пыталась справиться со ставшими непослушными от времени банкнотами.
- Ой, какие они кудрявые!
Наконец, кое-как, с помощью третьих рук, удалось пересчитать и укротить всю заначку – двадцать тысяч.
- И что теперь с квартирой? – спросил дед.
- Да погоди ты, нужно же еще поменять на рубли это все, - по-деловому сообщила бабушка. – А что с квартирой – она же продана!
- Так назад? – возмутился дед.
- Задаток получен, ты что, забыл?

24.

В риэлтерской конторе ничего не хотели слышать про возврат.
- Да вы что такое говорите? – возмущалась директриса агентства, теребя очки в дорогой оправе. – Сделка уже совершена. Никак, никак не возможно.
Иван Викторович спокойно выслушал ее тираду, и продолжал:
- Уважаемая… э-э-э…
- Лилия Павловна, - подсказала риэлтерша, поправляя сбившуюся прическу.
- Да, да. Так вот. Есть один пунктик, за который вы запнетесь, и он касается моего сына.
- Позвольте, но вы же сами принесли справку от участкового, свидетельства соседей?
- Ну и что?  Разыщем.
- У вас есть три дня, - отрезала директриса. - Потом сами будете судиться с новыми собственниками.
- Ну уж нет, мы их уведомим заранее. Даже не сомневайтесь. – Гульнев-старший встал во весь рост – теперь, в костюме с галстуком он почти напоминал того самого Гульнева, который наводил страх на весь МосЖилУчет.
Лилия Павловна посмотрела на него снизу вверх, вжавшись в спинку кресла.
- Воля ваша, жду вас послезавтра.
Следующим мероприятием в сегодняшнем расписании Ивана Викторовича было посещение банка с целью обмена валюты.
Накануне его сватья старательно отглаживала утюгом под марлей все двести купюр, чтобы они приняли хоть сколько-нибудь плоский вид. Не солидно идти в банк с такими буклями – ни одна счетная машинка с ними не справится.
Сваты сами отказались идти в обменник, не доверяя “этим аферистам“. Гульнев решил, что банк надежнее, и направился в одно из отделений в центре. Он с удовольствием шел по старой Москве, которая словно преобразилась в последние годы. Не только фасады, но и задние дворы были теперь чисты и ухожены. Совсем не такой оставил он ее почти десять лет назад. Однако, многих строений он не нашел – на их месте возвышались новые, похожие на аквариумы сооружения.
В банке тоже все было по-другому, и бывший чиновник смутился. Номерок на входе, номерок над окошком – диковина! У них в Рыбинске пока еще живая очередь в единственное окошко на все отделение.
- Обменять…доллары… - сообщил он кассиру.
- Паспорт!
Иван Викторович свысока наблюдал за кассиршей, держа во вспотевшей руке кирпичик “зелени”, аккуратно завернутый в газету.
- Давайте деньги.
Он так и сунул их под стекло в обертке. Девушка посмотрела на нее, потом на него и вскрыла пакет, вернув газету владельцу.  Положила стопку в лоток счетчика, щелкнула кнопкой. На цифре сто двадцать три машинка поперхнулась, девушка поправила купюры и продолжила счет. Потом стала разглядывать под лампой.
- Минуточку, - она нажала кнопку на телефоне и подняла трубку.
Гульнев-старший внимательно следил и вслушивался.
- Что-то не так? – спросил он, потом откашлялся.
- Подождите минуту.
Девушка встала и ушла из кабинки. Через минуту она вернулась в сопровождении другой такой же девушки, но постарше и пополнее. Обе рассматривали купюры под лампой, пропускали некоторые из них между указательным и большим пальцами, как будто пытаясь что-то поймать.
- Извините, пройдите, пожалуйста в кабинет номер три, - попросила та, что постарше.
- Что-то не так? – Гульнев уже не находил себе места, ему стало душно и тесно здесь, в этом узком пенале обменника.
- Не волнуйтесь, пройдите в третий кабинет.
- Позвольте деньги!
Видно было, что сотрудницы банка тоже растерялись.
- Ах да, возьмите, - они вернули ему пачку.
У выхода уже стоял охранник, который проводил клиента до двери номер три.
Случившийся здесь разговор Иван Викторович позднее несколько раз рассказывал своей жене и возмущался то своим непутевым сыном, которому и премию выдали поддельную, то этой скользкой молодежью, у которой все теперь так - хотите - оформляйте, хотите - не оформляйте.
- Что мне, на черный рынок с ними бежать  или печку вон ими топить?
Никому не хотелось связываться с оформлением двух сотен фантиков, но Иван Викторович настоял, терпеливо подождал, пока все закончится, получил копию протокола об изъятии  и даже ждал потом месяца три звонка из милиции, но так и не дождался.
Квартиру пришлось продать.

25.

- Отец Елизарий, научите как жить, - тихо попросил Виктор, когда старик рассказал ему о своей молодости, проведенной на Соловках, о своем друге – отце Варнаве, который был его спутником и в семинарии, и в ссылке и о смерти которого узнал он совсем недавно.
- Мне кажется, что я никому не могу сделать добра, что я никому не нужен, что я потерял дорогу. У меня ведь было все, и не осталось ничего. И виноват, я знаю, во всем этом только я. Моя жена хотела покончить с собой. Я даже не знаю, что теперь с ней.
Виктор рассказал ему все, как когда-то рассказал отцу Варнаве, и про Вику, и даже про мачеху.
Старик слушал, но не перебивал, хотя по его глазам Виктор мог понять, как ему трудно сдерживаться.
- Как бы хотел я начать все сначала. Мне кажется, если бы я знал дату смерти, я бы так бестолково не тратил свои дни!
На этом тягостный монолог Виктора закончился – он устал, и, казалось, был опустошен.
Старик посмотрел на него с сожалением и произнес:
- Узнать дату своей смерти – все равно, что услышать свой смертный приговор, не совершив преступления.
- Но мы же все от рождения приговорены к смерти, а значит грешны? – заключил Виктор.
- Нет, это заблуждение, блаженны младенцы. А стало быть, нельзя признавать смерть как приговор. И более всего заблуждается тот, кто ропщет и считает наказанием не только смерть, но и свою жизнь!  – Владыко посмотрел в глаза Виктору. - Настоящее наказание может наступить только после смерти. Если ты не понял этого – ты не серьезный и безответственный человек. Господь недаром говорил: “Иди за мной – это единственный путь к спасению“. Живи и не думай, когда тебя призовут – будь готов к этому в любой момент. Христианином должно быть всегда – в любое мгновение.
Виктор понимал, что старик говорит с ним на мирском, понятном ему языке, нарочно, чтобы наверняка и самым коротким путем достичь цели.
- Сын мой, - продолжал старик, перебирая узловатыми пальцами четки, - жить научить нельзя. Вот и отец Варнава с тобой сколько провел бесед – но и это все не учение жизни. Мы можем только помочь, можем научить понимать слово Божие, можем вести к Богу, можем учить вере, но жить ты сам должен учиться, и жить должен сам. Вот как братия на стенах работает – каждый делает свое дело. Как иконописец пером ведет – его рукой если кто водит, то только сам он и Бог.
Батюшка повернулся к стоявшей на поставце иконе Казанской Божьей Матери.
- Посмотри, какие ровные, сильные, и в тоже время легкие линии. И какой свет исходит от Лика Богородицы…
Он поднес свечу к самой иконе. Старинный лак словно растворился, и с изогнутой доски прямо в душу Виктора потекла благодать. Он вспомнил отца Варнаву, старую церквушку и ту самую Богородицу, что заглядывала во все тайники его сердца.
Весь вечер и ночь они молились, а под утро, когда у Виктора уже все начинало валиться в глазах, отец Елизарий уложил его на своей лавке и ушел, заперев келью на ключ.
С этого дня Виктора поставили помощником к наемному плотнику Ивану Ивановичу – простому русскому мужику с золотыми руками. Виктору казалось, что Иван Иваныч сам состоит из инструментов – за какую бы рукоятку он ни взялся, на выходе получались идеальные стыки, углы, пазы и поверхности. Получив такого наставника, Виктор через некоторое время стал чувствовать инструмент как продолжение своей руки – будь то молоток, пила или топор. Но главное – его перестали мучить сомнения. Нельзя сказать, что он ни о чем не думал, наоборот, работая, он только и делал, что размышлял, и мысли у него были хорошие, правильные, как и его работа.
Они почти не разговаривали – слова отвлекали от дела. Только когда наступало время перекусить, Иван Иванович оставлял инструмент, развязывал узелок с нехитрой едой и приглашал Виктора. Старый плотник не соблюдал пост, как Виктор и вся братия, но называть его пищу скоромной не поднимался язык. Ржаной хлеб, яйцо, свежий огурец и кусочек сала с чесноком – вот и весь рацион на день. В монастыре пекли пресный белый хлеб, и когда Виктор попробовал черный, удивился. Ведь и в своей прежней жизни он ел только сдобный белый.
- Что это? – спросил Виктор, рассматривая ноздреватый излом.
- Кусок хлеба, - улыбнувшись, ответил плотник, - что ж еще?
- В жизни не ел ничего лучше! – Виктор долго пережевывал кисловатый хлеб, который от этого становился только вкуснее.
- А ты поменьше ешь, да попроще – и все будет вкусно.
Вечно недоедавшему в последние годы Виктору хотелось было возразить, что он и так не переедает, но он понял настоящий смысл слов мастера  и только кивнул согласно.
Когда они закончили главные ворота, старый плотник подвел Виктора к настоятелю, похлопал по плечу и сказал:
- Больше мне учить его нечему, отче, хорошим мастером стал.

26.

Виктора встретили на вокзале. Первой к нему бросилась Катюша. Тесть с тещей наняли такси и отвезли его первым делом к себе – накормить, помыться. Виктор не понимал, почему такое радушие, но причину он узнал потом. Его стали уговаривать съездить в магазин за одеждой – не в обносках же ходить по Москве.
- С деньгами потом разберемся, - убеждал тесть, сунув ему пятитысячные. - Сначала приоденься, потом в паспортный стол, в милицию, все надо восстановить. Давай-давай, поехали, нужно прибарахлиться!
Новость о продаже квартиры ему сообщил тесть, когда они вечером пошли покурить. Напрасно они боялись – Виктор не высказал ни малейшего сомнения по поводу денег на лечение жены.
- Ну и слава богу! - сказала бабушка, когда дед рассказал ей перед сном о реакции зятя. – Наконец, ума набрался. Нам наших четырех комнат вот как хватит!
Когда все было улажено с документами, Виктор, постриженный, выбритый, в новом осеннем пальто и шляпе, в лакированных ботинках поехал забирать жену из клиники. Это был тот самый парк, только не такой мрачный, как в тот день, когда его здесь, у забора, нашла Кама. Стояла золотая осень.  На лиственницах еще желтела сильно поредевшая хвоя, ослепительно яркая на фоне почти черных стволов и веток. В прозрачно-синем осеннем небе плыли кучевые белоснежные облака. Молчаливые дворники в оранжевых жилетках по старому обычаю сжигали осенние листья. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь кроны старого парка, подсвечивали дым от тлеющих ворохов листвы.
Виктор не захватил с собой никого. Так, казалось ему, будет правильнее. Он заберет ее из больницы, и они сразу пойдут гулять по усыпанным мягкими иголками аллеям.
Когда Рябинка вышла в фойе, она не узнала его, но он бросился к ней и прижал к себе, с трудом сдерживая слезы. За время болезни она стала легкая, как перышко. На ее осунувшемся, постаревшем лице еще сильнее выделялись большие серые глаза, но теперь они казались совсем светлыми, как у котенка.
“Ничего, - подумал Виктор, - все поправится!”
- Пойдем погуляем? -   просто сказал он Рябинке.   

27.

По-другому на все случившееся смотрел Фантом. Он бессильно наблюдал, как из его тайника эти вечно сующиеся не в свои дела родственники вынимали заветную заначку. Как бы она сейчас пригодилась ему! Когда он позвонил отцу насчет квартиры, тот просто повесил трубку…предатель! Продать квартиру в Москве! Как он мог согласиться! А еще отец! Все существо Фантома наполнилось злорадством, когда старику не удалось обменять его деньги. Фантом вспомнил детали той сделки, за которую шеф так "щедро” его вознаградил. Он вспомнил свой разговор с клиентом, когда, поигрывая у него перед глазами золотым Паркером, специально взятым у шефа, за откат предложил на бумаге провести полную реставрацию особняка под видом банальной покраски фасада. На этой сделке шеф заработал себе на коллекционный Астон-Мартин, а Виктору подкинул эту, как потом оказалось, “куклу “. Странно, но он почему-то не обижался на шефа. Фальшивые деньги – тоже стоят денег. Правда, не так много, но сейчас и это он смог бы реализовать. Ему нестерпимо обидно было видеть, как аккуратно, словно боясь испачкать кончик кочерги, батя поправлял в огненном жерле печи с трудом обгоравшую пачку его фальшивой премии.
Как батя нашел его, этого слюнтяя, привыкшего жить на всем готовеньком, этого философа, потянувшегося искать правду на земле? Пусть бы и жил там у себя в деревне или лучше в монастыре. Нет, всего за три дня нашел через своих знакомых ментов!
И что, они и впрямь думают, что смогут вылечить эту полоумную? 
Он долго смотрел вслед странной паре, медленно бредущей по золотистой аллее под тихими сводами лиственниц – черная пантера и джентльмен, повязанные одним пестрым шарфом. С развевавшихся кончиков шарфа расшалившийся ветерок срывал багряные листья. Вдруг ветер подул сильнее и развеял Фантома как сизый дым от осеннего костра.

2014-2015 г.г.


Рецензии