Если живая останусь

          ЕСЛИ ЖИВАЯ ОСТАНУСЬ


Когда б хоть половину тех усилий,
Что отданы ведениям войны,
Мы делу просвещенья посвятили, —
Нам арсеналы были б не нужны.
И «воин» стало б ненавистным словом,
И тот народ, что вновь, презрев закон,
Разжег войну и пролил кровь другого,
Вновь, словно Каин, был бы заклеймен.

Лонгфелло Генри. 1885 ГОД.


Неприятный треск и неменее противный шорох рвутся из трубки и, не то слово, как раздражают, но вот и гудок, басовито требующий, протяжный, радующий. Радующий тем, что связь, слава богу, работает и, возможно сейчас я услышу сестру. Около трех месяцев я ждала этого момента, ждала в страхе и отчаянии. Рисуемые моим воображением картины, произошедшие с сестрой, жуткими подробностями преследовали меня все то ожидание и заставляли набирать ее номер по нескольку раз на день. Причиной моей тревоги стали телевизионные новости, что освещали события в Луганске, но более того волновало отсутствие связи. Сжавшись где-то глубоко во мне саднящим сгустком, беспокойство копилось и росло, не давая покоя. Оно тревожит и сейчас, когда гудок, казалось бы, гудит и вот, вот произойдет соединение. Но, что за тем «вот, вот», я не знаю. Может быть, успокоение, а может быть горе и боль от того беспокоюсь, волнуюсь и даже страшусь.
Наконец, гудок обрывается и опять шорох. Шорох взятой трубки. Радость накатывает приятной волной, теснит тревогу, и я, опережая все и вся, кричу:
– Алло, Оля. Ты слышишь меня?
Сквозь продолжающийся шорох раздается, глухой, будто из подвала, голос.
– Да…. – произносит он, без каких либо эмоций. Ничего невыражающая интонация ошарашивает и пугает. Сердце сжимается, но тут же, слышу обычный, плохо слышимый, но такой родной, певучий говорок сестры, ее живую с местным акцентом речь.
– Ох, ты ж боже ж мой, Мариночка, вот радость то…. – Узнав меня, быстро говорит она.
– Оля, как ты там? Что у вас происходит? Я давно тебе звоню и не могу дозвониться. – Тороплюсь и я.

Услуги связи хотя и приятны возможностью поговорить с далекой родней, но бьют, знаете ли, и крепко по карману. И она от того спешит, я знаю, экономит мои деньги.
– Да я ж в подвале сижу, Марина, а там антенна не ловит. У нас война. Стреляют, земля ходуном так и ходит, так и ходит. Выбегаю днем, вот как щас, живность покормить, огород полить или хлеб или шо прикупить, да еду сварить и назад у подвал. Здесь живу. Кровать себе обустроила – топчанчик небольшой. Я детей с внуками отправила до отца в Курск. Нехай, он побеспокоится, а сама осталась. Теперь на мне два дома: мой и Нади, хозяйство, огород, живность, собака Нади. Собаку, когда она уезжала, в машину не взяли. Автобусов нет. На легковой машине приходится ехать. На частнике. Деньги большие просят, очень большие. Машину, как селедкой банку набивают. Вещи в достатке взять нет возможности. До границы российской довозят, а там уже транспорт идет, но тоже надо деньги, да и жить – сколько надо. Молодежь в основном вся поуезжала, остались старики да те, у кого денег нет уехать.
– А на Украину, почему не поехали? Там должно быть легче и помочь должны? – Волнуясь, громко, почти в крик задаю я первое, что возникло в голове.
– В Украину не проехать. Посты кругом и военные с автоматами.
– Как это не проехать? – Удивляюсь я.
– Ой, Марина, в Украину через фронт надо ехать, а это опасно, под обстрел можно угодить. И не один пост надо проехать, я ж говорю. Да и водители ехать, туда не берутся. Поначалу ездили, а как фронт подкатил к городу, не проехать. Мы-то сидели до последнего: думали, образуется. А теперь, пойми, только в Россию проехать можно.
– А кто воюет? – допытываюсь я.
– Кого только нет и русские, и еще эти, как их там – чеченцы. Чеченцев тьма – черные, с кривыми носами, ну точно коршуны. Казаков ростовских тоже много понаехало.
– Оля, а кто стреляет? – упорно задаю и задаю я вопросы, что всплывают в голове может быть не в тему и глуповатые, но обдумывать их нет времени: нервы на взводе да и я, вся обращена в слух.
– Да кто ж его знает, я ж в подвале сижу. – Говорит она и тут же добавляет. – С обеих сторон лупят, лупят так спасу нет. Днем и ночью. Днем и ночью.
– Оля бросай все, приезжай ко мне. – Кричу я.
– Дак, как же ж бросить все, разграбят. Оставленные дома грабят, все выносят, даже крыши снимают. Все, шо приглянулось….
– Да к черту дом, Оля, приезжай.
– Нет, Марина, мне не двадцать и не сорок, мне шестьдесят пять. Дом уже не построю, а доживать у людей мне не с руки. Пусть будет, что будет. Дом не брошу. Да и как я поеду: у меня ж хозяйство на руках, огород посаженный, собака Надина, дорогушшая. Овчарка. Вулкашка. Картошку по осени надо копать да соленья к зиме припасти. Птица перестала нестись, режу ее потихоньку и тушенку делаю. Работу взяла – смотрю старушку, ей 86 лет. Соседку через три дома вчера средь бела дня прямо во дворе убило и дом – угол разворотило. Я не ходила смотреть, но говорят страсть. Это в нашей стороне еще не шибко стреляют: все больше с другого края, но долетает и до нас. – тараторит она без остановки, а я напряженно ловлю каждое слово, каждое, как губка впитываю.
– Хорошо подвал есть. На совесть вырыли, как знали, шо ховаться придется. – Смеется. Смеется, как будто, как раньше, но мне не смешно. На глаза наворачиваются слезы. А она продолжает. – Здесь в подвале у меня уютненько: ковер старенький для тепла на стену повесила да под ноги дорожку бросила. Перетащила туда все ценное, жизнью нажитое – телевизор…. Аппаратуру короче, посуду. А в хате штоб окна не побились, я их, как в войну, бумагой обклеила крест накрест. Марина, я здесь в подвале вот шо надумала, кажную ночь не сплю, думаю. – Голос становится собранный, серьезный, строгий, заставляет меня и без того взвинченную напрячься и замереть. – Если живая останусь, я, как все успокоится, решила обязательно поехать до всех: и Максимки, и Сереги и Андрея и до тебя конечно и до тети Зины и Николая в Саратов. Всех хочу увидеть, со всеми встретиться и всех обнять. Здесь в подвале я поняла, как вы мне дороги, как невыносимо быть одной. Помнишь, как мы встречались у дедовой хате, когда он был еще живой. А еще лучше, если б всем сговориться да у меня встретиться.

Слезы, копившиеся с начала разговора вырываются наружу и комок подступает к горлу. Не знала раньше, как это бывает, только слышала это выражение, теперь знаю – нечто твердое возникает вдруг в горле и не дает ни вздохнуть, ни глотнуть. Длится недолго. Проходит от усиленного сглатывания – спазм видимо такой.
– Да, Олечка, обязательно встретимся. Это ты здорово придумала. Я только – за. – Справившись с удушьем, говорю я, сдерживая, плачь, мечтавшая об такой встрече, а те веселые и беззаботные из прошлого, с ностальгией вспоминавшая.
– Марина, все вроде сказала, давай прощаться, денег много наверно накрутило.
– Да бог с ними, с деньгами. Говори Оля, говори. – Кричу я возможно слишком громко, но виной тому колотящееся во мне волнение, которое я не пытаюсь унять. Не до того. – Я так рада тебя слышать. Может быть тебе денег прислать? Ты скажи куда, я, сколько смогу вышлю.
– Да какие деньги. (Опять смеется). У нас ничего не работает. Война, Марина. Все закрыто и почта и банки. Школы закрыты и садики. Магазины стоят пустые. Пенсию не получаю который месяц.
– Оля ты не голодаешь? – подавленно спрашиваю я, осененная вдруг страшной догадкой. – Да нет. Пока и деньги есть, и хозяйство кормит. Базар работает, толкучка – там хто чем богат, то и продает, втридорога только. А шо будет дальше, даже не знаю. Ну, шо сказать-то ешо. Не сплю, бессонница мучает. Дети звонят. Устроились, слава Богу. Славик работу нашел, шоферит на маршрутке, а вот Наденька работу не найдет. Она парикмахер, а там парикмахеров своих полно. Ешо водопровод не работает, разбомбило его или взорвали, не знаю, хто шо говорит. Воду по районам развозят и раздают в одни руки норму – литр. А нам, ближе к реке сходить, и в очереди не стоять, и набрать можно сколько унесешь. (Смеется.) Далековато, правда, два километра туда да два обратно. Туда, с горы да пустой легко идти, а вот назад тяжко. Я велосипед Славика с чердака достала и вожу по две канистры десятилитровой. Бак у меня большой есть. Его набираю, на три дня хватает. Без воды никак. И еду сварить, нужна, да помыться, постираться тоже надо. Электричества нет. Я свечами запаслась, надолго хватит. Шо мы все обо мне, как у вас там дела, как вы живете, как внучатки твои – растут?
– У нас то? – Теряюсь я от резко смененной темы. – У нас нормально. Все идет своим чередом: дети работают, внуки растут, куда им от того деться.
– Вот и славно. Хорошо, шо у тебя все хорошо. Давай прощаться, еще, как-нибудь, созвонимся.
– Оля погоди, – говорю я, не желая прерывать разговор, но голова идет кругом, нет никаких мыслей, и я растерянно продолжаю. – Я так рада, что поговорила с тобой….
– И я рада. Все, я отключаюсь.

Телефон выпадает из рук, а слезы душат и текут, текут ручьем. Хочется завыть, что я и делаю, размазывая горячую влагу по лицу, благо одна дома, выдыхаю протяжно терзающий страх за сестру и сожаление, что не могу оказать ей помощь. В голове не укладывается, как можно развязать войну, подвергнуть народ лишениям, да что там говорить – смерти. Какая такая необходимость могла толкнуть на это? Что это за причина, которую нельзя решить мирным путем? Почему в наше время, в 21 веке, веке нанотехнологий в цивилизованном обществе, где главные критерии, такие как культура, образование, прогресс достигли высокого развития, а люди до сих пор делят территории и убивают друг друга? Что за дикость? Где же гуманизм? Или громкие высказывания о цивилизованном обществе пустые слова и никакой цивилизации нет и в помине. Неужели люди никогда не будут жить в мире, а так и будут уничтожать жизнь и в итоге разрушат Землю? Где же дипломаты и политики, умеющие так складно говорить? Или все, что творится в Луганске кому-то на руку? Кто же тот, что решился на убийства? Кто заварил всю эту кашу? Кто…. Думала я и истерика моя, было возникшая, медленно угасла и, ей на смену явилось негодование….

А Ольга подняла из подвала канистры, приторочила их к велику и пошла к реке. По дороге, к ней присоединились соседи Никитишна и муж ее Николай: такие же старики, как и она, даже постарше года на два, три с пятилитровыми баклажками из под масла в обеих руках. Путь к реке пролегал мимо Надиного дома, и она решила в него заглянуть пока шла пустая. Каждый день она заходила в дом дочери, полола огород еще ею посаженный. Но, стоило ей закрыть калитку, как надрывно завыли орудия, и содрогнулась земля. Яркое солнце в пронзительной синеве, воздух густонасыщенный ароматом молодой поросли, ковром покрывшей двор, кучерявая зелень, стоящих здесь же вишен увешанных еще неспелой, но порозовевшей ягодой и легкий ветерок от неожиданности оцепенели вместе с ней. Еще совсем недавно эта веселившая глаз картинка, вдруг померкла, смешалась в одно сплошное размытое пятно. Это сознание, отринув все лишнее, обострило самое важное в жизни земных существ чувство – чувство самосохранения. Ольга, притулила к забору велосипед и поспешила в подвал. Знала она, что осколки разлетаются на порядочное расстояние и могут поранить или зашибить до смерти, пример тому соседка, которую посекло в собственном дворе. В подвале Ольга томилась в безделье, пока не прекратился обстрел: слушала грохот, радуясь, что обстрел застал ее не на дороге, беспокоилась за соседей, что вышли вместе с ней по воду, переживала за пса, оставленного во дворе. После того дошла до реки. Солнце, как и прежде радостно сияло, зеленая листва слегка трепетала тронутая еле заметным ветерком, как будто ничего не произошло, как будто никто не стрелял и смерть, не стояла с косой наготове. Только птиц не было слышно, улетели они давно, с тех самых пор, как началась война. Лугань неторопливо несла свои тихие воды, омывая заросшие ивой берега. Небольшой помосток, сколоченный из коротких досок, служивший рыбакам пристанью и ставший теперь для жителей близ лежащих улиц водопоем, стоял на месте. Вода в реке еще не упала и его до половины захлестывала набегающая волна. Рядом с мостком Ольга заметила, колыхалась помятая баклажка похожая на те, что несли старики встретившиеся ей. Неприятный холодок сжал сердце. Она долго смотрела на баклажку и озирала местность. Не обнаружив ничего предвещающее беду, набрала воду и, прилагая силу, покатила велосипед, задыхаясь, но, не сбавляя скорость и не притормаживая на отдых. У забора Никитишны остановилась, заглянула во двор и крикнула:
– Никитишна, ты дома?
Дверь приоткрылась, и бодрый голосок пожилой женщины ответил:
– Дома, где ж мне быть.
И за тем она появилась вся – пышнотелая, коренастая, розовощекая.
– Вот хочу спросить, чтой ты баклажки пораскидала. Реку засоряешь. Не хорошо соседка. – Улыбаясь, сказала Ольга.
– Дак, мой то, как грохнуло в реку упал, прям у берега. На баклажку. Помял ее всмятку да обмочился весь и в глине извозился, черт неуклюжий. Вот умора была, когда я его вылавливала. – Задорно подбоченясь, говорила Никитишна. – бросили ее да бежать до дому. Ты, небось, в подвале отсиделась. А я вот сушу теперь своего. Он уже лекарство принимает, заболеть боится. Заходи и тебе для профилактики нальем. – Добавила она и засмеялась. Ольга тоже засмеялась, камень с души свалился – все были живы и здоровы. Отказавшись от лечения и распрощавшись, с легким сердцем она двинулась дальше.

Дома, уставшая, но в приподнятом настроение, дополола грядки три дня назад начатые и принялась готовить еду. Запах жаренной на сале приправы – лука с перцем морковью и томатами разносился знатный, затмевал все прочие, волнуя бегающего по двору пса. Готовую уже похлебку разлила в термос для женщины, за которой смотрела и себе в тарелку, остатки плеснула в собачью миску, что стояла на крыльце. Сама расположилась на кухоньке у стола, там, где готовила. За едой вспомнился разговор с сестрой. Так и слышался ее обеспокоенный голос, чувствовалась ее забота и участие. Тепло разливалось в душе от той неожиданной, хотя и телефонной, но радостной встречи и обласканные тем теплом Ольгины Любовь Вера и Надежда, испуганные было и поникшие, поднимали головы, расправляли плечи, и душа ее наполнялась силой и уверенностью. Отправляя в рот ложку за ложкой, не чувствуя вкуса поедаемой пищи, погруженная в свои мысли Ольга, улыбалась.

После обеда ей предстоял поход к Петровне. Так Ольга звала старушку, за которой смотрела. Артрит свалил ее в постель, и она с трудом поднималась и двигалась. Старшая дочь Петровны, как было известно Ольге, жила в Киеве, а сын где-то в России. Жила она почти в центре города. Чтобы добраться до нее, Ольге надо было преодолеть четыре остановки. Транспорт не ходил, и потому она ездила на велосипеде – убирала, стирала и кормила немощную женщину. Несмотря на яркое солнце и пышную зелень начала лета ни людей, ни машин не было видно, и город казался вымершим, чужим и жутким. По дороге попадались воронки, чернеющие обожженной землей, а когда-то веселенькие многоэтажки стояли посеченные осколками и выбоинами, глазея оконными провалами без стекол. Цветные раньше, а теперь изорванные и посеревшие занавески, что вырывались из некоторых окон трепал ветер и они походили на языки прячущегося внутри дома чудовища. Окна же затянутые целлофаном указывали на то, что там живут люди, и было их значительно меньше тех, чернеющих дырами. Битый щебень, комья земли, покореженное железо валялись тут и там. Легкий ветерок шевелил обрывки газет и бумагу, видимо вылетевшую из какого-то окна целыми исписанными листами. Разруха запустение и не ухоженность, брошенного людьми города, некогда красивого и многолюдного, пугали.

Ехать совсем не хотелось, но, она быстро крутила педали настолько быстро насколько позволял ей возраст, нет, нет, да оглядывая с опаской, пустую улицу. Тревожила мысль, что кто-то может повстречаться на пути и будет ли тот встретившийся к ней добр, она не знала. Каждый день Ольга проезжала один и тот же маршрут туда и обратно и каждый раз перед глазами вставала встреча с тремя чеченцами вооруженными автоматами. Вспоминала, как душа ушла в пятки когда, направив на нее оружие, те пытали ее, куда да зачем она идет. И в конце разговора один из них посоветовал ей не ходить никуда, а сидеть дома. Так и сказал «Слюшай мат, нэ надо никуда ходыт, сиды лючше дома». Это было с его стороны предупреждением и как будто заботой. Но пережив тогда страх, ей больше всего совсем не хотелось встречаться с кем бы, то, ни было еще. Хотелось прошмыгнуть незаметно и так же незаметно вернуться. Из-за этого она торопилась из-за этого крутила со всей мочи педали.

– Петровна это я. – радуясь, что добралась благополучно, сказала она, и открыв дверь, опустилась отдышаться на скамеечку у двери.
– Я воды привезла. Петровна, сейчас купать тебя буду. – Продолжала она уже в кухне, наливая в кастрюлю воду и распаковывая сумку.
Искупав женщину и протерев насухо тело, Ольга одела ее в чистое платье и сменила простынь. Затем нарезала из принесенных овощей салат, хлеб и налила из термоса щи. Умытая и повеселевшая старушка ела с удовольствием нахваливая еду.
– А почему вчера и утром ничего не ела, шо я зря тебе еду оставляю што ли.
– Да неохота было. Оля, Машенька звонила. – Взволнованно продолжила старушка. – Она едет за мной. Завтра будет здесь.
– Знаю. Она мне тоже звонила. Поэтому я и купаю тебя, чтобы ты в столицу чистая да красивая приехала. Завтра я уже не приду до тебя…. 

Так переговариваясь с хозяйкой, Ольга растерла мазью больные суставы, убрала на столике у кровати еду ту, что оставляла вчера и положила новую с расчетом на вечер и утро следующего дня….
– Ну, шо Петровна пойду я. Скоро начнет темнеть, а идти мне, ты знаешь, далеко. Прощай. Увидимся ли еще, неведомо.
– С богом, Оленька. Спасибо тебе и прощай. – Ответила та.
Улица, еще больше помрачневшая от спрятавшегося за дома солнца вызвала новый прилив страха, который погнал домой. Где-то стреляли. Канонада гремела раскатами, как яростный весенний гром, а алая зарница полыхала в той стороне.

Дома ее радостно встретил Вулкан, как он вилял хвостом и прыгал, как норовил бугай эдакий свалить с ног.
– Шо Вулкашка, соскучился. Эх, бедолага ты мой. Ну, пойдем в хату, пойдем, скоро опять стрелять начнут, пойдем дурашка прятаться. – Ласково говорила она псу, с которым приходилось делить выпавшие на ее долю невзгоды.
Затхлый земляной дух, несмотря на то, что целый день подвал был открыт, держался стойко. Вот так же в могиле пахнет, пришла мысль. Ольга надела куртку, специально повешенную ею у входа, в подвале, несмотря на полыхающее снаружи лето, было прохладно, зажгла свечу, прилегла, подложив под спину подушки. Усталость прожитого в напряжении и заботах дня давала о себе знать. Ноги гудели. Ольга уложила их поудобнее, прикрыла одеялом и достала свое рукоделие, которым она занималась, коротая подвальные вечера и бессонные ночи.

Вязала она крючком коврики и дорожки из нарезанного на ленты старого тряпья, собираемого ею по соседям. Предварительно постирав его, резала на ленты и прошивала с изнанки, сматывая в клубки. Ее коврики были хороши и у порога и на стульях для тепла и мягкости. Она делала их разноцветные. Цвета подбирала, форму и узор меняла для разнообразия и получались они толстенькие и красивые. Готовые коврики у нее забирала знакомая торговка оптом и деньги не плохие получались. Хватало на продукты и заначку сделать хватало. Неожиданно приглушенный вой, и грохот прервали работу. Вот и началось, подумала Ольга. Часы показывали ровно девять. Минута в минуту, как добросовестные работники к работе приступили, к работе убивать людей, горько усмехнулась она. Прислушалась, угадывая, где рвутся снаряды и, надев очки, продолжила вязание.

Вязание отвлекало, строя ровными рядами мысли, так же как ложились петли одна за другой, одна за другой. А взрывы то приближались к ее дому, то удалялись. Каждый раз, когда они бухали совсем рядом, пламя свечи колыхалось, меняя освещение, Ольга откладывала вязание и смотрела на собаку. Та, не спала – лежала на связанном для нее коврике, прикрыв глаза и поводя ушами, тихо ворчала, а было, вспоминалось Ольге, как она вскакивала при каждом взрыве и, поджав хвост, скулила, пытаясь залезть под низкий топчан.
"Надо же и псина к обстрелам привыкла", думала она, сама привыкшая к ним, не вздрагивая больше и не втягивая голову в плечи.
"Тут бойся не бойся, а что на роду написано то и случится", успокаивала она себя и под размеренные движения рук погружалась в свои мысли.

Перед ней вставала ее многочисленная родня веселая и жизнерадостная, какой она ее помнила. Жила ее родня вся в России. Только Ольгу еще при союзе занесло в Украину. Привезла ее туда мать еще в детстве из глухой российской деревни. Покорила ее Украина, влюбила в себя особенным солнцем, красивым шумным городом, где они стали жить и приветливым трудолюбивым народом. Здесь она вышла замуж. Построили с мужем пятикомнатный дом, свалив купленную матерью покосившуюся хатку. Родила детей и нянчила внуков. Заработала небольшую пенсию, работай в детском саду. Здесь же рассталась лет пять назад с мужем, решившим уехать к матери в Россию в деревню, а она не поехала, не хотелось ей опять в деревню да и не смогла бросить дом заботами ее державшийся. Дом, в котором она провела лучшие годы своей жизни – никому, не жалуясь, так, как могла, так, как получалось. Неуемный характер, что не давал ей сидеть, сложа руки в молодые годы и на пенсии не угомонился, находил работу, с которой она справлялась быстро и легко, несмотря на возраст. Она все могла, все успевала, любая работа спорилась и доставляла удовольствие. Оптимистка по натуре Ольга радовалась жизни. Особую радость доставляли, повзрослевшие и ставшие самостоятельными, дети, а уж внучата, кровинушки ее ненаглядные, росли, как на дрожжах, здоровенькие и на нее всем похожие – в каждом она видела свои черты, в каждом свой характер.

Вся прожитая жизнь, вспоминалась ей здесь в подвале, но разговор с собравшейся вокруг нее родней знавшей всю подноготную ее жизни, она вела не об этом а, о своем теперешнем житие. Говорила и о тех событиях, что повлекли за собой изменения в ее жизни и, рассуждая вместе с ними, пыталась понять, что же все-таки произошло и как так случилось, что в ее дом пришла война. Жила она на окраине Луганска и в событиях, что происходили тогда в городе, не участвовала и даже свидетелем не была.

Все что происходило тогда в городе, до нее доходило слухами и, как не странно, из телевизора. Российские каналы изо дня в день показывали в часовых новостях происходящие в городе сборища, кричащие призывами и протестами. Странные заявления о притеснении русских, о федерализации страны, о новом правительстве Украины, что называлось хунтой, а украинцы бандеровцами и фашистами и призывы присоединению к России шокировали ее. Поражало кривлянье ведущего новости Киселева, который, с воодушевление, нес порой несоответствующий действительности вздор. Она знала, что в Киеве сменилось правительство, знала о беспорядках, но на фашизм это никак не походило. Точно то же самое случилось при развале союза, так же в Москве безобразили и фашизмом не называли. Тогда кричали о свободе, как и сейчас в Киеве. Приветствовала ли она те перемены или осуждала, она не могла сказать. Слишком далеко все происходило. Но, то, что сейчас происходило в ее городе, затрагивало ее и, глядя на неадекватные, искаженные в злобе, лица одутловатых сомнительных женщин и не внушающих доверия мужчин махающих российскими флагами совсем непохожих на ее сограждан, страх заползал в душу. Происходящее казалось спектаклем, а люди походили на приезжих артистов, плохо играющих роли и даже на сошедших с ума.

"Что за бред", нервничала Ольга, недоумевая, как это присоединиться к России. "Это не хуже того сын бы мой захотел присоединить мой огород к соседскому. Надо же, такое придумать – присоединить часть Украины к России, это что-то новое и кто ж это позволит им сделать", думала она. Да и притеснения и ущемлений она не чувствовала. Украинский язык она знала, но украинцы ее соседи говорили с ней по-русски. Дети ее отучились в русских школах, и внуки теперь учились тоже в русских. Весь город говорил на русском языке. Странным было, и что мэр города, да и областное начальство не предпринимают меры по урегулированию порядка. Почему распоясавшаяся толпа бесчинствует, а милиция смотрит и бездействует? Во избежание кровопролития, как заявил журналистам представитель городской власти. Или есть другие причины? Пока неизвестные. А ведь могли остановить в самом начале – без жертв и крови. Могли, но не остановили.

Как же ужасна беснующаяся человеческая толпа и смешна, казалось бы, состоящая из индивидуумов наделенных высшим разумом, если сравнивать с животными, но по глупости тупости и дикости она несравнима, ни с одной звериной стаей. Если звери подчиняются самому сильному самому смелому самому ловкому и не один раз подвергают вожака испытанию на те качества, то человеческая толпа может пойти за умеющим красиво говорить прохвостом, который знает, как убедить и навязать мнение, что посулить и как преподнести то, что необходимо для достижения нужной ему, не толпе, цели. Разъяренная толпа способна растерзать неповинных и снести все на своем пути, и страшны те люди, что сознательно манипулируют ею. Страшны и опасны. Крутились в ее сознании мысли.

А возникшие в городе беспорядки стремительно закручивались и перерастали в нечто серьезное. Позже она узнала, что протестующие, которых было около двух тысяч, принудили управление области подписать заявление об отставке, захватили власть, вооружились милицейским арсеналом и объявили Луганскую область республикой. В городе началась стрельба – это захватывали расположенные в черте города воинские части. Вскоре объявился президент Юго-востока Украины – чиновник из областного управленческого аппарата и новое название Новороссия, объединившая две области Луганскую и Донецкую. Все остальные области Юго-востока Украины не примкнули к так называемой Новороссии. Появились вооруженные люди, а с ними танки и орудия. Стрельба, безвластие, хаос, военные испугали не только ее, но и других горожан. Люди бросились скупать магазины, поняли, что грядет что-то страшное, и она была в той толпе, и она скупала вместе со всеми масло, сахар, соль, муку и другие продукты мешками. И то страшное предчувствие беды не подвело, и не были напрасны ее огромные закупки, так как беда пришла, пришла войной.

Вот об этом она рассказывала притихшей у ее ног воображаемой родне. Рассказывала, как испугались первых взрывов ее драгоценные внучки шести и восьми лет и внук, сына Славы младшенький, четырех годков, что были на тот момент с ней. Как прижались они к ней, а в окнах дребезжали стекла и содрогался пол. И как она увидела распахнутые ужасом глазки и немой вопрос, что это, обращенный к ней их бабушке. А она, сама не менее напуганная, приобняла их, как квочка крыльями, и не знала, что сказать и, как все это объяснить, но сообразившая-таки спуститься с ними в подвал, где грохот разрывов слышался тише. Рассказывала, как ворвалась в дом бежавшая всю дорогу испуганная и обеспокоенная за детей дочь. Мама, война, только и сказала она, тяжело дыша. Как собравшись после того всем своим большим семейством, думали, что делать. И решили, что детей – ее внуков надо увезти и потому дочь и сын с семьями поедут к отцу, а она уезжать наотрез отказалась. Так она вспоминала до мельчайших подробностей всю свою теперешнюю жизнь и мысленно обращалась к своим воображаемым слушателям из ночи в ночь. Рассказы те стали ее молитвой, ничего не просящей, но повторяющейся, словно она пыталась донести не только родне, но и в их лицах Богу о случившейся с ней бедой. Не осуждая и не обвиняя никого, рассказывала она лишь о пережитом и увиденном своими глазами. Знала, только он вразумит и подскажет. Поможет понять, почему люди взяли в руки оружие и хозяйничают в ее городе, где она жила со своей семьей долгую, пусть временами трудную, но она уверенно могла сказать, счастливую жизнь. Кто дал им право распоряжаться чужими жизнями и убивать, и почему он, Бог, это позволил. Почему….

В тот до бесконечности долгий вечер похожий на все предыдущие, да и последующие вечера, разговаривая о наболевшем с воображаемой родней, она не могла знать, что спустя год обстрелы прекратятся, и наступит временное затишье. Что начнутся переговоры, а война затаится, но будет напоминать о себе оружием в руках встречающихся изредка солдат, да следами взрывов. Что будут раздавать смешные, отпечатанные на бланке удостоверения личности вместо паспортов. И ей будут давать пенсию российскими рублями в размере двух тысяч, а цены на базаре будут расти не соизмеримо с этой подачкой. Что Надежда с детьми вернется домой и ей Ольге станет, повеселей, да и легче. А Петровна по приезду в Киев сляжет и, не дожив до девяностолетия два года, умрет. Не знала она, что так же как и сейчас она не будет уверенна в своем завтрашнем дне, но надежду не потеряет, и будет ждать, как и свойственно человеку, светлых дней и радость в будущем.


 


НОЯБРЬ 2015 ГОД.
Опубликовано в сборнике рассказов "Золотая эпоха" и "Восточный базар"


Рецензии
Нет, совсем не золотая наша эпоха.
Войны, войны, войны... Не умнеет человечество.
Спасибо за болезненную правду, Марина.
С глубоким уважением,

Марина Клименченко   30.03.2019 08:51     Заявить о нарушении
Точно не Золотая. Вам спасибо, Мариночка. За понимание и солидарность.

С уважением,

Марина Довгаль   30.03.2019 11:49   Заявить о нарушении
На это произведение написана 31 рецензия, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.