Кругосветка на китобойном охотнике

(Дневник Контрабандиста-2)

По возвращению из очередного отпуска я получил направление на китобойную флотилию «Советская Украина». Приключения, предлагающие опасности, всегда вызывают зуд у авантюриста. Сейчас я чувствовал это, под кожей. Утром следующего дня поезд уносил меня из шумной Одессы. Еду в Севастополь, там в сухом доке морского завода стоит мой кораблик. Весь день за окном мелькали степные пейзажи юга Украины, с подсолнуховыми полями и арбузными бахчами. Лето в разгаре, на станциях и полустанках местные хозяюшки предлагали домашние румяные пирожки с вишнями, душистые яблоки и помидоры, ведрами. Я хрустел яблоками и читал брошюрку, которую перед отьездом нашел в библиотеке нашего управления. Иллюстрированная книжечка об истории китобойного промысла в СССР представляла несомненный интерес.

После большой войны победители делили трофеи. В числе прочих Советскому Союзу досталась немецкая китобойная флотилия «Викингер», с 15 малыми китобойцами-охотниками. Корабль-база водоизмещением в 28 тысяч тонн имел пять палуб. Экипаж китобазы составлял 350 человек и на каждом малом охотнике было еще по 35 моряков. Трофейную флотилию перегнали в Одессу и переименовали, назвали «Слава». Спустя год флотилия отправилась в первую антарктическую экспедицию. Капитаном был назначен ветеран «Челюскина» В.И.Воронин, а обучали русских китобоев этому промыслу норвежцы - гарпунеры, мясники-живодеры и жировары. В первые годы экипажи судов флотилии были наполовину укомплектованы норвегами, а позже, с вводом в строй других советских флотилий, ограниченное количество специалистов-норвежцев брали на борт в Кейптауне, там же пополняли припасы, добирали воду, топливо и шли дальше, в Антарктику, на промысел.

Один рейс «Славы» уже в начале 1950–х годов дал более 80 млн рублей прибыли, спасибо товарищу Гитлеру. Впрочем, товарищем он считался лишь до 22 июня 1941 года, до того как официальной нотой известил своего кремлевского комрада о том что собирается на него напасть. Ноту германский атташе вручил всего за пять часов до нападения в ночь на воскресенье, поэтому никто в Кремле не поверил, что в выходной день религиозные немцы начнут безобразничать.
А многие красные командиры высокого ранга и вовсе отсутствовали, по причине пьянки на рыбалке. Подозрительный Сталин даже отдал приказ расстреливать всех перебежчиков с немецкой стороны, как провокаторов. Потому немцы оказались полностью виноваты в случившемся, ибо если бы фюрер вручил своему кремлевскому другу ноту в пятницу, так может быть и не было миллионов пленных русских солдат. Впрочем, пусть орденоносные историки в этом разбираются.   

В первом рейсе «Славы» было добыто 384 кита, во втором - 820, в третьем добыча уже превысила тысячу китов. В 1947 капитан-директором флотилии был назначен А.Н.Соляник, опытный капитан, который принимал флотилию у англичан и перегонял ее на Черное море. Он командовал «Славой», а потом ему добавили еще одну, новую флотилию. Так что Алексей Николаевич был одновременно капитаном двух флотилий – «Славы» и «Советской Украины» и успешно справлялся со своим хозяйством. Вертолет – это еще один военный трофей, подарок Гитлера. Вертолетов в годы войны не было ни у кого в мире, кроме немцев. А после войны одна из трех уцелевших машин досталась Сталину и его конструкторам. Капитан Соляник предложил использовать вертолёт для поиска китов и результативность охоты выросла вдвое. А говорят что война не несет прогресс. Еще как несет! 

Китобойный промысел рассматривался руководством СССР как важное подспорье для экономики. По оценке Соляника, один рейс флотилии заменял забой более 2 миллионов голов овец. Кашалотовый жир применялся в текстильной и химической промышленности, спермацет кашалота и амбра - в парфюмерии и косметологии. Из мяса китов производили колбасы, консервы, из печени вырабатывали лечебные препараты, в частности, инсулин. Костяная мука добавлялась в корм животных и птицы.

После каждого рейса в Одессе флотилию встречали трибуны чиновников, оркестры и награды. Встречали с помпой и по той причине, что коровы, хрюшки и овцы упрямо не желали размножаться в социализме. Поэтому для убоя морских животных было решено построить еще три флотилии.
В 1956 году в СССР были разработаны дизель-электрические китобойцы. Здесь использовались последние модели дизель-электродвигателей подлодок все тех же немцев. Экипаж китобойца состоял из 31 человека. Четыре дизель-генератора по 900 л.с. позволяли развивать максимальную скорость до 17 узлов. Теперь киты, даже самые резвые, были доступны для убиения. Советские конструкторы продолжали успешно использовать немецкие трофейные чертежи и в 1959 году на Николаевском судостроительном заводе была построена флотилия, которую назвали «Советская Украина». Корабль-матка имел водоизмещение около 45 тысяч тонн, с экипажем в полтыщи человек. Через два года в строй вошел близнец «Советской Украины». Флотилию назвали «Советская Россия» и отправили на Дальний Восток. Эти две флотилии стали самыми мощными в мире, по истреблению китов. А в 1960 году вступила в строй китобойная флотилия «Юрий Долгорукий», в которой кораблем-маткой стал переоборудованный трофейный немецкий пассажирский лайнер «Гамбург». В составе флотилии были 15 дизель-электрических китобойных судов. Местом ее базирования стал порт Калининград.
С вводом в строй трех новых флотилий, «Слава» с ее паровыми китобойцами в 1971 году была продана Японии, на металлолом. Но японцы не стали резать немецкую сталь. Они усовершенствовали китобойные кораблики и вскоре составили русским серьезную конкуренцию, фифти-фифти в процентах убоя китов.

Увлекшись чтением, я не заметил как стемнело. К действительности меня вернула проводница, включив в вагоне свет и предложив чаю с лимоном. Я с наслаждением пил горячий ароматный напиток, курил у приоткрытого окна, за которым мерцали огоньки жилья, откуда доносился собачий лай. Мой кораблик-убийца называется «Бедовый». Наверное судьба, - усмехнулся я, сам бедовый парень. Полгода назад, в моем последнем рейсе на рыболовном траулере судьба свела меня с легендарным капитаном. Алексей Николаевич Соляник в должности капитана-наставника инспектировал рыболовный флот и на нашем траулере пробыл пару недель. Вытащив и опустошив очередной трал, моряки траловой команды сгребали и выбрасывали за борт рыбные ошметки, среди которых было и много трепангов, морских гусениц. Соляник стоял у окна рубки, наблюдал работу на палубе:
- Пройдет немного времени и этих трепангов мы будем собирать поштучно, как деликатес, - улыбался он. Каким же провидцем оказался опытный моряк! Да все потому что отдал морю всю жизнь и знал воды мирового океана лучше, чем искушенный муж знает о причудах своей жены. На сегодня трепанг – в числе морских деликатесов, продается в ресторанах первого класса, по цене черной икры. Как же так случилось, что самый известный капитан и хозяйственник с государственным видением, которого прочили на пост министра рыбного хозяйства, Герой Социалистического Труда, награжденный тремя орденами Ленина, орденом Трудового Красного Знамени, орденом Красной Звезды, золотой медалью «Серп и Молот», как такой моряк оказался отлученным от своего детища, китобойной флотилии?

Капитан-директор китобойной флотилии был номенклатурой высокого ранга, назначался на эту должность в Москве и можно сказать пожизненно. В море - девять месяцев, на берегу – три. И так десятилетиями. Флотилия была ему домом, а ее моряки были его семьей. А в семье всякое бывает и нет на свете идеальных семей. Капитан-директор А.Н.Соляник был неординарной личностью. А такие личности всегда, увы, являются обьектами молвы, грязных сплетен и черной зависти людишек приземленных. История человечества полна подобными примерами. По сравнению с преступлениями политиков, оправдывающими свои деяния тем, что историю не делают в белых перчатках, А.Н.Соляник делал историю китобойного флота страны без перчаток, но в отличие от политиков у него не было власти заткнуть рты злопыхателям.
Назначенный по рекомендации Соляника новый капитан-директор орденоносец Б.М. Моргун пробыл в должности пять лет. В очередном рейсе 1970 года упал в трюм китобазы, размозжив себе голову. Ходили слухи что ему помогли туда упасть.
После смерти Моргуна капитан-директором флотилии был назначен Г.Л.Кирюхин.
Он и поведет флотилию в свой пятый рейс, в котором я буду в экипаже «Бедового». С этими мыслями я завалился спать в полупустом купе и покачивание вагона быстро убаюкало, укачало мою голову.

СЕВАСТОПОЛЬ.
Утром разбудил лязг буферов. Наш поезд часто замедлял ход. Пошли инкерманские туннели, вынырнув из которых, мы внезапно оказались у самого синего моря. Перед нами - Графская Бухта, на ее глади застыли военные корабли и подлодки. В окна врывались пряные знакомые ароматы и небо было ослепительно голубым. Я не был в Крыму уже несколько лет, шлялся по морям, и сейчас моя душа замирала от восторга. С нетерпением дождавшись когда, звякнув в последний раз буферами поезд остановился, я выпрыгнул из тамбура на солнечный и чистый перрончик. Наше путешествие закончилось. До морзавода было близко, несколько троллейбусных остановок. На проходной меня остановили охранники, в форме и с пистолями в кобурах. Просмотрев документы, проверив чемоданчик с пожитками, выдали временный пропуск и бегло проинструктировав «чего-можно-чего-нельзя», впустили на территорию. 

В доке я увидел свой охотник. У трапа меня встретил вахтенный. Передав график работ, накладные и прочие бумажки он сразу смылся. Больше я его не видел. Кроме меня на «Бедовом» не было никого. Не считая корабельной крысы, которая где-то пряталась и ночью приходила на камбуз. Я ей там оставлял кусочки от своего ужина, пусть поест. Все таки член экипажа, как-никак.
Ознакомившись с графиком я составил для себя план работ и приступил к его выполнению. Днище охотника обросло ракушками, как задница старого пирата. Я чистил корпус электрической машинкой и от ее многочасовой вибрации по ночам болели руки. Грунтовал и красил избитый штормами металл, смазывал рангоут и чинил такелаж, бегал к управленцам завода, просил и требовал. Нужно было уложиться в сроки.

Вечерами гулял по городу, по его бульварам и набережным. Севастополь мне всегда очень нравился. Чистенький, как палуба корабля, пахнущий морем и каштанами. И много красивых девушек. В те дни я еще не догадывался, что две из них станут моими женами, многие - бабочками на одну ночь, и я вскоре сменяю Одессу на Севастополь и здесь у меня будет долгая жизнь, быстрый карьерный взлет, а за ним падение в штопор.

Но все это будет потом. А пока я торчал в заводском доке. Режим на территории был военно-раздолбайский. Проносить спиртные напитки категорически воспрещалось и охранницы сверлили меня глазами как рентгеном всякий раз, когда я возвращался из города. Но эту проблему я решал очень просто – вливал бутылку водки в двойной презерватив, который прятал в складках одежды. Повсюду на территории валялись обрезки цветного металла и я собирал из них наиболее подходящие для своих намерений. На китобойце нашел укромную нишу и помалу заполнял ее бронзой и латунью, собрав килограммов сто, не меньше. В Лас Пальмасе за такое можно выручить хорошие деньги и привезти барахла, минимум на половину жигуленка. Кстати копейка «Жигули» у меня уже была, спасибо контрабанде. Без нее я скопил бы денег разве что на мотоцикл. Или на кладбищенское надгробие, если бы был раззявой, как иные мои покойные дружки на рыболовных траулерах. Мой жигуленок был из первой партии 1971 года, в Тольятти автодетали доставляли итальянцы, они же там и собирали свои фиаты для русских. На каждом болтике моей «копейки» стояло клеймо «made in Italy» и за три года что гонял ту свою первую тачку, никогда не знал с ней проблем. Проблемы начались, когда итальянцы уехали и сборку продолжили татары. Я позже сменил «копейку» на шестую модель и изрядно помучился, пока не привел машину в норму.      

К середине августа стала подтягиваться команда. Боцман Аркадий, добрейший и деликатный моряк. Приехал Петро, марсовый, здоровенный бугай из украинской деревни. Стало веселее, вместе мы красили, смазывали, проверяли надежность нашего «Бедового». Уложились в сроки, сделали все тип-топ. К началу сентября прибыла почти вся команда - механики, электромеханики, третий и старший штурманы. На китобойцах нет помполитов, нет их стукачей и проституток-буфетчиц, всего того дерьма, которое «плавает» на рыболовных траулерах. Здесь только моряки, мои братья по судьбе.
Подготовили судно к перегону в Одессу. Поздним вечером на крохотном пляжике, который прячется в Графской бухте, я прощался с Севастополем. Сюда, после ресторана, наведываются парочки, пьют крымское шампанское прямо из бутылок, купаются голыми. Ночная луна оранжевым персиком повисла над горизонтом, рисует в море светлую дорожку, словно благословляет. Завтра уходим, прощай Севастополь, братишка! Бог даст – свидимся.

В МОРЕ.

В Одессе вся флотилия получала снабжение, мы готовились к долгой экспедиции.
Капитан «Бедового» Виталий Петрович - моложавый, но опытный, абсолютный мастер своего дела моряк. Обладал редкой выдержкой. Я в этом убедился позже в рейсе. Гарпунер у нас Шалва Челидзе. Этому горячему грузину штормяги были нипочем, и что он творил на баке у своей пушки не расскажешь. Шалва был мастером своего дела, стрелял метко и очень нас, своих помощников, оберегал от беды.
Сентябрьским вечером мы ждали пограничников и таможню. Темнело, мы помалу начали отмечать выход в море, выпили по стаканчику, когда пришли люди в шинелях. Собаки у них были непьющими и унюхав запах водки, своих обязанностей уже не исполняли, отползли. Таможенники шмонали наши рундуки, искали контрабанду, запретные к вывозу товары.
- Я вижу ты храбрый моряк, - видя мою ухмылку, вроде как обозлился на меня один, с погонами лейтенанта, - хочу проверить марсовую бочку, полезу за тобой, давай моряк, показывай.
- Так проверяйте, товарищ лейтенант, - вот по вантам и бегите наверх, - я продолжал ухмыляться. Лейтенант позеленел от моей амбиции.
Ну, думаю, и козел же ты! Я прыгнул на ванты. Высота до марсовой бочки метров десять, прилично. Я добрался туда быстро и смотрю оттуда вниз на своего лейтенанта. А тот притих, по вантам бегать – это не в чужих вещах ковыряться. Ладно моряк, спускайся, верю, - сдался он. Струхнул наверное. Боцман крутил пальцем у виска: – Вальтер, ну чего ты подставляешься, пусть они сами ищут, это их работа, тебе еще хватит своего в рейсе.
Уходя лейтенант хлопнул меня по плечу и тихонько добавил, - да мы так, для проформы. Мы же вас, китобоев, уважаем. Не сердись. Ну да, зауважала лисица синицу. Загудели дизеля, мы вышли в штормовое море. Впереди девять месяцев океана. Мы пьем водку. Но вахту несем исправно, как положено.

На подходе к Гибралтару нас блокировали кораблики с «гринписовцами». Выкрикивали в наш адрес позорные слова, вывешивали плакаты с требованием не убивать китов. А мы смотрели на них как на инопланетян. Ни хрена в плановом социализме не понимают! Мы не частная лавочка, нас Родина послала. Хотя я с ними был в принципе согласен. Но у нас в Советском Союзе были иные правила игры, за это нас и не любили, во всем мире. И сегодня не любят. Мы шли убивать китов, этих красивых морских животных. Иные могут спросить, зачем мы их убивали. А зачем китов и сегодня убивают японцы? Да потому что «осин кусат хосеса»! В переводе с японского – «очень кушать хочется». Живут на островах, там кроме японской вишни ничего не растет. Да и та не плодоносит, один розовый пустоцвет. Рис, и тот у китайцев закупают. Потому питаются с моря. У них даже медузы - деликатес. А у нас в СССР - развитой социализм. Все планируется минимум лет на десять вперед. Экономисты бодро рапортуют народу о своих запланированных победах. А русских рапортами не накормишь, им тоже «осин кусат хосеса», как японцам. У нас в СССР все мясо-куриные отрасли обвисли на теле социализма протухшими щупальцами дохлого осьминога. Пшеницу некому выращивать, крестьян переделали в пролетариев, а эти только водку хлестать горазды. Сделай такой социализм в пустыне Сахаре – там через пару лет пойдут перебои с песком. Вот и настроили корабликов с пушками и послали нас убивать китов. Мясо – на консервы для армии и народа. Жир - на сковородки домохозяек и на смазку тракторов и комбайнов, распахивать целинные земли. Кости – на муку, комбикорм для кур и хрюшек. Так что киты - халявный продукт и не требует планирования. Вот потому и убивали мы их, безлимитно!
И кто больше убьет – тому награда Родины, орден на мундир, премии и почет. Потому и встречали нашу флотилию в Одессе под вой и грохот духовых оркестров и при стечении народа, которому власть обьявляла внеочередной выходной пьяный день. Так что не убийцами мы были для Родины, но ее героями, верными холуями и холопами. И пофигу нам, героям, эти гринписовцы!

Прошли Гибралтар, нас покачивает Атлантика. Я стою вахту на руле. Капитан и Шалва тут же, на мостике. Гарпунер на охотнике имеет права капитана. У них и пай одинаковый. Капитан и гарпунер - это как две головы на одной шее. Капитан говорит: - слушай Шалва, команда пьет уже который день. Осталось мало времени, надо к охоте готовиться. Хватит им дурака валять. Шалва подумав пару секунд отвечает кэпу на своем красивом русском грузинском:
- Виталий, пускай папьют еще пару днэй, - кагда випют всю вотку, работат лючше будут. Я жи знаю нашу каманду! Сдэлают как нада, Виталий, нэ валнуй их и нэ пэрэживай, кацо!
Через пару дней мы у Канарских островов. Водку всю выпили, готовим «Бедовый» к охоте. Ну как Шалва и сказал. Тут неожиданно-приятно подвалила опохмелка.
Большой рыболовно-консервный завод нашего управления крутится в водах Центральной Атлантики, траулеры тащут ему рыбешку. Нам земляки подкинули пару десятков ящиков с рыбными консервами. Сардинка в белом вине! Деликатес!
Мы протыкаем банки ножами, высасываем вино, консервы выбрасываем за борт. Кому она нужна эта сардинка? Зато винцо понравилось, этакий легкий кайф под рыбным соусом! Кстати тот плавзавод «Восток» прогорел уже в первом рейсе. Уродливое детище конструкторов, не нюхавших моря. Оснастили базу двумя десятками маленьких пластмассовых траулеров, которые моряки быстро окрестили «мыльницами». Эти мыльницы спускали с борта в районе промысла. Может быть эти мыльницы были бы нормальными суденышками в стоячей воде лагун внутреннего моря. Но они оказались абсолютно беспомощными в океане, где волна в четыре балла заклинивала все их механизмы. Потому Минрыбхоз обязал большие траулеры сдавать улов на этот завод, чтоб его консервный цех не простаивал. Ну и себестоимость тех консервов конечно выросла в разы. Кончилось тем, что этот горе-«Восток» с позором списали на гвозди. Плакали народные денежки. Но с консервами они нас в тот раз все же выручили, подлечили. Весь экипаж того плавзавода прогорел, моряки вернулись из пустого рейса, без денег. В том рейсе не прогорели только проститутки. Но об этих морских акулах отдельная история получится.

ПЕРВЫЕ ТРОФЕИ

От Канар берем курс на Бразилию. Через пару дней, в тропиках, начинается охота. Вот тут и понеслось! В минуты атаки на кита рулевой с гарпунером работают в паре. В тихую погоду кит к себе не подпускает близко. Услышав шум винтов он ныряет и уходит на глубину, выныривает очень далеко. Поэтому в штиль, заметив кита, мы разгоняли охотник, глушили дизели и приближались к киту по инерции, теряя скорость. А на малом ходу судно плохо слушается руля и здесь рулевой должен учитывать инерционные особенности китобойца, ветер и дрейф. Должен слиться с судном, чувствовать его, как самого себя. Нужно подвести охотник к киту так, чтобы гарпунер всадил в него гарпун под определенным углом, чтобы граната, навинченная на гарпун, разорвалась внутри туши и перебила киту позвоночник. С неверным углом атаки гарпун прошьет животное насквозь и граната разорвется в воде, а раненый, обезумевший от боли кит может натворить беды. У нас и такое случалось. В одного такого двадцатиметрового голубого кита весившего под сотню тонн, Шалва всадил шесть гарпунов. Кит таскал нас за собой несколько часов, пока не выдохся. С торчащими из него гарпунами он был похож на большого ежика.
Настоящая охота - в шторм, когда океан гудит и ревет. Кит в этом реве не слышит шума винтов и можно подойти к нему близко, на прицельный выстрел. Но в такой охоте приходится часто идти опасными галсами, когда волны валят и кренят охотник, заливают нас водой. В этой опасной ситуации от рулевого и гарпунера требуется абсолютное мастерство тандема. Гарпунер находится на баке, в самой опасной точке амплитуды качки. Его сбивают с ног тонны ледяной воды, поэтому он пристегивается шкотом. В этой «голова-ноги» ситуации он должен быть метким стрелком, поразить цель первым гарпуном, потому что перезаряжать пушку в такой качке невероятно трудно и можно запросто сыграть в ящик. С шестидесяти-килограммовым гарпуном я балансирую на скользкой палубе покрытой ледяной коркой, спешу к Шалве. На баке он вставляет в чугунную гранату мешочек с порохом, ввинчивает капсюль и вкручивает гранату в гарпун. Эта железяка с силой удара в 5 тонн прошьет кита как иголка тельняшку. Шалва придерживает меня за шиворот, пока я, стоя на самом кончике форштевня, укладываю гарпунный канат в нишу. В убитого кита мы всаживаем пику со шлангом, накачиваем тушу сжатым воздухом, чтоб не утонула, втыкаем в нее радиобуй и оставляем на плаву, бежим за следующей жертвой. После окончания охоты собираем трофеи. Штурман выводит на сигнал радиобуя, мы берем своих китов на цепные стопоры и буксируем к базе. Оттуда нам сбрасывают трос к которому мы цепляем свою добычу и возвращаемся за новой
(я на фото в нижнем правом углу. Позади меня два убитых кита, которых мы буксируем к базе). 

Судовой повар у нас Федор Иванович. Водка закончилась, наш кок переходит на тройной одеколон. Ему для творчества уколоться просто необходимо, как любому художнику. Иначе и борщ пересолит и котлеты пережарит. Мы дарим ему «тройняшку» и дядя Федя каждый раз получая подарок, краснеет как девушка, которой дарят цветы. Мы скоро оценим его талант. 
Удивлялся как при таких кренах у дяди Феди на камбузе кастюли не летали. Но потом понял, наблюдая его работу. Дядя Федя опытный, он только матерится, когда крен чересчур. Кастрюли он сконструировал сам и ему на севастопольском морзаводе их сделали из трубы-нержавейки. Кроме борщей дядя Федор балует нас китовыми котлетами и печенью, даже кровяной китовой колбасой. Жареное мясо голубого кита не отличается по вкусу от телятины, пока оно горячее. Кит ведь не рыба, а животное, млекопитающее. А кровяная колбаса «От Дяди Феди» – это вообще обьедалово, ничего вкуснее не едал. Мы, благодарные, при швартовке к базе покупаем нашему коку вскладчину ящик тройняшки. Он мне фокус показал: если в одеколон влить горячий китовый спермацет и хорошенько взболтать, то вся зелень сворачивается в комок и в бутылке остается чистый спирт, хотя и вонючий. Так и самогон ведь вонючий, однако вся страна его хлещет! 

АНТАРКТИКА

Отстрелявшись в широтах Южной Америки, уходим на юг, в Антарктику.
А там - как на другой планете. Ближе к полюсу земной шар закругляется, меридианы и широты сужаются. Горизонт очень близок и здесь воочию можно убедиться в том, что наша планета круглая. Если в средних широтах до горизонта при ясной погоде около десяти миль, то здесь, идущий в двух милях параллельным курсом наш коллега-китобоец уже за горизонтом. Видна лишь его мачта и дым, валящий из трубы. Если дым из его трубы почернел и встал столбиком – значит коллега прибавил скорости, увидел кита. Для нас это еще один сигнал, мы бежим туда, авось и нам перепадет.
Ночи здесь светлые, больше похожи на сумерки. С окончанием дневной охоты глушим дизеля и ложимся в дрейф. Нам нужно поспать немного, мы на палубе корячимся по 20 часов в сутки. Оставляем вахтенного на мостике и падаем в койки. В арктических водах не штормит, нас мягко укачивает. Но здесь подстерегают другие опасности. Если вахтенный зазевался и уснул - дрейф незаметно подтянет китобоец к торосам. От них иногда отваливаются тысячетонные глыбы льда, способные в секунду похоронить охотник, со всем экипажем. Эти глыбы-айсберги уходят в самостоятельные плавания, мы их встречали в водах южной Австралии, за сотни миль от Антарктики.

Утро начинается новой атакой на китов. Волны гуляют по палубе и брызги распресненной айсбергами воды моментально превращаются в лед, который нужно постоянно скалывать с палубы и рангоута, иначе теряем скорость, а можем потерять и остойчивость, перевернуться кверху килем. От обморожения спасал алкоголь. Капитан ставил на мостик свой запас - ящик водки, которая при 50-60 градусах ниже нуля белела как молоко и вливалась в стакан с трудом. Поэтому мы высасывали ее из бутылки, как из коровьего вымени и снова бежали на палубу. Наши лица темнели – кожа сгорала от мороза и ветра, отрывалась клочьями, не помогали кремы. А теплые ушанки лишь мешали слышать команды, когда промедление в две секунды могло стоить жизни. Один наш неопытный морячок высунул голову за борт, в момент когда Шалва стрелял кита. Штормило, Шалва промазал и обрывок гарпунного каната, лопнувшего как нитка, полетел назад, по линии натяжения, размозжив все лицо любопытному зеваке. Хирургом флотилии был Николай Иванович Калиниченко – доктор наук, светлейшая голова, с руками волшебника. Он на базе собирал нашему бедолаге его лицо по кусочкам, до конца рейса. Однажды в мукомольном цехе лопнула паровая труба и пара рабочих получили смертельные ожоги. Николай Иваныч поместил их в ванну, наполненнную спермацетовым китовым маслом. Их там держали и кормили несколько дней. Мукомолы выжили, раны зарубцевались. О спермацете следует сказать пару слов. Субстанция, ничего общего не имеющая со спермой. В жидком виде находится в крови кита и позволяет ему нырять на сотни метров в считанные секунды. И выныривать так же быстро, предохраняя кровь морского животного от закипания. Ученые раскрыли этот секрет уникальных способностей китов проводить большое количество времени под водой. Киты и дельфины защищены от гипоксии – быстрого понижения уровня кислорода в тканях головного мозга. Помогают им в этом особые белковые молекулы, глобины, доставляющие кислород к мозговым тканям. Это и есть спермацет. На воздухе он загустевает, превращаясь в кристаллический белый твердый обломок, похожий на воск. Я привозил куски спермацета и в косметических салонах Одессы у меня его скупали мгновенно, ибо это самый эффективный компонент для приготовления кремов. Оставлял себе кусок, это было самое лучшее средство для заживления порезов, рассасывания синяков и шишек и прочего, от чего мы не застрахованы в быту.
Николай Иванович Калиниченко сделал лабораторные исследования и на базе спермацета создал свой препарат для лечения язвенных заболеваний. К нему, со всех концов СССР, больные записывались за год вперед, терпеливо ожидая возвращения флотилии. Но частная клиника и предпринимательство были тогда запрещены в стране, поэтому доктор наук балансировал на грани закона. На Западе он несомненно стал бы личностью в медицине и вылечил бы сотни тысяч больных.

У нас продолжались потери. На базе был поисковый вертолет и летчики каждое утро делали облет района, засекая для нас китов. В то утро вертолет поднялся с палубы как обычно, набрал высоту и тут у него отлетела лопасть винта.
Вертолет затрясся и в считанные секунды, на наших глазах, рухнул в воду с высоты в несколько сотен метров. В месте падения всплыла планшетка и шапка одного из летчиков, и это было все. Два китобойца кружили в зоне катастрофы, но после двух суток поиск свернули. Воды Антарктики заглотили еще одну жертву. Позже в Одессе нам довели до сведения результаты расследования, успокоив тем что летчики потеряли сознание от вибрации и их смерть не была мучительной. Господи, упокой их души. А тогда в Антарктике нам уже было все равно. Мы там каждый день ходили в обнимку со смертью. Я здесь привожу потери, которым сам лично был свидетель. Могу с уверенностью сказать что потерь было больше, нам просто о них не рассказывали, ни к чему это.

Но были у нас и моменты расслабления. Механики и боцман Аркадий в одном железном отсеке сделали парилку. Провели туда паровую трубу от котла и нагнетаемый под давлением пар превращал тот отсек в раскаленную печь, в считанные минуты. Раз в неделю, при пустом море, мы прыгали в парилку, дышать в которой было возможно только через мокрое полотенце. После морозов, сжигавших наши лица, парилка была наслаждением, сжигая наши задницы. Однажды, когда парились, загрохотал сигнал к охоте. Выскакивали из парилки красными и потными, напяливали робу, сапоги и шапки. В две минуты из плюс 80 Цельсия – в минус 60, с ледяным душем за шиворот! Никто и насморк не подхватил! Вот это была йога!
Я заметил что наш кэп в Антарктике набирает забортную воду в трехлитровые банки. - Виталий Петрович, а зачем? - однажды спросил его.
Он улыбнулся: - В этой почти пресной и чистой водичке вся система Менделеева. У жены моей была язвенная болезнь и эта водичка ее вылечила. Поэтому всегда везу домой это уникальное лекарство природы.
- Сто процентов, капитан прав! – подумал я. Нас это "лекарство" обливало каждый день по многу раз и никто не болел.

Мы оставались в водах Антарктики все лето, которое там длится с ноября по апрель. Большие киты уже становились редкой удачей, потому как в тихую погоду не подпускали к себе близко, а разгоняться было опасно, вокруг было много притопленных айсбергов. Зато полярные киты-минке резвились вокруг стадами. Это животное есть нечто среднее между дельфином и китом, дети Антарктики. Но у нас плановое хозяйство и нам было приказано этих детей убивать. Хотя из такого китенка можно вытопить разве что ведро жира.
Шалва стрелял этих детей и вытирал щеки. Я так и не узнал были ли это капли воды на его лице или слезы. Мы убивали минке сотнями. Вместе с японцами мы наверное убили их всех. Сегодня ваши дети могут увидеть китяшку-минке разве что на фотографиях в интернете.

УХОДИМ

В конце марта мы уходили из Антарктики, покидая моря Росса и Беллинсгаузена. Уже гладь затягивало льдом, впереди шла база, ломая своим килем торосы а мы шли за ней, в кильватер. На обломках льда усатые моржи ревели, посылая нам проклятия. Мы выбрались из льдов и взяли курс на пролив Дрейка. Там нас встретил такой кошмар, что я думал все небеса желают нам сдохнуть. Если принять за оценку шторма максимум в двенадцать баллов, то здесь было двадцать четыре. Ветер безумствовал, срывал гребни волн и заливал нас пеной. Видимость была нулевой и как мы там выжили – заслуга наших штурманов.
У китобойца – отрицательная остойчивость. Конструкция корпуса и заложенный в его киль балласт дают шанс кораблику лечь на борт и подняться после этого. Эффект «ваньки-встаньки». В таком шторме крен в 40-60 градусов на один борт и затем немедленный, такой же крен на другой борт и так – часами. Это под силу вынести только китобою. 
Сдав вахту, я на опухших и дрожащих от напряжения ногах сползал вниз по трапу. Каково же было мое изумление, когда услышал из столовой пьяные песни своих друзей. Они стащили меня вниз, сняли мокрые сапоги и робу, растерли ноги, влили в меня стакан водки и усадили за стол, а дядя Федор приволок мне кусок горячего мяса. Нет, не было у меня в жизни друзей лучше моих братьев-китобоев. И после стакана водки качка была уже нам всем подругой.
      
Мы входим в гавань Веллингтона. После месяцев льдов и штормов Новая Зеландия показалась мне неземным раем: розовый восход солнца, окрашенные в розовый цвет домики на берегу, зеркальная тихая розовая вода – это было нереально. Сворачивало напрочь мозги и не верилось что это земля и там живут люди. Я ловил себя на мысли что одичал и все меньше понимаю людей живущих на земле, с их маленькими проблемами и радостями. Я уже как бы отторгся от них. Мы закупили свежей баранины и она оказалась настолько вкусной, что я попросил дядю Федю отрезать мне кусок мороженого мяса. Я ел его сырым и чавкал от удовольствия. На что дядя Федя сказал что я скоро стану людоедом. Не удивил, все наши предки это делали в прошлом.

Вслед за китами мы ушли к берегам Чили. Там мы убивали средних и малых китов-сейвалов. Однажды Шалва прострелил гарпуном трех китов – маму, папу и детеныша, который был между родителями. Китеныш ходит за мамкой и сосет ее молоко шесть лет! Шалва малыша не увидел, а беспечные киты не увидели нас, чтобы вовремя смыться. Кто виноват? Я-то знаю кто виноват, видел своими глазами. Вообщем обрезали гарпунный линь, отправили семью китов умирать на морское дно и не рапортовали на базу об убийстве. А что база? Заклеймила бы и наказала. Везде были понты.

В Большой Советской Энциклопедии можно найти что за 25 лет китобойного промысла, с 1947 по 1972 годы советскими китобойными флотилиями было добыто около 125 тысяч крупных усатых китов и кашалотов и на долю СССР
приходилось 43% добытых в мире китов (на Японию 41%).
Лукавые составители БСЭ умолчали о теневой арифметике, не прибавили убитых мелких, не достигших своей величины морских животных. Их убивали в таком двойном количестве, что свели популяцию морских млекопитающих к минимуму когда специальная комиссия ЮНЕСКО вынуждена была ввести мораторий на китовый промысел. А как мы обходили тот мораторий в нашем рейсе? Советским проверенным способом. Мы ж умнее всех, не так ли? На базе находились представители международной комиссии и в районе интенсивной охоты им устраивали пикники-попойки, а если нужно то и девок подставляли, благо в обслуге китобазы этих хватало. И пока упившиеся комиссионеры храпели в своих каютах, нам на китобойцы летел приказ стрелять. И мы стреляли все, что плавало. А в тот раз чтобы не нарываться, мы обрезали линь с тремя убитыми китами. Потому что комиссионеров еще не напоили и сигнала нам не было...

Мы двигались за китами на запад, продолжая промысел в Большом Австралийском Заливе. Материк был рядом, на горизонте. Кишки убитых нами китов дрейфовали к берегу и загадили пляжи Австралии так, что однажды австралийцы не выдержали. Ранним утром прилетел вертолет, завис над базой и прицельным попаданием сбросил большой мешок говна, смешанного с мазутом, который угодил прямо на капитанский мостик. Это был ответный подарок, о котором советская пресса, конечно умолчала. Но в Одессе, на углу Дерибасовской и Карла Маркса его запомнили. После того рейса флотилия больше не вела охоту на китов в прибрежных водах Австралии.

План по добыче флотилия выполнила, только мы, наш "Бедовый", убили в том рейсе три сотни китов. А китобойцев кроме нашего было еще четырнадцать. Так что настреляли порядка четырех тысяч китов, половина из которых были малолетками. Пора было возвращаться домой. Мы шли сороковыми широтами Индийского океана и с попутными ветрами быстро добежали до Мыса Доброй Надежды, за которым повеяло знакомой Атлантикой. Впереди Канарские острова, Лас Пальмас.

В тропиках мы грели кости, загорали и наслаждались бездельем. Наконец белые облака на горизонте превратились в верхушки гор и в наших радиоприемниках зазвучала испанская музыка. На рейде Лас Пальмаса один китобоец вставал на якорь, к нему швартовались еще несколько. В городе была суета, приход флотилии это бизнес для местных жителей и вокруг нас днем и ночью кружили их лодки. Пришло время обменивать спрятанные железяки и многие наши моряки занимались этим вовсю. Я сбыл свою бронзу, загрузился выпивкой и сигаретами.
В городе накупил подарков жене и друзьям, груду тряпок для сбыта. Все излишки попрятал, рассовал по нишам. Через пару дней снялись и ушли, оставшиеся дни проводили во хмелю, сладком сигаретном дурмане и в ожидании встреч с родными.

И вот мы на рейде Одессы. Ложимся в дрейф и ждем пока подтянутся отставшие.
Нас ночью досматривает таможня, но чисто формально. Совсем нет той строгости, с которой я сталкивался возвращаясь из рейса на рыболовных траулерах. Здесь нам пограничники и таможенники улыбаются, жмут руки, поздравляют с возвращением. Китобоев в Одессе уважают. В конце концов даже та моя мелочь, заныканная в нише не имеет никакого значения. Мы ведь не преступники-воры. Мы честно отработали эти жалкие тряпки и просто компенсировали недоплаченные нам гробовые. 
К рассвету вся флотилия в сборе и мы выстраиваемся в колонну. Первым в порт входит китобоец-победитель, за ним китобаза, а все остальные следом. Мы видим толпы народа на Потемкинской лестнице, на Приморском Бульваре, везде. Сердце стучит и кровь бьет в голову. Дома!
Швартуемся к причалам морвокзала, палубы наших охотников моментально заполняют родственники и друзья, смех и гомон, где-то рядом громыхает духовой оркестр. Наши почти все убегают. Я остаюсь для перегона «Бедового» в Ильичевск. Когда приходная шумиха затихает, мы уходим.

В Ильичевске все наши китобойцы швартуются кормой к причалу и здесь мы помалу успокаиваемся, жизнь моряка возвращается в привычное русло.
Я на суточной вахте. Появились цыгане, продаю им часть припрятанного товара.
Молоденькая студентка-проститутка предлагает себя за пять рублей. Ее наши моряки уводят в каюты и дальше вижу как она кочует с борта на борт. Ночь тихая и луна огромная, лето. Мы вахтенные немножко пьем, болтаем ни о чем и так до раннего утра. А с рассветом вижу ту молоденькую, она бредет мимо еле переставляя ноги. Из ее лифчика вываливаются смятые купюры, она с трудом нагибается чтоб поднять их. Видать большая была у нее нагрузка. Ну, у каждого из нас своя работа.      
Через три дня мы уходим в Севастополь, в сухой док морзавода, на прежнее место. Я машу рукой Константиновскому ревелину, мы входим в знакомую бухту.
Вот и замкнулся круг. Здравствуй братишка, - улыбаюсь городу, - я вернулся!


Рецензии
Вальтер, спасибо! Написано и художественно, и честно. Пожалуй, такого яркого рассказа о наших китобоях я не читал и не слышал, хотя и работал позже со многими. Не каждому дано умение рассказать. Много нового узнал. Непонятно только, зачем после пролива Дрейка вас понесло в Магелланов. По-моему, это описка. Да и Веллингтон после этих проливов не близок. Что-то тут не стыкуется.

Михаил Бортников   04.06.2017 11:28     Заявить о нарушении
Михаил, спасибо за рецензию. Я проверю ещё разок, в рассказе не должно быть Магелланова пролива, мы в него не входили. Явная описка, исправлю. С Веллингтоном все нормально, там мы были. Ещё раз спасибо и всех Вам благ!

Вальтер Мария   04.06.2017 13:34   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.