Охота на бабочек

Спасибо той, чью фамилию я так и не узнал.

Всю жизнь я провел рядом с кладбищем.
Еще будучи ребенком, мы с друзьями часто играли в «прятки», соревновались в умении ездить на велосипеде, стараясь не зацепить чье-то надгробие или оградку. Если собиралась большая компания, то мы заходили вглубь и шли на мусульманское кладбище, а потом - на кладбище животных. Впереди всегда шли самые смелые, они же и рассказывали страшные истории о призраках, ведьмах и Хранителе кладбища. Много раз мы пытались найти этого Хранителя, останавливались около каждого сухого и старого дерева, даже спрашивали у родителей, где находится самая первая могила, заложенная на кладбище. Но родители нас только ругали и запрещали там гулять.  Мое детство, детство моих сверстников, было веселым и радостным.
Потом наступила пора юношества. Мои сверстники собирались на кладбище, чтоб выпить пива, гуляли там со своими подругами. Знал я одну барышню, которая даже мастурбировала своим ухажерам, стоя у могильной ограды.
А Мойшу я помню столько, сколько помню себя. Около сорока лет, полный, всегда гладковыбритый, он постоянно работал на кладбище - убирал венки, облагораживал могильные холмы, выдирая с них сорняк, спиливал ветки деревьев, если те сильно разрастались. Он никогда не прогонял нас, но просил не мусорить и не шуметь. Казалось, его устраивает дело, которым он занят.
Однажды я разговорился с нашим участковым, и разговор затронул Мойшу. Алексей Павлович поведал мне интересный факт – Мойша был уличен в расхищении могил. Бывало, похоронят какого-нибудь дядю, поплачут над его могилкой, а через несколько дней прибегут и расскажут, что, мол, дух покойника по ночам является, да часы свои наручные требует. А откапывать гроб, класть часы да заново зарывать, конечно, никто желания не имел. Поэтому часы закапывали в надгробный холм, призрак успокаивался, да и родня вместе с ним. А Мойша через несколько ночей придет, часы достанет и продаст их скупщику. – Замяли, - говорит Алексей Павлович, - конфликт тот. Кто-то очень влиятельный словечко замолвил, и Мойшу больше не трогали.
Много раз мы наблюдали похороны, и все эти разы были непохожими друг на друга. Одни люди молча стоят и пялятся в пустоту, другие же в истерических припадках падают на колени и заламывают руки, глядят в небо. Самое страшное в таких людях то, что в глазах их еще теплится надежда. Но страшнее всего смотреть, если на похоронах присутствует всего один человек. Будь это муж, отец или брат, вдова или бабушка, но если человек пришел на похороны в одиночестве, то он всегда спокоен. Наверное, они умирают вместе - покойник и провожатый, но первый уже осознал это, а второй, лишившись эмоций и сил уже не чувствует жизни, но не может поверить в то, что то его существование, к которому он привык, никогда уже не вернется к нему.
Вот так и получилось, что Саша пришел на похороны своей бабки в одиночестве, а Мойша, в таком же одиночестве должен был ее закопать. Бабка, надо сказать, была очень мерзкой – необъятных размеров, лет шестидесяти, в дешевой бижутерии, в часах с тоненьким ремешком, который был практически незаметен на огромной руке, да еще и сливался с кожей. Она была одета в простой белый сарафан, который старил ее даже больше, чем сама смерть. У нее был тройной подбородок, толстая шея и опухшее лицо. Мерзкая женщина. 
-Милая, наверно, была женщина. – Мойша, казалось, обращался не к Саше, а куда-то в сторону – к древним деревьям и ветхим надгробиям.
-Да, как сказать. Каргой она была вредной. Эх, нельзя ведь плохо о покойниках-то… Вредной была. Но я ее очень любил.
-Всегда оно в жизни так бывает. Человек, вроде, и плохой, но отказаться от него не можешь. А почему так бывает – черт знает. – Мойша плюнул на землю и размазал плевок носком ботинка.
-Потому что иначе было бы слишком просто. – Саша почесал нос и потер пальцами глаза.
-Просто? Хе-хе, даже не знаю, не знаю…
-Да, если бы можно было отказываться от родни, так, по щелчку, - Саша щелкнул перед собой пальцами,- перестать любить… То как бы мы становились собой?
-Ага.
Они молчали около минуты, потом Мойша спросил:
-Ну что, закапываю?
-Закапывай. – Тихо ответил Саша, а где-то неподалеку играла в «прятки» толпа ребятишек.
***
Он вернулся через неделю, нашел Мойшу в сторожке и протянул ему крестик.
-Что, бабуля спать не дает?
-Да, просит положить в гроб.
-Сделаем. – Мойша взял крестик, покрутил его в пальцах и положил его на стол. – Неважно ты выглядишь.
Саша подошел к зеркалу: покрасневшие белки глаз, редкая щетина и осунувшиеся плечи.
-Неважно, да. Выспаться надо.
-Не помешает. Слушай, - неожиданно вскрикнул Мойша, - не хочешь в бар сходить? После него ты точно заснешь дня на два! – Глаза Мойши горели, как купальские костры, как две предрассветные звезды на розовато – бледном небе.
-Нет, - как бы виновато ответил Саша. – Нет, спасибо. Домой пойду. Если не лягу спать, то точно отправлюсь вслед за бабушкой.
-Ну, - улыбнувшись, сказал Мойша, - как знаешь. Если что – я почти всегда тут. – С этими словами он обвел рукой свою комнатушку. Или зайди в «Сингулярность», да спроси Мойшу Блюменштейна – меня там все знают. – Еврей протянул руку, Саша будто бы ее не заметил, сухо попрощался и вышел.
Светило солнце. Светило прямо в лицо.
-Конечно, ага. – Саша пробурчал эти слова с какой-то особой злостью, ненавистью, и перешел на другую сторону улицы - в тень. Он шел медленно, почти не сгибая ног. Шел, стараясь не поднимать головы, не отрывать взгляд от каштана, которой пинал от самого кладбища и тихо бормотал: 
- Мир танков. Ага, танков. Танков… Банков. Мир танков, мир банков. Только бы не забыть, неплохо получается.
Погруженный в свои мысли, он шел медленно, даже не стараясь обходить встречных прохожих. Одного молодого «мистера», - как отметил про себя Саша, - он задел плечом, и, не останавливаясь, пошел дальше. «Мистер» был интеллигентного вида - в строгом черном костюме, при черном галстуке, в лакированных туфлях. Тоже черных. Все эти шмотки придавали молодому человеку какой- то пошлой, несуразной, неестественной серьезности. Столкнувшись с Сашей, «мистер» вальяжно и наиграно – чопорно посмотрел на него, и уже вдогонку крикнул: - Быдло!
Бегущей строкой пронеслись в голове Александра все матерные выражения, но сказал он лишь: «Сраный мистер».
Продолжая думать о молодых юношах, зачем – то пытавшихся придать себе солидности и лоску, Саша шел, продолжая пинать каштан.   
Он перешел дорогу и свернул в переулок. Белыми мочалками висели на стенах объявления и афиши – потрепанные, жженые, грязные от пыли. Навстречу Саше шел пожилой мужчина. На нем была старая потрепанная кепка, такая же старая кожаная курточка, вельветовые штаны и серые кроссовки. Он шел медленно, тихонько насвистывая какую-то веселую мелодию, с неким изумлением смотрел на старые объявления и грязные стены, как вдруг перед ним упала на землю монетка. Старичок удивленно посмотрел на нее, поднял и посмотрел вверх, но на крыше никого не было.
-Какие странности! – демонстрируя Саше монетку, старичок еще раз посмотрел вверх, - на крыше никого нет! Но провалиться мне на месте, если я не слышал оттуда голоса! – С этими словами он торжественно поднял указательный палец вверх. – Холодно как-то стало… - Он поежился, сунул монетку в карман и побрел дальше.
Саша все так же пинал каштан, все так же просто брел вперед, от скуки срывая со стен ветхие объявления.
С этого переулка он свернул в другой, более зловещий – с битыми окнами, кучами мусора у подъездов, худыми собаками. Не рассчитав, Саша пнул каштан слишком сильно, и тот покатился к ступеням подвального помещения. Над дверью еле проглядывалась какая-то поблекшая вывеска. «На латыни, наверно» - почему- то решил Саша. Он подошел к ступеням, склонился над каштаном, и в этот же момент ощутил на себе пристальный взгляд. Старая женщина смотрела на Сашу равнодушно, не моргая. На ней была старая вязаная кофта, красная шаль, и крокодиловые сапоги. Каждый палец сжимали кольца - простые медные, и дорогие с камушками. На запястьях – по два золоченых браслета. Длинный нос. Бородавка на губе. Типичная Баба Яга. Она сказала сиплым голосом:
-Ты заходить будешь, или как увалень перед дверью торчать?
Она хрипло засмеялась, схватившись руками за живот и запрокинул назад голову, а потом разразилась страшным кашлем, который, казалось, шел не из глотки, а откуда-то снизу, чуть ли не с пяток. Баба Яга резко перестала кашлять, вытянула из кармана кофты мундштук, всунула в него сигарету и закурила. Саша успел прийти в себя и выпрямился, планируя серьезным и решительным голосом отклонить приглашения. А потом он посмотрел Бабе Яге в глаза. Что в них было такого… такого страшного, печального? Почему захотелось плакать? Баба Яга убрала с лица гадкую ухмылку, внимательно посмотрела на Сашу и сказала:
-Советую не отказываться. Я знаю, как унять твое горе.
Она протянула ему сухую сморщенную руку. Саша взялся за нее.
-Пойдем.
Она отворила дверь, вошла первой. Сразу же в нос ударил расслабляющий запах, приятно закружилась голова, захотелось танцевать, петь, веселиться. Выбросить все невзгоды в корзину, отформатировать память, стереть все, что мешает жить и радоваться. В помещении царил бархатный полумрак. Баба Яга отошла, оставив Сашу одного. Он осмотрелся. Охрана у входа. Официанты неторопливо разносят напитки мужчинам в костюмах. У барной стойки стояли три полуголые женщины. Первой было, наверное, лет шестнадцать, и у нее были короткие каштановые волосы, красивые руки. Она пила какой-то коктейль. Ну, знаете, такой с зонтиком, трубочкой. На девушке были только черные трусики. Она скучала, безразлично глядя на царапину на стойке, машинально помешивая напиток соломинкой. Что-то в ее поведении вызывало раздражение. Она держалось… слишком высокомерно, что ли. Слишком надменно, как для работницы борделя.  Вторая девушка была старше лет на десять. Длинные, почти до ягодиц черные волосы. Цветок лотоса вытатуирован на левом плече. Она о чем-то разговаривала с барменом, держа его за руки. Третей было уже за сорок. Она была прекрасной. Наверно, такую бы похитил Парис. Такой была Лилит. Ожерелье с рубинами, утонченные серьги.  Тонкие кисти. Грудь плавно колышется. Вдох - выдох. Вдох. Бронзовая кожа. Змеиный взгляд. Она подмигнула Саше, и тот отвел взгляд. Вернулась Баба Яга, держа в руках бокал:
-Пей, милок.
Саша выпил залпом, поморщился, скривился. Проступили слёзы.
-Хорош коньячок, а? - Баба Яга гаденько улыбнулась и ткнула парня в бок. – Ладно, ладно. Пойдем.
Она снова взяла Сашу за руку и повела за собой. Свободной рукой отодвинула занавеску. Лестница наверх. «Получается, на первый этаж поднимаемся» - подумал Саша. Лестница скрипела, выдыхая миллиарды пылинок. На предпоследней ступеньке Саша споткнулся. Баба Яга крепко вцепилась в его руку. – Идем.
Они вошли в длинный коридор. Там было чуть больше света, и чуть меньше чувствовался приятный запах. Одна дверь. Две, три. Четыре. Баба Яга остановилась у пятой.
-Что же, милок. Заходи. Ну же! – Она отворила дверь и впихнула Сашу внутрь.
***
Мойша нажрался, как последняя скотина. Уже добрых сорок минут он блевал в туалете «Сингулярности», обнявши холодный унитаз. Три раза он с удивлением смотрел на то, что вырывалось из него с такой неистовой силой. Три раза он пытался вспомнить, ел ли кальмаров, или нет. Мойша блевал, вытирал губы платком и зарекался пить. Сверх меры. Последний рвотный позыв. Мойша вышел из кабинки, умылся. Прополоскал рот, вытер руки бумажным полотенцем. Пригладил волосы и вышел.
Жара сводила с ума. Мойша решил поехать на такси. Водитель вел аккуратно, плавно. Жара сводила с ума. От алкоголя клонило в сон. Чертова жара. Больше никакого алкоголя… Веки отяжелели, тело расслабилось. Мойша уснул на заднем сиденье такси…
-…давай, а то родители скоро вернутся!
-Мойша, нет…- девочка убирала его руки со своего тела, поправляла юбку.
-Ну же, давай… Чего ты? – Он снова обнял ее. Целовал в шею, оставляя потеки слюны.
Она снова схватила его за руки, пытаясь оттолкнуть. Наклонила голову, закрывая шею.
-Мойша, не надо… Я не хочу… Пожалуйста…
Он не останавливался. Поцелуи в шею. Расстегивает её блузку. Она сопротивляется все слабее. Блузка, белым бельмом, лежит на темно- красном ковре. Перебирает пальцами складки юбки, пытаясь найти молнию. Впивается в ее губы. Она закатывает глаза. Прижимается к нему. Начинает дрожать - судорога схватила ноги. Жар в животе. Он берет ее на руки. Несет и кидает на кровать. Она впивается ногтями в его руки. Он расстегивает ее лифчик. Проводит ладонью по грудям, ребрам. По плоскому животу. Она закрывает глаза. Мойша снимает свою футболку, джинсы. Снимает с нее трусики. Она дышит глубоко, с шумом выпуская воздух.
Мойша вошел в нее с третей попытки. Она кричала и стонала, говорила, что больно. Мойша не слушал. Поставил её на колени, наклонил, схватил за волосы. Боль в пояснице. Она всхлипывает, он продолжает.
Кончил.
Взял с тумбочки отцовские сигареты, вышел на балкон и закурил. Она вышла к нему, закутавшись в одеяло, попросила сигарету. Он протянул ей пачку. Девочка неловко вытянула сигарету, уронила. Мойша, не глядя, ногой подвинул ее к краю и скинул. Протянул пачку. Дал прикурить. Девочка закашлялась, покраснела.  Обошла Мойшу сзади и обняла.
-Мне… хке- кхе… понравилось. Правда. – Она снова закашлялась, покраснела. Отвела взгляд в сторону.
Мойша молча кивнул.
-Собирайся, скоро мои вернутся…
-Хорошо, да. Конечно. – Она молча оделась и, не прощаясь, ушла, тихо закрыв за собой дверь.
Мойша курил отцовские сигареты.
После она часто звонила ему, но он не брал трубку. Пытался избегать ее в школе, на улице отводил глаза. Непонятный стыд почему-то полностью завладел им. Он сожалел, ненавидел себя за то, что сделал. Её, за то, что позволила, дала. Родителей, за то, что уехали в тот день к бабушке.
О том, что она была беременна, Мойша узнал на третьем уроке. Он стоял у доски и пытался решить линейное уравнение, когда в класс зашел классный руководитель и попросил его выйти с ней. Дрожащим голосом рассказала о суициде Маши. О предсмертной записке. «Она умерла от любви к тебе, Мойша» - сказала Мария Николаевна. «А ты своим безразличием погубил две жизни. Не знаю, как ты будешь с этим жить…». Мария Сергеевна не договорила. Заплакала. Развернулась и ушла по школьному коридору.
Через полчаса пришли родители Мойши. Он быстро собрал вещи и, склонив голову, шел за ними. У выхода они столкнулись с родителями Маши. Мойша плакал.
-Я… Я не хотел. Правда… Можно… Если можно… я приду на похороны? Пожалуйста. Прошу…
Машина мама прошла мимо. Ее губы дрожали, стянутые в тонкую линию. Она прошла, стараясь не плакать. Смотрела куда- то перед собой невидящими глазами. Она умерла вместе со своей дочерью. Отец Маши изучающе смотрел на Мойшу, а потом медленно помахал головой:
-Нет. Не смей приходить.
И пошел вслед за женой.
Родители пошли дальше, Мойша семенил сзади, не успевая за ними.
Дома, конечно, были истерики мамы, флаконы выпитой и пролитой валерианы, громкий голос отца, плач, оправдания и покаянье Мойши. Походы к психологу и психиатрам. Коррекция эмоционального состояния. Какие-то таблетки, витамины.
На кладбище Мойша пошел, но вечером, когда все разошлись по домам. Он долго стоял над могилой, но уже не плакал. Просил прощения. Раскаивался. Курил отцовские сигареты.
…он проснулся резко, подпрыгнув на сиденье. Пот стекал по лбу, носу, вискам. Мойша чувствовал, как мокрая рубашка облипает тело. Водитель такси смотрел на него с испугом, недоверием.
-Сотня.
Мойша достал несколько купюр, отсчитал нужную сумму, расплатился и вышел из машины, громко хлопнув дверью. На ходу достал ключи, быстро открыл дверь. Не разуваясь, сразу пошел на кухню, достал из холодильника банку пива, и за четыре глотка выпил. Включил кондиционер, зашторил окна. И снова провалился в сон.
***
Саша влетел внутрь, и дверь за ним туту же закрылась. В комнате было светло. Мебели было немного, но она хорошо вписывалась в интерьер. «Интересно, зачем в таких заведениях ставят письменные столы?» - подумал Саша, проводя рукой по столешнице. «Может, иногда сюда заходят писатели? Чтоб отдохнуть от жизни, посидеть, может, выговориться какой-нибудь незнакомой женщине… а потом трахнуть ее… Может…»
-Некоторые любят на столе, если ты об этом думаешь. - Женщина зашла тихо. Саша испугался, одернул руку от стола и молча смотрел на неё. Она была красива. ЧЕРТОВСКИ красива. Аккуратное каштановое каре, глаза цвета вспаханной земли за роговой оправой очков. Нос с горбинкой. Среднего роста. Тонкие кисти. Бесовская улыбка. Одета в брендовые джинсы и красный вязаный свитер. На ногах- черные ботиночки. В левой руке держит зелёное яблоко. Учитель танцев, свободная художница, архитектор, жена миллионера… Она была похожа на кого- угодно, но только не на проститутку.
-А ты… Ты не похожа на проститутку.
-Так надо. – она улыбнулась, в её глазах заплясали бесята, а в груди Саши что-то екнуло. Завибрировало. Надорвалась басовая струна. Кровоточащая рана. Пробоина дала течь. Сколько мужчин загубило себя из-за женской улыбки, из-за этих чертиков в глазах, тонких кистей, вязаного шарфа и зеленого яблока? – В конце концов, это ведь моя профессия – быть тем, кем прикажет быть клиент.
Она села на край кровати, закинула ногу на ногу, откусила кусок яблока и с любопытством смотрела на Сашу.
-Так кто же ты? – Он присел на стол, посмотрел на неё, но через секунду отвёл взгляд. Бесята в глазах затмевали рассудок.
-Я та, кто даёт упасть с обрыва и летит рядом…
-Это цитата? Я не узнаю…
-Не важно. – она переменила ноги, откусила от яблока небольшой кусок и облизала губы. – Кем мне быть для тебя?
-Будь собой. - Саша ответил мгновенно, будто ожидал этого вопроса. И залился краской. Порванная струна забилась о рёбра.
-Тебе это не по карману, мальчик. – Она ответила тихо, равнодушно разглядывая ногти.
-Тогда… - Саша набрал воздуха, тяжело выдохнул, - раздевайся и ложись.
Она встала. Грациозно подошла к столу, положила яблоко. Медленно наклонила голову к Сашиному уху и томно, хриплым шепотом сказала: - Хорошо, мальчик.
По телу побежали мурашки. Остальные струны порвались. Сердце выбивало чечетку. Дыхание участилось. В висках болезненно пульсировала кровь. Она подошла к стулу. Поставила на него одну ногу, расстегнула ботиночек. Вторую ногу. Саша смотрел. Она стала перед ним, медленно сняла свитер. У нее была очень бледная кожа. С правой стороны, в нескольких миллиметрах от пупка были три родинки. Она расстегнула молнию джинсов, стянула и их. Саша смотрел на неё. Полуголую, почти прозрачную, в простом чёрном белье. Она завела руки за спину, чтоб расстегнуть лифчик, но Саша остановил её.
-Стой. Не надо. Ложись так.
Она снова улыбнулась этой адской улыбкой и покорно легла на кровать.
-Под одеяло. – Сказав это, Саша начал раздеваться. Он остался в трусах и носках. Немного постояв, решил всё же снять носки. После забрался под одеяло. Повернулся к ней. Она улыбалась. Внезапно ему хотелось убить её. Вцепиться в горло, разорвать его, раскроить ей голову, лишь бы остаться последним, кто видит эту улыбку. Но она его поцеловала. Сначала нежно, в щеку. Потом страстно - в губы. Мысль об убийстве моментально исчезла, как и все остальные мысли. Они целовались минут двадцать, и он смотрел на неё. Почему-то почти все девушки во время поцелуев закрывают глаза. Интересно, почему? Может, им кажется, что если целоваться с открытыми глазами, то будешь выглядеть слишком глупо? Она тоже закрывала глаза. И продолжала улыбаться. У неё были тонкие губы и шершавый, как у кошки, язык. Они лежали так целую вечность. Он обнимал её. Она улыбалась. Так и уснули. Обнявшись. В борделе, которым заправляет Баба Яга. Спали, так и не занявшись сексом на столе. Счастливые.
***
Мойша проснулся лишь на следующий вечер. Быстро приготовил пару бутербродов, запил пивом, кинул в рюкзак всё необходимое, оделся, взял лопату и пошел на кладбище.
Никакого пустого бесцельного брожения. Настоящий профессионал всегда знает цель и способы её достижения. За этот рейд Мойша планировал обработать четыре могилы, но потратил слишком много времени и сил уже на первую – во время похорон был дождь, родственники плотно утоптали землю, и теперь копать было тяжело.
Лопата ударилась о крышку гроба; Мойша вылез из ямы, достал из рюкзака респиратор, надел его, вооружился киркой. Взмах – удар. Взмах – удар. Щепки летят, Мойша потеет и кряхтит. Обладателем гроба была молодая, и, некогда, красивая девушка. Захоронена два месяца назад.
Когда Мойша первый раз вскрывал гроб, его вытошнило. Он блевал долго и болезненно, не имея возможности вылезти из ямы. Когда блевать стало нечем, Мойша сел на край гроба, облокотившись на земляную стену и заплакал. Плач постепенно перерос в истерику. Если в тот момент кто-нибудь проходил мимо кладбища, то он, должно быть, с испугу наложил в штаны. Мойша истерил громко и основательно. Если у покойника и были какие-то украшения, то Мойша их не взял. Когда ему стало чуть легче, он быстро выбрался из ямы и начал её закапывать. Руки дрожали, тело трусило. Мойша всхлипывал. Закапывал он даже дольше, чем откапывал. Когда закончил, спина ныла, голова болела, в ладонях было множество заноз. Он еле дошёл до дому, бросив инструменты у двери и попытался уснуть. Безрезультатно. Он разделся догола, бросил одежду в ванну, засыпал порошком и залил водой. Попытался пить, но после первого же глотка пива снова вырвал. Так он провел всю ночь. Пил воду, пытался съесть хоть кусок хлеба, блевал на пол, блевал в унитаз, плакал;
У девушки он взял пару сережек, браслет и два кольца. Одно из них, вроде, было обручальным. Мойша взял лопату, насвистывал и закапывал могилу. Следующей он посетил старую бабку. Пришлось потрудиться, снимая с ее шеи ожерелье. Женщина и так была крупной, а тут еще и смерть её раздула. Она походила на земляную жабу, и Мойше от этой мысли стало не по себе.  Капелька пота, словно змейка, скатился вдоль позвоночника и скользнула за ремень широких штанов. Стало холодно. Ожерелье, серьги, четыре кольца, да еще и крестик! Мойша пытался прикинуть, сколько же он сможет выручить за все это добро, пока закапывал могилу.
Он закончил, утрамбовал землю, завернул украшения в газетку, собрал инструменты и отправился домой.
Дома он бросил одежду в стиральную машину, надел халат, включил настольную лампу, взял лупу и начал рассматривать трофеи. На это ушло чуть более часа. Мойша выключил свет и лег спать.
С утра он быстро поел, сложил драгоценности в кожаный мешочек, его положил во внутренний карман куртки, и отправился в ломбард. Быстрым шагом дошел до остановки. Минуты через три подъехал троллейбус. Мест не было, и Мойша стоял, вцепившись в поручень и проклиная себя за то, что забыл дома наушники. Рядом с ним стоял молодой парень в рваных джинсах, черной толстовке и солнцезащитных очках. Погода была пасмурная, и очки были ни к чему. Но потом, когда ноги парня медленно, но верно начали сгибаться, а сам он уже почти висел на поручне, Мойша врубился. В троллейбус зашел контролер. Мойша сразу достал из кармана билет и прокомпостировал. Парень продолжал висеть, держась одной рукой за поручень. Когда подошел контролер, Мойша молча показал свой билет. Парень продолжал висеть. Контролер – пожилой мужчина с уродливыми усами и сыпью по всему лицу положил парню руку на плечо. Никакой реакции. Он убрал руку и снова положил. Так повторялось несколько раз, пока парень, не меняя позы, а лишь повернув голову к контролёру не сказал:
-В следующий раз дам в ****о.
Он четко выговаривал слова, но странно их растягивал.
-Покажите билет, молодой человек. – Контролер напрягся, его губы сжались в тонкую линию и походили на шрам. Уродливые усы.
-Покажите ваше удостоверение. – Всё тот же спокойный голос, растянутые слова.
Контролер оторопело смотрел на парня, потом оглянулся по сторонам, ища поддержки у пассажиров, но те сразу отводили взгляд и пялились в окно, на потолок, пялились в дурацкую рекламу банка и салона красоты, которая весела между окон. Контроле осмотрел себя, будто хотел убедиться, что на нем есть оранжевая с серебристыми полосками жилетка. Жилетка была, и контролер, с расстроенным видом, потыкал в нее пальцем.
-Ну и что? Я ведь тоже могу такую надеть и по транспорту расхаживать. Или удостоверение показывай, или отъебись. Контролер растерялся, начал хлопать себя по карманам, пытаясь найти удостоверение. Пассажирам уже были неинтересны окна и реклама, они наблюдали за ситуацией, как ворон наблюдает за подыхающей кошкой – в ожидании скандала, сенсации. Толпа хочет зрелища. Толпа не собирается ждать. И вот один безбилетник, уже оплативший штраф, начинает требовать свои деньги обратно. Контролер пытается что-то объяснить, но его не слушают. Галдеж, вопли. На следующей остановке безбилетник и усатый в оранжевой жилетке выходят, за ними следом еще человек десять. Осторожно, двери закрываются. Следующая остановка – улица В-го. Пассажиры с интересом смотрят на парня в очках, Мойша садится на свободное место и пялится в окно. Улица М-ва. Парень в толстовке выходит медленным, но уверенным шагом. На следующей остановке вышел и Мойша. Застегнул курточку, поднял повыше воротник. Дождь.
Мойша заходит в переулок, переступая через пакеты, бутылки. На крышке мусорного бака лежит дохлая собака. Ее высохшие глаза впились в серое небо. Какой она была при жизни? Ласковой, или агрессивной? Верной, или вечно убегающей? Ласковой и убегающей, - подумал Мойша. – Все ласковые и бегающие умирают так, отдав своё тело мухам, а глаза – небу.
Он постучал в дверь, но ему не открыли. Он выждал несколько минут, постучал еще раз. Проверил, не выпал ли из кармана мешочек, решил ждать. Дождь становился все сильнее, и Мойша решил переждать в каком-то более уютном месте. И подальше от мёртвой собаки.
Он вышел из переулка, перешел дорогу аккурат в момент, когда машинам загорелся зелёный, водитель в черном седане резко двинул вперед, окатив Мойшу грязной водой, на что еврей ответил не менее грязными словцами. Куртка почти не намокла, а вод штаны…
Мойша зашел в кофейню, заказал себе чайник черного чая. Девушка за стойкой была полненькой, но весьма симпатичной. Она поправила челку рукой, улыбнулась и протянула сдачу. Кроме Мойши в кофейне никого не было. Он прошел за самый дальний столик, потом вернулся к стойке за сахаром. Чай был крепкий, вкусный, и Мойша решил не кидать сахар. Он пил, периодически доливая из чайничка, смотрел на время и надеялся, что в скором времени высохнут штаны. Мойша думал о мёртвой собаке. Почему-то казалось, что будь на её месте человек, он обратил бы на это меньше внимания. Мойша подумал, что надо бы её похоронить, или хотя бы в бак положить, ведь если днями напролет смотреть на небо, глаза высохнут окончательно.
Он развивал эту мысль, продолжая следить за временем и водить ладонями по мокрым штанам, когда колокольчик над дверью зазвенел, и в кофейню вошел мальчик лет пятнадцати. На нем была большая серая куртка, старенькие черные штаны и истоптанные кроссовки. Он снял шапку, и, держа её двумя руками, подошел к стойке. Девушка улыбнулась и поздоровалась. Мальчик сконфузился, забегал по доске с ценами взглядом. Он смотрел, но от волнения не мог ничего понять, и в итоге тихонько сказал:
-А… а сколько стоит «американо»?
Девушка ответила. Мальчик засунул руку в карман и начал считать мятые купюры, звенеть монетками.
-А… а сколько стоит… капучино?
Девушка ответила. Её улыбка больше не была приветливой. Она была… смущенной, что ли. Ей будто было стыдно, что у мальчика не хватает денег. Наверно, она даже хотела объяснить ему, что не она устанавливает цены, что это хозяин… Но она молчала и смущенно улыбалась
Мойша решил, что было бы неплохо добавить парню немного денег. Но пока он об этом думал, парень поджал губы, коротко кивнул девушке и быстро вышел из кофейни. Дверь за ним медленно закрылась, зазвенели колокольчики. Девушка виновато и растеряно посмотрела на Мойшу. Он отвёл взгляд и налил себе еще чаю.
Дождь утихал.
Мойша допил чай, вышел на улицу. Из-за облаков выглядывало солнце. В ларьке Мойша купил пачку сигарет и зажигалку. Затянулся и тут же закашлялся с непривычки. Затянулся еще раз, выдохнул носом, потушил сигарету о подошву и снова вернулся в переулок. Собака все так же лежала, но теперь выглядела еще более жалкой – дождь вымыл большую часть шерсти. Полуголая мертвая собака на мусорном баке смотрит в небо. Мойша закурил. Потом поднял с земли ветку и ткнул ее в голову собаки, чтоб она повернулась. Теперь её взгляд будет устремлен на дверь ломбарда. Мойша постучал. Через десять секунд дверь открыли, и Мойша прошмыгнул внутрь. В помещении было тепло, окон не было. В холле было два стула, на один сел охранник, впустивший Мойшу. Он подошел к зарешеченному окошку.
-Здравствуй, Сергей Владимирович. Как твоё ничего? – С этой фразы Мойша всегда начинал разговор с хозяином ломбарда.
Они были знакомы уже давно, но Мойша никогда его не видел, только слышал. Голос был тихий, слегка дрожащий. Видимо, его хозяину давно перевалило за семьдесят. Сергей Владимирович был очень осторожным хозяином ломбарда.
-Здравствуй, Мойша, здравствуй. С чем пожаловал на сей раз?
-Да вот, тут по мелочи, конечно, но все же…
Мойша достал мешочек, высыпал содержимое в ладонь и положил в специально отведенную для этого емкость у окошка. С другой ее стороны была такая же, и Сергей Владимирович мог прокручивать её, тогда емкости менялись местами. Мойша положил все, кроме крестика. Сергей Владимирович прокрутил емкость, и забрал драгоценности. Мойша не мог видеть, что хозяин ломбарда делает. Может, рассматривает вещички через лупу, взвешивает, берет пробу, а может и просто на зуб пробует. Мойша слышал, как тихо Сергей Владимирович кладет драгоценность на стойку и берет следующую. Мойше надоело вслушиваться, и он повернулся к охраннику. Тот сидел ровно, положив руки на колени. В черном костюме. Перхоть на воротнике. Пыль на туфлях. Наверняка вооружен. Ничего интереснее. Мойша сел на свободный стул. Охранник не обращал на него внимания.
-Кхе-кхе, Мойша? – тихий голос вывел Мойшу из раздумий.
Мойша подошел.
-За всё это я могу дать тебе тысячу.
-Тысячу? Но почему так мало? Там тысячи на две, не менее!
-Мойша. – Голос будто бы окреп, приобрел четкие контуры. – Я ведь никогда не спрашиваю, откуда ты это берешь. Хоть и догадываюсь, Мойша. Я всегда называю тебе честную цену. Если тебя это не устраивает – уходи, но чтоб больше я тебя не видел.
-Ладно, ладно, Сергей Владимирович. Давай тысячу.
Хозяин ломбарда отсчитал тысячу мелкими купюрами, положил в ёмкость и крутанул. Мойша взял деньги, пересчитал и положил во внутренний карман куртки.
-Еще есть одна вещица. Интересная.
-Ну?
Мойша положил крестик, и через миг он был уже у Сергея Владимировича.
-Вот это уже другой разговор, Мойша, другой разговор. Это уже серьезно, да… - Он замолчал, и Мойша слышал, как он тяжело дышит и причмокивает языком. – Дам три.
-Три?
-Ладно, три с половиной. Устроит? Я ведь себе на горло наступаю, Мойша, на горло.
-Ладно, давай.
Сергей Владимирович отсчитал деньги. Они попрощались, и Мойша вышел. Охранник закрыл за ним дверь. Колокольчиков не было.
Дождь по-прежнему шел, но уже не так сильно. Мойша медленно брел вперед. Он вышел из переулка и снова зашел в кофейню. Заказал черный чай, сел у окна и пересчитал деньги.
Людей на улице было мало. Почему – то в дождливую погоду их всегда мало. Дождь не вписывается в зону комфорта, лишает уверенности в завтрашнем дне, заставляет думать. Заставляет вспоминать. Он беспардонно хлопает по плечам, портит прическу, топчется по ногам. Дождь смывает маски и открывает людям самих себя. Наверное, поэтому его не любят. Люди боятся настоящих себя.
Мимо окна прошел парень в серой толстовке. Мойша допил чай и пошел на остановку…
-Ну? – парень коротко кивнул приятелю. Тот был моложе. Ему было около шестнадцати, высокий и худой. Он вытащил из пачки сигарету, быстрым движением подкурил, спрятал зажигалку в карман джинс и помахал перед лицом рукой, отгоняя дым от своих синих глаз.
-Еще там. Минут двадцать назад вышел какой – то мужик, больше никто не заходил.
-Ладно. Ждём.
Он молча протянул руку, высокий достал пачку и дал сигарету.
Они стояли на углу переулка молча, курили. Когда у высокого кончились сигареты, парень в серой толстовке сходил и купил еще пачку. Немногочисленные прохожие не обращали внимание на эту парочку. Так и должно быть – во время дождя всегда найдутся такие, которые будут просто стоять и курить.
-Пора бы уже…
-Ждём. – Ответил высокий.
Так они простояли два часа. Потом купили еще пачку сигарет, простояли еще полтора.
-Может, не сегодня?
-Нет. Ждём. Пойдем ближе к двери.
-Пойдём.
Они бросили окурки, зашли в переулок и стали около мусорного бака.
-Ну и воняет же…
-Это от псины. – Парень в сером кивнул в сторону собаки.
Через полчаса они услышали, как открывается дверь. Сунули руки в карманы. Дверь открылась. Первым вышел охранник. Высокий выхватил из кармана нож, подскочил и ударил в живот, потом еще раз. Ударил в грудь. Охранник, не издав ни звука, падал назад. Быстрым прыжком парень в сером оказался у двери, резко рванул её на себя и заскочил внутрь. Сергей Владимирович стоял, сгорбившись. Он был очень старым. Смотрел на парня в сером удивленным взглядом. Глаза слезились.
-Молодой человек, вы знаете, кто я?
-Да. – Парень достал из кармана нож – бабочку и начал играться им.
-Тогда я не понимаю, как вы решились прийти сюда с такими… обстоятельствами. - Сергей Владимирович не смотрел на нож, он не отводил взгляда от лица посетителя.
Высокий вошел спиной вперёд, таща за собой тело охранника. Потом закрыл дверь. С ножа капала кровь.
-Открывай. Мы заберем деньги и драгоценности. Тебя не тронем, только…
-Молодые люди, - старик сел на стул, облокотившись на спинку, - вы знаете, какие люди стоят за мной? Я разрешаю вам уйти и молиться, чтоб я вас никогда не нашел.
Он говорил очень тихо, четко выговаривая слова, не отводя взгляда от парня в сером.
Высокий медленно подошел к старику, стал рядом. Резким ударом ноги выбил из-под него стул, и Сергей Владимирович неуклюже рухнул на пол. Высокий схватил его за ворот пальто, резко дернул вверх, подняв старика на ноги. Парень в сером подошел и легонько ткнул Сергею Владимировичу ножом в лоб.
-Я порежу тебя, старик. Поверь, я смогу. Ты мне веришь, старик?
Они стояли около минуты, глядя друг другу в глаза. Сергей Владимирович тяжело вздохнул и кивнул.
-Хорошо. Открывай дверь.
-Мне надо достать ключ. Он в кармане.
-Доставай.
Высокий подошел сзади, слегка заломив старику руку. Тот скривился, но ничего не сказал. Медленно достал ключ.
-Открывай.
Парень в сером отошел, Сергей Владимирович и высокий подошли к двери, старик открыл.
Парень в сером заглянул внутрь, потом зашел. Следом зашли Сергей Владимирович и высокий.
-Давай! – Высокий ткнул старика в спину, тот сделал несколько шагов вперед, наклонился и стал на колени возле стола. Достал из кармана ключ, открыл маленький сейф и отошел в сторону. Высокий встал перед ним, приставив лезвие ножа к стариковой груди, пока парень в сером доставал из сейфа купюры и украшения и складывал все это в черный пакет. На это ушло минуты две. Он завязал пакет, закинул его на плечо и вышел. Парень в сером взял в руки стул и ударил им Сергея Владимировича по голове. Старик стремительно осел на пол. Парни вышли, закрыв двери.
-Надо залечь ненадолго.
-Да.
Они закурили и пошли на остановку.
***
Она сидела на столе, скрестив ноги. Маленьким ножиком резала яблоко на дольки. Саша сидел в кресле, теребя в руках телевизионный пульт.
-Очередной твой выходной мы проведем вот так вот? – Он положил пульт на столик, подошел к холодильнику и достал пакет сока.
-Как «вот так», мальчик? – даже не подняв на него глаза она продолжала есть яблоко.
-Ты понимаешь. Сидя дома, смотря телевизор…
-Тебя что – то не устраивает? Ты хотел быть со мной. Вот ты со мной, что тебе не нравится?
-Да, но…
-Вот и все. Не порть настроение.
Она отложила нож и яблоко, подошла к Саше и поцеловала. Он отвернулся.
-О, господи! Ты невыносим. Ладно, мы куда – нибудь сходим. Чуть позже. Ко мне должны заглянуть люди.
-Какие люди?
-Которым тоже хочется общения со мной.
Бесовская улыбка. Чертики в глазах.
Саша подошел к стене и начал рассматривать бабочек, помещенных под стекло в деревянных рамочках. Ни под одной не было подписи.
-Знаешь, я давно хотел тебя спросить: зачем тебе эти бабочки? У меня был одноклассник. Толстый и рыжий. Антон. С ним никто не дружил, и он собирал бабочек. Понимаешь? Я думал, что бабочек собирают только неудачники и уроды. Такая себе попытка заполучить немного красивого, закупорить его под стеклом, повесить на стену. Памятник собственному уродству. Вот я и не могу понять: зачем они тебе?
-Эх, мальчик… - Она подошла к нему сзади, обняла и положила голову на плечо. – Бабочки сами летят на свет, дурачок.
В дверь позвонили.
Она быстрой походкой приблизилась к двери, прильнула к глазку и впустила гостей. Двое молодых парней. Один высокий, другой чуть пониже. На спине высокого весит портфель.
-Проходите, мальчики. Разувайтесь.
Они быстро расшнуровали обувь и уверенным шагом вошли вглубь квартиры. Саша сидел в кресле и с недоверием смотрел на них. Парни, не ожидая увидеть в комнате кого – то кроме хозяйки квартиры, смущенно отвели взгляд. Высокий подошел к ней и тихонько сказал:
-Мы не знали, что ты не одна. Пойдем на кухню, ладно? – Растеряно глядя на Сашу.
Она улыбнулась своей бесовской улыбкой и кивнула.
Они зашли на кухню, закрыв за собой дверь. Саша включил телевизор, тихонько подошел к двери, пытаясь подслушать разговор, но ничего, кроме звука открывающейся молнии и целлофанового пакета не услышав, вернулся в кресло. По телевизору показывали соревнования по гольфу среди юниоров. Саша выключил телевизор.
Через пять минут кухонная дверь открылась, парни быстро прошли в прихожую, обулись и ушли.
-Кто это был?
-Так… никто.
-Зачем приходили?
-А ты как думаешь? – она помахала перед Сашей пакетом с украшениями. – Они хотели света. Как и все.
Она высыпала содержание пакета на столик.
Саша перебирал руками цепочки, кольца, наручные часы. Крестик.
-Я знаю этот крестик. Это крестик моей бабки. – Сцепив зубы, Саша пялился на крестик.
-О чем ты говоришь, мальчик? – равнодушным тоном ответила она.
-Этот крестик должен быть в могиле моей бабки. Эти ублюдки раскапывают могилы? – Саша схватил её за руку, она испугано дернулась и посмотрела в его глаза.
-Нет. Я в этом уверена. Они сказали, что обнесли какой – то ломбард. Они не могут раскапывать могилы. Духу не хватит. Шпана.
-Это могильщик. Точно он. Тот жид. Сука.
-Мальчик, ну ты чего? Твоя бабка мертва. Ей уже все равно…
-Мне не все равно! Он раскапывает могилы, ты понимаешь?
-Да, я…
-Поговорю с ним.
Саша взял крестик, сунул его в карман, натянул куртку. Остановился у двери, вернулся, взял её за талию, поцеловал.
-Я люблю тебя.
И вышел, тихо закрыв дверь.
Она улыбнулась, взяла со столика дольку яблока, откусила кусочек, достала из шкафа молоток и гвоздь. Забила его справа от коллекции бабочек. Убрала молоток. Повесила еще одну рамочку. Белое дерево. Отполированное стекло. Бабочка на тонкой иголке.
Она помыла руки и снова принялась за яблоко.
***
Шел дождь.
***
На кладбище Мойши не было, Саша пошел в «Сингулярность», но и там не нашел еврея.
Саша ходил по опустевшему городу, слабо веря, что так у него получится найти Мойшу.
Вечер накрывал город. Этот ненормальный, болезненный город с кладбищем, людей на котором, казалось, больше чем на улицах и домах. Город, в котором два молодых парня лежат на грязном полу со жгутами на руках, и одному из них не дано проснуться, он стремительно приближается к свету. Город, в котором могильщик не смог простить себя, топит свои воспоминания в бутылке и делает свою работу, пытаясь обрести прощение, продолжая грешить. Город, в котором прекрасная проститутка засыпает, забыв выключить газ. В ее руке кусочек яблока, а на прикроватной тумбочке лежит сборник сказок. Город, который будет по ночам слабым лаем умирающей собаки, а полиция так и не поймет, кто обнес ломбард и убил человека.
Когда я засыпаю, этот город смотрит на меня линией электропередач, окнами высоток, беззвездным небом. Он шепчет звуками выстрелом, ветром, пластиковыми бутылками, катящимся по тротуару. Он слушает мое сопение кирпичными стенами, стенами с облупленной штукатуркой, разрисованными граффити стенами. Этот город подарил мне бога – раскаленную пружину в лампочке, дающего свет, на который слетаются все бабочки.


18.01.16

P.S. Почему-то, когда спим с настоящими, мы всегда вспоминаем бывших.