Сибирская кружевница Гл. 1 Калина красная

     Хоть убей, но Людка толком никак не могла объяснить, откуда у неё появилась странная привычка просыпаться в половине второго и лежать, ворочаясь с боку на бок под подозрительный скрип половиц... Она готова была умереть! Да, да, закрыть глаза и не мучиться более! Ведь это ж наказание какое-то! Тем более, что для бессонницы Чудо-Люда была слишком молода – спать бы да спать! Но вместо того, несчастная открывала глаза посреди кромешной тьмы и тревожно вглядывалась в горящие цифры электронных часов, где каждый раз маячило одно и то же – 01:30.
И сегодняшняя ночь не стала исключением.
          – Достало всё… – с досадой прошипела она и подняла растрёпанную голову с сундука.   
     Протянув тоненькую руку, Люда потрогала коробку будильника, стоявшего рядом на табуретке, а затем повернулась к стене и снова постаралась заснуть. Но то ли метель за окном так свирепствовала, то ли от болезни своей проклятущей, только лежала она поленом и – ни в одном глазу! Даже задремать не получалось, хоть лопни! Мало того, в голову вдруг полезли дурацкие мысли, словно намеренно сговорившиеся будоражить её воображение. Вот и старый скворечник во дворе как-то чересчур подозрительно расскрипелся. Так скрипел и стонал, будто кто-то пытался его сломать.
     А много ли Людке надо?! Тут же выткался перед глазами мерзкий приземистый мужичонка: башка, как чугун, нос башмаком и безумные глаза навыпучку. Тянется он ручищами к шесту, гнёт что есть мочи, вот-вот своротит… 
       А потом разнылась левая нога. Она часто беспокоила зимой. Бабушка говорила, что виной всему больной позвоночник, в котором изначально что-то куда-то было смещено…

       После бесполезных попыток хотя бы задремать, Людка сползла с сундука и захромала в одной сорочке к чуть светившемуся в темноте подслеповатому окошку.
       Напрасно дышала она на стекло: снаружи всё было залеплено снегом. Лишь крохотная щёлка осталась у края рамы, да и в ту не было никакой возможности что-то разглядеть.
          – Чего поднялась в ночь-полночь? – послышался со скамейки хриплый голос Марфы.
          – Не спится что-то, баушка… Домой хочу!
          – Ишь, чего удумала – домой! – заворочалась старуха. – Слышишь, как завихрячивает? А с утреца ещё и морозец хряпнет – какое уж там домой! И во двор носа не высунешь! Ступай к печи… Да ведро с водой не свороти! – она свесила ноги с застеленной одеялами лавки и шагнула к мерцающей топке.
          – А что, баушка, как засыплет нас по самую крышу? Вон какой сугробище у окна намело... – девчонка снова прижалась к оконной раме, расплющив нос о заледеневшее стекло.
      Ещё крепкая с виду ширококостая старуха присела у печи и принялась совать в загудевшую топку толстые поленья. Освещенная красными сполохами огня, она так сейчас походила на ведьму! Ну, просто вылитая языческая жрица из средневековой глухомани!
          – Подишь, не первый год  зимую, всякого повидала... – подпёрла она кочергой раскалённую дверку. – Да ты не стой у окна, ложись. Засыплет – не замурует, отроемся! Чай, не калеки с тобой! – голос Марфы был полон уверенности, и карлица послушно захромала к постели.
        Усевшись на одеяло и привалившись спиной к тёплой печной стене, она продолжала прислушиваться к тревожным звукам на дворе и никак не могла понять, откуда напасть на её голову – тоска зелёная проклятущая?!
          – Баушка, ты спишь?
          – Сплю. – подала голос старуха. – И ты, не гоношись! Ишь, взяла моду по избе ночью шастать… – немного повозившись на лавке с другой стороны печи, она натянула на себя лоскутное одеяло и затихла.
         Лишь когда на сундук запрыгнула беспечная хозяйская кошка и растянулась у Люды под боком, бредовый сон навалился тяжёлым медведем.
Давил он на неё, давил... Мял, мял... И вновь пригрезилось ей чёрное болото. Во всей своей "красе"! Чёрное-пречёрное! С жабой сладкоголосой на шаткой кочке...

        А под утро разнылась спина, и подняться не было никаких сил…
Где-то у стола уже вовсю возилась неутомимая знахарка: что-то привычно резала, постукивая ножом, потом толкла в своей деревянной ступке и заливала крутым кипятком…
Эти звуки немного успокоили больную. А вскоре по избе поплыли приторные ароматы лесных трав.
         – Фу, баушка, как же меня тошнит от твоих первоцветов! – поморщилась больная и перевернулась на живот.
     Пошарив рукой по полу, она нашла свои шерстяные тапочки, которые связала ещё дома в Новосибирске.
         – А, проснулась, милая? – обрадовалась старуха. – Ступай к столу, выпей взвару натощак.
    Хозяйка прошла к заиндевелой двери, влезла в огромные серые валенки, стоявшие  у порога, и, наспех обмотавшись поверх тужурки шалью, толкнула боком тяжёлую дверь.               
         – Смотри, без надобности на двор не высовывайся, избу не выстуживай! – наказала она, скрываясь в морозном тумане.
     Белый пар клубами ворвался в тёплую комнатушку, пробежав по половицам леденящим холодом. Люда хмуро созерцала эти морозные клубы, а потом опустила ноги, натянула тапочки и, накинув поверх сорочки пуховый платок, заковыляла к столу.               
      Баушкин взвар был горьким, как тошнотворное зелье, но она его глоток за глотком выпила, твёрдо зная, что строгая ведунья и сквозь стены всё видит своим колдовским чутьём...
     Поставив на стол пустую миску, Людка переоделась в спортивный костюм, подцепила скалкой с вешалки шубейку и достала из-под печи валенки, которые были ей повыше колен. После чего она толкнула задом дверь и вылетела на крыльцо, тут же угодив в выросший за ночь сугроб.
         – Ф-ф-у! Ну и холодрыга! – скинула она с ноги полный снега валенок и хорошенько побила об дверь. А затем натянула варежки и сняла со стены лёгкую деревянную лопатку.
    С опаской поглядывая на темнеющие у леса кусты, Люда принялась сбрасывать с крыльца ещё не затвердевший снег.
     Глубокие следы Марфы вели к темневшим в морозной дымке сараям. Их неказистые крыши сияли ровной белизной. Покрытые высокими снежными шапками, они смотрелись, точно сказочные купола. Девочка прищурилась, представив на этих куполах стаю белоснежных аистов: огромных и сияющих. Тех самых, которые прилетели специально для того, чтобы забрать её с собой. Забрать туда, откуда когда-то она и была принесена в жертву непутёвой мамаше, царствие ей небесное.
     Где-то там, под этими белыми крышами хозяйничала сейчас неутомимая Марфа: доила коз и раздавала корма.
         – Скукоти-и-ища… – зевнула мечтательница и подняла голову, глядя, как снег лениво сеет с пасмурного неба, медленно опускаясь кружевными снежинками ей в рот.      
      Мороз пощипывал нос, но Людка морозов не боялась: что ей местные холода, когда у них в Новосибирске и под пятьдесят бывало! Тут самое главное – потеплее одеться и ртом не дышать...
Она копнула сбоку сугроба, продолжая размышлять вслух.
        – Интересно, почему, когда я работаю, спина не ноет?... А?... Наверное, я просто про неё забываю.  – она на лету подхватила выскользнувшую из рук лопатку.

      Окружавший делянку лес невесело темнел голыми ветвями омертвевших на зиму деревьев. Стояла пугающая тишина, которая на человека, привыкшего к городскому грохоту, действует удручающе. Кроме того, эту тишину временами нарушала сова, нарочно нагнетавшая тоску заунывными воплями:
       – Уау... Уау... – её голос звучал, словно с того света.
       – Вот чумища! – морщилась девчонка.
   За пустыми размышлениями Людка продолжала сбрасывать со ступенек снег и с опаской поглядывать в сторону запорошенных кустов. Её всегда казалось, что там кто-то прячется. Страх накатывал каждый раз, когда её взгляд даже вскользь касался этого места. И она не могла объяснить своей тревоги.
      Пробороздив лопаткой по Марфиным следам, Люда едва сделала узенькую дорожку от крыльца до дровяного сарая, как появилась она сама.

      – Иди в избу, я сама дочищу! – подошла Марфа к крыльцу и подала Людке тёплую крынку с молоком:
      – Не выплесни! А мне надобно ещё ходки три сделать за дровами. – и вновь побрела к сараям.

     На высоком крыльце избы темнела деревянная кадка, перевёрнутая кверху дном. Зимой она служила не для воды, а совсем для других целей: под этой кадушкой баушка хранила, разные продукты: козий сыр, творог, масло.
Здесь Люда обмела веником валенки и дёрнула дверную ручку... Дверь заскрипела, а она шагнула и вдруг начала оседать к полу… В глазах зарябило, тоненькие ноги обмякли… Медленно опустилась она на мягкий порог, который баушка заботливо утеплила рваной телогрейкой. Крынка с молоком стукнулась об пол, но не опрокинулась, а только привлекла внимание Чучи. Умная кошка подошла к порогу и уселась у Людкиных ног, словно могла чем-то помочь... Но подняться уже не было сил: в глазах потемнело, и Чудо-Люда в который раз за эту зиму начала тонуть в чёрном болоте... И снова чей-то голос жалобно заголосил из непроглядных глубин прямо в ухо:
        – Калина красная-а-а,
          Калина вызрела-а-а...
Зашевелился отвратительной жижей вздыбившийся омут, наступая солёной волной... Бедолага зажмурилась…
        – Всё, пропадаю! – промелькнула в голове последняя мысль… Но тут чьи-то невероятно сильные руки подхватили её, полумёртвую, и подняли наверх туда, где колосилось колючее пшеничное поле…
Она невольно ткнулась носом в жёсткие колосья и от души чихнула…
       В ужасе открыв глаза, карлица вскрикнула: прямо у её лица свисали с печной стены баушкины пучки душистых трав… Среди тёплых печных кирпичей был непередаваемый покой, несмотря на то, что в шубе под потолком было невыносимо жарко.
      Отодвинув в сторону пёструю занавеску, Люда растерянно свесила голову вниз...      
     Удивлённый голос вернувшейся со двора хозяйки окончательно отрезвил её мозги:               
          – Вот те на! Да как же ты умудрилась на печь взобраться?! Да ещё в шубейке! – старуха бережно поставила крынку на стол и подобрала раскиданные по полу валенки.
          – Не сердись, баушка, это мне снегом глаза затмило. – Чудо-Люда отвела в сторону взгляд. – А на печь я не взбиралась вовсе! Вот хоть убей, не помню, как тут оказалась!
        Травница повесила свою верхнюю одежду на лосиные рога, прибитые к стене, и подошла к печи. Взгромоздившись на широкую лавку, она подставила ей свою сутулую спину и озабоченно покачала головой:
          – Никак, Шушик начудил…
   Когда Люда оказалась на полу, баушка усадила её на лавку и, что-то пошептав, несколько раз провела рукой по её рыжеватым волосам...
    Вскоре больная уже сидела за столом и, как ни в чём не бывало, ела пшённую кашу.
      Из полузасыпанного снегом окошка едва попадал в избу слабый дневной свет. Но Марфа упрямо не хотела зажигать лампу.
          – Чего удумала – днём с огнём сидеть! Так никакого керосина не напасёшься! Вот погоди, завтра проберусь по сугробам за дом, откидаю снег от оконца, и в избу солнце заглянет. А пока что у печи сиди и носа на улицу не высовывай! Нынче за чагой пойду. – она оценивающе потрогала лезвие кухонного ножа и строго оглянулась на насупившуюся девку:
           – Да не кочевряжься! До сумерек обернусь.
        Наскоро позавтракав той же кашей, старуха завернула в лоскут кусок домашнего хлеба с луковицей, сняла с лосиных рогов торбу, куда положила коробок спичек, острый нож и свою нехитрую провизию. Натянув тулуп и закутавшись в шаль, старуха подхватила широкие охотничьи лыжи.
           – Дрова в печь не забывай подбрасывать! – наказала она напоследок и одним движением перекинула через плечо широкий ремень сумы.
    Через минуту тяжёлая дверь хлопнула ей вслед, выстрелив в половицы густой морозной хмарью.   
     Люда тяжело вздохнула и взглянула на часы. Стрелки застыли на одиннадцати.
Послушно устроившись на застеленном бараньей шкурой сундуке у печи, она снова взялась за спицы.
           – Куда понесло её в такой мороз?! – добродушно ворчала она, любуясь своим незаконченным рукоделием, которое с каждым рядком всё больше походило на кружевную шаль. – Нет! С меня хватит! Как только потеплеет, сразу – домой! А что?! Пару шалёнок на станции продам – вот и деньги на билет... Здесь же с тоски окочуриться можно!
    Она хмуро окинула взглядом мрачную комнатушку и, потянувшись к табуретке, взяла с блюда щепотку сушёной малины.
     То ли запах ягоды, то ли волосы её нечёсаные были тому виной, но закачался у её носа огромный паук-крестовик, спустившийся на своей ниточке с потолка. Люда пауков не боялась. Она вообще мало кого боялась. Разве что болезни своей вечной.
  Смотрела она на чуть покачивающееся паучье брюшко, где каждый узор был словно выткан серой нитью и запоминала:
           – Тут тёмная закорючка... Тут ещё пару петель закрыть, чтобы закругление вышло... Вот бы суметь так вывязать!
      Через полчаса сунула она в топку несколько толстых поленьев и снова влезла на мохнатую баранью шкуру, которой был застелен хозяйский сундук. Там она незаметно пригрелась и, уронив голову на подушку, задремала под равномерный шум распахнутого поддувала...

          Проснулась она оттого, что Чуча, растянувшаяся рядом, в чувствах выпустила когти прямо в её худенькое плечо.
       Люда в страхе подскочила и первым делом взглянула на часы, на которых было уже почти четыре.
           – Так я и знала! – ужаснулась она. – Скоро начнёт смеркаться, а баушка до сих пор не вернулась… А что, если она вообще не придёт? Она же старая!
   Мысли, как полоумные замелькали в её голове, и Люда с ужасом представила, как будет зимовать одна среди непроходимого леса.
           – А ведь только конец декабря – впереди самые морозы! Разве я управлюсь с её хозяйством?! – обречённо повертела она перед глазами своими тоненькими руками, а ноги сами понесли её к окну.
   Там в крохотном просвете был виден лишь край сугроба, и сколько она ни прижималась щекой к раме, ничего больше не разглядела.
      Когда Людка высунулась на крыльцо за дровами, ранние сумерки уже окутали заснеженный двор.
   И тут ей стало не по себе: широкий след от баушкиных лыж начисто засыпало снегом, а самое ужасное, что вдруг исчезла в душе всякая надежда на её возвращение. На фоне сгущающейся тьмы вдали не угадывалось ничего, хоть отдалённо напоминавшего её фигуру. Чёрное небо сливалось с цепью таких же мрачных стволов, скрывавших в своей глубине кого-то страшного, по-прежнему зловеще наблюдавшего за ней. Ещё более жуткими совиными голосами потешался он над ней, заметно осмелев без строгой хозяйки…
       Окончательно упав духом, маленькая паникёрша захлопнула дверь, набила свежими дровами прогоравшую печь и зажгла керосиновую лампу. И тут же заиграла горбатая тень на стене, оживив темноту избушки давящей тревогой. Чей-то невидимый взгляд больно пронзил спину. Люда обречённо подняла голову. Там, на печи из-за приоткрытой занавески мистически поблёскивали знакомые глаза. Она никак не могла привыкнуть к их присутствию и каждый раз при этом вздрагивала.
Но сейчас Люда не испугалась. Она даже обрадовалась!
          – Баушка-то наша пропала! – кинулась она в отчаянии к Шушику. – Что делать будем?
      Глаза тут же потухли, и в сумерках печи появились маленькие босые ноги, бесшумно соскользнувшие вниз. Жутковатый Марфин помощник выткался у подтопочного листа лохматым мужичонкой и закрутился, заматываясь с ног до головы в рваную дерюжку. Одно мгновение, и его тёмный силуэт осел к порогу, растворяясь в нём тающим снегом… 
          – Что бы это значило? – смотрела Люда, как исчезают в темноте оставленные им искорки-пылинки и, почему-то немного успокоилась.
      Теперь её с непреодолимой силой потянуло на морозный двор, и она торопливо закуталась в шаль.

      После ночной непогоды небо было на редкость ясным и даже каким-то праздничным. Молоденький месяц тонким рожком блестел над трубой, из которой поднимался столбиком вверх полупрозрачный дым. Впрочем, ей было не до красот. Она упрямо всматривалась вдаль, всё ещё надеясь увидеть бредущую к избе хозяйку, но синеватый снег с расползшимися по нему тенями не дарил никакой надежды.
     Почувствовав поблизости присутствие человека, в сарае заблеяли козы, и Люда побрела по узкой дорожке вглубь двора. Проваливаясь в снег, она подошла к заснеженному стогу и вытянула из него охапку сена. Ноги сами понесли её в припорошенный снегом хлев, в дальнем углу которого белела маленькая ещё не остывшая печка, сложенная специально для таких клящих холодов. Козы, заметив вместо травницы неказистое существо, спрыгнули с укрытого соломой настила и заволновались. Огромный козёл угрожающе опустил рога. В полутьме Люда швырнула в угол принесённое сено и выскочила на мороз. Захлопнув дверь сарая, она побрела мимо курятника, из которого тут же забил тревогу хозяйский петух.
          – Ничего, ничего... – успокаивала она сама себя. – Если баушка до утра не вернётся, растоплю баню и поминай, как звали... Назад не вернусь...
    Она решительно потопала к избе, продолжая бормотать себе под нос:
– А весной баушкина родня найдёт на холодной лавке мой скелет с веником в руке...
   Она чуть было не заплакала то ли от жалости к себе, то ли от самой этой отчаянной идеи:
– И Марфу тоже найдут. Где-нибудь в дупле старого тиса... А козы и куры её одичают совсем: по лесу разбегутся. Один Шушик останется в холодной избе, да и то, наверняка, скверный характер его окончательно испортится, и он станет до смерти пугать заблудившихся в лесу.
       Проходя мимо поленницы, Чудо-Люда прерывисто вздохнула и подхватила с десяток дровин. Сбросив поленья у двери и сбив с себя снег, она ещё раз оглянулась на колючие кусты... Сердце её заколотилось. Там будто бы шевелилась неясная тень и, вскоре можно было чётко разглядеть неровный силуэт, медленно приближающийся к ней. Люда бросилась по сугробам навстречу хозяйке.
     Та устало скользила по невидимой лыжне с тяжёлой сумкой на боку. Поравнявшись со своей подопечной, Марфа нахмурилась:
          – И чего тебе в тепле не сидится?!          
          – Беспокойно стало, баушка! Ну просто сил не было в избе сидеть!
 Травница подъехала к крыльцу и сбросила с ног широкие дощечки лыж.
          – Нет причины беспокоиться! Спать надобно было ложиться и всех делов!
      Сбив с себя веником снег, старуха вошла в избу. Из раздутой торбы достала она несколько полукруглых нашлёпок, что обычно вырастают на замшелых стволах и увесистый мешок. Из мешка высыпала она в таз мёрзлую ягоду: сок у неё густой, как кровь, а внутри две плоские косточки.
– Можно было бы и больше набрать, да больно высоко растёт, до верхушки не добраться. Ты ешь калину-то! Тебе она полезна.
  Люда вдруг оживилась:
          – Опять калина красная! ... Знаешь, баушка, мне сегодня целый день эта песня покоя не даёт! Уже третий раз в голове играет! Сейчас-то уж точно к радости, ведь я думала, что не дождусь тебя...
          – Плохо же ты меня знаешь! – Марфа не спеша раскладывала чагу на подоконнике. – Мне, милая, в лесу горя нет! Я там, почитай, как у себя в избе. Коли замёрзну – костерок разведу. Проголодаюсь – зимних ягод с орехами на деревьях отыщу. А ежели заскучаю – с волками песнь заведу: себя и хозяина леса  позабавлю...
     Ты, девка, мысли свои дурные выкинь из головы. Вот подлечишься – вместе в лес пойдём. Да хоть за рябиной! Не вся ещё опала. Я и местечко приметила.
 Она хитро посмотрела на Людку:
          – Что тогда петь станешь? Рябинушку что ли?
          – Да нет, у нас её только алкаши за столом поют... – Чудо–Люда нервно заелозила задом по табуретке:
– А, знаешь, баушка, по лесу я однажды уже бродила! Даже с ночёвкой! Только у нас в Новосибирске всё больше сосны да папоротники. Мы за черникой тогда ходили. Целый день её собирали с Тасей и тётей Верой. Ненавижу ползать по траве! Ягода мелкая, все колени посбиваешь, пока литровую банку наполнишь. И комары у нас, баушка, вот такие огромные! Куда вашим Малоярославским до них! У нас они рыжие и даже сквозь кофту прокусывают. А волдырь вскакивает вот такущий! – показала она на самую крупную ягоду. – Ходили мы тогда по лесу до ночи и последнюю электричку прозевали. Тётя Вера с Тасей сначала хотели идти пешком до Первомайки, но потом раздумали и решили заночевать в одной заброшенной деревне. Шафрановкой называется. Мы туда по дороге забрели. Полузаброшенная деревня. Там всех жителей – с десяток древних старух и все полуведьмы. Мы там с одной баушкой сговорились. Она сначала не хотела нас пускать. Говорит:
          – Почём я знаю, кто вы такие! Бродят тут по лесу всякие... – но потом на меня посмотрела и сразу раздобрилась. Понравилась я ей, видать... Я, вообще, почему-то баушкам нравлюсь.
   Зашли мы к ней в избу: там ничего так, чисто, прибрано... Только ненароком заглянула я за печь, а там штук десять змеиных шкур растянуто и трава по стенам, как у тебя, пучками развешена. Как увидала она, что я за печь смотрю, разулыбалась, словно родная:
          – Нравится? – говорит. – Ну так и оставайся у меня насовсем!
          – Ну, а ты что? – усмехнулась Травница.
          – Да какое там, оставаться! Я, баушка, там даже уснуть не могла. У неё же всю ночь по дому черти ходили! Не веришь? А я всё, как есть, говорю: так и шастали по всей избе лохматые такие. Тётя Вера с Тасей во дворе спали – им и горя не было, а я на кухонном диванчике всю ночь вид делала, что сплю: из-под одеяла выглядывала и боялась до смерти, что ко мне подойдут. А они шасть из подполья к печке, бабка-то та на печке спала. Потом снова шасть в подполье, только лестница скрипела! Туда-сюда, туда-сюда...
          – Таки и черти? Небось, коты какие?
          – Ну, вот и ты не веришь! И тётя Вера не поверила, когда я утром всё рассказала…

     Зимние вечера тянутся долго, но сегодня вечер пролетел незаметно. Поужинали, перебрали ягоду и, как всегда после десяти травница погасила керосинку. Она улеглась на застеленной лавке с одной стороны печи, а Чудо-Люда захромала на другую – к высокому сундуку.
      Среди ночи Людка проснулась.
На часах горели знакомые цифры 01:30.
          – Ну вот, как нарочно, до ветру приспичило! – с досадой подумала она и стала неохотно натягивать тёплые спортивные штаны.
       Тяжёлая дверь, ржавые петли которой только вчера смазали куриным жиром, открылась бесшумно, выпустив полуночницу на мороз. Так не хотелось выходить из тёплой избушки, но нужда не спрашивает.
   Ночь была тихой, как на новогодней открытке, и холод совсем не досаждал.   
          Люда осторожно спустилась с крыльца и заковыляла по притоптанному снегу к покосившейся уборной. В нескольких метрах от неё правый валенок вдруг зацепился за левый, и она бухнулась лицом в снег.
          – Уф-ф, неуклюжая тетеря! – торопливо поднялась она и дёрнула ручку сортирной двери.
     А вокруг была мёртвая тишина. Здесь, в лесу, Люда уже привыкла к ней, и, вопреки всему, ей даже нравилось помечтать на толчке с настежь открытой дверью. В эти минуты она чувствовала себя частью вселенной и незримо соединялась с подмигивающими в темноте звёздами! Она сожалелала, что не взяла с собой на делянку бумагу и краски.
         – Можно было бы снова взяться за картины! И времени навалом... А всё Тася! – с досадой думала она. – Чего, говорит, лишний груз в дорогу тащить, тем более, у Марфы и так найдётся, чем заняться…
     Так, размышляя и любуясь звёздами, окинула она беглым взглядом темнеющие неподалёку колючие кусты… И вдруг страх пронизал всё её тщедушное тело. Ей стало так жутко, что появилось дикое желание вскочить и броситься со всех ног обратно к избушке…
– Но нет, не успеть! – застучало в голове, ведь ноги всегда её подводили...
       Оттуда, со стороны злополучных кустов, на неё, как и вчера днём, кто-то смотрел. Только теперь она видела его не подсознательно, а наяву! Сначала в голову пришла мысль, что показалось, но, приглядевшись, она в ужасе разглядела зловещую фигуру, отделившуюся от зарослей. Оцепеневшую девчонку словно пригвоздило к ледяному толчку: неизвестное существо издали смотрело на неё поблёскивающими в сумерках глазами... Вот оно шевельнулось...
     Если бы это был волк, она бы так не испугалась. Всё-таки зверь – живая тварь. Можно было бы просто захлопнуть дверь или закричать во всю глотку, пока на крыльцо не выйдет Марфа. А с волками у неё разговор короткий: они баушку за километр чуют и улепётывают от греха подальше. Договорённость у них такая!
  Но там у кустов стоял вовсе не волк, а нечто о двух ногах… И сортирная дверь тут не спасёт!
       Быстро запахнув шубу, Люда отчаянно шагнула в снег и примерилась, сможет ли добежать до крыльца… Но так и не успела решить, потому что этот некто вдруг сделал огромный скачок, да такой невероятный, какой обычному человеку не под силу! Это существо взмыло метра на три вверх и пронеслось по воздуху бесформенным мешком... Гнусная старушонка в чёрной тужурке приземлилась всего в нескольких  метрах от неё и стояла по колено в сугробе ... Глаза её сверкали кошачьими огоньками, а обликом она подозрительно напоминала баушку, с той лишь разницей, что, в отличие от Марфы, от неё веяло парализующим ужасом.   
        От отчаяния Люда сняла с себя валенок и, собрав все свои силёнки, запустила его в чертовку...
     Второй валенок полетел точнее и вскользь задел её плечо. Она покачнулась, мелко затряслась, а затем вдруг вся сжалась в ком и снова взмыла вверх, перелетев назад к лесу. Там она ещё раз сверкнула глазами из-за ветвей и исчезла за деревьями.
      Не чувствуя ног, Люда пробежала босиком по снегу туда, где только что стояла старуха. Перепуганная насмерть, она судорожно отыскала в снегу свои большие валенки, причём один оказался с неровной дырой на пятке. Просунув палец в эту дыру, Люда с сожалением повертела им перед носом, а затем обулась и побрела к избе, с ужасом оглядываясь на лес.
– Чего опять не спишь, полуночница? – зашевелилась у печи хозяйка, когда она захлопнула входную дверь. – Никак снова тебя на мороз носило?
– На двор приспичило, баушка. – виновато оправдывалась девчонка. – Да таких страхов натерпелась, что не передать! Вон и валенок испортила… Как буду теперь зиму зимовать?
   Она быстро скинула с себя верхнюю одежду и влезла на сундук.
– Но если бы не валенки, поверь, баушка, пропала бы я ни за что, ни про что!
   И Люда подробно рассказала ей о своём ночном приключении.
– Вот зловредная тварь! – возмущённо забасила старуха. – Отлегло от задницы! Опять таки повадилась шастать к делянке! То-то я смотрю, в последнее время кто-то снег у леса ворошит, словно на спине катается! Думала поначалу, что совы балуют... –  Марфа зевнула, нехотя поднимаясь с лавки. – Ну ничего, дай только срок, устрою я ей припарки.
     Она открыла затухшую печь, поворочала угли кочергой и набила новыми дровами.
– А кто это, баушка?
– Да кто ж ещё, коли не старая змеюшница! Кикиморами их ещё кличут! Страшно зловредная тварь, но, правда, трусливая. Помнишь, давеча я тебе рассказывала, как летом Маша у меня гостила? Так она и к ней у ручья подступала. А Маша-то навроде тебя, не промах девка! Не забоялась – корягою в неё запустила! А этого со змеюшницы довольно: храбрая она только с теми, кто её боится.
   Старуха прикрыла дверку печи и шагнула к постели:
– Ну всё, спи да не вставай больше.
– А меня с собой возьмёшь? – не унималась Чудо-Люда. – Уж больно охота посмотреть на твои припарки!
– Да как же я тебя возьму, коли и валенок у тебя теперь нет?! На горбушке что ли потащу?! – развеселилась Травница. – Ну разве что по весне, когда снег сойдёт...
– Так уж и до весны ждать? – снова завозилась её подопечная на сундуке. – Валенок я починю! Завтра рваные колготки на огне расплавлю и куском твоего старого голенища заклею. А вот лучше скажи, баушка, правду ли я слышала от тёти Веры, что знаешь ты, как волком обернуться?   
– Эко, куда тебя понесло-то, матушка! Да мало ли, что говорят! – сердито забасила старуха.
            К утру мороз ещё больше усилился, да так, что даже старые брёвна избы затрещали. Кое-как утеплённая дверь вся заиндевела, а на фуфайке, брошенной у порога, вырос большой круглый сугроб, который травница аккуратно сняла большим ножом и опустила в ведро с ледяной водой.
– Ступил Амбросий – праздники отбросил! – усмехнулась кудесница, обуваясь в валенки. – Стало быть, грядущий год урожайным на травы будет!
       Ещё затемно заторопилась она в хлев, чтобы успеть протопить сарайную печурку и перенести туда кур из неотапливаемого курятника. Чуть свет наказала она Людке следить за топкой, и та бдительно наблюдала за огнём, часто откладывая в сторону вязанье и сползая с сундука, чтобы подбросить дров.
За окном ещё были сумерки и хотелось спать, но баушкино поручение надо было выполнять, и она в который раз шлёпала босыми ногами к печи…
       Когда Марфа вернулась, из расчищенного ею окошка уже пробивался в избушку ранний свет, ложась неровным квадратом на застеленный дорожками пол. Полоска шали у лица и брови, а также кончики её открытых волос были покрыты инеем. Мороз густым паром застелился по полу.
   Старуха захлопнула дверь и опустила у печи охапку промёрзших поленьев, которые Люда тут же принялась заталкивать в подпечек для просушки.
          – Вот и на крыльце сложила поленницу, чтобы каждый раз далёко не ходить. Дня на три дров хватит. – поставила она на печь закопчённый чайник...
     После завтрака Люда расположилась на подтопочном листе и принялась старательно заклеивать свой дырявый валенок. Едкий дым от расплавленных колготок тут же уносился в печь бешеной тягой распахнутого поддувала.
Вскоре на рваном заднике выросла неровная заплатка.
   Марфа у стола что-то озабоченно толкла в старой кривой ступе, добавляя туда щепотками серый порошок из низенького горшка.
     Через полчаса старуха отложила зелье в сторону и озабоченно подошла к вешалке.
          – Пойду наведаюсь к тому месту, где давеча твоя гостья стояла. Сдаётся мне, отыщется там кое-какая малость для нашего дела...
      Когда старуха исчезла за порогом, Люда полюбовалась заклеенным валенком и, оставшись довольной своей работой, поставила их у двери. Ноги снова понесли её к сундуку, а уютное потрескивание и живое тепло печной стены как всегда незаметно сморили.
          – Глянь-ка, милая, чего я отыскала в снегу! – внезапно разбудил её радостный голос Марфы. – О, да ты никак задремала?!
    Люда открыла глаза, сразу не сообразив, в чём дело. Возле порога стояла травница и держала в руке тоненький прутик, покрытый изморозью.
          – Поди-ка, милая, сюда. Подержи вербу, пока разуюсь. Да смотри, осторожно бери, чтобы волос ненароком не стряхнуть!
    Люда приняла у неё из рук прут, водя им по кругу, чтобы не упали на пол два длинных коричневых волоса, противно шевелящихся на кончике.
          – Что это, баушка?
          – Наследила подколодница, чтоб ей пусто было! – заворчала Марфа. – Так и знала, что оставит она на снегу весточку! Её повадки известны: обронит волос со своих косм, и заживёт он сам по себе где-нибудь в воде, пока не отыщет "хлебное место".   
  Травница сняла с себя шубу и повесила на оленьи рога.
          – А лучшее место для него – в теле человека. Занесёт незадачливого путника босиком в стоячую воду, а этот аспид тут как тут! Вмиг учует живую плоть! Незаметно обовьётся вокруг пальца да и влезет тихой сапой в плоть. Вот тогда нога засвербит, хоть волком вой! А ничего не поделаешь: пропадёт человек, и никакие врачи не помогут... Лишь бабушки-ведуньи знают, как от такой немочи избавиться!
   Марфа достала из шкафчика пустую стеклянную банку, налила туда немного воды и поднесла под прут. Через мгновение волосы упали в воду и принялись там извиваться и сплетаться, словно змейки.
         А на закате старуха засобиралась: вытащила из сундука пожелтевшую козлиную челюсть, взяла глиняный горшок с заранее приготовленным зельем и накануне связанный из вербы веник. Карлице она поручила нести банку с водой, в которой извивались две длинные волосины.
     Когда они вышли за порог, затянутое морозным туманом солнце уже исчезало за верхушками тёмных стволов. Было совсем тихо, лишь где-то рядом лесная птица периодически выбивала размеренную дробь, навевавшую какой-то непередаваемый покой.
    Две закутанные в шали приземистые фигуры: одна побольше, другая совсем низкорослая спустились с крыльца и заскрипели по притоптанному снегу к низенькому сортиру с распахнутой настежь дверью. Запотевшую банку с водой Марфа наказала помощнице держать в руках, прижимая к себе, так чтобы вода не застывала.
    На том самом месте, где ночью стояла чертовка, был сложен в кучу хворост. Кудесница заранее собрала его в лесу и приготовила для костра. Стоило лишь поднести зажжённую спичку к пучку соломы, и костерок послушно затрещал. Озабоченные лица единомышленниц обдало живым теплом. Сухое зелье в глиняном горшке Марфа тоже подожгла, и оно тлело, щедро дымя жёлто-серым дымом. С каждой секундой дым становился всё гуще.
      Ведунья обошла костерок три раза и при этом вполголоса бормотала заклинание, в конце которого несколько раз повторялось:
         – Заплутай, заманись,
           На горелище явись!
       Когда Марфа остановилась и подала знак своей вытаращившей глаза помощнице, та послушно выплеснула содержимое банки в огонь. Костёр вспыхнул, но не погас, начав расплываться по снегу слабеньким голубым пламенем. Снег зашипел, а из одной глубокой прогалины вдруг вынырнула та самая ночная старушонка. Она словно выросла из-под земли и, скрючившись на корточках, засеменила по кромке огня, а потом взмахнула не по размеру длинными руками и завертелась волчком так, что пар заклубился под её босыми ногами.
      Люда в оцепенении смотрела на неё, вцепившись пальцами в пустую банку. Реальность в тот момент обернулась тем самым холодным мороком, что преследовал её с раннего детства... Картинки прошлого поплыли перед глазами...
        – Не зевай! – подскочила Марфа к остолбеневшей Людке, выхватила из-под её ног упавший веник и ну хлестать им бестию, хрипло приговаривая:
– Парю, парю, примечаю,
  Голой вербой привечаю!
  Розга свищет: верб хлёст!
  Отсекает всяк хвост!
        Жуткая обитательница болота ещё более проворно засучила босыми ногами, осыпая снег мерзкими волосами. Наконец, раскрасневшаяся Марфа схватила козлиную челюсть, размахнулась и подсекла ею мохнатые ноги нечисти. Та в зверином ужасе сверкнула глазами и проворно отпрыгнула в сугроб… Прыжок, ещё прыжок,... пока она вся не растворилась за тёмными стволами.
      Не переставая вполголоса что-то бормотать, кудесница тем же веником принялась заметать в костёр извивающиеся на снегу волосы. Заметёт на угли живые колтуны, прокрутится вокруг себя и снова принимается мести... Так трудилась до тех пор, пока снег вокруг костра ни стал совершенно чистым. Лишь после этого выпрямилась и бросила в ослабевший огонь свой переломанный голик.
   Напоследок Марфа ловко выхватила из догоравшего костра длинный, чуть обуглившийся кривой сук и воткнула его в снег рядом с сортирной дверью. На этот сук кудесница водрузила длинную козлиную челюсть, поднятую с примятого снега.
          – А этот остов, Люда, будет тебе надёжным стражем! Сможешь теперь в любую ночь-полночь на двор без боязни выходить!
      В первый раз за две недели Чудо-Люда не проснулась среди ночи, и утром, потягиваясь на своём сундуке, уверенно объявила:
          – Всё, баушка! Теперь на все твои дела буду с тобой ходить! Учи меня своим премудростям!
 
    Два дня прожили спокойно: печку топили, хворост собирали, чтобы дров меньше шло, а на третью ночь случилось вот что.
    В самую полночь, когда ещё петухи не поют, почувствовала Люда сквозь сон какой-то странный шум в избе, словно кто-то равномерно шуршал жёсткой бумагой. Да так настойчиво.
          – Неужели мышь завелась? – приподняла она голову с подушки.
  Но чем дольше Людка размышляла, прислушиваясь к этим звукам, тем настойчивее шуршало.
   Наконец, проснулась сама Марфа. Заворочалась на скамейке, забормотала… И тут, всё стихло.
Да только ненадолго.
Теперь уже переполошилась хозяйка: тяжело затопала по избе, загрохотала пустым ведром, кочергу уронила.
          – Случилось что? – встревожилась Людка.
          – В сарай бежать надобно! Шушик предупреждает!
          – Я с тобой!
     И откуда только у баушки появилась такая прыть: оделась она буквально за минуту, схватила с пола тяжёлую кочергу да – за дверь. Люда тоже натянула шубейку и, на ходу застёгивая непослушные пуговицы, бросилась за ней. Как только она, прихрамывая, выбежала на крыльцо, тут же услышала крик петуха. Не успев добежать до хлева, заметила она у двери сарая мечущуюся с кочергой травницу. Баушка размахивала в сумерках руками, как ворона крыльями, и странно хрюкала. Только потом до Чудо-Люды дошло, что хрюкала вовсе не баушка...
     Пробегая мимо поленницы, Людка выхватила из частокола дрын и ринулась напрямик через сугроб к баушке на подмогу. Как всегда в самый неподходящий момент её правая нога резко подвернулась, и она рухнула лицом в снег... В тот же миг чьи-то крепкие копыта запрыгнули на неё, надавив на спину так, что позвонки между лопатками затрещали и чуть не лопнули. Таким же зверским образом эти копыта оттолкнулись от её спины и рванули в сугроб...
    Злобно  хрюкая и перепахивая грудью снег, зверюга кинулся к лесу, оставляя за собой глубокую колею. Марфа бросила вслед ему кочергу и та глухо ударила в его мохнатый зад.
Платок Марфы сбился набок. Она тяжело дышала, внимательно осматривая запертую дверь сарая.
          – Счастье, что дверь цела! Чуть доску не вывернул окаянный! На одном гвозде держится! Ты, милая, поищи в снегу кочергу, а я за гвоздями схожу... – и, не дожидаясь ответа, баушка заторопилась к избе, по привычке ворча себе под нос.
     Людка лезла по глубокому снегу за кочергой и тоже ругалась. Спина болела. Слёзы лились из глаз... Шарила она, шарила стылыми руками в сугробе, но всё напрасно – печная железяка как сквозь землю провалилась! А ещё руки закоченели. Сжала она их в тонкие кулачки, чтобы пальцы не обморозить и стоит, валенками снег гребёт. Но, всё напрасно! Провалилась кочерёжка как сквозь землю!
  Тут на своё счастье вспомнила Людка, как баушка ещё осенью учила находить потерянную вещь. Поднялась она из сугроба, выпрямилась и кое-как прокрутилась на пятке вокруг себя, бросив наугад в сугроб свою варежку. Со второго раза варежка упала рядом с утонувшей в снегу кочергой, чёрный кончик которой едва торчал из-под снега...    
       Вскоре подоспела Травница с банкой гвоздей и молотком. Она прибила оторванную доску, и заковыляла с помощницей к избе.
     После мороза в комнатушке казалось так тепло и уютно, что снова едва Людка привалилась боком к печной стене, сразу ухнула куда-то в болото…  Даже пошевелиться было лень. Влипла она головой в подушку и видит, как ходит Марфа по избе с зажжённой свечой и рисует в воздухе огнём необыкновенные светящиеся фигуры. То птицу с большими крыльями выпустила из-под свечи, то вдруг девушку в шелках и сверкающей шапочке... Опустилась эта дева у порога и давай в своих прозрачных шароварах взлетать к потолку. Люда даже голову приподняла, чтобы разглядеть получше, но кто-то сдавил ей шею. Закрыла она глаза и успело промелькнуть в голове: "Спать так спать! Все эти баушкины чудеса не так уж удивительны, на то она и кудесница"...
           – Давай, милая, глотни взвара! – разбудил её утром баушкин голос.
    Людка с трудом открыла глаза. В избе было совсем светло. Из окна радостно пробивалось зимнее солнце, а над ней склонялась добрая кудесница с плошкой в руках. Хотела ей Люда что-то сказать, но не смогла, только захрипела. Кое-как приподнявшись на локте, глотнула она баушкиного взвара... Глотнула ещё разочек и снова на подушку повалилась.
          – Ничего, отдохни чуток да вновь испей. К вечеру оклемаешься! Зелье-то это особое: его ещё бабушка моя заваривала при простуде. Помнится: в девках у меня как-то тоже горло прихватило, вот у этой же печи, как ты сейчас, пластом лежала. Летом-то горло живыми жабами лечили, а зимой какие жабы... Напоила тогда бабушка меня таким же взваром и к вечеру я поднялась. Будто и не хворала вовсе! Ещё и в лес за хворостом отправилась.
   Выпила Люда всё что было в плошке и задремала. И привиделась ей матушка родная, да будто бы она и не пьяница вовсе, и не умерла, а добрая и красивая! И бежит она в белом платьице по пшеничному полю, её, Люду, за собой за руку тянет. А поле бесконечное, конца-краю не видать! Колосья по ногам бьют...
И вдруг её юная родительница резко остановилась, выпустила Людкину руку из своей ладони да зычным голосом заголосила на весь широкий простор, так что жаворонки в небо взмыли:
– Калина красна-ая,
  Калина вызре-ела…

продолжение: http://www.proza.ru/2015/10/03/1527


Рецензии
Потрясающая история, в духе Баженовских сказов, но совершенно авторская своей самобытностью и очень тонким переходом от сказочного к реальному. Девочка, Ваша героиня, вызывает одновременно столько эмоций, от раздражения до умиления, что делает ее персонаж очень ярким, живым, характерным.
И бабушка-ведунья хороша! Как она с кикиморой-то разобралась)
Спасибо большое!
Рада, что начала читать у Вас с "длинного" произведения. Обязательно дочитаю, возможно, не очень быстро.
С Уважением,

Ирина Анди   13.01.2019 14:11     Заявить о нарушении
Спасибо, Ирина, за такой прекрасный отзыв!
Буду очень рад Вашим визитам!

С самыми наилучшими пожеланиями!

Дедушка Тимофей   13.01.2019 21:40   Заявить о нарушении
На это произведение написано 27 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.