Особенности туризма в отдельно взятой стране

1.

Зачем я поехал в эту страну? Меня никто не предупреждал. Да, здесь, как говорили, “кое-что” не так, как везде, но это не касается гостей. Нам здесь всегда будут рады, потому что мы везем сюда свои деньги.
Здесь хорошее море и красивые аборигенки. Впрочем, это наши вчерашние сограждане. События двадцатилетней давности сделали нас сначала добрыми соседями, потом врагами, потом снова соседями, но уже не такими добрыми. Мы разошлись вконец, и теперь наши отношения даже нельзя охарактеризовать поговоркой – дружба дружбой, а денежки поврозь. Остались только денежки.
Здесь вам будут рады, если вы заплатили. Рады, как факту, как удачной сделке. Платите, обслужим. В-общем, как везде. Одно только отличает местные курорты – все-таки чувствуешь себя, как дома. В хорошем смысле. Родной язык, родные(сентиментальничаю) лица. Даже птицы, собаки и кошки – все как будто свое. И, конечно, ностальгия. Собственно, за этим сюда и едут любители вспомнить молодость или детство. Почти все осталось с “тех времен”, за редкими исключениями – есть мобильная связь, интернет и супермаркеты. Да, вот еще – милиция другая. Называется по-новому – жандармерия. 
Издалека она походила на обычное офисное здание в несколько этажей. Большие окна, стены, выложенные кирпично-красной фасадной плиткой. Только табличка на входе – “Жандармерия” заставила меня нервно поежиться. Руки, державшие меня за плечи, как мне показалось, слегка ослабили хватку, как бы давая понять:  “ Теперь ты, брат, от нас не уйдешь!”  Меня подвели к стойке дежурного, доложив причину моего задержания. Дежурный, надев очки,  деловито раскрыл журнал (здесь все велось по старинке на бумаге) и, распластав на столе мой паспорт, внес очередную запись. Я обратил внимание, что сотрудники этого серьезного учреждения – все молодые люди. Призывного, я бы уточнил, возраста. Меня повели по коридору те же сильные, молчаливые, но при этом весьма красноречивые руки. Их уверенное тепло становилось мне так же неприятно, как неприятна ладонь палача на плече приговоренного к смерти. Я не знал, почему мои мысли попали на столь печальную канву, но предчувствие чего-то очень серьезного, что вот сейчас должно произойти со мной, серым шершавым комком подступило к горлу.
- Я имею право на один звонок? – на всякий случай спросил я, тщетно пытаясь повернуть голову. Руки уверенно молчали. Коридор, вдоль которого располагались по одну сторону двери, а по другую пластиковые скамьи с железными спинками, заканчивался кабинетом с лаконичной надписью “Следователь по особым делам”. “Да, это серьезнее, чем я даже предполагал”,  – подумал я и для того, чтобы предать себе хоть немного уверенности, несколькими глотками протолкнул шершавый комок вниз.
- Виталий Сергеевич? Здравствуйте! – дружески вспорхнул со своего места мужчина в элегантном светло-сером костюме с синим платочком в нагрудном кармане. – Садитесь, воды? Сигарету?
Он, наверное, раньше работал в отеле, подумал я, глядя на его красноватое, слегка блестевшее нездоровым глянцем лицо. Глаза следователя были обоюдоостры. Казалось, он уже знал меня сто лет.
Я, не здороваясь, повторил свой вопрос, заданный оставленным за дверью рукам.
- Напрасно, напрасно беспокоитесь. Мы всего лишь хотим с вами побеседовать.
Следователь, не снимая улыбку с лица, налил из графина воды и протянул мне теплый, слегка поношенный стакан.
Я глотнул враждебную мне воду и поставил стакан на стол. Следователь коснулся острием взгляда краешка стакана и уставился на меня в упор.
- Расскажите нам, Виталий Сергеевич, о ваших контактах. Начиная… - он посмотрел на календарь, висевший на стене под портретом главы государства. – Начиная со вторника прошлой недели. Сразу, как вы вернулись из экскурсии – помните, Музей Гражданской Обороны?
Мне стало не по себе. Я перевел взгляд с его пристальных зрачков на пол, где непонятно как залетевший сюда с улицы жучок безуспешно пытался перевернуться на лапки, раскрывая скользившие по плитке надкрылья. Вот так и меня сейчас повалят на лопатки и будут со злорадной улыбкой наблюдать, как я беспомощно сучу в воздухе ножками.
- Ну же, что вы, не стоит так волноваться. Вот, выпейте еще воды. Может быть, пройдемте на свежий воздух?   Следователь нажал звонок, и в кабинет вошел конвоир.
- Капрал, вы свободны.
Хозяин уверенных в себе рук щелкнул каблуками.
Следователь по пути на балкон устроил мне небольшую, но очень неприятную экскурсию по внутренностям жандармерии. То, что я увидел, произвело на меня глубочайшее впечатление. Это был очень грубый ход моего заботливого гида, хотя сам он наверняка считал, что ведет тонкую психологическую игру. Сначала мне казалось, что я иду вдоль цехов какого-то научно-производственного учреждения. За прозрачными офисными перегородками трудилась все та же молодежь, одетая в светлую униформу с головными уборами, немного переросшими обычную пилотку, но не дотягивавшими до поварского колпака. Что-то вроде шапочки хирурга, только с поперечной складкой по верху. Но что они делали там, за стеклами? Люди в форме старательно начищали, надраивали, раскладывали и расставляли сверкавшие холодным стальным блеском инструменты – щипцы, спицы, пилки, молоточки и прочую непонятного назначения утварь. Я вопросительно взглянул на следователя и в его глазах увидел тот же металлический блеск. Чуть в глубине на столе, похожем на больничную кушетку, происходило нечто ужасное – там, из-за спин и над колпаками склонившихся над кем-то людей, мелькали кроваво-розовые руки, ноги, потом снова руки  и опять ноги. Хорошо, что оттуда не проходил звук, иначе я прямо здесь же упал, как тот заблудившийся жук.
- Не правда ли, чистая работа? – с оттенком иронии спросил следователь  и, не ожидая никакого ответа, продолжил:
- Это раньше профессия палача была не в почете и считалась самой грязной работой. Сейчас молодежь идет сюда охотно. Мы хорошо платим, а они хорошо делают свое дело. Нет, они не пытают. Это не их задача, ведь не посвятишь каждого в тонкости того или иного дела. Они занимаются исследованиями. А идти к ним или не идти – выбор подследственного. Некоторым, -  он провел большим и указательным пальцами по уголкам своих чересчур бледных и  тонких губ, - некоторым хватает одного лишь присутствия при таком опыте.
Наконец, мы вышли на балкон. Перегнуться через перила и броситься вниз было моим первым желанием, но провожатый предвосхитил меня:
- Не стоит, здесь только три этажа, и вы всего лишь покалечитесь. Посмотрите, какая свежая листва – дожди не так часто случаются у нас в июле. Ну, так что с вашей встречей с гражданкой Незванской во вторник вечером? Вспоминайте, вспоминайте.
Я внутренне напрягся. Как, откуда они узнали? Нина была моей однокурсницей, и мы встретились с ней в кафе на Центральной набережной. Там находилось столько людей, что проследить кого-нибудь одного в этой огромной кишащей человеческой массе было равносильно поиску упавшей в траву монеты. Мы не виделись с ней с самой защиты диплома, после которой моя студенческая любовь навсегда уехала на родину.
- Так о чем вы говорили за столиком? – продолжал мой мучитель.
Да, она шепотом призналась мне, что ей здесь не нравится, и она с удовольствием уехала бы. А я, что говорил я? Да, про наши ценности, про нашу свободу. И еще про свои убеждения. И она тогда еще сказала, что страшно жалела потом о нашей разлуке. И еще она передала мне книжку, да-да, свою рукопись. Я обещал прочитать. Она и сейчас лежит у меня в номере на тумбочке под лампой. Женские стихи, чувственные и глупые. Я заснул на четвертой странице.
- Что же вы молчите?
- А что я могу вам сказать? Это личное, понимаете? Мы были…друзьями. Понимаете?
Следователь подмигнул-кивнул и закурил. Маниакально глубокая затяжка и легкий, долгий выдох через нос. Не терплю табачного, тем более такого дешевого дыма.
- Что она вам передала? Ведь она передала вам какой-то предмет? Список? Сведения? Не стройте из себя дурачка и из меня тоже. Вы же знаете, где она работает и кто ее муж.
Что за глупости – какое мне дело до ее мужа? Да, работает она по специальности. Инженер-конструктор. Ее всегда интересовали самолеты. Даже тогда, давным-давно, ее любимым аттракционом были самолетики. Теперь она строила новое крыло. Монокрыло какое-то. Я ничего в этом не понимаю, у меня был факультет менеджмента. А уж кто ее муж – этой темы мы касались только вскользь и только один раз, какой-то там профессор, разработчик каких-то дистанционных импульсов. “Муж объелся груш”,  – банально ответила она на мой вопрос о ее семейной жизни. Больше мы о нем не говорили, ей это было неприятно, судя по тому, какую она тут же скорчила гримасу.
- Это ее стихи, понимаете. Она их писала двадцать лет.
Не знаю, зачем я так разоткровенничался, со стороны, должно быть, похоже, что я хвалюсь своими успехами.
- Интересно, интересно. Так-так. Хорошо. Вот что, значит.
Следователь затянулся последний раз, высосав сигарету, как паук муху, и высморкался в свой синий платок.
- Завтра в девять ноль-ноль вы принесете эти стихи и положите на мой стол. Поняли?
Я не смог сопротивляться представителю власти. Пришлось оставить здесь до завтра свой паспорт. Я чувствовал, что нахожусь на крючке.

2.

Когда я вышел на улицу, все вокруг показалось мне зловещим. По мокрому шоссе ехали зловещие автомобили, в очередь на переход столпились зловещие пешеходы. Зловещие воробьи купались в луже на краю тротуара. На подоконнике дома напротив зловещая кошка следила за всем, что творилось внизу. Как я вообще оттуда вышел  - для меня теперь было самым зловещим вопросом. Как и почему – живой, невредимый и… согласный на все. Согласный сотрудничать, откровенничать, выворачиваться наизнанку. Принести ее стихи! А в окнах жандармерии было пусто, а там, внутри, копошились, как опарыши в трупе, молодые люди призывного возраста. Деловито, сосредоточенно. И руки, и ноги вздымались вверх, инструменты блестели и постукивали – клац-клац…клац-клац… Меня, наконец, вырвало посреди улицы прямо на этот мокрый, залитый мгновенным южным ливнем асфальт.
- Что с вами? Вам плохо? – тут же подскочили с боков прохожие и подхватили меня заботливыми руками. Я дернулся от этих рук, как от электрошокера, и побежал.
- Сумасшедший какой-то! Наверно, алкоголик! – услышал я вслед.
Куда я бежал? Я мог бы прибежать в наше консульство – но что я сказал бы там – спасите меня, дайте мне убежище? Но за мной же никто не гнался, никто не преследовал и не угрожал. И потом, я же добровольно согласился принести им то, о чем сам и разболтал. Ну кто тянул меня за язык? Какие, к черту, стихи? Зачем они им – какой из них прок? Я решил все ей рассказать. По крайней мере, так будет честно. Так и скажу – испугался, смалодушничал. Прости, милая.
Нина встретила меня, немного удивившись моему неожиданному визиту.
- Виталик, вот сюрприз! – сказала она, поправляя сбившуюся на лоб кудрявую прядь. – А я как раз только что закончила уборку. Да заходи, разувайся, присядь на диван.
Я потоптался на пороге, пытаясь собраться с мыслями и немного урезонить расходившееся в груди сердце. Я неловко скинул мокрые сандалии и прошел в прохладную прихожую. Нина жила на первом этаже старинного особняка, где даже в самую сильную жару было свежо. К тому же окна от солнца закрывали кроны густых платанов, растущих из чугунных решеток на тротуаре.
- Чаю, лимонаду? – спросила она, проходя на кухню. Я перевел дыхание и кивнул.
- Так чего тебе? Или покрепче? Виталик, ты что как не живой?
Нина вошла с подносом в руке, на котором стоял запотевший стакан с лимонным напитком.
Только сейчас я обратил внимание на ее гардероб – она уже успела переодеться в атласный халатик с коротким рукавом и весьма глубокими разрезами по бокам.
“У женщин одно на уме” – подумал я и опустошил дребезжавший о зубы стакан.
- Виталик, да что с тобой?  - снова спросила Нина и, не дожидаясь ответа, тут же плюхнулась мне на коленки.
У нас был сумасшедший секс – она так и сказала – сумасшедший. Хотя мне показалось все весьма заурядным. Наверно, потому, что думал я в это время совсем о другом. Мы лежали в кровати. Она курила, а я по привычке жевал кончик подушки.
- Виталик, ну скажи, что ты меня любишь, - попросила Нина, как просят своих мужей начинающие жены.
Я посмотрел на нее, на ее раскрасневшиеся щеки, на прилипшие ко лбу завитушки волос. Нина была моей первой любовью.
- Конечно, дорогая, я всегда тебя любил, - соврал я, но ей это понравилась – она расплылась в довольной улыбке и откинулась на подушку.
- Нина, я должен тебе что-то сказать.
Нина снова наклонилась ко мне, дыша мне в лицо никотином.
- Твои стихи, знаешь, их хочет почитать один…
Она села и запрыгала на матрасе как ребенок:
- Ты отнес их в издательство?
Я замялся и решил соврать:
- Да, один мой знакомый редактор, ты его не знаешь. В-общем, я тебе их не отдам скоро, он их должен кому-то там еще показать, ты не возражаешь?
- Конечно нет, дорогой, - и она навалилась на меня с никотиновыми поцелуями.
“Вот она,  - думал я, лениво отвечая на ее напор, - вместо того, чтобы отчитать меня за то, что отдаю ее сокровенные стихи кому-попало, радуется, что в ней признали поэтессу! Все они такие, эти поэты. Только и мечтают о славе, готовы выставить все напоказ, лишь бы стать известными. Ну, значит, и нечего переживать.”
На этой легкой волне я кончил второй раз, чего со мной давно не случалось. Нина назвала меня секс-гигантом, щеки ее порозовели еще сильнее, глаза стали совсем черными, а пот стекал каплями по ложбинкам на спине и груди. Первый поток я чувствовал руками, второй наблюдал воочию.
- Ну вот, уже ищешь часы, - упрекнула она, заметив мой мелькнувший в сторону взгляд. – Ладно, ладно, не оправдывайся. Надеюсь, завтра мы снова увидимся?
“Уже командует, - отметил я про себя с легкой иронией. – Не прошло и двух встреч. Представляю ее старикашку! Тоже, наверное, по веревочке ходит!”
- Да не молчи ты и не бойся. Мой только через неделю вернется с симпозиума. Не застукает.
“Знала бы ты, дурочка, как под вас копают и кто, не улыбалась бы сейчас”, - сказал я ей взглядом и стал прощаться. 

3.

Я вышел за двери прохладного подъезда. Зной уже окутывал кишевшую народом улицу. Местные возвращались по домам, туристы ходили из магазина в магазин. Цены здесь были такие, что обычному горожанину все эти бутики и гипер-супер-мини-маркеты приходилось обходить стороной. Местные ездили на материк за одеждой и другими товарами, а еду они покупали по специальным талонам в специальных пунктах выдачи продовольствия. Магазины же были частью туристической индустрии. Нет, торговали в них не за иностранную валюту или чеки, как когда-то в московских “Березках”. Наличные деньги можно было приобрести в обменниках по специально завышенному курсу. Гораздо выгоднее было приобретать их у себя на родине в коммерческих банках. Так все и делали, но деньги быстро кончались, и тогда навязанная дорогая услуга становилась единственной возможностью что-то купить. Правда, процветал и “черный рынок”, но такого рода сделки сурово пресекались – попавшегося валютчика ждал суд и срок. А сажали здесь надолго – под землю живым или мертвым. Живым – это значит на шахту.
В моих карманах как раз хватило мелочи, чтобы доехать на маршрутке до своего отеля. Там уже все “стояли на ушах”. Сразу у стойки администратора меня ждало все мое семейство – жена, теща и, конечно, мои детки – Саша и Шурик. Сегодня вечером я должен был вести их в цирк, и они уже полчаса томились здесь в ожидании своего папочки. Теща с женой, наоборот, собрались по магазинам, и я, таким образом, еще и нарушал планы посерьезнее, чем поход в цирк.
- Где ты шляешься? – не обращая внимания на дежурного рецепциониста, крикнула моя вторая совесть, как я называл свою половину. – Почему на звонки не отвечаешь?
- Вот, телефон сел,  - сказал я виновато и показал ей свой взаправду умерший гаджет.
- Какой же ты осел! - почти в рифму заключила она, сунула мне заранее купленные три билета и исчезла в сопровождении мамаши за стеклянными дверями гостиницы.
- Ну что, - обратился я к своим увлекшимся настольным футболом отпрыскам, - какой счет?
Саша и Шура были двойняшками . Саша - девочка, похожая на меня, Шура – мальчик, весь в маму, кстати, ее любимчик. В этом году они закончили второй класс на пятерки, за что, как мы и договаривались прошлой осенью, все поехали на море.
- Я выиграла! Нет, я! – наперебой тараторили мои упрямые Александры и чуть не подрались.
Честно говоря, мне гораздо спокойнее было бы отдохнуть в одиночестве, и то, что я уже два раза умудрился встретиться со своей бывшей однокурсницей, было просто удачей. Скорее всего, остаток отпуска я проведу как порядочный отец семейства. Так я размышлял, сидя на предпоследнем ряду старой цирковой арены, напоминавшей наш знаменитый цирк на Цветном Бульваре. Я смотрел, как внизу дурачатся два нелепых и скучных клоуна, как лениво перебирая лапами, с тумбы на тумбу взбирается старый усталый лев, как немолодая уже акробатка в белом трико тяжело вращается, вися вниз головой на канате. В цирке пахло зверями и кукурузными хлопьями, которыми хрустели все без исключения зрители младшего возраста. Когда на арену вышла укротительница змей с огромным серым питоном на плечах, у меня похолодело внутри – я вспомнил про завтрашнее утро. Под каким предлогом отпустят меня ранним утром одного на этот раз?
Ночь я провел беспокойно. Дети, которым, как ни странно, представление очень понравилось, долго не могли уснуть, играя то в клоунов, то в дрессировщиков, то в жонглеров. Я ворочался с боку на бок, периодически получая то локтем, то коленом от своей ворчливой жены. Наш номер был маленький, с советских еще времен – однокомнатный с перегородкой для второй кровати. Теща спала с детьми на двух спаренных кроватях в большей части, мы же за перегородкой. Естественно, ни о каком интиме и речи быть не могло, а тем более дела. Я вспомнил про суровую жизнь наших родителей в коммуналках – что-то похожее происходило сейчас со мной. Мне с трудом удалось заснуть под утро, и каково же было мое отчаяние, когда я, проснувшись в полдевятого, не смог обнаружить среди вещей в своем чемодане этой злополучной тетради!
- Что потерял? – как-то слишком безразлично спросила жена.
- Да так, ничего, носки не могу найти.
- Эти? – спросила она и вытащила из-за спины вирши моей горе-поэтессы.
- Отдай, это…стихи, это я пишу…по…по вечерам, - робко попытался отбрехаться я.
- Ха-ха-ха! – вульгарно, как обычно, засмеялась моя законница. – Не знала, что ты пишешь мужикам любовные послания. Враль! Это же не твой почерк.
Я понял, что терплю фиаско, и одним молниеносным движением выхватил у нее потрепанную тетрадь. Уже в дверях я столкнулся с возвращавшимися с завтрака тещей и детьми.
- Папа, папа, а кататься на катамаране! – услышал я вдогонку,  но только махнул рукой. Там, за дверьми, слышался и другой голос, поминавший мою мать.

4.

Жандармерия, казалось, работала в четыре смены. По крайней мере, мой следователь, такой же сверкающий и скользкий, как накануне, словно и не выходил из кабинета – даже порядок волос на его лысеющем черепе не был нарушен – та же череда слипшихся прядок и проплешин. Платочек приветливо синел из кармашка. Глаза заботливо укалывали любую эмоцию на моем лице.
- Принесли! Ну, хвалитесь, хвалитесь скорее! – и он протянул тощую, энергичную ладонь.
Я положил тетрадку на стол. Вместо нее я получил обратно свой паспорт.
Следователь ковырнул указательным пальцем обложку, нахмурил белесые брови, перелистнул страницу, другую, на всякий случай открыл тетрадь посередине и в конце.
- Так, ну что ж, на первый взгляд стихи. Но…Не торопитесь.  Экспертиза займет несколько дней. Знаете, мало ли что может быть между строк?
Это походило на маразм. Как я уже сказал, сам я заснул на четвертой странице. Ну какой там еще шифр? Что за бред? Обычные излияния графоманки-истерички, убившей свою молодость под пыльным крылом старого баклана. Неужели этот карьерист попытается что-то вычитать полезное для своего продвижения вверх? Но что-то серое и мохнатое снова стало подкрадываться к моей гортани. А вдруг???
- Можете идти. И вот что, Виталий Сергеевич. Вы, как порядочный семьянин и гражданин своей страны, должны вести себя более скромно.
- Что вы имеете ввиду? – воскликнул я.
- Мы имеем ввиду вашу вчерашнюю встречу с гражданкой Незванской. Понимаете?
- Как, вы следите за мной? Какое вы имеете право? Это моя частная жизнь! – понизив голос почти до шепота, гневно проговорил я.
- Оставьте вашу либеральную терминологию. Не забывайте кто ее муж! Не думаю, что вашей жене и детям понравятся подобные фотографии.
Он вынул из папки одну черно-белую фотокарточку, где в расщелине между полуприкрытых штор была запечатлена сцена откровенного характера. Никогда не видел себя голым в таком ракурсе.
- Откуда это у вас? – пролепетал я.
- То-то. Есть и другие, эта – самая приличная. Вас можно поблагодарить. Вы облегчили нам работу – теперь на жену профессора Н. у нас есть хорошая приманка!
Следователь протянул мне руку. Я дернулся, словно это была атакующая кобра.
- Зайдите через три дня – не забудьте! - напутствовал меня его заботливый, учтивый баритон.

5.

Надо срочно уматывать отсюда. Черт с ними со всеми, пусть разбираются сами. Впутали меня в свои интриги, а при чем здесь я? Я обычный турист, семьянин, приехавший в эту бедную, полунищую страну тратить свои пусть и не очень большие, но все же деньги, трудом заработанные, которые вольются сюда маленькой каплей в общий поток. Ведь таких, как я, приехавших за ностальгией, здесь тысячи и тысячи. Но, черт побери, неужели и они тоже испытывают такие же трудности, что и я? Неужели и их водили в этот “анатомический театр” на профилактическую экскурсию? Неужели и к ним в окна заглядывало всевидящее око и всеслышащее ухо прикладывалось к дверному полотну  их  спальни?
Первым моим желанием было тотчас поехать на вокзал и купить обратные билеты. Да, вы спросите, почему мы сразу не взяли билеты туда-обратно? Отвечу – здесь в два раза дешевле! Очень просто!
Я сел в маршрутку и через четверть часа был у касс. Отстояв очередь, я просунул в окошко свой паспорт и попросил билеты на завтра. Пожилая кассирша что-то долго искала в своей огромной тетради (что за пережиток!), потом щелкала костлявыми пальцами с опавшим маникюром по громоздкой клавиатуре и, поглядев на меня из-под кованой оправы очков с монументально выпуклыми линзами, вернула паспорт.
- Билетов нет? – осведомился я максимально бархатистым голосом.
- Отказано в выезде! – отрезала она сухо.
- Что значит отказано? Кем отказано? – подавился я своим возмущением.
- Молодой человек, вы здесь не кричите. Обратитесь в ваш отель, вам там все разъяснят.
Разъяснят? Что за уголовно-процессуальная терминология? Неужели мне что-то должны разъяснять, мне, гражданину великой…  Мои размышления были прерваны легким толчком в бок и последующим оттеснением от зловещего окошка билетной кассы. “А может быть оно и к лучшему, не нужно будет объяснять причину столь скорого отъезда своей праведнице”, - резонировал я.
В гостинице меня все же ожидал сюрприз. Вернулся я к обеду и, как обычно, расположился за крайним столиком, прямо над пляжем. Мои должны были прийти с минуты на минуту. Но ни через пять, ни через десять минут, ни через четверть часа никто не появился. Я бросил бейсболку на край стола и побежал в номер. Он был закрыт изнутри, и, пока я тарабанил в дверь, там явно что-то происходило. Чутье мне подсказывало, что за дверью скрывается нечто, способное изменить всю мою оставшуюся жизнь. Наконец защелкал замок и на порог вышел мужчина на голову выше меня, с косматой грудью, в кущах которой прятался роскошный золотой крест. 
- Что надо, земляк? – после некоторой паузы протрубил мне в лоб великан и нетерпеливо подбоченился.
Я, поборов оцепенение, оттолкнул его в сторону и ворвался в номер. На кровати, там, где еще сегодня спала моя теща с внучатами, натянув одеяло по самые брови, лежала посторонняя женщина.
Меня дернули сзади за шкирку.
- Земеля, ты не ошибся номером? - проревел мой не случившийся соперник и выкинул меня вон.
Я стукнулся о противоположную стену и посмотрел на номерок захлопнутой двери. Это не было ошибкой. Номер триста тринадцать. Так где же мои домочадцы?
- Послушайте, - постучал я в свой бывший номер.
В ответ раздалось столь грозное рычание, что я отпрянул и сиротливо побрел вниз.

6.

Дежурный рецепционист пожал плечами и передал мне конверт. Я распечатал его и – о ужас! – там лежала фотокарточка. Нет, не из спальни. Из кафе, где мы сидели с Ниной. На обратной стороне почерком моей вершительницы было написано “Осел!”
Я посмотрел на профессионально улыбавшегося молодого человека.
- Чего вы улыбаетесь? По-вашему, это смешно?
Служащий, не изменяя тона улыбки, протянул мне ключ от ячейки в камере хранения, откуда я извлек свой сильно облегченный чемодан.
Я набрал номер жены.
- Что, уже вернулся? Ну как там наша поэтесса? – как ни в чем не бывало, спросил меня весьма артистичный голос в трубке.
- Послушай, дорогая, вы где? – пошел я сразу на попятную. – Зачем ты сдала номер?
- А тебе-то он для чего – можешь переночевать и у своей Агнии Барто, - и я услышал ее резкий, как штормовой ветер, хохот.
- Мне не до шуток сейчас! Вы где?!  - заорал я в телефон.
В холле было мало посетителей, но два попугая в клетке страшно расчирикались, а рыбки в аквариуме сбились в один угол от моего крика. Люди же просто делали вид, что не замечают меня. Рецепционист тоже.
- Скажите, наконец, что все это значит? – обратился я к нему, немного отдышавшись. – Наша комната была забронирована на две недели.
- Ваша супруга, - все так же улыбаясь, доверительно сообщил он, - расторгла контракт и забрала оставшуюся сумму.
- А я? – в тон ему спросил я. – Мне-то что делать?
- Вы можете снять номер “эконом” на последнем этаже.
- Нет, подождите, а она ничего больше не оставила для меня?
- Только этот конверт, - заключил дежурный.
Полный расстройства, я вышел на улицу.  С чемоданом в одной руке и с дурацким конвертом в другой. Мне было жаль себя и очень хотелось вернуться в семью, но еще сильнее на родину. Я, взрослый тридцативосьмилетний мужчина, вдруг почувствовал себя маленьким мальчиком. Мне хотелось плакать. Почему, почему меня все бросили? За что? Я хочу домой, заберите меня отсюда!
Я бесцельно брел по набережной, глядя под ноги, натыкаясь на препятствия в виде идущих мне навстречу отдыхающих. Нещадное солнце изо всех сил палило сквозь тонкую ткань моей гавайской рубахи, влажный обруч бейсболки прилипал к голове. Наступало самое  неприятное время – полдень, когда город вымирал, словно ночной муравейник – все живое пряталось в тень, в норы, и даже пребывание в воде не спасало от испепеляющей, иссушающей, ослепляющей жары. Только автобусы и автомобили неутомимо мчались по городским улицам, да вездесущие служители закона – дорожные инспекторы, военные патрули и просто жандармы – все в белой форме, но с разноцветными, в зависимости от ведомства, головными уборами, стойко и самоотверженно несли службу. Я снова достал телефон и нажал на последний вызов. Гудки на другом конце прекратились, и автоответчик известил о том, что абонент в данный момент недоступен и попросил оставить голосовое сообщение. Как обычно в таких случаях, я нажал на отбой. Она ни за что не будут теперь со мной разговаривать, подумал я о жене. Но куда же они пропали?

7.

Я вынужден был напроситься в гости к Нине. После того, как в первый же вечер меня, устроившегося со своим чемоданом на ночлег в городском парке, чуть снова не забрали в жандармерию. Пришлось соврать, что я жду поезда.
- Почему не на вокзале? – поинтересовался совсем еще зеленый мальчишка в мешковато сидящей форме. Его напарник, не по южному полный очкарик, уткнувшись носом в мой паспорт, промурлыкал неожиданно тонким голосом:
- Виталий Сергеевич, пройдемте!
- Ребята, э-э-э, товарищи,…э-э-э, господа, - попытался я как можно более радушно отбиться. – Ну, заснул, сморило меня от жары… Отпустите?
И я достал из чемодана блок импортных сигарет.
Новобранцы переглянулись, взяли по две пачки, сунули их в карманы штанов  и, шепнув: “Мужик, давай, топай скорее на свой поезд”, быстро ретировались.
Я, так же не медля, подхватил чемодан и зашагал по направлению к знакомому особняку.
- О, я тебя так рано не ждала! – удивилась Нина, открыв дверь. – Что-то случилось?
Она смотрела то на меня, то на чемодан.
- Уезжаешь уже?
- Ты же хотела сегодня встретиться. Уже полпервого. Вот я и пришел! – хотел пошутить я, но вышло как-то грустно.
- Виталик, ты что, ушел от жены? – округлила она свои воловьи глаза, отчего они стали просто огромными. – Садись, да поставь ты этот чемодан. Рассказывай, что случилось.
Мы прошли в столовую.
Я не знал, что рассказывать, и как-то глупо сидел на мягком стуле, зажав ладони между колен.
Я понял, что влип, и придется выложить все, как есть. И не только про стихи, но и про фотографии. Будь что будет. По крайней мере, она что-нибудь сумеет предпринять до того, как на них накинут петлю и станут душить. Если у ее мужа такое громкое имя, значит, есть и связи,  и не только за рубежом, но, может быть, и в самих органах. Но кто тогда в этой ситуации я? Просто болван, жалкий казанова, возомнивший себя этаким заграничным мачо?  Я подумал, что вот уже второй раз за два дня мне приходится оправдываться, словно нашалившему мальчишке, только для того, чтобы избежать наказания.
Нина выслушала мой рассказ достаточно стойко, выкурив пару сигарет. Взгляд ее больше не был коровьим, напротив, она напоминала медузу Горгону, вот-вот готовую превратить меня или любого другого в камень. Я виновато заметил про себя, как она сразу постарела.
- Покажи это, - сухо сказала она и требовательно протянула руку.
Я расстегнул молнию под крышкой чемодана и подал ей злосчастный конверт.
- Так, понятно. Этот служака решил сделать себе карьеру. Ничего, посмотрим, как он запоет!
Нина нервно заходила по комнате от окна к двери, дымя третьей сигаретой. Те, что курила она, были тоже импортные. Я закурил за компанию.
- Будешь спать здесь, - показала она на небольшую оттоманку в углу столовой. – И запомни – между нами ничего не было. Поживешь у меня, послезавтра заберешь у него мою тетрадку, и… - она вдруг отвернулась, затряслась, плечи ее задергались, я услышал один только всхлип, потом она выпрямилась, отерла рукой лицо.
- Спокойной ночи!
Я так и лег, не раздеваясь на свое неудобное ложе, подставив под ноги чемодан.

8.

Не спалось. Я вспомнил Подмосковье, конец лета, уже прохладные вечера, тяжелые, поникшие травы, испускающие тот особый, росистый предосенний аромат, механически безучастный ко всему стрекот саранчи в малиннике, сплошные, заливающие молоком низины и водоемы туманы – как мне не хватало сейчас этого ощущения своей земли, своего дома. Я устал от вида выжженной степи. Сухой, не остывающий даже в ночи воздух душил меня, треск наводнивших город цикад не давал покоя.
В соседней комнате лежала чужая мне женщина. Хотя у нас с ней завязались самые тесные отношения, теперь о них не то что придется забыть, а даже неприятно вспоминать. А где-то, точно не знаю, спала другая – моя собственная жена. С моими детьми и тещей. Моя правильная жена. Моя гордая половина.
Почему я не любил ее – я не мог ответить даже себе самому. Зато мог без запинки перечислить все то, что меня в ней не устраивало. Единственное, что я ценил в ней - ее кристальную честность, но и то с черной завистью, ибо сам таковой не обладал. Но и здесь я пытался найти изъян, постоянно мониторя ее телефон в поисках компрометирующих ее контактов, СМСок, звонков, однако, ничего не находил, кроме переписки со мной, с мамой и еще с двумя-тремя подружками. После этого я думал, что и все ее недостатки, которым я периодически устраивал ревизию, не имеют под собой никакого основания, кроме моего частного мнения. В такие моменты я проникался жалостью к ушедшей любви, вместо которой осталась только обязанность жить вместе, чтобы растить детей. Ведь была же любовь тогда, в тот первый, медовый год? Доказательство тому – мои замечательные Сашки. Какой же я действительно осел!
Нет, надо же, наконец, заснуть. Из соседней комнаты доносились едва различимые звуки, не звуки – полутона, как будто там тихонько шептали, дышали, поскуливали хором. Может быть, это не выключенный телевизор, а может быть это Нина во сне…
Я сидел на экваторе планеты Плутон и смотрел, как в небе проносится огромный, гораздо больше Луны Хорон, но так же, как и Луна к Земле, повернутый ко мне всегда одним боком. Я чувствовал его притяжение нутром – под моей ледяной кожей ходуном ходила жидкая вода. Рыбы, населявшие ее, причудливые, не такие как в море, тыкались змеиными мордами в километровую корку льда. Рыбы хотели пробить ее, но им немного не хватало массы. Хорон помогал им своей гравитацией, но лед, хоть и растрескивался кое-где, не выпускал наружу своих пленниц. Где-то далеко суетливо носились другие планеты вокруг маленького Солнца. Плутон с Хороном делили место здесь, на далекой орбите, которая казалась им центром мироздания, стремясь вырвать друг у друга внутренности… Холодно…Жарко…Хоть немного воды…

9.

Я открыл глаза. Было уже светло. Нина стояла надо мной со стаканом воды в руке. В другой она держала пакетик со льдом.
- Что за чушь тебе снится? – спросила она, кидая в минералку трескающийся лед. – Рыбы какие-то, внутренности. На, пей.
Я сел, подтянул упавшее на пол одеяло и взял стакан. Местная минералка была довольно приятна на вкус.
- Так, снилось что-то про рыбалку.
- Кофе, чай? – спросила она. Я поглядел на ее припухшее лицо. Кажется, она не отошла от вчерашнего.
Пока она варила кофе, я умылся, привел себя кое-как в порядок. Мы сели за стол. Нина не стала трогать занавески.
- Знаешь, они используют эти, как их, дроны. Сейчас у них дроны везде. Извини, я сама виновата, что оставила тогда краешек штор не задернутым. И свет надо гасить, когда занимаемся … этим.
Я снова удивился. Как она может думать об этом, когда тут такое? Неужели она меня сейчас снова потащит в постель?
Я отхлебнул превосходный кофе и закурил. Нина вытащила тосты, достала масло и икру. “Хорошо живут”, - подумал я.
- Это мой муж получает. Помнишь, как у нас это тогда называлось – заказ. Здесь это и теперь так называется.
Она размазала масло, мгновенно впитавшееся в горячий хлеб, и положила сверху ложку черной икры.
- Бери.
- Послушай, Нина,  теперь у тебя будут из-за меня проблемы? – спросил я, после того, как мы пять минут молча хрустели тостами.
- А, пустяки. Сейчас пойдем прямо к этому остолопу и все решим. Он не знает, под кого копает. Мой муж его просто раздавит, как муху. Только я тебя прошу – ты был у меня, мы читали стихи, ты – литератор и хочешь издать их у себя на родине. Больше между нами ничего не было. Договорились?
Я пожал плечами и кивнул:
- Конечно, Нина, как скажешь.
- Ну вот. А семью твою мы найдем, не беспокойся. У меня подружка в Гостуризме работает – разыщем моментально. Главное, все успеть сделать до приезда моего старичка, - улыбнулась она и похлопала меня по руке.
- Нина, а скажи – ты счастлива? – спросил я, не знаю зачем. Может быть, мне так легче будет забыть все, что между нами было?
- Конечно, Виталик. Ты разве не видишь – у меня все есть. Работа, муж, дом, машина – все, что нужно. Детей только нет, ну это не обязательно для счастья. Я свободна, понимаешь?
- Как ты можешь быть свободна здесь? – я даже привстал и развел руками. – Это же черт знает что – за вами тут следят, а ты говоришь – свободна?
- Да ну и что? Пусть следят. Мы – неприкосновенны, понимаешь. Это вот ты испугался. Тебе не дает покоя, видимо, твоя генетическая память. А я знаю – это ерунда. Следят, ну и что? Они за порядком следят. Это нормально. Ты разве не заметил – большинство людей, кроме вас, приезжих, ходят с видеорегистраторами. Все в реальном времени транслируется на пульт Комитета Общественного Контроля.
- Знаешь, я не обратил внимания. Где они их носят?
- Ну ты как из джунглей. Линза, обычная линза. И маленький чип. У каждого на руке браслет, который не снимается без разрешения участкового. Все. Мы первые в мире, кто это внедрил. Это сразу изменило людей – их действия, общение стали абсолютно корректными. Никому даже в голову не приходит кого-нибудь оскорбить. Все приветливы и вежливы. Продавцы в магазинах, пассажиры в автобусах. И поверь, ты можешь чувствовать себя абсолютно спокойно, не нарушая порядок.
Я посмотрел на всякий случай в ее глаза – нет, похоже Нина была все-таки без линз.
- Да не смотри ты, я же сказала – большинство людей, но не все.
Зато на какое-то мгновение вместо линзы я увидел что-то пострашнее – блеск, металлический, змеиный блеск.
- Тьфу ты! – не удержался я.
- Что, что-то в кофе попало? – ничего не заподозрив, спросила она.
- Но это же невозможно - так жить! – вскричал я. – Ты понимаешь, у человека должна быть свобода, своя, личная свобода. Ракушка своя, чтобы спрятаться в ней от всех, остаться наедине с собой, понимаешь?! Что тут с вами произошло за эти годы? Почему у вас в жандармерии препарируют людей, словно лягушек? Как вы можете жить рядом  с этим?
- Виталик, ты о чем? Кого препарируют? – Нина сделала такое глупое лицо, как бывает у девушек, когда они смотрятся в зеркальце.
- Ты что, ничего не знаешь? Сейчас мы пойдем в жандармерию – сама все увидишь.

10.

Следователь по особо важным делам был явно ошарашен. Как ни пытался он придать блеск своим бесцветным глазам, что-то мутное, типа начинающейся катаракты, делало его взгляд слегка рассредоточенным, как у статуи.
- Так вы говорите, только литературные вопросы. Э-э-э…вопросы стилистики и ничего более? – спросил он  как-то криво, с сожалением, улыбаясь.
Нина была выше его на полголовы в своих высоченных туфлях на платформе.
- Да, вы правильно меня поняли. Виталий Сергеевич видный литературный деятель. Он по достоинству оценил мои произведения и хочет издать их в Москве, - повторила она и посмотрела на меня. Я кивнул.
- А как же фотографии? – не сдавался следователь.
Нина посмотрела на веер из разложенных на его столе снимков.
- Хм, хорошо работают ваши…– (при этом удав довольно вытянул шею), - ваши редакторы. Знаете, в моей дизайнерской лаборатории и вас можно представить в разных сюжетах – выбирайте – ню, портрет, жанр, пастораль. Или вы предпочитаете коллаж? – и она засмеялась своим коронным смехом.
- Позвольте, но ведь это подлинники, - деланно обиделся удав. - У нас есть все исходники, с датой, временем, показаниями свидетелей, наконец.
- Подлинники или не подлинники – пусть разбираются эксперты, а вот за подлость и клевету вы можете ответить. Я иду к вашему руководству!
Нина взяла сумочку и направилась к выходу. – И вот еще что. Тут у вас какие-то…опыты? Имейте ввиду – у моего мужа хорошие связи в вашем ведомстве, а в другом, которое вы так не любите, отличные связи. Я говорю про КОК - Комитет Общественного Контроля. Будьте уверены – вас отсюда кокнут моментально!
- Подождите, не торопитесь, Нина Витальевна, - удав, кажется, овладел собой. Мне показалось, что она где-то переиграла, как часто бывает с женщинами, и следователь это понял. – В чем вы видите клевету? Мы только лишь пригласили господина Потукова(это моя фамилия) на дружескую беседу. Вот ваша тетрадь. А фотографии… они останутся здесь. Так что не беспокойтесь и можете забрать вашего друга.
При этом удав гадко хмыкнул.
Нина понимала, что дальнейший разговор не имеет смысла, и вышла. Я немного помешкал и двинулся следом за ней. Удав, провожая меня до двери, удовлетворенно потирал вспотевшие руки. Когда он протянул мне свою мерзкую цепкую ладонь со словами “Не забывайте нас!”, я брезгливо отдернул руку. Вслед я услышал его бархатный баритон:
- Привет семье, Потуков!
- Что ты здесь видел, где это? – все еще не поборов в себе возмущение, спросила Нина.
- Нина, пойдем отсюда скорее. Я вспомнил кое-что еще, - шепотом сообщил я. Мы вышли на улицу и взяли такси. Я рассказал ей, что они подозревают ее в передаче мне каких-то секретных документов.
- Потуков(она первый раз назвала меня по фамилии), у тебя совсем нет логики, хоть ты и мужчина. Но уж у этой ищейки логика есть. Подумай, потащилась бы я с тобой к нему в логово, если бы между нами было такое? Ну какой шпион со своим агентом вместе заявятся в жандармерию? По крайней мере, это он теперь точно не станет раскручивать, иначе на него повесят клеймо тупицы его же коллеги.
(Я, кажется, покраснел, приняв это клеймо и на свой счет).
Она, сжав кулачки, продолжала:
- Нет, я все-таки проучу этого подлеца. Как там его фамилия – Ужаков?
- Да, кажется так, хотя больше ему подходит Удавов, – вновь мрачно сострил я.
Мы приехали в офис ее туристической подружки. 
Туризм в их стране был полностью взят под опеку государства, как одна из системообразующих отраслей экономики. Офисы Гостуризма располагались повсеместно, являясь одновременно и чем-то вроде посольства, и банком, и, конечно, собственно туристическим бюро. Подружка Нины была ее полной (в буквальном смысле) противоположностью, едва помещавшейся в уставшем от напряжения офисном кресле. Ее громадный бюст возлежал на столе, заваленном кучей открыток, буклетов, карт и схем проезда по главным маршрутам и  достопримечательностям их гостеприимного края.
- Здравствуй, дорогая!
Бюроктрисса встала, при этом кресло, облегченно скрипнув, поднялось на полметра вверх, и две подружки звонко поцеловались  в воздух – чмок-чмок.
- Твой? – подмигнула толстуха, рассмотрев меня с ног до головы выпуклыми, как теннисные шары, глазами.
- Одноклассник, приехал с семьей к нам на отдых в первый раз. Заблудился! – Нина протянула подруге пачку сигарет. Обе тут же закурили и в молчании сделали по три затяжки.
- Кофе?
- Нет, только что пила.
Туроператор со скрипом раскрыла свой термос и налила в чашку еще дымившийся напиток.
- А я люблю под сигарету, - прогудела она и села снова на свое утлое креслице.
- Ну, что у вас там, в Москве делается? – спросила она меня, и я даже наклонился вперед от неожиданности.
- А на мне где-то написано, что я москвич?
- Виталик, у нашей Нонночки глаз пристрелян. Она вашего брата отличит из тысячи приезжих, - рассмеялась Нина, перемигнувшись с Нонной.
- Москва стоит, что ей сделается? – дежурно ответил я.
- Все вы, москвичи, такие скрытные и гордые. Не зря вас везде не любят. Ну ладно, что там у вас стряслось?
- Нонна, он … жену потерял с тещей.
Обе прыснули. Нина продолжала, еле сдерживая приступ смеха:
- И с д…двумя д-деть-ми!
Когда обе успокоились, Нонна пробила мою и тещину фамилии по своей базе и выдала адрес – Портовая, 32, гостиница “Волна”.
- Ну вот и все, а ты переживал! – фамильярно заключила Нонна и затушила сигарету о голову стоявшего на ее столе бюстика человека во френче.
- Откуда у тебя этот антиквариат? – спросила Нина.
- Вчера раскопали в архиве. Представляешь, прятали, сволочи, в коробке от чайника. – Нонна еще раз придавила бычком бронзовую макушку. – Им еще орехи хорошо колоть, грецкие. Хочешь?
- Нет, нет, мы пойдем, пока! – Нина сделала ручкой и поцеловала воздух перед собой.
- Какие вы тут идейные! – удивился я, когда мы вышли на жаркий тротуар.
- Уж какие вы идейные, я лучше промолчу, - парировала Нина, подмигнув мне. – Ну что, полетишь к своей злюке? Или махнем на море?
Второй вариант был заманчивым, но мне не терпелось найти своих. Я не на шутку испугался последних слов удава.
- Давай в следующий раз, ага?
- Ну как знаешь! – и Нина развернулась на каблуках. Я посмотрел на ее удалявшуюся стройную фигуру, на виляющие бедра и гордо вздернутые плечи. Она все еще была хороша!

11.

В “Волне” их не оказалось.  Они покинули гостиницу сегодня в десять не только потому, что заведение не располагало к курортному отдыху, ведь это было обычное “совковое” пристанище на приезжавших с материка инженеров и служащих морского и речного флотов. В приемной сказали, что моя жена заказала билет на дневной теплоход класса река-море, отправлявшийся в круиз до самых верховьев Волги.  У меня еще был шанс поймать их в порту и во всем покаяться. К несчастью, в моих карманах совсем не было наличных, а карты в транспорте не обслуживались.  Я сел в первый же троллейбус, наполненный до отказа туристами и горожанами, и притаился в самом конце, надеясь прокатиться зайцем.
- Гражданин, ваш билет! – меня отвлек требовательный голос от созерцания болтавшихся за стеклом веревок и монотонного движения контактных штанг троллейбуса. Я вздрогнул и обернулся. Передо мной стоял парень с синей повязкой на рукаве. Отполированный значок контролера уверенно блестел на груди.
- Понимаете, у меня нет мелочи, вот только карта, - протянул я ему свою “Визу”.
- Проезд без билета является административным нарушением, - заученно продекламировал он. – Пройдемте на выход!
Я был неприятно раздосадован тем, что один из всей толпы пассажиров оказался безбилетником.
- Пройдемте в жандармерию для составления протокола.
Молодой человек бесцеремонно взял меня за локоть и повел через дорогу. Я снова оказался у этого ставшего мне ненавистным мрачного здания.
- Постойте, а можно без протокола, сейчас в банкомате я обналичу деньги и заплачу?
Контролер был непреклонен:
- Только после составления протокола!
- Понимаете, - взмолился я, - у меня семья, они сейчас уплывут.
- Ничего, поплавают без вас, - не понял он. – Идемте!
И он так больно сжал мое плечо, что я даже скривился и дернул рукой.
- Оставьте, я сам пойду! – огрызнулся я.
Я шагнул за неприветливые массивные двери.
- Так это вы, - глянул поверх очков тот самый дежурный.  – Зачастили вы к нам, уважаемый. Опять вызвал следователь?
- Оформите как безбилетника! – доложил контролер и сообщил дежурному номер своего жетона.
- Хорошо, вы можете идти.
Я думал только об одном – не попадаться на глаза змею. Дежурный достал папку, в которой лежали административные протоколы.
- Куда следовали? – спросил он, списав мои паспортные данные.
- В порт, - просто ответил я.
- Почему вы не взяли билет?
Ответив на все полагавшиеся вопросы и получив квитанцию на выплату штрафа и оплату билета, я уже шел к дверям, как вдруг столкнулся лоб в лоб с Ужаковым.
- А, вот и вы! – вскрикнул он от неожиданности. – Как кстати! А я вас искал, послал за вами в отель. А вы и тут как тут!
Я не знал, что ответить. Предательская дрожь в ногах и ком в горле сделали меня абсолютно покорным. Я просто боялся его, я боялся всего, что сейчас будет, даже не зная, чего конкретно и почему. Это был животный, заячий страх.
Мы снова сидели в его тесном кабинете. В первые три посещения я был настолько сосредоточен на самом следователе, что не заметил, насколько его логово напоминало змеиное дупло. В кабинете не было окна. Ни одной выступающей части стены. Только стол и два стула. Здесь не хранилось никаких бумаг, кроме тех, что лежали в столе. Да это собственно, был не кабинет, а…
Я получил звонкую затрещину и удар в нос. Кровь хлынула на мою пятнистую гавайку. Почувствовав во рту соленый вкус, я с яростью бросился на удава. Он ловко отскочил назад и ударом ноги опрокинул меня навзничь. Я больно ударился головой и скорчился на полу. “Что же это со мной?– подумал я. – Это же невозможно! Что происходит?”
Прикрыв рукой разбитый нос, я  стал подниматься. Удав отхлебнул воды из графина, протянул стакан мне, правда уже без той дьявольской улыбки и нажал на кнопку звонка.
- Отведите в бокс номер тринадцать, - велел он подошедшему капралу.
- Как, как номер тринадцать? – беспомощно и глупо запротестовал я, подталкиваемый здоровенным капралом.

12.

Мое новое пристанище оказалось ничуть не больше кабинета следователя. Только здесь не было стола, по двум стенкам в два яруса стояли железные нары, посередине высоко под потолком сверкало оконце, спрятанное в глубокую нишу. На нарах слева сидел сутулый человек и разгадывал кроссворд. Правые нары были пусты. Человек поднял лицо, и я увидел черные орлиные глаза, смотревшие из-под кустистых  бровей, седую аккуратно стриженную бородку и усы. Точно такое лицо я видел на стене у Нины. Это был ее муж.
- Здравствуйте, молодой человек, будем знакомы – Николай Николаевич Незванский.
- Виталий…Сергеевич.
Я протянул дрожавшую еще руку и пожал сухую ладонь профессора.
- Вы так на меня смотрите, как будто знаете меня, - заметил он. Я был поражен его проницательностью.
- Да нет, просто вы – известный человек, - соврал я. – Я видел ваш портрет в газете.
- Вот как, в какой же? Насколько я знаю, до сих пор моя персона не афишировалась. Неужели, за эти три недели, пока я сижу здесь, обо мне заговорила пресса? – старик встал с кровати и прошелся по камере.
- Затекают ноги. Очень трудно ничего не делать.
- А за что вас определили… сюда? – спросил я.
- Если бы я знал, молодой человек. Если бы я знал. Все, что делается вокруг, имеет какую-то ускользающую от меня логику. Вы не заметили, как тяжело здесь дышится?
Я потянул воздух разбитым носом и засопел.
- Вы меня не так поняли. Я в переносном смысле. Вот вы приезжий. Скажите, что вы здесь ощущаете сильнее всего? – профессор посмотрел на меня изучающе, как на подопытного кролика.
- Как вам сказать…Теперь я ощущаю, что я попал в капкан.
- Вот именно! Вы приезжаете сюда за ностальгией. Не так давно случилась трагедия – мы все вдруг потеряли Родину, стали иностранцами в своей собственной стране. Особенно это заметно у вас там, в Москве. Небоскребы, дорогое машины, новый средний класс – с одной стороны, и они – властители умов – с другой.
- Простите, профессор, вы кого имеете ввиду? – озадачился я.
- А вы как думаете? Писателей? Поэтов? Может быть, музыкантов? Нет, нет и нет! Владельцев чебуречных. Хозяев чайханы. Вы же знаете, через какой орган ведет путь к сердцу. Так вот, и к мозгу ведет тот же самый путь. А здесь нам удалось сохранить тот самый уголок, заповедник. И вы приезжаете к нам, как домой. Как блудные сыновья возвращаетесь в родительское лоно. А здесь все совсем не так, как кажется!
Профессор говорил шепотом, боясь, что наш разговор услышат.
- Да-да, Николай Николаевич, я это теперь знаю.
Профессор посмотрел на меня с сочувствием и сожалением.
- Вы еще не все знаете, дорогой юноша. Я уже старик, и мне жалко только, что уже ничего нельзя вернуть. Мы и здесь наткнулись на фактор желудка. Наша идейность превратилась в товар. Кто более ретив, тому достается лучшая пайка.
- А как же питон? – спросил я. – А эти молодые фанатики со скальпелями в руках?
- Ах, вы видели это? – профессор потер глаза. – Это и есть результат излишнего биения копытом. Они создали репрессивную машину, базирующуюся на тотальном контроле. Лишь только избранные не носят линз. Особо доверенные. У них на руках тоже браслеты, но это пустышка, для отвода глаз. Остальным вживляют чип, здесь, в жандармерии, без наркоза. Чтобы люди чувствовали эту боль и помнили, что второй раз им вживят его опять без наркоза. Это самая лучшая гарантия послушания, все как у домашних животных.
- А я думал, там пытают, - протянул я.
- Зачем? Пустое живодерство никому не нужно. Это не рационально.
Мне стало страшно неловко перед этим умудренным человеком. То, что висело у меня на душе, было нестерпимо. Я вдруг захотел все рассказать ему про меня и Нину, но он опередил меня.
- Я все знаю, молодой человек, и зла на вас не держу. Я уже стар и все, что хочу теперь, это только чтобы ее оставили в покое. Мне приписывают предательство, передачу секретных данных через нее и вас. Какая глупость! Но  я не могу доказать обратное! А вы ведете себя неадекватно. Перестаньте бояться и согласитесь на это.
- На что? – вскрикнул я.
- На сканирование, по-старому - полиграф.
- Да как же так, я же гражданин другой страны. У вас тут свои разборки, но при чем здесь я?
Профессор стал строгим.
- Не будьте мальчишкой и впредь дорожите тем, что у вас есть. Сумели напакостить, так имейте смелость отвечать. А она – женщина. Что с нее взять?
Старик снова присел, вытирая повлажневшие глаза.
- Простите, простите меня, я согласен!
Щелкнул замок в двери, и на пороге появился следователь Ужаков.
- Ну вот и разобрались. Поздравляю. Не будет никаких полиграфов, - чрезмерно радушно объявил он. – Я не сомневаюсь в искренности сказанных вами слов. Вы оба свободны. Вы, дорогой профессор, можете возвращаться к своей молодой жене с симпозиума, а вы, мой неотразимый Казанова, сегодня же отправитесь домой, в Москву, и никогда, запомните, никогда сюда не вернетесь. Пока, по крайней мере, я служу в этом учреждении.
Злая ирония следователя была последней пощечиной нам обоим. На его самодовольном лице застыла стеклянная улыбка человека, довольного собой, своей работой и жизнью в целом. Дело, которое ему поручили, было быстро раскручено и так же быстро скручено, благодаря порядочности пожилого профессора и моей инфантильности. Во-первых, никто не пострадал и, во-вторых, безопасность республики была соблюдена. Его острые глаза словно буравили дырочки на погонах под очередные звезды.

13.

Самолет набирал высоту. Через два часа я приземлюсь в Домодедово, где, наверное, будет лить дождь. Он смоет пыль странствий с моей души, а вместе с ней охоту возвращаться в прошлое и эту дурацкую ностальгию. С женой я как-нибудь помирюсь. Все-таки какая она у меня правильная и честная. Несомненно, она лучше меня. И мои дети, мои милые Шурки, мои непоседливые Александры – они тоже умницы, все в маму. И даже теща – душа-человек. За ними я как за каменной стеной. Пока они едут по Волге, я подготовлю наш дом. Сделаю, наконец, ремонт, сам, своими руками. Детям куплю велосипеды, себе тоже, может быть, если хватит денег, и жене. А лучше – машину! Да, непременно. Мы будем ездить в отпуск по нашей земле. Больше никаких заграничных курортов!
Сквозь шум турбины в заложенных ушах я услышал голос пилота:
- Уважаемые пассажиры! Вас приветствует экипаж самолета Боинг 737 и я, командир корабля Петраков Виктор Иванович…
После завершения традиционного обращения к пассажирам, стюардессы разнесли ужин. С удовольствием поев отечественную пищу, я сладко задремал.
Последнее, что я почувствовал, прежде чем окончательно провалиться в сон, была страшная высота и обжигающий холод…


Рецензии
Хорошо написали!

Григорий Аванесов   04.04.2019 09:04     Заявить о нарушении
Благодарю, Григорий!

Альберт Горошко   04.04.2019 21:20   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.