День рождения

                Игорь Денисов.

                День Рождения.

























                Часть 1. Приготовления.

   - Что? Ты уже уходишь?
   - Саша, пусти!  Мне действительно пора. Правда.
   - Побудь со мной еще. Мы так давно не виделись. Я соскучился.
   - Я тоже, любимый, но сегодня у мамы день рождения. Я  тебе сто раз говорила.
   - А ты не ходи. Без тебя, что ли, не обойдутся?
   - Я же идеальная дочь. Ты представляешь, как мама обидится?
   - На обиженных  мамах воду возят. Умная женщина поймет, ее молодая красивая дочь живет своей жизнью. И вполне может предпочесть вечер с любимым мужчиной обществу старой бабы.
   - Мама вовсе еще не старая!
   - Сколько ей сегодня стукнет?
   - Сорок девять.
   - А, ну да. Вторая молодость.
   - И все время эта твоя ухмылка! Я тебя из-за нее ненавижу.
   - За эту ухмылку, милая, ты меня полюбила.
   - Сволочь ты.
   Звук сочного, жесткого, влажного поцелуя.
   Анастасия встает с постели и подходит к трюмо. Смотрит в зеркало, оно отражает комнату за ее спиной. Потолок в трещинах, голубые обои на стенах, мини-бар в тусклом свете торшера выблескивает из темноты рядами бутылок.
   Постель смята; простыни сбились, одеяло свисает с кровати на узорчатый ковер – нарисованный сад красных роз с острыми шипами. Сад утром пропылесосили, пропитали толстым слоем синеватой пены, потом ее два раза смыли. Возле кровати среди роз валяется пустая бутылка шампанского. Бокалы на прикроватной тумбочке, рядом с красным кнопочным телефоном для связи с обслуживающим персоналом.
   На разметанных простынях – голый мужчина. Он полулежит на боку, раскинув волосатые ноги. Его согнутая в локте правая рука сжата в кулак. Стрижка ежиком, голубые глаза смотрят нагло и ласково. Нижнюю половину лица украшают усы и борода. В середине этой густой растительности  алеют полные, жадные губы. Широкая грудь, мускулистые руки, плоский живот тоже во мху. От живота к паху тянется  волосяная дорожка – признак животной мужской силы. Но пах  выбрит.
   Он так красив, больно смотреть. Небесный художник написал это лицо грубыми, резкими мазками, убрав  полутона.
   - Мама в отличной форме, - говорит Анастасия. Она берет заколки. Сует их в рот. Собирает на затылке тяжелую копну темных волос. Они сияют в тусклом свете.
   Эти блестящие волосы и белое гладкое тело – в меру стройное, в меру пышное - сами по себе могли бы осветить комнату, без искусственного освещения лампы под темно-зеленым бархатным абажуром.
   Она вынимает изо рта одну заколку, другую. Закрепляет волосы. Прическа высокая, две пряди свисают на бледные щеки, как у японки девятнадцатого века.
   Довольная, сытая, хитрая ухмылка не сходит с лица мужчины, развалившегося на влажных простынях, как ленивый тигр. Он наблюдает за ней. Любуется бархатом гладкой спины, гибким станом, плавно переходящим в волнующую округлость бедер.
   Женщина тоже красавица, но красота ее иная. Некая усредненная, стандартная, общечеловеческая красота. Казалось, это прекрасное животное сошло с обложки глянцевого журнала. Вы где-то ее видели. Много раз. 
   Кажется, женщина и сама это знает, и даже нарочно старается ничем не отличаться от миллионов современниц.
   Встретив ее на вечеринке, в ресторане, в очереди к кассе, вы в первые мгновения будете парализованы ее красотой. Это лицо с неодолимой силой притянет ваш взгляд. Но очень скоро начнет раздражать. Оно покажется слишком красивым, как ровная гладкая стена без единой царапины.
   Может быть, раздражающе идеальная прелесть этого лица – причина ее неудач в личной жизни. Мужчины влюбляются в нее с первого взгляда, и так же быстро остывают. Лицо Анастасии вызывает у них сосущее ощущение пустоты в желудке, будто от голода.
   - Все говорят, что маме больше тридцати пяти не дашь. – Женщина застегивает на поясе чулки. – Она до сих пор может очаровать любого мужчину. У нее есть поклонники, некоторые совсем мальчики. Многие ученики были в нее влюблены. Вебер на юбилее Дома Культуры говорил, что Светловская может соперничать красотой со своей дочерью. «Вас можно за сестер принять». Это его слова.
   - Вебер – это кто? – Мужчина пятерней скребет щеку.
   - Директор ДК.
   - А у тебя мать в сфере культуры трудится?
   - Она известная на весь мир пианистка, дурень.
   - Хорошая?
   - Хорошая? Да она гений. Нахватала кучу международных премий. В начале девяностых ее приглашали работать в Чехию, Италию, Францию. Она аккомпанировала Андреа Бочелли.
   - Ну, какие ты ужасы рассказываешь. – Мужчина встает. Ищет взглядом свои джинсы. Те серым комком валяются у кресла. – Если она такая крутая, чего же не осталась в Европах?
   - Любовь, друг мой, любовь. Отец не захотел уезжать.
   - А он кто?
   - Врач-кардиолог. Очень хороший. Настоящий мастер своего дела.
   - Господи, какая идиллия! – Мужчина направляется к креслу, почесывая зад. Анастасия, следя за ним с материнской улыбкой, без особой злобы говорит:
   - Грубое животное! Столько баб перетрахал, но так ничего в нас и не понял. Я восхищаюсь ею. 
   Мужчина влезает в новенькие, еще не разношенные джинсы. Застегивает ширинку.
   - Так, может, и ты способна на прекрасные безумства?
   - Что ты имеешь в виду?
   - А то. – Он усмехается, подкрадывается сзади и обивает руками ее шею. Почти душит. – Возьмешь, да и бросишь свою прекрасную, состоящую сплошь из выдающихся личностей, семейку аристократов. И укатишь, куда глаза глядят, со мной – бедным скромным каскадером.
   Он издает нежное рычание влюбленного льва. Начинает покусывать ее ухо.
   - Уйди! – Анастасия с неожиданной силой бьет локтем под дых. Его накачанный пресс издает гулкий звук, словно обтянутый бычьей кожей огромный барабан.
   - Саш, правда, задолбал уже. Ты мне платье помнешь!
   Бедный скромный каскадер направляется в ванную. Анастасия у зеркала натягивает на крепкое круглое тело черное вечернее платье. Оно сидит как влитое, словно вторая кожа; в нем легко представить женщину голой. Но вульгарным ее наряд не назовешь – декольте неглубоко.
   Молнию на спине Анастасия достать не может.
   - Саш! Помоги, а?
   Он не отвечает. Открывает кран. Упругая струя холодной воды с грохотом бьет о дно раковины, похожей на белое эмалированное ухо. Из ванной доносится сморкание и отхаркивание.
   Анастасия закатывает глаза.
   - Саш! Давай быстрей! Я уже опаздываю.
   Из ванной, поверх грохота воды – веселый голос:
   - Красивой женщине положено опаздывать. Так она дает окружающим знать, что ее ждут во многих местах.
   - Да ну тебя, - тихо отвечает Анастасия, так, чтобы он не слышал.
   Она начинает извиваться, пытаясь достать проклятую молнию. На платье появляются и тут же исчезают складки.
   Усилия тщетны. Женщина чертыхается. Она редко терпит неудачу в чем-либо. 
   Еще меньше ей нравится нуждаться в помощи.
   На тумбочке нудно и раздражающе гудит смартфон. Анастасия оборачивается. Бессознательно прижимает к груди руки.
   Фиалковые глаза и пухлый рот округляются. Лицо бледнеет.
   Сердце стучит часто-часто.
   Шум воды в ванной прекращается. Саша расстегивает ширинку. Мочится. Насвистывает.
   На дисплее высвечивается извещение о получении SMS и MMS. Отправитель: МУЖ.
   Прикусив нижнюю губу, она нажимает кнопку.
  Ты просила заранее показать слайды для д. рожд. Посмотри, когда освободишься. Как суд?».
   Она открывает MMS. Быстро просматривает картинки.
   Ее мать в младенчестве. Ее мать в школе. За фортепьяно. На свадьбе. 
   Школьное фото она бракует. Матери тогда было двенадцать. Она была полноватой, носила очки и широко улыбалась, демонстрируя щербатый рот.
   И еще одно, с десятилетней годовщины свадьбы. На этом снимке среди других членов семьи присутствует еще один человек. Анастасия не видела его уже пять лет. И не желает видеть сейчас. Вообще когда-нибудь.
   Насколько она знает, никто из ее родных также не сходит с ума от желания видеть этого мерзкого типа, разбившего матери сердце.
   Анастасия отправляет эти два слайда Алексею. Перечитывает его сообщение. Быстро набирает текст:
   «Это нафиг. А так молодец. Проявил смекалку. Не ожидала от тебя».
   - Милая, ты еще жива? – Саша выходит из ванной умытый и причесанный. От него пахнет мужским лосьоном. – Мы уже целых пять минут в разлуке.
   - С горя пока не повесилась.
    «Слушание отложено. Свидетель обвинения не явился. Сломал ногу.  Люблю. Целую. Жди».
   Анастасия горько усмехается. Последние три слова – ложь.
   Саша крепкими, как вековечные дубы, ручищами обивает ее талию. Его короткая борода щекочет ее шею.
   - Объелся груш?
   - Леша прекрасный человек. – Она кладет смартфон на тумбочку. – Лучше помоги с молнией.
   Он возится с молнией, потом с застежкой ворота. Ворот высокий и узкий. Давит на горло.
   На миг Анастасию одолевают мрачные мысли о муже. Они похожи на ядовитые цветы. 
   Нет. Мук совести она не испытывает. Шесть лет брака – немалый срок. Любовь давно превратилась в привычку. Да и была-то она только со стороны Алексея. Анастасия, как большинство женщин, вышла замуж по расчету. Сделала ставку и, можно сказать, выиграла. Брак был ни то, ни се. Как у всех. Мужу не сегодня-завтра предложат должность коммерческого директора в одном из московских издательств. У них чудесный сын. Но… все хорошее когда-нибудь кончается.
   Нет, Сашу она хомутать не собирается. Она его любит. По крайней мере, ей так кажется. А он не зовет. Значит, не любит. По крайней мере, Анастасия в этом не уверена.
   И ей это нравится.
   Это ее заводит.
   - О чем задумалась?
   - Знаешь, мне почему-то страшно.
   - Ну, ясен пень. Я так понял, ты организатор праздника. Все держится на твоих хрупких женских плечах. Ничего удивительного, если ты слегка волнуешься.
   - В том-то и дело! Это не просто волнение. С волнением я всегда справлюсь. Не девочка. Это именно страх. У меня нехорошее предчувствие, понимаешь?
   Его взгляд становится серьезным и внимательным.
   - Пока нет.
   - Мне кажется, я даже уверена, что на празднике произойдет что-то плохое.
   - Хочешь, я поеду с тобой? Типа, поддержу, и все такое.
   - С ума сошел! Я еще не конченая стерва, чтобы любовника с мужем знакомить.
   - Да никто и не просит. Я могу вообще к тебе не приближаться. Просто покручусь там. Винца глотну, торта поем. И все время буду держать с тобой зрительный контакт. На мать твою погляжу. Ты меня заинтриговала. Что за писаная красавица такая?
   - Саша…
   - Я даже пистолет взять могу. Бутафорию, правда. На съемках спер.
   - Обратно не выйдет. Список гостей согласован и утвержден.
   - И меня там нет? Ладно. Шутки в сторону. Мне все-таки кажется, это просто нервы. Что тут скажешь? Без накладок никогда не обходится. Ничего идеального не бывает. Кроме твоей…
   Он прикладывает ладони к названой части ее тела.
   Нежное, твердое, настойчивое прикосновение мигом успокаивает ее. Лучше всяких слов. Она оборачивается, губы сливаются.
   Такси ждет у тротуара. Оно красного цвета.
   У машины Анастасия задирает голову. Смотрит на серое осеннее небо, обложенное тучами цвета сырой печени. Только крови и слизи на них не хватает.
   «Ну вот. Будет дождь».
   Она смотрит на Сашу. Он пугающе, нестерпимо красив в кожаной куртке и джинсах.
   - Когда у тебя съемки?
   - Завтра утром. Придется прыгать с одной шестиэтажки на другую. Потом, стоя на карнизе, драться со следователем. Он победит. Я должен упасть.
   - А нельзя просто сбросить с крыши, не знаю, манекен какой-нибудь?
   Саша усмехается.
   - На манекен еще бабки найти надо. Каскадер стоит дешевле.
   - Как фильм-то называется?
   - Сериал. Да я не помню. Дерьмо, как и все остальное. Сценарист даже не знает, чем следователь от оперативника отличается.
   Краткое молчание.
   - Я возвращаюсь через две недели, - говорит Саша, глядя в глаза. – Как приеду, позвоню.
   Она кивает. Слишком торопливо, как ей кажется, влезает на переднее сиденье. Называет адрес Дома Культуры.
   Приемник включен на волне «Авторадио». Наталья Ветлицкая томным, холодным, тоскливым голосом поет:
   Мой мальчик,
   Твой голос,
   Горит у меня внутри…
   Водитель лет тридцати пяти. В темно-зеленой футболке. Лицо обычное, невыразительное. Общечеловеческое.
   На приборной доске фото в рамке: красивая женщина и мальчик лет восьми, неуловимо похожие на водителя. Первый таксист на ее памяти, который держит в салоне фото своей жены и сына. Ее тело расслабляется. Страх отпускает.
   - Ну и как там культура?
   Анастасия удивленно смотрит на таксиста. И почему все эти статисты на празднике жизни – таксисты, сантехники, уборщицы и грузчики – не могут, просто молча делать свою работу? Обязательно им надо поговорить «за жизнь» (так они определяют, даже не подозревая, что это бандитская формулировка), плоско пошутить, пересказать всю свою биографию. Да кому это интересно? Неужели они не понимают, что им отвечают только из вежливости? Они ведь – жестоко так говорить и даже думать, но все же – не люди даже. Так. Функции. Винтики, нужные только, чтобы машина цивилизации катилась дальше к светлому будущему.
   Она покосилась на расплывшееся в дружелюбной улыбке заурядное лицо.
   Нет, не понимают. А может, и понимают – в глубине души. Но никогда не смирятся со своей жалкой ролью. Им обязательно нужно доказать миру свою значимость. Но доказать ее чем-нибудь дельным эта каста не может. Поэтому ей приходится самоутверждаться самыми глупыми и неуместными способами.
   Ее губы раздвигаются в вежливой улыбке. Она слышит свой спокойный голос:
   - А почему вы спрашиваете?
   - Ну, вы же в ДК едете.
   - На праздник еду. У мамы день рождения.
   - Дай ей бог здоровья, - кивает таксист, глядя на дорогу. Радостная доброжелательность в его голосе кажется Анастасии фальшивой.
   Они все такие открытые, дружелюбные, бесхитростные. Назойливые, честно говоря. Прямо-таки уверены, что весь мир нуждается в их дружбе. Было бы в ком нуждаться!
   Женщина проводит ладонью по лицу. Ее сегодня с утра одолевают дурные мысли. Скоро она станет законченным мизантропом.
   Конечно, открытость таксиста кажется ей странной. И глупой. Хотя она просто необходима: бедняки могут выжить, только если держатся заодно. Чувство локтя у них должно быть. В ее среде, юридической, все иначе. Успешные, красивые и амбициозные друг в друге не нуждаются. Они соперники. Враги. И улыбки, приветствия, поцелуи в щеку ничего не значат. Как и мимолетные служебные романы. Начни она вести себя, как этот таксист – ее съедят и костей не выплюнут.
   - А что, ваша мама в Доме Культуры работает?
   Анастасия убирает за ухо прядь волос. Совершенно лишний жест. Так хуже.
   - Она пианистка. Талантливая. Светловская Елена Сергеевна. Вы что, никогда о ней не слышали?
   Он отвечает не сразу. Анастасия чувствует себя глупо. В самом деле, откуда ему знать Елену Светловскую?  Мама, конечно, знаменитость, но в определенных кругах. Вряд ли таксист интересуется классической музыкой.
   И все же ей неловко. На подсознательном уровне женщина уверена, что ее восхищение матерью разделяет весь мир. Таксист своим невежеством будто унизил маму, умалил ее величие. А значит, и свою пассажирку.
   «Господи, не будь дурой. Ощущать себя облитой помоями всего лишь из-за бездумной реплики какого-то бомбилы! Да он даже не подозревает, что обидел! Бедный мужик уверен, что он – Само Обаяние. Так подыграй ему!».
   - Может, и слышал. – Голос таксиста звучит неуверенно. Он и сам начинает осознавать, что сморозил глупость. Как говорится, лучше поздно, чем никогда. – Да, определенно слышал. Светловская, говорите? Ну, точняк. Жена что-то говорила. Она у меня любит все эти дела,  знаете… канал «Культура», и все такое. Я забыл просто. Память дырявая, ха-ха! Так она, значит, пианистка? Хорошая, говорите?
   - Очень.
   - С концертами, наверное, по стране ездит?
   Такси останавливается на перекрестке. Разговор становится все более неприятным. Ей хочется распахнуть дверцу и выпрыгнуть из машины.
   Но таксист сам находит выход из тупика, в который загнал их обоих:
   - Ну что у нас за страна! На Западе талантливого человека на руках носят. А у нас таланты никому не нужны. По телевизору попса одна. Культурой никто не занимается. И чего тогда мы хотим, на что надеемся?
   Анастасия кивает. На языке вертится язвительный ответ: «Вы еще про отца не знаете. Он каждый день спасает десятки человеческих жизней. И кому это интересно?».
   Такси пулей пролетает мост через реку, обмелевшую после засушливого лета. Вода темная, грязно-зеленого цвета.
   Поворот налево. Ряды одноэтажек разбегаются в стороны, за ними вырастает желтое двухэтажное здание. По всему периметру его окружает кольцом клумба с еще не засохшими цветами – оранжевыми, красными, розовыми, белыми.
   Дом Культуры построили в тридцатые годы, и советский авангард оставил на нем свой отпечаток. Фасад колоннадой, по бокам две пристройки, похожие на крылья. Стены украшает – точнее, уродует – барельеф, на нем в единой безумной пляске слились трубящие в горны пионеры, марширующие девочки с треугольными флажками, солдаты в шинелях, матросы, рабочие с кувалдами и крестьяне с серпами.
   Анастасия просит подъехать к запасному выходу в правом крыле здания, откуда можно сразу попасть в банкетный зал.
   Она расплачивается. Направляется к двери. Ее настигает голос таксиста:
   - Ну, удачи. Маме здоровья!
   Дверь открывается. Из полумрака  выскакивает муж. Он в темном костюме и белой рубашке. Две верхние пуговицы расстегнуты, видна тощая шея и голая грудь без единого волоска. Рыжие волосы зачесаны назад и смазаны лосьоном.
   - Наконец-то. – Он обнимает и целует. – Мы без тебя, как без рук.
   - Извини.
   По тускло освещенному коридору они идут в зал. Зеленая краска на стенах облупилась, из деревянных досок пола торчат гвозди. Воняет крысиным пометом.
   - Витя уже здесь?
   - Да. Правда, толку от него никакого. Все время по мобильнику трещит.  Хоть бы на минуту о делах забыл. Можно подумать, это у моей матери день рождения.
   - Леша.
   - Ладно. Молчу. Твоего брата не переделать.
   - Ты получил мой ответ?
   - Да. Все сделал, как ты указала. Когда будут твои родители?
   - Часа через полтора.
   - Времени в обрез. Ничего еще толком не готово.
   - Справимся. Где Юра?
   - В зале. Грустит. Я уже устал объяснять, что ты скоро приедешь.
   - Бедненький. Я ужасная мать.
   - Не с собой же его брать. Суд, значит, на тормозах спустили?
   - Ничего страшного. Даже лучше. Линию защиты лишний раз отработаем.
   Муж толкает стеклянную дверь. Доводчик затянут слишком туго, ему приходится напрячь все силы.
   Они проникают в зал незамеченными. Муж надевает маленькие очки в металлической оправе. Осматривается.
   - Ну, как?
   Она легонько сжимает его пальцы.
   - Чудесно.
   Зал гудит, как встревоженный улей. Его переполняет нервное возбуждение, суета, предшествующее празднику раздражение. На сцене, столах, расставленных вдоль стен буквой «П», у главного входа – белые розы в огромных вазах, похожих на античные амфоры. Розы насыщают воздух тошнотворно-сладким ароматом. Очень скоро от него начинает болеть голова, слезятся глаза.
   На сцене рабочие расставляют микрофоны, проверяют усилители. В левом углу сцены – закрепленный на высоком треножнике огромный белый экран. Первые гости без толку слоняются по залу. 
   Все хорошо. И, как всегда кажется во время праздника – слишком хорошо. Как-то неприятно хорошо.
   Юра сидит в углу за одним из столов. Стол накрыт малиновой скатертью. Мальчик горбится, крохотным кулачком подпирает подбородок. Свет в глазах погас, уголки губ скорбно опущены. Он ангельски красив в розовой рубашке и черных брючках. На шее синяя бабочка.
   Анастасия спешит к нему, кляня себя, на чем свет стоит, как бывало не раз. Кто-то хватает ее за руку и орет в ухо – уже с пьяными нотками в голосе: «Машка! Здорово! Сколько лет, сколько зим!». Она не отвечает, вырывает руку. Тот же человек недоуменно и злобно шипит вдогонку: «Дура, что ли?». Кто-то спрашивает, в чем дело.
   - Да это Машка Акулова, однокурсница моя. Мы с ней на озере… ну, сам понимаешь.
   В очередной раз дав себе зарок больше никогда не оставлять сына одного, Анастасия гладит его по голове. Он поднимает глаза. Его лицо сразу светлеет. Он бросается к ней, маленькие ручки обвивают талию.
   - Ну что, мужчина? Скучал здесь без меня?
   - Да-а. Дядя Витя мне свой телефон дал. А тут игр нету.
   - Значит, я могу его забрать? – Виктор появляется, словно из воздуха. – Очень хорошо, что твоя мама наконец-то соизволила явиться. Мне нужно срочно сделать важный звонок.
   Мальчик кладет мобильник в его широкую ладонь.
   - Спасибо. Надеюсь, ты ничего не сломал?
   Юра мотает головой. Немного испуганно. Он не выносит строгого тона, даже с шутливыми интонациями. Анастасия думает, что отчасти ее отношение сделало сына таким ранимым. Она бросает его на какое-то время – ради карьеры или личной жизни, - а потом, словно пытаясь искупить вину, сюсюкает с ним, ласкает и балует, прямо душит своей любовью. Такие резкие контрасты не слишком полезны. Или нет? Она читала много журнальных статей на эту тему, посещала детских психологов. Но все они друг другу противоречат. Один советует делать так, другой эдак. Кого слушать, непонятно.
   Что же ей делать? Ради сына полностью отказаться от личного счастья? Превратиться в домохозяйку? Может, еще несколько лет назад, когда их отношения с мужем были крепкими, она могла бы на это решиться. Но не теперь, когда развод не за горами.
   Она целует сына и обещает вернуться через несколько минут. Он кивает. Но мрачнеет.
   Они с Виктором выходят в фойе. Здесь не так шумно – людей совсем немного. На стенах висят афиши предстоящих концертов и выставок. Отопление работает на всю катушку, но постоянно входят и выходят посетители, напуская с улицы холод. В помещении царит неприятная прохлада, которая в сознании Анастасии как-то связывается с образом грязных сугробов, чернеющих по обеим сторонам городских трасс.
   Виктор поднимает палец. Просит подождать минутку.
   Начинает орать в трубку на одного из своих старших менеджеров. Брат никогда не упускает случая показать, «кто в доме хозяин». Анастасия это качество в мужчинах обожает, хотя никогда и никому в этом не признается.
   Она молча рассматривает Виктора, словно пытаясь вновь уяснить для себя его сущность. В последний раз они виделись месяцев семь назад. На юбилее отца.
   Красотой брат ей не уступает. В детстве их часто принимали за двойняшек. Но он мужчина, и в его случае привлекательность становится чуть ли не уродством. Те же гармоничные, мягкие, нежные черты лица, чувственная нижняя губа. Верхняя капризно изогнута и всегда немного поджата, подчеркивая несгибаемое упрямство Виктора. Черные глаза влажные, почти масляные. Только прямой узкий нос с горбинкой добавляет его облику мужественности. Виктор – двуликий Янус. В делах жесток, как мужчина. В личных отношениях капризен и эгоистичен, как женщина.
   Он дает ей время подумать. И она пользуется случаем.
   Она думает о том, как много у них общего. О том, что, несмотря на это, они не близки. В детстве – возможно. У них бывали минуты даже полного взаимопонимания, они делились самыми сокровенными тайнами, глубочайшими переживаниями. И даже интимными подробностями первых подростковых свиданий. Две подружки-девственницы. Но со временем все больше отдалялись друг от друга. Одна ее подруга была права, когда сказала: «Брат и сестра, взрослея, никогда не сохраняют хорошие отношения».
   На мгновение перед внутренним взором всплывает образ другого брата, который младше на два года. Но нет. О нем она думать не станет. Многовато чести.
   Виктор отключает связь. Кладет мобильник в карман. Обеими ладонями аккуратно приглаживает зачесанные назад, тщательно уложенные волосы.
   - С кем ты так мило побеседовал?
   Брат пожимает плечами.
   - Мы упустили тендер на строительство торгового комплекса в Химках. Вообще-то это не так уж и страшно. Торговые центры сейчас поголовно закрываются, здесь колоссальные убытки. Но этот недотепа даже цену сбить не попытался. Завтра же его уволю. Давно пора.
   Они направляются обратно в зал.
   - А ты мужик суровый.
   Виктор смеется.
   - Я должен быть первым, и только первым! Я ни минуты не потерплю превосходства надо мной другого человека. В чем угодно. Даже если это просто игра в пинг-понг.
   - Да ладно тебе!
   Брат смотрит на нее с улыбкой. Но глаза не улыбаются. В их темной глубине блистают мрачные огоньки.
   - Пойду к Юре, - говорит Анастасия. – Может, он голодный.
   - Да, иди. Кстати, где твой муж?
   - Не знаю. Я совсем про него забыла.
   Виктор внимательно смотрит на нее. Неужели что-то подозревает? Ну да, он же знает свою сестру как облупленную, она для него – открытая книга.
   - Я пойду, - повторяет она, словно оправдываясь. И направляется к сыну, с твердым намерением уделить ему двадцать минут ласки и внимания. Ровно столько, сколько позволяет человеку темп современной жизни.
   Женщина-администратор хватает ее за руку, просит уделить пять минут. Нужно согласовать план мероприятия. Анастасия мысленно проклинает ее, эту молодящуюся старуху в отвратительном красном брючном костюме. Но губы привычно раздвигаются в милой улыбке.
   Садятся за стол в самом углу. Обсуждение занимает десять минут.
   В семь вечера – начало. Елена Сергеевна займет место на сцене за маленьким столиком. Из зала ей будут присылать записки с вопросами. В восемь – концерт с участием друзей знаменитой в прошлом пианистки – оперных певцов, актеров театра, поэтов. Сама Светловская тоже исполнит несколько пьес. В паузах на сцену должны выходить близкие и коллеги, с теплыми словами и добрыми пожеланиями в адрес виновницы торжества. В общем, обычная ярмарка тщеславия.
   Творческий вечер окончится в девять вечера. После Светловские отправятся домой – праздновать в семейном кругу.
   - Господи! – Администратор шумно выдыхает, возведя очи горе. – И кто это все придумал?
   - Я. – Анастасия рассматривает волосы молодящейся старухи, прикидывая, в каком косметическом салоне ей так удачно седину закрасили. – А что?
   - Вы меня извините. Я, может быть, покажусь нескромной, но к чему такие пышные торжества? Не юбилей все-таки.
   - Как вы можете так говорить? Светловская отдала Дому Культуры свои лучшие годы. А могла бы ездить с гастролями по всему миру. Не ее вина, что время творческой активности пришлось на девяностые годы, когда искусство было никому не нужно. Мама не получила должной поддержки. Неужели нужно лишать ее возможности получить хотя бы малую толику заслуженного признания?
   - Подождите, вы меня не так поняли.
   - Я отлично вас поняла. И я даже не собираюсь сейчас лишний раз напоминать, что мама отыграла здесь более шестисот концертов. Всякий раз при полных залах. Она помогала Дому Культуры материально, закупала инструменты, реквизит, оборудование, мебель. А кто в шестом году до последней копейки оплатил ремонт детской театральной студии? Светловские! Кстати говоря, часть денег куда-то бесследно исчезла. Наверное, просто испарилась в воздухе.
   Женщина-администратор поджала губы, брови согнулись дугами. На лбу появились некрасивые складки.
   - На что вы намекаете?
   - Я ни на что не намекаю. Я просто припоминаю: через месяц после завершения ремонта – на год позже намеченного срока, и за него пришлось доплачивать – у вас появилась новенькая машина. «БМВ», кажется? Нет, «Мицубиси».
   - Следите за своим языком, девушка.
   - Я всегда за ним слежу. – Анастасия встает, смотрит на часы. – Не забывайте, я юрист. Взбредет мне в голову выяснить, на какие шиши вы тогда купили машину, что вы тогда посоветуете? Мыть руки перед едой?
   Развернувшись на каблуках, она удаляется, высоко подняв голову, стараясь сохранять вид гордый и независимый. Старуха в красном брючном костюме несколько секунд провожает девушку испепеляющим взглядом. Затем встает и направляется в другой конец зала. Сохраняя точно такое же выражение самодостаточности на морщинистом лице, которое накрашено слишком густо для ее возраста.

   Родители подъезжают к Дому Культуры на специально заказанном белом лимузине в полседьмого. Виктор берет мать за руку, помогает вылезти из роскошного салона с обитыми красной кожей сиденьями. В салоне имеется мини-бар и DVD-плеер.
   Елена Сергеевна в синем платье с белой лентой через плечо, приколотой у шеи застежкой в виде красной розы. Старший сын ведет ее к парадному. Свободной рукой женщина поддерживает подол. За ними следует Виталий Юрьевич. Знаменитый врач выглядит смущенным своим черным костюмом и элегантной бабочкой. Его дружелюбные, водянисто-голубые глаза словно говорят: «Лучше бы я надел свой белый халат!».
   Когда пара входит в банкетный зал, рассевшиеся за столами гости встают. Аплодисменты наполняют зал грохотом, словно шум прибоя. Елена Сергеевна скромно, но лучезарно улыбается, кланяется. Она в родной стихии. Супруг морщится, но старается выдержать этот миг со сдержанным достоинством.
   По всему залу, как взрывы сверхновых, тут и там полыхают вспышки фотокамер.
   Для своих лет чета выглядит великолепно. Елене Сергеевне и впрямь больше тридцати пяти не дашь. Хотя льстецы, сватающие ее в сестры собственной дочери, все же слегка преувеличивают. Она стройна; уложенные в высокую прическу темные волосы еще не тронула седина. Они блестят и выглядят сильными (хотя по утрам выпадают, и на расческе остаются целые пряди). Лицо живое, в глазах ненасытный блеск юной девчонки, и только в уголках их лучатся едва заметные морщинки.
   Но красоту лица женщины умеют сохранять надолго. Тело может стареть, морщиниться, оплывать, как свеча, покрываться пятнами, словно подгнивший сыр. Лицо же продолжает оставаться молодым, словно живет отдельной от тела жизнью.
   Возраст всегда выдает шея.
   У великой пианистки она выглядит лишь на пару лет старше лица. Вообще все тело гладкое, как у дельфина.
   Виталий Юрьевич полноват, краснощек. Его лысина, отражая электрическое освещение, освещает зал не хуже дорогой люстры. Он садится рядом с женой, кладет ладони на малиновую скатерть. Короткие толстые пальцы выдают грубоватую натуру, лишенную сентиментальности и воображения. Он заядлый рыбак и страстный охотник.
   Елена Сергеевна зябко поводит гладкими красивыми плечами. Виктор накидывает на них шаль, кутает мать. Садится рядом, Анастасия – по соседству с отцом. Алексей усаживает рядом с ней Юру, ему подложили подушку, чтобы повыше. Все веселы, оживлены; смеются. Нервничают.
   Алексей, наклонившись, шепчет жене:
   - Ты что, помирилась с братом?
   Она с недоумением смотрит на Виктора. Тот спрашивает мать, будет ли она сегодня играть. Елена Сергеевна тяжко вздыхает:
   - Придется. Иначе живой я отсюда не уйду.
   Муж похлопывает ее по руке.
   - Не волнуйся. Долго тебя мучить не станут.
   - Мы не ссорились, - отвечает Анастасия мужу. – Юра, не вертись, пожалуйста! Сколько раз тебе говорить! Люди же смотрят!
   Алексей облизывает губы.
   - Я имею  в виду другого. Младшего.
   Анастасия хмурится.
   - Не понимаю.
   - Говорю тебе – я видел его только что. Снаружи, у парадного.
   - Чушь какая-то. Дима? С чего ты взял?
   Она ловит себя на том, что впервые за пять лет, произносит имя младшего брата.
   - Он похож на вас обоих. На тебя и на Витьку. Только чуть помоложе. Копия.
   Анастасия хватает бокал шампанского. Делает маленький глоточек.
   - Ну ладно, умник. И что он там делает?
   - Ну, не знаю. – Алексей выглядит неуверенно. – Просто крутится у здания. Он там не один, кстати. С ним еще парень и девушка. Его друзья, наверное. Лучше их впустить. Скоро дождь начнется.
   - Леша, успокойся. Это не он, я тебя уверяю. За пять лет от него ни звонка, ни письма не было. В любом случае, в списке приглашенных его нет. В зал его не пустят, и места за одним из этих столов для него не предусмотрено.
   Он смотрит на жену с изумлением. Холодные нотки в ее голосе его пугают.
   «Вот оно, мое предчувствие», - думает она.
   Конечно же, муж удивлен. История с Димой для него не тайна, но до этого мгновения он не понимал всей глубины старого семейного конфликта.
   - Ты не собираешься сказать Виктору?
   Скрывая раздражение, она берет мужа за руку. Выдавливает улыбку.
   - У меня нет никакого желания портить праздник. Да и незачем. Тебе померещилось.
   Алексей с сомнением качает головой, но покорно садится.
   Отец внимательно смотрит на помрачневшее лицо Анастасии.
   - Проблемы, дочка?
   - Нет, нет, все нормально.
   Извинившись, она вылезает из-за стола.
   Толкает парадную дверь. В лицо бьет холодный ветер и брызги дождя. Взгляду открывается подъезд к Дому Культуры, временно превратившийся в бесплатную автостоянку; на мост выбегает освещенное мертвым сиянием фонарей шоссе, а за ним – мрачное, погруженное в сумрак пространство, закрытое отвесной стеной дождя. Шипя, кипят и пузырятся холодные лужи.
   Никакого Димы она не видит. Тем более в компании друзей. Вокруг ни души.
   Анастасия возвращается, злясь на мужа, но больше – на саму себя. Глупо так пугаться. И почему перспектива увидеть младшего брата так ее беспокоит?
   Если он действительно вернулся, этому есть только два объяснения. Первое: ему нужны деньги – конечно, на наркотики. Или для оплаты одного из множества своих долгов.
   Второе: он явился просто из вредности. С намерением испортить родным праздник. Плюнуть всем в лицо. Облить помоями. Унизить. Дима обожает такие вещи.
   И таким он был всегда. С детства. В семье не без урода – так ведь говорят?
   Сейчас, оказавшись в одиночестве пустого фойе, Анастасия признается себе, что они сами всегда его недолюбливали. Он всех раздражал. И даже вызывал ненависть. Анастасия не может припомнить ни одного человека, который любил бы брата искренне и всем сердцем. Если кто-то и хотел, Дима в конце концов сам все портил.
   - О чем задумалась, красавица?
   Она подскакивает на месте. Оборачивается. И почему-то нисколько не удивляется, увидев Сашу.
   Он стоит у нее за спиной, сунув руки в карманы кожаной куртки. На твердом мужественном лице – так хорошо знакомая ей усмешка уверенного в себе, не привыкшего отступать человека. В карих глазах – блеск неприкрытого торжества.
   От него веет запахом мужского парфюма – одновременно  горьким и сладким. Через этот мощный аромат пробиваются другие, еле уловимые запахи – ветра, дождя и чисто вымытой плоти.
   Она даже рада видеть его. Ее сердце сразу начинает биться ровнее, по телу разливается тепло.
   Несмотря на это, она возмущенно шепчет:
   - Что ты здесь делаешь? Ты должен ехать в Москву, на съемки!
   - Я еду утром. – Его холодные тяжелые ладони ложатся на ее тонкие плечи. – Забыла?
   - Тебе нельзя здесь находиться! – Она делает слабую попытку оттолкнуть его.
   - Думаешь, я сам не знаю? Но ты меня заинтриговала своими дифирамбами в адрес матери. Разве я мог уехать, не взглянув на эту великую личность? Тем более, как ты утверждаешь, прекрасно сохранившуюся женщину. Может, стоит за ней приударить, а? Ты как считаешь?
   Она прекрасно знает, что Саша просто дразнит ее. Но все-таки неожиданно в ее душе поднимается волна ревности. Будто в туалете лопнула труба, и в образовавшуюся дыру хлынули фекалии.
   - Как ты вошел? – уже спокойнее спрашивает она.
   - Через дымоход влез. – Он убирает руки с ее плеч. – Как Санта-Клаус. Через запасной выход, как же еще?
   - Охранник тебя пропустил?
   - Охранница. – Он проводит пальцем по ее щеке. – Ни одна женщина передо мной не устоит. Ты ведь знаешь, да?
   «Слишком хорошо», - хочет ответить она. Но любовник накрывает ее губы своими.
   Она дает увлечь себя в женский туалет. Внутри царит чистота. Обложенные розовой кафельной плиткой стены, унитазы, раковины и зеркало над ними блестят, как искусственные вставные зубы. Воздух пропитан прогорклым запахом хлорки.
   - Ты с ума сошел, - повторяет она, когда он прижимает ее к стене. – Мне нужно вернуться к своим. Меня ждут. Праздник… сейчас начнется.
   Праздник уже начался, отвечает он.
   Она пытается отвечать на его желание, но волнение из-за предстоящего мероприятия постоянно ее отвлекает. Приходится изображать страсть, которой нет.
   Но она все же не хочет, чтобы он уходил. Приятно знать, что он победил ее лицемерное сопротивление.
   Он спускает ее платье до пояса. Его губы легко касаются шеи, плеч, груди.
   - Мне пора, - повторяет она, ее пальцы обхватывают его затылок, погружаются в густые черные волосы. – Меня ждут.
   - Ждут, да, - глухо отвечает он в перерывах между поцелуями. – Все эти… художники, музыканты, писатели. Ждут и пьют за твой счет. 
   - Тебе-то что?
   Он выпрямляется. Анастасия видит в его глазах новое выражение. Холодное. Опасное. Ей вдруг приходит в голову мысль, что Саша тоже изображает страсть. Возможно, он явился вовсе не ради нее.
   Но ради чего?
   - Мы жизнью рискуем, - говорит он. – В прошлом году мой друг должен был на тросе спуститься с крыши одного высокого здания на другое, пониже. Возникла неполадка, до сих пор не знаю, в чем дело. Он приземлился на ноги. Слишком сильно. Со стороны все выглядело нормально. Но он раздробил стопу. Если точнее: кости просто превратились в порошок. Теперь он инвалид на всю жизнь. И все, конец. Никакой страховки. Никакой компенсации.
   - Он сам выбрал такую профессию. Никто не заставлял.
   - Мы делаем это, чтобы такие, как твои дружки, потом получали огромные гонорары, наслаждались успехом и купались в лучах славы. Все эти смазливые актеришки, которые смотрят на нас свысока, и даже руки не подадут.
   С минуту они смотрят друг другу в глаза. Взгляд Саши вдруг становится неуверенным.
   «Он испугался, что наговорил лишнего. Самое время разозлиться и послать его куда подальше. Навсегда».
   Она подходит к нему. Кладет ладони на его крепкие, как дуб, плечи. Медленно опускает вниз, на каменные плиты его широкой груди, твердый упругий живот. Опускается на колени.
   - Тебе тоже не хочется быть здесь, - усмехается он.
   - Заткнись.
   - Твой муженек тоже здесь?
   В ответ она мычит – глухо и неразборчиво.
   Он гладит ее плечи и спину.
   - Все они скоты, - он шумно дышит, его голос все злее и нетерпеливее. – Ногтя моего не стоят. Только жрать и пить на халяву и умеют. А страна в говне тонет. Тошно смотреть. Можно побыстрее?
   Несколько секунд он корчится в любовной судороге. С шумом выдыхает через стиснутые зубы. Выражение его лица идиотическое. Он не может кричать, поэтому издает звук, похожий на сдавленное утиное кряканье.
   Анастасия встает, направляется к раковине. Стены гулким эхом отражают стук ее каблуков. Саша застегивается, устало прислоняется к стене. По лбу катятся капли пота. Его лицо выражает муку, как у распятого Христа.
   Анастасия поворачивает вентиль смесителя. Из крана, похожего на выгнувшего шею лебедя, брызжет струя холодной воды.
   Согнувшись, она начинает полоскать рот.
   - Кто-нибудь из твоих родственничков знает про нас?
   Анастасия выдерживает гроссмейстерскую паузу. Сдувает и раздувает щеки, омывая слизистую рта, небо, зубы, язык и глотку.
   Сплюнув воду, отвечает:
   - Мама знает.
   У Саши вырывается горький, циничный смешок:
   - Вот так номер! И что знаменитая скрипачка думает по этому поводу?
   - Пианистка. – Анастасия закрывает кран. – Она полностью меня поддерживает.
   Женщина проводит ладонью по волосам. Зеркало с беспощадной честностью отражает ее заурядно красивое, сотканное из полутонов лицо.
   Рядом возникает набросанное грубыми, резкими, жирными мазками лицо Саши, в нем ничего сглаженного, смотреть на него больно, как на солнце или окровавленный труп.
   - А муж, конечно же, враг народа, мучающий бедную девочку своей любовью.
   - В смысле?
   - В смысле: быть любовником в наши дни так же почетно, как позорно быть мужем. Муж – это тот, кто всегда виноват. Что бы ни делал. А любовник всегда хороший и в белых перьях.
   Ты точно никогда не будешь ничьим мужем, думает Анастасия. У Достоевского есть короткий роман, называется «Вечный муж». Там, в полном соответствии с твоими словами, высмеивается тип подкаблучника, полного ничтожества, который ни на что не способен, кроме одного: быть чьим-нибудь мужем. Вот такая гуманная, высокоморальная классика русской литературы. А про тебя можно написать другую книгу – «Вечный любовник». Потому что к твоему лицу невозможно привыкнуть, а отсутствие привычки разрушит любую семью.
   В тысячный раз она смотрит на его лицо, и оно в тысячный раз, как в первый, пугает ее, шокирует, ранит.
   Опасное лицо. Лицо-скандал.
   - Почему ты так странно на меня смотришь?
   - Знаешь, я тут подумала: такая мужская красота – и дар и проклятие. Вот люди, про которых говорят: «Больно умный». Судьбы таких людей весьма печальны, они никак не могут спрятать свой ум.
   - Например?
   Неожиданно для самой себя она выпаливает:
   - Дима.
   - Это что еще за черт?
   - Неважно. Забудь. Вот мне кажется, что и твое лицо – тоже своего рода трагедия. Красота, которую невозможно спрятать. Я просто недавно думала, думала, и вдруг поняла: ты ведь, на самом деле, вовсе не ловелас. Сколько мы с тобой встречаемся? Год? Многовато. Некоторые супруги столько в браке не живут.
   - К чему ты клонишь?
   - Я пытаюсь понять, зачем ты пришел. Миллионы мужчин мечтают оказаться на твоем месте. Закрутить легкий, веселый, ни к чему не обязывающий роман, замешанный на страсти. Бурный, животный секс. С женщиной, которая ничего не ждет, ведь у нее самой рыло в пуху. Ты ведь меня даже в ресторан ни разу не сводил, цветов не подарил. И я тебя никогда не упрекала. Да и не в моем положении чего-то требовать. Ты даже можешь, при желании, меня шантажировать. Но ты этого не сделаешь.
   - Да. И в этом моя трагедия.
   - Трагедия в другом. Ты, может, и хотел бы создать семью, быть верным мужем. Но ты не можешь. Такого счастья не дается тому, кто не способен оставлять людей равнодушными.
   Допустим, завтра ты решишь изменить жизнь. Искренне влюбиться в женщину, носить ее на руках, дарить ей цветы. И что? Женщины сколько угодно будут уверять, что хотят видеть тебя таким. Но верить им – глупо. На деле ты нужен нам именно таким, какой ты есть. И мы никогда не позволим тебе стать другим.
   Он усмехается.
   - Ну да.
   В дверь стучат. Голос Алексея:
   - Настенька, с тобой там ничего не случилось?
   Любовники одновременно поворачивают головы в сторону двери, на лицах ужас. Саша, нервничающий сильнее ввиду присутствия рядом женщины, облизывает губы.
   Анастасия, более спокойная (рядом мужчина), шепчет:
   - Тихо. Не дергайся.
   Алексей:
   - Дорогая, не молчи! Я знаю, ты здесь.
   Женщина смотрит в зеркало, торопливо поправляет прическу. Ей доводилось разговаривать с мужем по телефону, стоя на четвереньках, с задранной до пояса юбкой. Потом они долго смеялись – с Сашей, разумеется, не с мужем. Но сейчас ей не до смеха, потому что прямо за дверью звенит колокольчиком тоненький голосок Юры:
   - Это я ему подсказал. Мамочка, ты заболела?
   Анастасия косится на Сашу. Тот хмурится и поджимает губы. К мужу он был готов, к ребенку – нет. Он знал, что у нее есть сын, но до сих пор Юра являлся для него пустой абстракцией. Столкнуться с этой абстракцией в реальности очень неприятно. Анастасия как-то робко спросила Сашу, не хочет ли он познакомиться с ее сыном. Саша смеялся: «Женщины думают, если мужчина любит женщину, он должен любить и ее ребенка. Это же полная чушь! Ладно, если это дочка. А если сын? Это же главный конкурент за внимание любимой женщины!».
   - Сейчас! – кричит Анастасия.
   Она подает любовнику знак оставаться на месте. Выходит, виновато улыбаясь.
   - У меня голова разболелась.
   - Ты с кем-то там разговаривала, - отвечает Юра.
   - Сама с собой. Повторяла про себя поздравительную речь.
   - Таблетку дать? – спрашивает Алексей.
   - Нет. Мне уже лучше.
   Он смотрит недоверчиво. Неудивительно: мышцы ее лица напряжены, и голос деревянный. Но прямо уличить супругу во лжи он не может. Вообще не предполагает, что она способна на обман. По себе судит, бедняжечка.
   Цепкий и проницательный в делах, в семейной жизни он наивен, порою беспомощен, как ребенок.
   Язвительный внутренний голос тут же услужливо добавляет: «Он не способен распознать твою ложь, потому что боится даже предположить, что ты можешь лгать. Следом за этой мыслью вполне может прийти другая: раз ты ему изменяешь, значит, он сам сделал что-то не так. А может, он вообще все делает не так. Может, он вообще не достоин любви. Вполне ведь можно так подумать, если тебе изменили. Алексей не способен распознать твою ложь, потому что вынужден лгать самому себе. Каждый день, каждый час, каждую минуту. Вынужден жить в иллюзорном мире, где яркие, красивые, успешные и независимые женщины способны страстно и нежно любить правильных, скучных, заурядных мужчин. Где для успеха в жизни достаточно просто скромно трудиться и быть честным с людьми, где всегда ценятся истинные заслуги, а не всякая ерунда. Но не будешь же любить человека только за то, что он честен и никому не причиняет вреда, верно?
   Он не понимает,  что мир устроен намного проще – если честно, до тошноты просто. Неважно, хороший ты человек или нет, главное – быть интересным. Алексей думает, что любовь и вообще жизнь – труд и ответственность. И даже не подозревает, что для всех остальных – в том числе, для его жены – любовь в первую очередь является развлечением. Веселая игра, которая ничего не значит. Он – взрослый в мире глупых, злых детей. Он никак не может спрятать свое благородство, и в этом его трагедия».
   Алексей смотрит на часы.
   - Нам пора. Уже без пяти семь. Ждем только тебя.
   Как и всегда, думает Анастасия, вместе со своими мальчиками следуя в гудящий  людскими глотками зал. Без меня всегда все разваливается. Мне так однажды Дима сказал.






















               








                Часть 2. Праздник.

   Анастасия за руку выводит мать на сцену. Елена Сергеевна уже выпила два бокала, и на крутых ступеньках ноги ее подводят. На помощь бросается конферансье – импозантный щеголь в красном с искрой костюме. На шее малиновая бабочка, волосы серебрит благородная седина, усы, правда, черные (крашеные). От мужчины несет тяжелым парфюмерным духом, слишком резким и сладким. Сквозь этот запах пробивается кислый аромат нескольких бокалов вина, выпитых им за кулисами.
   - Осторожненько, Еленочка Сергеевна, аккуратненько, - поет он бархатным, звучным голосом, усаживая приму на стул с мягким сиденьем. Поправляет  на столике  букет белых роз. 
   Затем ведущий для вида возится со стойкой микрофона, устанавливая его повыше. С микрофоном все в порядке, все проверено еще час назад, когда зал был пуст. Конферансье просто пытается успокоить нервы и настроиться.
   Имени его Анастасия не знает. Она впервые увидела его сегодня утром, когда они репетировали программу творческого вечера. Все, что ей известно – он «хороший знакомый» молодящейся старухи – женщины-администратора. Судя по всему, их «хорошее знакомство» проходило в основном на скомканных простынях.
   Мать подает ей знак. Анастасия наклоняется к ней. Ослепительно улыбаясь на публику, Елена Сергеевна тихо говорит дочери:
   - Леша мне сказал, что видел твоего младшего братца.
   «Проклятье. Просила же держать язык за зубами. Все его благородство».
   С той же фальшивой улыбкой, не соответствующей ее чувствам и теме разговора, она отвечает:
   - Леша  перепил.
   - Точно? Ты проверила? Его здесь нет? Может, охрана его видела?
   - Нет, никого. Ну, а если бы он и приехал, что с того?
   - Я не желаю видеть здесь этого… изверга! – Мать все улыбается. Анастасия надеется, публике из зала не видно, что взгляд Светловской на миг становится нетерпеливо-раздраженным. – Только не в мой день.
   Ведущий кашляет в кулак.
   - Девочки, закругляйтесь. Уже десять минут восьмого. Пора бисер метать.
   У него вытянутые вперед длинные зубы, как у Фредди Меркьюри. Из зала этого не видно, он кажется идеальным красавцем.
   Анастасия покидает сцену. Присоединяется к своим.
   Голосом, похожим на взбитые сливки, ведущий представляет Елену Сергеевну Светловскую, выдающуюся и несравненную пианистку, лауреата отечественных и международных конкурсов (проводившихся на Украине, в Польше, Литве, Израиле и США) и просто красивую женщину, а равно и замечательного человека. Все вскакивают,  зал плещет аплодисментами.
   Елена Сергеевна тоже встает, руки крест-накрест ложатся на грудь. Она скромно, с достоинством раскланивается. Садится очень изящно и легко – в ее-то годы. Но овации длятся еще пару минут. Виновница торжества смущенно смеется и машет руками. Ведущий с крашеными усами натянуто склабится, не зная, куда деваться.
   Анастасия оглядывается. Видит восхищенные лица гостей. На глазах выступают слезы благодарности. Алексей, замечая выражение ее лица, протягивает руку. Их пальцы переплетаются. Анастасия прижимается к его плечу. Свободной рукой привлекает к себе Юру. Лицо мальчика светится, он вообще счастлив больше всех, не понимает, что происходит. Только чувствует, видит, что бабушку его все любят, все очень хорошие, добрые, красивые люди, и маме поэтому очень хорошо.
   Сердце Анастасии сжимается от пронзительной жалости к этому маленькому наивному существу. Она целует сына в щеку.
   - Все хорошо, сынуля? Ты на меня не обижаешься?
   Юра удивленно и немного испуганно смотрит на мать. Он обижался на нее, и сегодня, и вчера, и каждый день своей жизни, но тогда таких вопросов не слышал. В эту минуту он чувствует разлитую вокруг радость, всех любит, и больше, чем когда-либо, далек от того, чтобы обижаться на кого-то. 
   - Нет, мама, что ты, - бормочет он, поспешно и неловко отворачивается. Делает вид, что крайне заинтересован происходящим на сцене (там ничего не происходит).
   Внезапный укол совести играет с Анастасией злую шутку. Она сама портит такой хороший момент – один из лучших в жизни. Момент, который может никогда не повториться.
   Так же внезапно, как выстрел в лицо, ее всю пронзает пугающе реальное воспоминание вполне определенного ощущения. Ощущения сокровенной части  мужского тела  во рту.
   Она с отвращением оглядывает расставленные на столе тарелки. У нее пропадает аппетит.
   Сама не понимая, что делает, она еще сильнее прижимается к мужу, прямо ластится нежной кошкой, гладит его по волосам.
   Алексей, не меньше сына изумленный ее поведением, неуверенно улыбается.
   - Ты чего?
   - Я вдруг подумала: как же я счастлива, что ты у меня есть.
   Алексей никогда не слышал таких слов. Ни от жены, ни от кого-либо еще. Он не знает, как реагировать.
   К счастью, овация заканчивается, ведущий может начинать вечер.
   Елена Сергеевна около получаса с тонкой иронией рассказывает о своей жизни. На экране за ее спиной сменяются слайды, их нужно комментировать.
   Из зала приходят записки с вопросами. Анастасия, пользуясь случаем, извиняется. Встает из-за стола. Ей-де надо на минутку отлучиться.
   Толкает дверь женского туалета.
   Саши там нет.
   Куда же он мог деться?
   Ей вовсе не хочется его сейчас видеть. Просто нужно точно знать, где он и что с ним. Ее любовник неспроста подался в такую скотскую профессию, как трюкачество. Он любит риск.
   Находясь рядом с ним, всегда чувствуешь себя, как во время прыжка с парашютом.
   Она озирается, одинокая и беспомощная.
   Достает мобильник.
   - Да?
   - Где ты?
   - А ты как думаешь?
   С ужасом она слышит в трубке тихий голос отца:
   - В туалет вышла. Сейчас вернется.
   - Ты что – в зале?
   - Ну, я вошел сразу за вами. Просто не решился сразу подойти. Я ж застенчивый, робкий паренек. Подошел, а тебя нет. Виталий Юрьевич любезно предложил выпить с ним рюмочку. Так что давай, догоняй. Кстати, ты была права. Твоя мать – очаровательная женщина. Просто класс.
   Анастасия возвращается за стол. На ватных ногах и с пересохшим горлом.
   Саша с отцом сидят в обнимку. У каждого в руке рюмка коньяка. Юра смотрит на гостя с робким, но жадным интересом. Виктор – сузив глаза и поджав губы. Увидев сестру, он издалека подмигивает и проводит ногтем большого пальца по горлу.
   Алексей поднимается ей навстречу. Он широко улыбается. Тоже выпил, думает Анастасия.
   - Ты никогда не рассказывала, что дружишь с профессиональным каскадером.
   - А она такая, - говорит Саша. – Скрытная. Это все адвокатская выучка. Видите, какая она напряженная? Все пьют, жрут, веселятся. А она как палку проглотила.
   - Садись, дочка. – Виталий Юрьевич подливает ей в фужер какой-то дряни.
   - Спасибо. – Она садится между мужем и любовником, руки нервно разглаживают на коленях платье, губы растягиваются в фальшивую улыбку. – За что пьем?
   - За тебя, - говорит Виктор. – За наших любимых женщин.
   - Молодцы какие. – Она поднимает фужер. – А мне за что пить?
   Саша кашляет.
   - А давайте выпьем за Елену Сергеевну Светловскую. А также за всех красивых, умных и талантливых людей, которые собрались в этом уютном концертном помещении. – Он окидывает взглядом гостей. Только Анастасия различает в его голосе презрительные нотки. – За великую культуру, которая выжила, несмотря на стремление бездарного российского государства  ее уничтожить.
   Пауза.
   - Прекрасный тост, - с чувством говорит Алексей. У Анастасии вырывается истерический смешок. Он, впрочем, остается незамеченным.

   Конферансье подает Елене Сергеевне очередную записку. Она читает:
   «Скажите, пожалуйста, вы о чем-нибудь жалеете в своей жизни?».
   - Нет. Могу сказать точно. Мне абсолютно не о чем жалеть. Если бы я могла заново прожить свою жизнь, я бы ничего не стала менять. И поступала бы ровно так, как я поступала.  Во всех случаях. Я счастливый человек.
   На ее красивом лице появляется задумчивое выражение.
   - Успех важен тогда, и только тогда, когда творческий человек верит в то, что он делает. И не позволяет жизненным невзгодам сбить себя с пути истинного. Художник, артист обязан всегда, в каждую минуту своей жизни, прежде всего сохранять  человеческое достоинство. В ином случае он растратит попусту свой талант, свой божественный дар. У меня получилось сохранить достоинство. Но это стало возможным только потому, что рядом со мной всегда были мои близкие и родные. И я счастлива оттого, что они и сейчас здесь, в этом зале.
   Все взоры обращаются на Светловских. Снова аплодисменты.
   Причмокнув губами, Елена Сергеевна продолжает:
   - Самое главное – нужно всегда оставаться добрым и честным человеком. Успех приносит больше радости, когда ты можешь разделить его плоды  с другими людьми, использовать свое высокое положение, чтобы сделать доброе дело. Но я не буду много говорить об этом.
   Одобрительный смех.
   На сцену один за другим выходят люди, которым Светловские в свое время помогли через благотворительный фонд, созданный ими десять лет назад. Молодые таланты, которых ввели в мир искусства. И несколько пациентов-сердечников. Их Виталий Юрьевич спас на операционном столе, после того, как все прочие  врачи от них отказались, умыв руки.
   Их всего человек двадцать. Каждый расцеловался с именинницей или обнялся с Виталием Юрьевичем.
   Потом дарят цветы.  К концу объятий и поцелуев их оказывается на сцене целая гора, на двух грузовиках не увезешь.
   Анастасия, сидя за столом, нетерпеливо поглядывает на часы. Мероприятие затягивается. Уже почти девять.
   Саша наклоняется, шепчет:
   - Ты придумала это шоу уродов?
   - Меня достали твой цинизм. Если завидно – вставай и уходи.
   - Уйти? Зачем? Виталий Юрьевич пригласил меня на продолжение банкета у вас дома, в тесном кругу приближенных. Сегодня ты так просто от меня не избавишься.
   - Ты смешон и жалок. Не ожидала от тебя. Испортить мне вечер у тебя не получится, ты это знаешь. Мстишь мне за то, что я сама назначала время свиданий, а не бежала к тебе, высунув язык, по первому зову?
   - Говори тише, дорогая, твой муженек начинает странно на нас поглядывать.
   - А нечего было вторгаться в мою семью.
   - Плохой мальчик нарушил правила?
   - Ой, брось, я тоже плохая девочка. Даже хуже – ты-то свободен. Я не это имела в виду. Просто не вижу особого смысла в твоих поступках. Ты хотел посмеяться над нами? У тебя не получилось.
   - Я сам не знаю, чего хотел. Рефлексия – не мой стиль. Я бесшабашный, лихой русский человек. Иду путями сердца своего. Сердцем живу! Ха-ха! Пожрать на халяву захотелось, выпить хорошего вина, посидеть с милыми, интеллигентными людьми. Сына твоего увидел. Славный мальчуган.
   - Хватит уже пить. Тебе утром на поезд.
   - Если доживу, милая. Кто знает, что случится с нами этим вечером?
   - С тобой – белая горячка. Точно говорю.
   - Ты умеешь предсказывать будущее? О, это кто там на сцене?
   - Это Ольга Лукьянова, лучшая  мамина ученица. Взяла Гран-При в Париже два года назад. Может Листа с завязанными глазами играть.
   - Ах ты, боже мой, такой талантище! А я даже ее и не знаю. Да ладно, брось ты. Лист. За  сиськи дали.
   - У французов и своих хватает. Не понимаю, за что ты нас всех ненавидишь? Эти люди пришли сюда, чтобы воздать должное хорошему человеку. Они тебе ничего плохого не сделали. Только не начинай опять про своего друга с раздробленными в крошку ступнями.
   - А ты не воспринимай это так легко. Я это не ради красного словца рассказал. Я, если хочешь знать, вообще никому, кроме тебя, этого не рассказывал. Я тебе душу открыл. А ты в нее плюешь.
   - Ты первый начал. Меня всеми этими мужскими исповедями в постели не удивишь.
   - Ну, у тебя большой опыт.
   - Ниже пояса бить начал?
   - А я пьяный. Но ты права, конечно. Зря я язык распустил. Девочка, которая с ранних лет получила все, чего у большинства других людей никогда не будет, таких вещей не поймет.
   - Ах, так вот оно что? Социально-классовая ненависть.
   - Ну, слушай, мы же не школьники, чтобы дружить со всеми за красивые глаза. Ничего против твоих богемных дружков не имею, но и любить их не могу. Тошнит. Ты к ним привыкла с детства, они к вам в гости ходили, конфетами тебя угощали. А я им чужой, и они мне отвратительны. Бездельники.
   - Вот он, глас простого народа! Наркоманы, алкоголики, извращенцы. Да не такие они. По крайней мере, большинство.
   - Иждивенцы и паразиты. Живут в выдуманном мире. Какие-то они все… ненастоящие.
   - Странный ты. – Анастасия берет фужер, делает глоток. – Это я должна их всех ненавидеть. Потому что именно высшее общество всегда, во все времена было против искусства. А простой народ у нас в стране на творческих людей молится.
   - Простому народу на творчество плевать. Он в этом ничего не понимает.
   Анастасия хочет ответить колкостью. Но в это время муж берет ее  за руку. И указывает на сцену. Елена Сергеевна, поддавшись на уговоры (хотя вообще-то этот момент был оговорен заранее), садится за фортепьяно.
   Анастасия сразу забывает о Саше, муже, брате, все окружающее перестает для нее существовать. Даже притихший рядом Юра. Она всегда с волнением и восторгом слушает мать. Хотя не любит классическую музыку (но, воспитанная в творческой семье, прекрасно в ней разбирается). 
   Виктор ее энтузиазм никогда не разделял. Музыку он слушал только в машине – популярные радиостанции или хип-хоп. Вот и сейчас он со скучающим видом откидывается на спинку стула. С большим удовольствием оказался бы сейчас в сауне или на футбольном матче.
   Мать расправляет пальцы и начинает играть Presto Моцарта. Это произведение лучше всего подходит для демонстрации ее мастерства. У нее легкая, воздушная, но абсолютно четкая манера игры, из-за которой Светловскую в свое время сравнивали с Альфредом Бренделем.
   Но в ее исполнении есть нечто большее, чем просто наработанное годами упражнений техническое мастерство. Гости замирают, отвлекшись от тарелок и бокалов.  Даже самого тугоухого или черствого душой чаруют наполнившие пространство звуки, они кажутся сотканными из хрусталя, отлитыми из бронзы. В зал будто врывается свежий бодрящий ветер с альпийских лугов, с запахами сочных трав и весенних цветов. Звуки парят над пошлостью обыденной жизни, страхами и печалями, над всем земным. И словно лечат душу.
   Каждый из присутствующих  ощущает себя моложе, сильнее, чище и прекраснее, чем был до этого. Плечи расправляются, в глазах блеск и слезы благодарности, лица оживают.
   В воздухе повисает, растворяясь, последняя хрустальная нота. Все вскакивают с мест и аплодируют, аплодируют, аплодируют. Анастасия следует примеру остальных и, не в силах сдержать эмоций, кричит:
   - Браво! Браво!
   Вечер заканчивается в полдесятого.
   Светловские живут в загородном  поселке. Домой едут на двух машинах. В лимузине Виктор с родителями. Всю дорогу он обсуждает по телефону контракты, расписание деловых встреч и занятия по фитнесу в местном клубе.
   Вторая машина следом, за рулем Анастасия, рядом муж. На заднем  сиденье устроились ее сын и любовник. Саша по пути развлекает мальчика рассказами о мире кино, забавных привычках известных актеров, раскрывает секреты самых опасных трюков.
   Алексей старается выглядеть веселым, изредка вплетая в их беседу шутливые замечания. Но Анастасия – на поверхностном, поведенческом уровне – знает мужа достаточно хорошо. Алексей то и дело бросает подозрительные взгляды на странного друга своей жены. Иногда он косится и на нее. Этот человек – не нашего круга, говорит его взгляд. Кажется, муж считает, что именно Анастасия притащила каскадера на семейный праздник, и осуждает ее за это.
   Кажется, он даже начинает что-то подозревать.
   Да, праздник явно удался. Как всегда – вместо радости и уюта сплошные тревоги и нервозность.
   Она сама украдкой наблюдает за Сашей в зеркальце заднего вида. Пытается понять, зачем он здесь и вообще – в ее жизни? Какой бес год назад толкнул ее к нему в объятия?
   Ну да, все, в общем-то, ясно. Ей, как и любому человеку, нужна увлеченность. Иначе жизнь пуста. Работой увлечься она уже не способна, да это и в принципе невозможно. Приходится увлекаться людьми. Не самый лучший способ отвлечься от самой себя. От внутренней боли и отчаяния, которые всегда одолевают человека в одиночестве.
   Вот родители лишены такой «прелести», как бурные романы. У них есть любимое дело, они в нем асы. Им повезло найти своего человека. Она же только недавно поняла, какая это невозможная удача. Просто исключительная. Из ста людей девяносто девять находят абы кого, или вообще никого не находят. Еще Анастасия с изумлением открыла, что для удачного выбора в любви нужно не сердце горячее, неистовое, а, прежде всего, ум. Не то чтобы расчет, а нечто высшее, труднообъяснимое. Умение видеть неверный путь, отделять важное от неважного – и жестко придерживаться важного. У человека внутри должен  быть такой встроенный GPS-навигатор.
   Видно, его у тебя нет, думает она.
   Или я не умею им пользоваться. Замуж вышла по расчету – счастливой не стала. Любовника выбрала «сердцем» - опять плохо. Родила сына, и всякий раз его бросаю. Всегда находится что-то поважнее. Не знаю, хорошо это или плохо. Разве лучше быть сумасшедшей матерью, которая носится со своими чадами, как с писаной торбой, и кудахчет над ними с утра до вечера? Вроде, так и надо. Разве я виновата, что я не такая? Да, кстати, неплохо бы выяснить, почему я не такая. А, впрочем, знаю. Я просто не хочу, чтобы сын был твердо уверен в моей любви и привязанности, что я всегда буду рядом и помогу. Хочу, чтобы он вырос самостоятельным, настоящим мужчиной? И поэтому так жестоко, хладнокровно и безжалостно бросаю его на произвол судьбы? Типа, бросаю в воду на середине озера, чтобы Юра научился плавать?
   Нет, говорит она себе, ощущая внутри холодный ужас, и в то же время – какой-то сладкий восторг, который охватывает человека перед лицом своих пороков. Я просто хочу, чтобы сын меня завоевывал. Да, чтобы боролся за внимание матери. На худой конец – тосковал в одиночестве, скучал по мне. Мне не нужен ребенок в сыне, вот в чем дело. Мне в сыне нужен любовник, самый-самый верный и любящий, идеальный мужчина. Беспомощное существо, о котором нужно заботиться, а после – совершенно независимый человек, отвергающий мать – вот что такое сын, и таким он мне не нужен. Когда я еще с брюхом ходила, все окружающие, лицемерно изображая интерес к моему положению, спрашивали: «Вот родится сын, вырастет, кем ты хочешь его видеть?». Я ответила: «Все равно, лишь бы он был счастлив». А то была ложь, наглая, ужасная ложь. Ужасная, потому что я лгала самой себе. Я родила сына для себя, для своего счастья. Его счастья вне моих желаний я не понимаю и не хочу понимать.
   Больше всего на свете я хочу одного – мужского внимания, восхищения. Чтобы меня всегда, каждую минуту добивались, завоевывали, безумно хотели. Чтобы даже сын меня хотел как женщину. Вот моя постыдная тайна и самая великая и всепоглощающая страсть. Все у меня хорошо, то есть как у всех, но я не могу довольствоваться. Не могу обманывать себя, скрыть от самой себя свою доходящую до сумасшествия жажду быть любимой, желанной женщиной.
   Но разве я не любима?
   Подумав хорошенько, Анастасия приходит к выводу, что да, вполне. Какое там «вполне» - она просто купается в любви, как свинья в грязи. Сын, муж, родители, коллеги, Саша – все ее по-своему любят. Врагов у нее нет. И хотят ее очень многие. Не вся Россия, но многие.
   А мне мало, думает она, вновь ощущая ужас и сладкий трепет человека, заглянувшего в бездонную пропасть своей души. Надо, чтобы меня хотели ВСЕ! Чтобы на свете не было ни одного равнодушного ко мне мужчины. Я готова убить любого, кто не смотрит на меня с восхищением.
   И даже если это исполнится – я так и останусь несчастной. Вот еще одна горькая истина, о которой не говорят. Что желание, коль оно возникло, удовлетворить невозможно. У него просто нет предела. И в этом одном вся трагедия жизни, все радости и мучения.
   Вслед за лимузином она бросает машину в узкую, вымощенную красной плиткой улочку, зажатую двумя рядами двухэтажных особняков.
   Их дом бежевого цвета, а крыша из черной черепицы. К небу от нее поднимаются две трубы красного кирпича. Сам дом выглядит на фоне соседних довольно скромно, но солидной живописности ему добавляет восточное крыло, состоящее из двух полукруглых башенок, которые будто оторвали от английского средневекового замка и пристроили к особняку.
   Оба автомобиля по гравийной дорожке подъезжают к кирпичной ограде, выбеленной под цвет дома. Над воротами и под козырьком крыльца, видного с улицы поверх забора, автоматически зажигаются фонари.
   Лимузин отъезжает. Анастасия заводит машину в гараж, пока родители отпирают ключом входную дверь. Все оживлены, предвкушая спокойный ужин в кругу семьи, постепенно переходящий в умеренную пьянку.
   Ни у кого нет дурного предчувствия.

   Около получаса требуется всем членам семьи, чтобы переодеться, высушить феном намокшие от дождя волосы. Саша занимается этим в ванной, все остальные – в своих комнатах, расположенных в полукруглых средневековых башнях. Затем собираются в зале. Вызванный на дом персонал местного ресторана уже накрыл и сервировал праздничный стол. Их действия по телефону контролировал Виктор.
   Стол в самом центре гостиной. Горят свечи в бронзовых подсвечниках, украшенных завитушками в стиле «галантного века». Сверкает столовое серебро; тарелки и фужеры сияют, как множество лун, отражающих электрический свет.
   По всей гостиной расставили вазы с цветами. Воздух пропитал тяжелый, тошнотворно-сладкий цветочный дух. В общем, зал украсили в том помпезном, пошловатом, избыточно-романтичном стиле, которым люди циничные и расчетливые бессознательно пытаются компенсировать мещанскую скуку своей повседневной жизни.
   Несмотря на стоящий в центре стол, доминирует в помещении огромный, как динозавр, черный рояль в углу. Кажется, он занимает чуть не половину комнаты.
   Каждый гость, который видел этот рояль, сразу понимал, кто в доме главный.
   Если гостю устраивали экскурсию по дому, он ожидал увидеть развешанные на стенах портреты Моцарта, Гайдна или, на худой конец, Шопена.
   Этого, однако, он совсем не видел. Но зато с некоторым оттенком тревоги и недоумения видел повсюду фотографии в рамках. В гостиной, коридоре и прихожей. Одна висит даже на внутренней стороне двери туалета. Сидя на унитазе, смотришь прямо на нее. Лицо же на всех фотопортретах одно и то же.
   Лицо хозяйки дома, Елены Сергеевны Светловской.

   На пару минут возникает сутолока, поскольку именинницу хотят посадить во главе стола, а она не хочет, а Сашу вообще не знают, куда девать. На него не рассчитывали. Анастасия просит Алексея принести стул. Обычная ситуация, когда ради гостя унижают и притесняют домашних. Предрассудок древности, когда убийство сына казалось менее тяжким преступлением, чем оскорбление гостя в своем доме.
   - Я не могу сесть вот здесь, - говорит именинница. – Тогда Виталию Юрьевичу придется занять место напротив. Не посадишь же его сбоку! Он – глава семьи, кормилец и добытчик. Ему придется сидеть спиной к выходу. Для мужчины это всегда очень неприятно. Свет очей моих, давай поменяемся местами.
   Меняются. Анастасия, закатывая глаза, стонет: «Мама!». Ей, как женщине, трудно вынести, что все происходит не так, как она задумала и уже в тайниках сердца своего нежно взлелеяла. К тому же у дочери всегда есть подозрение, что мать всегда все назло и во вред делает.
   Сама Анастасия садится по левую руку отца, рядом Юра и Алексей. Напротив – Виктор с Сашей. Этот порядок, несмотря на сопротивление Анастасии, составляется сам собой и кажется случайным, что не совсем верно.
   Виктор открывает шампанское, бьет пена, все в непонятном детском восторге. Он разливает. Анастасия с мужем раскладывают по тарелкам горячее пюре, оливье, селедочки под шубой.
   Юре наливают апельсиновый сок.
   - Да ладно, -  говорит Виталий Юрьевич, улыбаясь в бороду. – Налей ему. В праздник можно.
   Анастасия смотрит на отца с укором, но тоже не может сдержать улыбки.
   Поднимают бокалы. Глава семьи встает, прочищает горло. Судя по его лицу, он собирается произнести речь.
   Но в это время прихожую оглашает мелодичный звон.
   Все замирают. Улыбки медленно тают.
   Переглядывания.
   Снова звон. Долгий, настойчивый. Кажется, он длится целую жизнь. Есть в нем что-то издевательское.
   - У нас еще гости? – спрашивает Елена Сергеевна, овладевшая собой быстрее прочих. – Кажется, наш семейный праздник скоро перестанет быть семейным. Дочка, кто на этот раз? Не боец спецназа, надеюсь?
   Саша, не сдержавшись, сдавленно хохочет.
   Анастасия подходит к окну. Отгибает занавеску. Напряженно вглядывается в уличную темень. Улица перед воротами, впрочем, хорошо освещена. Дождь перестал.
   Она видит неподвижную фигуру в синей форме. На голове – фуражка, козырек сдвинут на лоб, закрывает лицо. В позе незваного гостя – напряжение, плечи неестественно подняты.
   - Это шофер лимузина, - неуверенно бормочет она. – Чего ему надо?
   - На водку просить будет. – Виктор пожимает плечами. – Дай ему бутылку шампанского, что ли. В холодильнике, кажется, была лишняя.
   Женщина идет на кухню. В коридоре ее взгляд поневоле притягивают фотопортреты матери. Особенно один из них, двухлетней давности. Мать, в синем вечернем платье, сидит за инструментом на сцене «Ла Скала». Она аккомпанирует Хворостовскому, тот сам пригласил ее. Они были хорошими приятелями еще с начала девяностых.
   В кухне темно, хоть глаза выдавливай, смутно различаются зловещие силуэты стола, шкафчиков над раковиной. Над котлом отопления к стене на кронштейнах крепится полочка, на ней маленький плоскоэкранный телевизор.
   Анастасия похлопывает ладонью по стене слева от входа, пальцы нащупывают выключатель.
   Кухню мгновенно заполняет успокаивающий свет.
   Она достает из морозилки запотевшую от холода бутылку.
   Пересекая залитый лунным сиянием двор, Анастасия начинает сомневаться в правильности решения Виктора. Этот шофер, наверное, водку как чай лакает, шампанское из горла одним глотком выдует и не поперхнется.
   Она разозлилась на свою дурную привычку рефлексировать по любому, самому мелкому и ничтожному поводу. Какая ей разница, понравится шоферу эта скромная подачка или нет? Пусть рассыпается в благодарностях, расшаркивается и бормочет что-нибудь вроде «Дай тебе бог здоровья, милая»,  а потом проваливает.
   Она отпирает засов. Отворяет калитку.
   Шофер стоит в той же позе. Хотя нет, кое-что переменилось. Когда она смотрела на него в окно, его руки свободно и даже как-то безвольно висели вдоль тела. Теперь правая рука в кармане синей, похожей на военный китель, форменной куртки с блестящими позолоченными пуговицами. Пальцы левой руки сжаты в кулак. Фуражка по-прежнему закрывает лоб, глаза и переносицу, но видны алые, красивые, припухшие на холоде губы. Подбородок твердый, скулы резко очерчены, бледное лицо словно нарисовано мелом на фоне ночной черноты.
   Женщина ждет, что он пошевелится, прокашляется и начнет о чем-нибудь просить.
   Но шофер молчит.
   Анастасия неловко протягивает бутылку.
   - Вот, - говорит она с легким раздражением. – Берите.
   Его красивые губы растягиваются в тонкую улыбку.
   - А с чего вы взяли, что я пришел за бутылкой?
   Голос у него приятный. Бархатный такой мужской баритон. В нем звучит какая-то неопределенная обезличенная нежность, относящаяся к ней в той же степени, что и к этой лунной ночи и ко всему вокруг.
   Ее раздражение, однако, почти пропадает. Она свободной рукой откидывает со лба волосы.
   Когда они приехали, шофер предупредительно открыл двери лимузина, чтобы пассажиры могли без проблем выбраться. Анастасия тогда не обратила на него внимания.
   Она и не думала, что он так молод.
   И он привлекателен, говорит она себе, поневоле теряя естественность поведения.
   Речь у него приятная, он вовсе не выглядит неотесанным чурбаном, грязным, вонючим и вечно пьяным. Скорее, студент, подрабатывающий водилой.
   Она одергивает себя. Снова эта ее неуемная жажда кружить голову любому попавшемуся самцу.
   Черт, да она даже с Виктором порой… почти флиртует.
   Привычка, ставшая второй натурой.
   Из-за которой она заставляет страдать собственного сына.
   Волна стыда и неясного отвращения непонятно к чему обжигает ее изнутри. Анастасия вдруг понимает, как сильно вымоталась за  день.
   - В нашей стране такая традиция, - холодно отвечает она. – Давать на чаевые не деньгами, а бутылкой. Мы гордые, духовные. В отличие от меркантильного запада, для нас не в деньгах счастье, а в пьянстве. Мы же истину ищем, а она, как известно,  в вине. Берите шампанское и убирайтесь. Меня родные за столом ждут. Истину искать будем.
   Шофер уже не улыбается. Его голос становится другим – резким, неприятным, насмешливым:
   - Ах, вот оно как! Родные. Если не ошибаюсь, там у вас еще известный каскадер сидит. Александр Черногоров. Его вы тоже родным считаете?
   Анастасия отступает на шаг во двор.
   - Что вы мелете? Кем вы себя возомнили? Кто вы вообще такой?
   Шофер нисколько не смутился.
   - Посадить за одним столом мужа и любовника – гениальная идея. Я просто восхищаюсь вами.
    Водитель отталкивает ее. Женщина теряет равновесие, роняет бутылку, та разбивается. Он стремительно пересекает двор и взбегает на крыльцо.
   Оправившись от шока, она бежит за ним. Калитка так и остается распахнутой настежь.
   Он стоит, расставив ноги, как ковбой из фильма. Анастасия влетает в комнату, волосы растрепаны, щеки пылают.
   При его появлении разговоры прекращаются, пережевывающие пищу челюсти замирают.
   Виктор, промокая губы салфеткой, медленно встает из-за стола. Он бледен. Никто и никогда не видел на этом красивом аристократичном лице такого выражения.
   Отец остается сидеть, но застывает с набитым ртом.
   Алексей растерянно озирается, взгляд мечется от одного побледневшего лица к другому.
   Юра взглядом спрашивает мать: все ли в порядке? И как мне себя вести? Что мне чувствовать?
   Он видит тревогу на лице Анастасии, и точно такая же тревога  появляется на его лице, словно он не отдельное живое существо, а ее уменьшенная копия. Глаза, округляются, лоб собирается в складки, брови сдвигаются к переносице, а рот будто съезжает набок. Губы дрожат, глаза готовы в любую минуту наполниться влагой.
   Анастасии хочется подбежать к сыну, встряхнуть его так, чтобы лязгнули зубы, и заорать: «Перестань! Ты такой же, как твой отец!». То есть хуже некуда.
   Сохраняет самообладание только Саша. Сидит в расслабленной позе, опершись локтем на спинку стула. С любопытством смотрит на нежданного гостя. Весело блестящие карие глаза словно спрашивают: «Чего еще придумаешь?».

   - Добрый вечер, - говорит гость своим новым, неприятным голосом. – Надеюсь, я не помешал веселью? Впрочем, я и хотел помешать, так что ничего страшного.
   Он снимает фуражку. По гостиной проносится вздох изумления.
   Анастасия смотрит на мать. Елена Сергеевна поджимает губы. И отворачивается, словно увидела живого мертвеца.
   Анастасия обходит гостя со спины и сбоку видит его лицо.
   Да, живой мертвец. В определенном смысле.
   Потому что человек, которого она видит перед собой, по умолчанию считался в их семье безвременно погибшим. Они давно, с радостью и облегчением, похоронили его в своих сердцах.
   Дима.
   Она не видела брата пять лет. Он изменился разительно. Конечно же, они все за это время изменились. Но, живя вместе, виделись по нескольку раз в месяц – довольно часто, - и не замечали друг  в друге перемен. Дима же, можно сказать, вышел из этого дома одним человеком, а вернулся совсем другим.
   Да, он окреп и стал еще привлекательнее. В детстве и отрочестве был некрасивым, толстым и неуклюжим ребенком. Лет в шестнадцать безо всяких усилий начал стремительно хорошеть. К двадцати годам, когда его выгнали из дома, в Диме уже ясно проглядывала утонченная красота. Все они, несмотря на ненависть к нему, не могли не восторгаться этим. Какой бы ни был, но он тоже Светловский, в нем есть порода. Теперь же он стал еще лучше.
   Он  выше ростом, окреп. И осветлил волосы, что ему очень идет. Смешно сказать, но он стал похож на Брэда Питта. Только глаза зеленые.
   Несмотря на сексуальность, есть в нем что-то отталкивающее. По крайней мере, здесь, сейчас, когда он в семейном кругу. Лицо искажено гримасой бессознательного отвращения ко всему, что портит его, движения неестественные, скованные и угловатые. Очень резкие. Форма висит на нем мешком – явно с чужого плеча. Брат всегда был небрежен в одежде, вечно ходил грязный и помятый, не следил за собой.
   Его брови выгибаются дугами, в голосе наигранное изумление:
   - Бог ты мой, что я вижу? У нас праздник. – Пауза. – Почему же вы молчите? Вот матушка моя за околицей. Мама, что же ты? Неужели не узнаешь родного сына?
   Поворачивается к Анастасии.
   - Сестра! Подойди же ко мне. Обнимемся, как в старые добрые времена!
   Он делает шаг, протягивает руки. Она отшатывается, как от проказы. Дима смотрит на остальных. Воздух пропитан страхом и ощущением неловкости.
   - Что же вы?  Люди. Человеки! Неужели никто за этим столом не обнимет гостя?
   В полной тишине Юра слезает со стула и неуверенно приближается к Диме. Задрав голову, смотрит в лицо. В глазах появляются слезы.
   - Дядя Дима, почему ты всегда такой грустный? Не грусти. Я по тебе скучал!
   Дима смотрит на мальчика сверху вниз, и черты его лица разглаживаются. Он опускается на корточки.
   - Правда? – Губы складываются в кривую улыбку. – Неужели ты меня помнишь? Они что, еще не успели тебя испортить?
   Он обнимает Юру.
   Анастасия смотрит на них, сжимая и разжимая кулаки. К лицу приливает кровь, оно багровеет, как раскаленное в печи железо.
   - Не смей трогать моего сына! Юра, отойди от него немедленно! Вернись на свое место! Я кому сказала?
   Дима выпрямляется.
   - Да, Юра, вернись на свое место. Ты же собачка дрессированная.
   Юра смотрит на Диму. Потом на мать. От растерянности лицо его некрасиво морщится. В его душе любовь и жалость к дяде борется с любовью к матери, восхищением ею – светоносной богиней. Он испуган. Он не знает, как угодить обоим и никого не обидеть. Задача невыносимая даже для взрослого человека.
   У Юры же она вызывает форменное помрачение рассудка. Он срывающимся, тонким, визгливым – но ужасным в своей неприкрытой ярости - голосом кричит:
   - Отстаньте от меня! Я устал! Не хочу я больше ваших дней рождений! И вас всех не хочу!
   Он смотрит на мать, сжав кулачки, точь-в-точь как она минуту назад. Маленькое живое зеркало, безжалостно отражающее истинную натуру взрослых.
   - Хватит меня мучить! Почему ты все время такая злая!
   Анастасия бледнеет и хватается за щеку, словно ей отвесили пощечину. На лице смешались изумление, боль, гнев, ужас.
   Юра, закрывает лицо ладонями. Выбегает.
   Взбегает по лестнице к себе в комнату. В гостиной все с застывшими лицами.
   Анастасия ладонью откидывает упавшие на лоб волосы. Бросается на младшего брата:
   - Ну что, доволен? Смотри, что ты наделал!
   Дима холодно отвечает:
   - Я? Нет, Настя. Это ты сделала. Кстати, я вас поздравляю, - с любезной улыбкой говорит он остальным. – Юра теперь сидит там и мечтает вас всех похоронить. Когда вырастет, конечно.
   Саша хмыкает. Виктор, глядя на младшего брата взором, способным сжечь половину Турции, цедит сквозь зубы:
   - Не обращай внимания. Мой дорогой братец всегда любил спектакли устраивать.
   Улыбка Димы становится шире. Он машет ладонью.
   - А, Витенька, и ты здесь? Мать моя крольчиха, какая прелестная картина. Прямо все в сборе. Редко такое увидишь в наши дни. Меня, наверное, ждали?
   - Любопытный тип, - бормочет Саша, потирая щеку. – Так ты, значит, и есть тот самый легендарный младший брат? Настя мне как-то про тебя рассказывала.
   Анастасия, вконец потерявшаяся, словно змея, не знающая, кого укусить, поворачивается к мужу.
   - Лешенька, что мы сидим? Иди, посмотри, как там сыночек наш!
   - Еще одна ручная обезьянка, - говорит Дима.
   Алексей встает. Облизнув губы, поднимает руки, словно пытаясь защититься.
   - Дорогая, послушай. Дима, и ты тоже.
   - Не разговаривай с ним! Выстави его отсюда. Немедленно!
   Алексей остается на месте. В глазах его появляется суровый блеск, который в них никто никогда не видел.
   - Да что здесь творится, люди добрые? – Она закатывает глаза, раздраженно вздыхает.
   - Сумасшедший дом. – Виктор усмехается.
   - Я не пойму: какого черта ты сидишь и ухмыляешься?
   - Настя… успокойся.
   Все смотрят на Алексея.
   - Что? – Анастасия дергает головой. – Ты что, на его стороне?
   - Дима же сюда не просто так пришел. Надо узнать, чего он хочет. А потом уже решать.
   Дима аплодирует.
   - Блестяще. Я всегда говорю, что мужчина-дипломат сильнее мужчины-воина. Второй только участвует в войне, а первый решает: будет вообще война, или нет.
   - Ладно, - осуждающим тоном говорит Анастасия. – Я сама схожу. Если некоторым плевать. А потом – полицию вызову.
   - Настя, это же твой брат! Пожалуйста, возьми себя в руки.
   - А ты молчи! С тобой после разберемся.
   Она встает и направляется к выходу. У порога голос младшего брата заставляет ее обернуться.
   - Он прав. Из зала никто не выйдет. И ты тоже.
   - Это почему же?
   - А потому, - отвечает Дима.
   Он, наконец, вынимает руку из кармана форменной куртки. Все это время пальцы сжимали пистолет. Дима снимает его с предохранителя.
   Анастасия цепенеет. Дуло смотрит прямо ей в живот.
   - Садись, сестра. Есть разговор.
   Она скрещивает на груди руки.
   - Мой сын наверху один. Я…
   - Надо же. Про сына вспомнила. Никогда человек так глубоко не раскрывает богатства своей души, как под дулом пистолета. Но ты можешь быть спокойна. Юре и без тебя хорошо. Нет, что я несу – плохо,  но с тобой будет не лучше. Давай, присаживайся. Нет, лучше вот так: иди на свое место.
   - Не смеши меня. Ты просто…
   - Доченька, - перебивает Елена Сергеевна. – Не спорь с ним. Может, он под кайфом.
   - Спасибо, мама. Настенька, слушайся. Ты всегда такой послушной была. Не разочаровывай родителей.
   Анастасия встречается взглядом с Сашей, хватаясь за него, как за последнюю соломинку. Но поддержки не получает. Саша абсолютно спокоен.
   Бормоча под нос ругательства, женщина в неловкой тишине проходит к своему месту. Когда она садится, муж пытается тронуть ее за руку.
   - Не трогай меня! – Она отталкивает его руку с гримасой отвращения на лице. – Видеть тебя не могу!
   - Оставь ее в покое, друг мой, - говорит Дима. – Женщины не умеют проигрывать. Лучше сделай вот что: пересядь на Юрин стул, а свой неси-ка мне.

   Он ставит стул спинкой вперед. Седлает его, опираясь локтями на спинку. Пистолет смотрит в пол, но готов в любую минуту  уставиться черным глазом на того, кто сделает лишнее движение.
   Некоторое время Дима задумчиво смотрит на членов семьи. Сейчас отчетливо, как никогда, ощущается его отчужденность от всех.
   Из задумчивости его выводит вопрос Виктора:
   - Значит, это ты вез нас сюда из Дома Культуры? Ты что, в водители подался?
   - Нет. За рулем лимузина сидел пожилой человек – ты, естественно, этого не заметил. Зачем обращать внимание на каких-то шоферов? Я… скажем так, позаимствовал у него форму. Кстати, мне идет, не считаете? Да не волнуйтесь так. Старик жив-здоров. Пожилого человека я бы и пальцем не тронул. Я стариков люблю. Лучших из них. Потому что многие люди в старости остаются такими же глупыми, какими были в молодости. Только еще и с морщинистой кожей.
   - Вечно эта твоя пустая болтовня, - морщится Виктор. – Все бездельники склонны к философским рассуждениям. Говори, где старик. И где лимузин?
   - Ах, лимузин. Да тут, за углом. На выезде из поселка. Видите ли, старик перед рейсом немного выпил. Он вышел отлить, и я тюкнул его по башке вот этим. – Дима трясет рукоятью пистолета. – Затащил в машину бесчувственное тело, переоделся в форму. В общем, сами видите.
   Виктор с шумом выпускает воздух.
   - Боже! Не верится, что ты Светловский. Мне стыдно, что у нас с тобой одна фамилия.
   - Мне тоже, - жестко отвечает Дима, поигрывая пистолетом. – Я никому не говорю, что я Светловский. Брось, братец! Я должен был как-то войти сюда. Иначе меня бы мокрой тряпкой прогнали.
   - И зачем ты устроил этот маскарад? – Виктор с отвращением смотрит на пистолет в его руке. – Неужели ты собираешься кого-нибудь из нас застрелить?
   - А как же. Представь вот такую картину… это не так, конечно, но просто вообрази. Мы – персонажи книги.  Все, что сейчас происходит – вымысел какого-нибудь сумасшедшего писателя-одиночки, который пытается с помощью воображаемых событий прояснить для людей их истинную сущность. Он же должен выстроить интересный сюжет!
   - Очень интересно! Зачитаешься!
   - Я серьезно. Кто-нибудь смотрел «Основной инстинкт»? Шэрон Стоун там произносит фразу, которую лично я поставил бы на первое место в списке лучших киноцитат: «Если никого не убьют, книгу никто не купит». Никто, кроме писателей, не понимает, как это верно и насколько точно!  Так что я просто…
   - Перестань, - устало говорит Елена Сергеевна. Она сидит, подпирая рукой голову, с раздраженным и унылым видом. И даже ее платье словно поблекло, а украшения потускнели. – Я уже устала тебя слушать.
   Дима продолжает:
   - Так что я просто обязан кого-нибудь сегодня убить. А пока – будьте лапушками, достаньте мобильные телефоны, отключите их и сложите на стол.
   Он направляет на них пистолет. Подчиняются все, кроме Виктора. Он только хмурится.
   - Витенька, а для тебя нужно особое приглашение?
   - Я телефон отключать не буду. Я жду важный звонок.
   - Не мог забыть о делах хотя бы сегодня? – с досадой говорит Анастасия. – У матери день рождения.
   Виктор смотрит на сестру, как на ребенка.
   - Ты даже не представляешь, о каких бабках идет речь.
   - Что ты хочешь, Настя? – вмешивается Дима. – Рынку недвижимости никакой кризис не страшен. Брат, не капризничай. Иначе превратишься в наглядное пособие к цитате из «Основного инстинкта». Мертвому деньги не нужны.
   Стиснув зубы, Виктор кладет на стол телефон.
   - Умничка.
   Он встает и начинает расхаживать по залу, его рассеянный взгляд скользит по развешанным на стенах фотопортретам матери.
   - Может, скажешь, наконец, зачем явился? – Елена Сергеевна. Она вертит головой, следя за перемещениями сына.
   Анастасия фыркает.
   - За деньгами, за чем же еще? Или опять в дерьмо вляпался.
   - Ни то, ни другое, сестра. Ты слишком оптимистично настроена.
   Дима окидывает взглядом застывшие фигуры людей за столом и с улыбкой сообщает:
   - Все намного хуже. Вам впору сейчас рвать на себе волосы и кричать от ужаса.
   - Звучит интригующе, - говорит Саша. Анастасия кривится.
   Дима, стоя в центре гостиной, разводит руки в стороны. Торжественно провозглашает:
   - Я, как выразилась моя мать, явился, чтобы прояснить некоторые вопросы, касающиеся прошлого этой семьи. Пять лет назад мы так и не успели этого сделать. Но теперь самое время. Сегодня мы со всем покончим. Раз и навсегда. У нас ведь сегодня праздник. Правда? – Он кивает сам себе. – Да, да. Правильно. Праздник Истины. Мой самый любимый – а все остальные я ненавижу.
   - И что же это за праздник? – интересуется Саша. – Никогда о таком не слышал. Но название мне определенно нравится.
   - Праздник, на котором не дарят подарки, а отнимают их, - объясняет Дима.
   - Это по-нашему!
   Они смеются, глядя друг на друга с неподдельным любопытством.
   - Мальчики, мы вам не мешаем? – раздраженно спрашивает Анастасия. – Сколько мы еще будем вот так сидеть?
   - Сколько понадобится. Раньше начнем – раньше закончим. Так что, лучше тебе молчать. Если, конечно, ты не хочешь просидеть здесь до утра.
   Дима снова садится на стул. Смотрит на часы.
   - Полдвенадцатого ночи. Нормальные люди уже спят. Чего вы так притихли? Все чудненько. На столе еда и дорогие вина. Можете есть и пить, если кто хочет. Я не запрещаю. Не пропадать же добру.
   Анастасия оглядывает выставленные на стол яства.
   - Под дулом пистолета кусок в горло не лезет.
   - Я, пожалуй, выпью, - говорит Саша. – На халяву все полезет.
   Он наливает себе вина. Откидывается на спинку стула и начинает потягивать. Выглядит он спокойным и расслабленным. Анастасия смотрит на него с отвращением.
   - Почему ты так спокоен?
   - А ты хочешь, чтобы я бился в истерике?
   - У Димы пистолет.
   - Но ты же не думаешь, что твой брат кого-нибудь застрелит?
   - Я не знаю, что он собирается делать. У него в голове черт знает что. Всегда таким был. Сядет в углу, молчит, молчит. День молчит, два. Потом как выкинет какой-нибудь фокус…
   - Какой еще фокус?
   - Не знаю. Что-нибудь странное, неуместное, нелепое, что нормальному человеку и в голову не придет. Вот как сейчас.
   Елена Сергеевна, очнувшись от тяжких раздумий, которые уже несколько минут портили ее красивое лицо, вздрагивает, смотрит на мужа с  заботливой тревогой.
   - Виталий Юрьевич, поешь. Голодный, наверное? Может, до утра просидим.
   Виталий Юрьевич, смущенно оглядевшись, жадно косится на тарелки.
   - Ты не хочешь? – спрашивает он у жены, словно прося отмашки на старт.
   - Нет. – Она вздыхает. – У меня пропал аппетит.
   В ее голосе слышится упрек – совершенно ясно, кому он предназначен. Но на младшего сына именинница не смотрит, что странным образом делает упрек более острым. Но тот не выказывает никаких признаков проснувшейся совести.
   - В туалет-то, наверно, не отпустят, - бормочет Виталий Юрьевич. На его круглощеком бородатом лице отражается мучительная внутренняя борьба. Наконец, вздохнув, отец семейства начинает двигать тарелки с середины стола. Накладывает себе оливье, картофельного пюре, пару котлет, копченой колбаски и соленых огурчиков. Наполняет фужер шампанским. Начинает есть – сначала робко, маленькими порциями, но все смелее и с возрастающим аппетитом.
   Саша наливает себе еще вина.
   - Хочешь напиться? – спрашивает Алексей.
   - А что? Мы, я так понял, вроде как умрем этой ночью. Хоть напиться дайте перед смертью.
   - Тебе утром на поезд, - невпопад говорит Анастасия, прожигая взглядом белую скатерть. – В Москву ехать.
   Саша поднимает фужер. Весело смотрит на ее мужа.
   - За тебя, Леша. И за тебя, Настя. За ваше семейное счастье.
   Дима усмехается.
   Саша озирается.
   - Может, объясните, наконец, что здесь творится? Я так понял, между вами кошка пробежала.
   - Он опозорил семью, - отвечает Анастасия. Она хмурит брови. Ее голос звучит резко и неприятно. Женщина до сих пор не может оправиться от того случая пятилетней давности. Она все еще уязвлена, шокирована, ее душит злоба.
   Саша быстро переводит взгляд на Диму. У того на лице точно такое же выражение. Обстановочка накаляется, думает Саша, ощущая радостное возбуждение и прилив сил.
   - Так, может, самое время обсудить… этот вопрос? Я, как лицо постороннее и незаинтересованное, могу…
   - Примирить нас? – перебивает Дима. – Никогда.
   - Почему?
   Он смотрит на родных, они – на него. Только Алексей глядит в другую сторону, и всем своим видом пытается показать, что его здесь нет. Странным образом даже его затылок словно кричит об этом. Воздух словно сгущается, наэлектризованный смутным раздражением.
   - Я напортачил, - говорит Дима. – И моя мать от меня отказалась.
   Неловкое молчание. То самое, от которого хочется убежать со всех ног.
   Нарушить тягостную тишину хватает духу только у каскадера:
   - В чем ты облажался?
   - Я попал в аварию. Врезался в иномарку. И загремел на пятнадцать суток. В это время здесь, вот в этой гостиной, за этим столом, состоялся семейный совет. Когда я вернулся домой, мне велели убираться.
   - Ты был под наркотиками! – резко отвечает Елена Сергеевна. – В твоей моче нашли следы кокаина. Эта выходка была последней каплей. Я не могла больше этого терпеть!
   - Ты сказала, что я тебе больше не сын. – Дима презрительно щурится. – Ты сказала это мне, а потом повторила в интервью журналистам. Ты публично меня отвергла. Даже имени моего слышать не хотела.
   - Ты это заслужил, - шипит Анастасия. Она встает, подходит к матери. Кладет ладонь ей на плечо. – Сколько горя ты причинил всем нам. Сколько слез, мама из-за тебя выплакала! Он нам всем порядком надоел тогда, - объясняет она Саше. – Все нервы вымотал.
   - Ах, ваши драгоценные нервы, - вздыхает Дима. – Я совсем про них забыл. Ваша тонкая душевная организация. Проблема не в том, что я натворил, - говорит Дима, обращаясь к Саше, инстинктивно признавая в нем парламентера. – Проблема в их уверенности, что они-то ангелы. Кстати, извини, дружище, что тебе приходится выслушивать весь этот бред. Что называется, не в том месте не в то время.
   - Да нет, все это очень интересно. И очень странно. Твой брат вовсе не злодей, - говорит Саша Анастасии. – Он выглядит злым. Но это только маска.
   - Кто притворяется злым, чтобы защитить свою ранимую душу, в конце концов, таким и становится.
   - Самое ужасное в том, что все они выглядят добрыми людьми, - говорит Дима.
   - Вы все чего-то не договариваете. Есть что-то еще.
   Алексей, кашлянув в кулак, нерешительно говорит:
   - Это старая история. У них друг к другу накопилось много претензий. Той аварией дело не ограничивается.
   Дима, постукивая себя по виску дулом пистолета, устало отвечает:
   - Леша, я тебя люблю. Но ты, как всегда, слишком мягок в формулировках. Кстати, также прими мои извинения. Ты тоже не виноват.
   - А поподробнее нельзя? – спрашивает Саша.
   - Да чего «поподробнее»? – со злостью отвечает Виктор. – Этот обдолбанный урод врезался в «Мерседес». Не на своей машине, кстати – у меня украл. И наутро его рожа была во всех газетах! Нашу фамилию склоняли все, кому не лень. Над нами все смеялись! Сколько так называемых «друзей» перестали с нами разговаривать, а еще больше – откровенно злорадствовали? До сих пор не понимаю, как мы через это прошли.
   - По крайней мере, вам не пришлось сидеть в тюряге. В компании уголовников.
   Саша замечает, что пальцы Димы так сильно сжимают рукоять пистолета, что стали почти белыми. Лицо, напротив, багровеет.
   - Только не говори, что мы должны были вытаскивать тебя оттуда! – кривится Анастасия.
   - Да. – Виктор усмехается. – Сейчас он скажет, что мы это все специально подстроили, чтобы от него избавиться.
   Брат и сестра, похожие как близнецы, будучи совершенно непохожими, злорадно переглядываются. Звучит их нарочито ядовитый и бездушный смех, несомненно, имеющий целью как можно сильнее ранить Диму. Саша, глядя на перекошенное лицо Анастасии – только слепец сейчас назовет ее красивой, - невольно хмурится. Такой он любовницу еще не видел. Даже не предполагал в ней этой холодной безжалостности.
   Да брось ты, одергивает он себя. Ты тоже не ангел. С чего вдруг стал таким чувствительным?
   Потому что, помогая Анастасии изменять бедному Алексею, я получал удовольствие. Роман с красивой, успешной женщиной, стоящей на социальной лестнице выше меня, тешил мое тщеславие. И я прощал ей все ее мерзости. А вот то, что сейчас, никакого удовольствия мне не доставляет.
   Господи, неужели я все-таки любил ее?
   Нет, говорит он себе с мрачной улыбкой. Скорее – наоборот. Безумно хотел – и втайне ненавидел. Потому и хотел, что ненавидел. Имел ее так, словно хотел убить. А она орала, как резаная, и говорила потом, что ни с кем так не было. Вот она, русская любовь! Вещь не для слабонервных, прямо скажем.
   А ненавидел я ее, потому что Анастасия принадлежит  классу, который я не перевариваю. Классу холеных, чванливых, благопристойных лицемеров. А Дима мне нравится, потому что вроде как их круга, но совсем из другого теста. И родственничков своих ненавидит по той же причине. Как он должен был невыносимо страдать, живя под одной крышей с людьми, которые распоряжаются его судьбой, будучи в сто раз хуже! Врагу не пожелаешь.
   Разобравшись в своих чувствах, признав в себе самое страшное, Саша ощущает неизмеримое облегчение. Более того – он чувствует свое превосходство над окружающими.
   - Настя, - говорит он, бросая на нее пренебрежительный взгляд. – Сядь.
   Она моргает.
   - С чего это ты раскомандовался? У себя дома, что ли?
   - Он прав. – Дима поводит в воздухе пистолетом. – Не стой над душой. Ты уже показала нам всем, какая ты любящая дочь. Красивую позу надо уметь вовремя завернуть.
   Она садится на место.
   - Если ты никого не любишь, включая себя, не значит, что другие такие же.
   - В твоей любви к матери я не сомневаюсь, - отвечает Дима. – Я глубоко и безнадежно сомневаюсь в твоей способности любить вообще кого-либо. Но спасибо тебе за плохое поведение. Так бы сразу. А то я уже начал в тебе разочаровываться.
   Сестра одаряет его кислой улыбкой.
   - Зато ты всегда на высоте. Еще не забыл про обещание кого-то здесь пристрелить?
   - Если и забыл, ничего страшного, - говорит Саша. – Я напомню.
   Дима на секунду прикрывает глаза.
   - Никто не знает, что случится этой ночью. Даже я. Не забывай: Истина – палка о двух концах. Неизвестно, по кому она ударит сильнее. Искать правды и справедливости – все равно, что оседлать молнию.
   За окном раздался отдаленный раскат грома. Виталий Юрьевич, отодвинув тарелку, расстегивает ворот белой рубашки. Испрашивает у сына разрешения покурить.
   - Курить вредно для здоровья, - рассеянно отвечает Дима. – Говорю как наркоман со стажем.
   - Если сигареты. Я-то сигары курю. Наоборот, продлевает жизнь. Сигарный дым не вдыхают, а глотают. Вот одна из загадок медицины, - обращается он к остальным.
   - Безумно интересный вопрос, папа, спасибо. – Анастасия раздраженно передергивает плечами. – И очень своевременный. Может, вместо лекарств начнешь выписывать пациентам сигары?
   Виталий Юрьевич двигает бровями, собирает кожу на лбу в толстые тяжелые складки, но не находится с ответом.
   - Надо быть вежливее с отцом, - говорит Диме Елена Сергеевна.
   - А ты не читала, что пишут по этому поводу модные психологи? Требовать к кому-то уважения – глупо. Если человек достоин уважения, оно возникает у других людей автоматически. Мне, правда, самому интересно: уважение какого рода? Как, например, у человека может возникнуть уважение к тому, что выше его понимания? К творчеству Рембрандта, например?
   Отец, как ты видишь, невозмутим.  Видел слишком много смертей. Самообладание изменяет ему, только когда выпьет лишнюю рюмочку.
   Я очень хорошо помню, как на твоем сорок втором дне рождения он выпил, чуть ли не две бутылки джина. Правда, плохой был джин, итальянский. Наша дорогая сестра на выпивке тогда сэкономила.
   - Ну, и что же? – спрашивает Саша.
   - На том празднике присутствовал один господин во фраке. Какой-то мамин друг. То ли скрипач, то ли концертный импресарио, не помню. Он тоже выпил.
   И они с отцом начали обсуждать современную медицину, проблемы обязательной вакцинации населения, бесполезность работы фондов по борьбе со СПИДом и все такое. И господин во фраке сказал отцу: «Я знаю нескольких людей, которых вы буквально вытащили с того света. Они очень вам благодарны. Видно, что вы хороший врач. Пациенты вас любят. Наверное, и вы их любите, это видно».
   Отец, пребывавший в своем обычном добродушном настроении, расхохотался, грохнул кулаком по столу, и закричал: «Люблю ли я больных? Да нет, конечно. За что их любить? Они же больные! Они ноют, жалуются, плохо выглядят. К тому же воняют. Их можно только презирать».
   Отец, как все пьяные, говорил слишком громко, все сидевшие за столом услышали его. Описывать их реакцию я не буду. И так ясно, что была за реакция. Все, впрочем, постарались сделать вид, будто ничего не произошло. Не смог скрыть смущения только господин во фраке. Он выглядел откровенно шокированным. Насколько я помню, он слишком рано ушел с праздника, сказав, что ему нездоровится. И, правда, он казался очень бледным.
   Елена Сергеевна вскакивает.
   - Ты просто невыносим! – кричит она и указывает на дверь. – Ты наглец и бездельник! Вон из моего дома!
   - Мама, - терпеливым тоном отвечает Дима, облизывая губы. – Не трать попусту свои драгоценные нервы. Я тоже не испытываю особого счастья оттого, что сижу здесь. В то время как мог бы провести время веселее и с более умными и достойными людьми. Например, сутенерами из подворотни. Я пришел, потому что настало время решить все наболевшие вопросы. Лучше успокойся.
   Елена Сергеевна берет свой стул и отходит с ним в другой конец зала, как можно дальше от сына.
   - Ты и дальше намерен портить нам праздник? – хмурится Анастасия.
   Дима пожимает плечами.
   - Вы испортили мне всю жизнь. Придется  и вам потерпеть пару часиков. Не умрете. Часы пробьют полночь, и таинственный гость сорвет маску. И над всем воцарится Красная Смерть. И имя ей – Истина. – Дима смеется, немного безумно. – Вот объясни мне, Саша, такой парадокс: как могут люди, в целом хорошие и добрые, при этом быть чудовищно жестокими?
   - Я теряюсь в догадках.
   - Я тоже. Люди, которых ты видишь за этим столом, на  всяких официальных мероприятиях долго и с упоением рассказывали со сцены о том, что нужно любить людей, творить добро. Я всегда слушал эти речи с чувством ужаса и недоумения. «Они все время говорят о любви, - думал я. – Почему же они не любят меня?».
   - Ты опозорил семью, -  отвечает невпопад Виктор. Он все гипнотизирует взглядом свой отключенный мобильник. Нервно барабанит по столу пальцами. Саша замечает, насколько у него чистые, красивые, ухоженные ногти. «Он что, маникюр делает?».
   - Господи! Все, что выходит за рамки мещанской морали, представляет для этой семьи неразрешимую проблему.
   - В чем ты нас упрекаешь? – спрашивает Анастасия. – Да, мы не ангелы! Ты, что ли, лучше? Вспомни… заповеди Христовы!
   - Помолчи уж. Это даже не смешно. Христос таким, как вы, не был. Самое ужасное не в том, что вы не ангелы. А в том, что вы даже грехи себе позволяете только те, которые не только не осуждаются обществом, но даже предписываются им. Такие мелкие, невинные грешки, вроде шалостей малых ребятишек. Такие вот люди – даже согрешить толком фантазии не хватает.
   - Ну, ты уж совсем придираешься, - сварливо отвечает Виктор. Бросив последний нетерпеливый взгляд на телефон, он встает и начинает ходить по комнате. При этом грызет свои красивые ухоженные ногти. Дима обращается к Саше:
   - Как ты думаешь, моя сестра вышла замуж по большой и светлой любви?
   Саша смотрит на Анастасию. Та бледнеет и хватает салфетку. Начинает ее мять, совершенно не осознавая, что делает.
   - Нет, - отвечает он Диме. – Я так вовсе не думаю.
   Он понимает, что Дима и его сейчас приставит к позорному столбу. Но не испытывает страха. Во-первых, он начинает пьянеть. Во-вторых, происходящее его забавляет.
   - Конечно, нет. Нехорошо полоскать грязное белье, но… да какая, нафиг, разница? Может быть, это ваша последняя ночь. Гулять, так гулять. Настенька вышла за Алексея, потому что так захотела мать. «Он тот, кто нужен», - заявила она. И Настя послушно отправилась под венец. Я подозреваю, что мать в свое время и сама остепенилась таким образом. Точно сказать не могу. Я, слава богу, не застал бабушку в живых. Впрочем, «остепенилась» - это громко сказано. То, что я сейчас вижу перед собой – это что-то с чем-то. Любовник сидит за одним столом с мужем – такого позора мир еще не видывал.
   Ошибаешься, думает Саша. Мир как раз видел такое, и не раз. Кто уводит у нас жен? Друзья. Враги – никогда.
   За окном темное, тяжело нависшее над землей небо снова прорезает лилово-красная молния. Снова оглушительный треск и грохот – теперь ближе, стекла дребезжат.
   Анастасия смотрит на Сашу остекленевшим взглядом. Тот ее игнорирует.
   Дима, криво усмехаясь, глядит на Алексея. Тот качает головой.
   - Не веришь? – спрашивает Дима.
   Алексей молча смотрит на него. Спустя минуту отводит глаза.
   Дима, округлив глаза, восклицает:
   - Ты знал. Да?
   Алексей, слегка нахмурившись, глухо бормочет:
   - Об этом сейчас не стоит говорить.
   Дима поднимает глаза к потолку.
   - Ха-ха! Просто не верится. Господи, ты слышал? Он все знал!
   Анастасия, кашлянув, поворачивается к мужу. Заставив себя посмотреть ему в глаза (даже в такой момент нужно «держать лицо»), хрипло начинает:
   - Леша…
   - Настя, - неловко отвечает он, ерзая на стуле и отчаянно краснея. – Не надо…
   Оба замолкают, видимо теряясь. Нелепость их положения осознается всеми, в зале мгновенно воцаряется атмосфера уныния и отчужденности.
   - Я подозревал, что мама в курсе происходящего. Но чтобы Алексей.
   - Как… давно? – выдавливает Анастасия, не глядя на мужа.
   - Точно я не знал. Никакой слежки, никаких частных детективов, ничего такого. Лишь догадывался. Последние два месяца.
   - Как?
   - Мне сказал Юра.
   - Юра? – холодея от ужаса, еле шепчет побелевшими губами несчастная. Она так изумлена, что забывает стыд своего положения.
   Муж кивает.
   - Ты «задержалась на работе» однажды вечером. Я укладывал сына спать. Без тебя. Он сказал, что ты нас разлюбила. «Она нам теперь чужая. Все будет плохо». Так он сказал.
   - Так и сказал, - задумчиво, как во сне, повторяет женщина.
   - Но Юра не понимал, в чем причина. А я понял. Сразу.
   Поиграв желваками, он спрашивает:
   - Сколько вы вместе?
   - Чуть больше года.
   Она опускает взгляд и замечает, что салфетка в ее руках превратилась в измятые лохмотья. Женщина с отвращением и страхом отбрасывает ее.
   К ней снова возвращается чувство, что они с Сашей прямо сейчас занимаются сексом. Ощущения, прикосновения, запахи – все как наяву, она за миг переживает все их встречи с пугающей достоверностью. Женщине кажется, что все видят ее голой, в постыдной позе. Видят ее насквозь. Женщина хватает бутылку и наполняет фужер остатками шампанского. Нужно запить неприятный вкус во рту, который в момент страсти кажется приятным.
   И запить неприятный вкус в душе.
   - Леша, ау. – Дима щелкает пальцами, привлекая всеобщее внимание. – Что ты собираешься делать?
   Тот с трудом, но более-менее твердо отвечает:
   - Я долгое время не знал, что предпринять. Наш брак не удался. Нужно это признать. Я надеялся, что все еще можно исправить. Но, конечно, это был самообман. В жизни вообще ничего нельзя исправить. Как говорят китайцы, кривое прямым не сделаешь. Спектакль окончен, актеры уходят со сцены. Занавес закрывается.  Скорее всего, нас ждет развод.
   Закончив, он с облегчением выдыхает.
   - И это все? Все, что ты можешь сказать?
   - А что еще? Дима, сейчас не время…
   - Постой. Твоя жена целый год кувыркалась…
   - Не выражайся при матери, - резко бросает Виктор.
   - …с мужиком, который похож на тебя, как тигр на ягненка, а ты даже бровью не повел!
   Алексей смеется. Все удивленно смотрят.
   - Я повел бровью, и не раз, поверь. – Он снова становится серьезным. – И ужасно мучился.
   - Конечно, мучился, - злобно отвечает Дима. – Ты винил себя. Типа, ты сам толкнул жену в объятия другого. А она, бедняжка, невыносимо страдающая с добрым нежным мужем, вообще не при делах. Мол, не ведала, что творит.
   - Ну, как тебе объяснить? – Алексей потирает лицо ладонями. – Я знал, что она влюблена. И надеялся, это скоро пройдет.
   - Влюблена? Потрахушки в мотеле ты называешь влюбленностью?
   - Все это так называют, - замечает Саша. – Всегда называли.
   Алексей разводит руками.
   - Я любил ее. Чего ты от меня хочешь?
   Дима, плюнув, хватает бутылку виски и наливает в Сашин фужер.
   - За это надо выпить!
   Юноша добавляет апельсинового сока. Опрокидывает в себя порцию. Морщась, ставит фужер.
   - Не трогай мои фужеры, - говорит Саша, махнув рукой. – И вообще, отойди от стола. Видишь, все нервничают.
   - А ты не махай, не махай. У себя дома будешь махать.
   Анастасия вскидывает голову, глаза превращаются в узкие щелки.
   - Как ты-то про нас узнал? – начинает Анастасия, чувствуя, что у нее неприятный, каркающий голос, что каждым словом она сама себя топит. – Ты что, следил за мной?
   - Ну да. У меня есть магический хрустальный шар, и я через него за всеми слежу.
   - Не паясничай! Ты частного детектива нанял, или что?
   Дима вздыхает.
   - Блин, а чего, нельзя? Следить-то было за чем.
   - И у Дома Культуры ты околачивался, - перебивает Виктор. – Алексей видел тебя с какими-то отщепенцами.
   - С парнем и девушкой, - подтверждает Алексей. – Парень, кстати, показался мне знакомым.
   Виктор сдвигает брови.
   - Кто эти люди?
   Дима пожимает плечами.
   - Просто друзья. Девушка – бывшая мамина ученица. Парень – брат папиной пациентки. У них есть, что рассказать о том, как иногда обращается со своими ученицами Светловская. Как она губит их карьеры. И про тебя, отец, уж извини, кое-что выяснилось. Насчет неудачных операций. Ты, наверное, ту девушку уже не помнишь. И впрямь: как-никак, уж десять лет прошло. Но кто ищет…
   Его речь обрывается.   Юноша кидается в угол. Падает на колени, роняя пистолет. Его начинает рвать.
   - Доигрался! – кричит Виктор.
   Он кидается к брату. Точнее, к лежащему на полу пистолету.
   Но у него на пути вырастает каскадер.
   - Уйди с дороги, - нетерпеливо приказывает Виктор.
   - Только посмей его тронуть. – Тихий голос Саши полон угрозы.
   - Что ты себе позволяешь? Настя, кого ты привела в наш дом?
   - Я его никуда не приводила, - устало отвечает сестра. Подпирает голову рукой, прикрывает глаза. – Он сам навязался.
   - Что значит «сам»? – Виктор хохочет. Смех звучит так, словно он вот-вот сойдет с ума. – Ты год была с этим ничтожеством, с этим… цирковым акробатом, а теперь как бы и не знаешь его. Так, что ли?
   - Он всех нас ненавидит, - тусклым голосом отвечает она. – И меня тоже.
   Саша смеется.
   - Ну, теперь, когда все сказано, обсуждать больше нечего. Настя забыла упомянуть, что я вас всех не просто ненавижу – презираю. Это не делает мне чести, но не быть же мне идеальным, в самом деле? А ты, дружок, перестань играть Короля Лира и сядь на место. Мы выслушаем парня до конца.
   - Парня? – Виктор хватается за голову. – Да этот сумасшедший грозится нас всех перестрелять, как уток в тире! Мужик, ты в своем уме?
   - Сядь.
   Виктор снова пытается возразить, но тут снова встревает Виталий Юрьевич:
   - Витя, надо сохранять спокойствие. Пусть творят, что хотят.
   - Тьфу ты, пропасть! – скрежеща зубами, Виктор возвращается на место. Язвительно бросает отцу: - Спасибо, папа.
   - Ребятки, вы про меня не забыли? – Дима встает с колен, утирая рот. Озирается в поисках оружия.
   - Ломает? – интересуется Анастасия.
   Дима подбирает пистолет, тяжело опускается на стул.
   - Странное дело. – Вид у него озадаченный. – В последние два дня я в желудке ничего удержать не могу. Совсем перестал есть. Только на транквилизаторах и держусь. И эрекция пропала. Вообще.
   Он достает телефон, бросает взгляд на дисплей.
   - Полпервого ночи, - объявляет он. – Кажется, мы выбиваемся из графика.
   Он уже не усмехается. Лицо его бледно и серьезно. Дима оглядывает лица сидящих перед ним людей – родных и в то же время – бесконечно чужих.
   - Самое время объяснить, зачем я вернулся туда, где меня никто не ждал.
   - Очень интересно, - говорит Виктор, выдавливая нервный смешок. – Мы с удовольствием выслушаем. Больше нам делать нечего.
   - Я вернулся, чтобы меня, наконец, выслушали. Я буду говорить, а вы – молчать и слушать. Всю жизнь, находясь среди вас, я ждал этого момента. Но не дождался. Что ж… если вы способны обратить на меня внимание только под дулом пистолета – так тому и быть. Вы недовольны тем положением, в котором оказались. Но винить в этом вы можете только себя.
   Он садится на стул, кладет руки на спинку и начинает рассказывать.
























                Часть 3. Ночь короче дня.

   Я не могу сказать точно, когда понял, что я не нужен своей матери, что я чужой собственной семье. Наверное, лет в пять.
   Люди обожают говорить о любви. Точнее, не говорить даже, а просто отвлеченно рассуждать о ней. Но в большинстве случаев это просто пустые слова. У меня сжимались кулаки каждый раз, когда я слышал, как кто-нибудь беспечно и весело словоблудствует об этом. Но такие люди имели право быть беспечными. Потому что всегда были любимы. И те, кого любили они сами, всегда отвечали им взаимностью.
   Я же никогда в своей короткой несчастливой жизни не сказал о любви ни слова. Предмет был для меня слишком важен. Эти понятие представлялось мне полным глубокого и великого смысла, который словами передать невозможно.
   Мне кажется теперь, спустя годы, когда время безвозвратно упущено, и ничего нельзя исправить, что моя мать хотела не просто ребенка. Она хотела совершенно определенного ребенка, в полной мере отвечающего ее желаниям.
   Мой брат и сестра, очевидно, в полной мере отвечали этим желаниям. Или быстро сообразили, в чем те состоят, и без всякого сопротивления согласились им соответствовать. Я, впрочем, ошибся, называя это желаниями. Это были настоящие требования.
   Мать никогда не высказывала их вслух, но они были ясны по ее поведению с нами, детьми. И мы, будучи беззащитными существами, чутко улавливали исходящие от матери вибрации. Мать, на словах всегда оставаясь заботливой и ласковой, оставалась воплощенным требованием, вечным ожиданием  чуда. Мы были вынуждены стать величайшими знатоками человеческого сердца. Наше выживание зависело от того, как хорошо мы сумеем угадать желания нашего всемогущего бога.
   Отец, насколько я помню, никогда не играл в нашей трудной, полной рифов и подводных течений, жизни такой важной роли. И не желал этого. Никогда особенно нами не интересовался. И странное дело: за это мы его обожали. Его равнодушие не доставляло нам таких проблем, как материнская любовь. Он только просил нас не шуметь, когда он у себя в кабинете, да выказывать минимум уважения. Во всем остальном отец плевать на нас хотел, и это было чудесно.
   Мне кажется сейчас, мать любила нас, потому что ждала: мы пожертвуем ради нее своей жизнью. Сама она жертвовать чем-либо не хотела.
   В самом худшем положении оказался, естественно, я. Потому что не обладал способностью притворяться, льстить, лгать – то есть единственным условием, при котором человек любим. Я, как на грех, оказался нечутким к ожиданиям взрослых. Никак я не мог угадать, каким надо быть. Я мог быть только собой. И поэтому никому не нравился.
   Мать, например, хотела, чтобы ее сын был привязчив, ласков к ней, бросался ей на шею. Но я таким не был. Замкнутый, молчаливый ребенок, не склонный к бурному проявлению чувств. Ребенок, погруженный в фантазии, фактически бредящий на ходу, боящийся темноты и всяких надуманных чудовищ. Этот мальчик мог ответить невпопад, нагрубить тому, кто обладал властью и решал его судьбу. Он никогда не знал, как себя вести в гостях. Глядя из сегодняшнего дня, я могу сказать с полной уверенностью: этого ребенка было трудно любить. Мать, немного повозившись с ним, довольно быстро разочаровалась и отдалила сына от себя. Двое других получили любви за троих. Третий же не получил ничего.
   Мои брат и сестра быстро поняли: их всегда поддержат, что бы они ни натворили. Я же окажусь виноватым в любой ситуации. 
   Они с наслаждением подвергали меня всяческим унижениям – дети учатся побеждать, унижая тех, кто заведомо слабее. Именно так, а не в благородной борьбе с трудностями, вырабатывается самооценка. Благородная борьба с трудностями, особенно в молодости, только ломает характер.
   Бывали дни, когда у меня не было ни минуты покоя. Если я пытался защититься, давал сдачи, меня жестоко наказывали. Очень скоро я приучился молча терпеть, и потерял всякую способность защищать свое достоинство. Собственно, и само понятие «достоинства» я довольно быстро потерял. Если еще точнее, оно так и не успело у меня появиться. То была безнадежная, заранее проигранная борьба нелюбимого и отверженного против любимых и обласканных.
   Они были уверены в себе, в своем праве решать, кто достоин доброго отношения, а кто – нет. Они вели себя, как хозяева земли. Я же постоянно чувствовал только стыд и чувство вины за то, что живу на свете и всем мешаю, всех делаю несчастными.
   Я помню очень хорошо свои нелепые надежды на то, что все изменится. Я думал так, наверное, до совершеннолетия. Черт возьми, да я и до сих пор продолжаю надеяться! Хотя детство давно прошло, и мне уже не нужна ничья любовь. Чего теперь-то?
   А тогда я жил в персональном аду. Мне все время казалось, что этот ад под названием «детство» – просто кошмарный сон, и я вот-вот проснусь. И все эти злые, холодные, равнодушные лица исчезнут. И я останусь один. А я очень хотел остаться один. Я мечтал проснуться однажды утром и обнаружить, что все мои родные ночью умерли во сне. Я завидовал брошенным детям из детдомов, потому что у них нет родителей, нет сестер и братьев. Они просто не понимали своего счастья!
   Я дерзил, я смешно и глупо мстил. Каждую минуту своей жизни я старался навредить вам. Но ужасная истина в том, что при этом я никогда не переставал любить вас. Моя любовь всегда была сильнее вашей – хотя бы потому, что я был перед вами беспомощен. Все мои попытки ответить злом на зло были тщетны.  Даже в самых ужасных выходках я, нелюбимый и отверженный, никогда не мог опуститься до той степени низости, коварства и жестокости, какую позволяли себе вы, любимые и любящие. Из-за этого я с самого раннего детства должен был узнать жестокую истину: любовь не делает человека лучше. Она, напротив, развращает его, укрепляет в нем эгоизм и самомнение, утверждает человека в праве творить зло. То есть, делает уверенным в себе.
   И за все ваше зло я еще должен был до гроба выражать вам благодарность! 
   Все эти годы, пока мои сверстники беззаботно развлекались, а брат и сестра наслаждались материнской лаской, я думал: почему мир так жесток? Хорошая тема для размышлений маленькому мальчику. Смотрите, Виктор уже начинает раздраженно вздыхать и поглядывать на часы. Ты, брат, наверное, в детстве такими сложными вопросами не задавался. И вообще мало думал. Мне вот пришлось. Поскольку любовь представляла для меня неразрешимую проблему. Думал я, думал, и вот к какому выводу пришел.
   Чем несчастнее был я, тем счастливее становились вы.
   В древности люди совершали жертвоприношения, и оправдывали их ненасытной кровожадностью богов. Но жертва нужна была не богам, а людям. Люди хотят любви, но точно так им жизненно необходимо кого-то ненавидеть.
   В семье обычно воюют сообща против всего остального мира. Но у Светловских так быть не могло. Вы слишком ценили репутацию  семьи, всегда страшились мнения общественности, хотели выглядеть идеальными. Вы создали свой идеал «счастливой семьи», и во имя этого идеала принесли чудовищную жертву, безжалостно подавляя все, что ему противоречило. Ваша благообразная доброта скрывала под собой чудовищный в своих масштабах деспотизм. Так всегда и бывает. Любой тиран, угнетающий целое государство и десятки народов, оправдывает свои кровавые преступления «необходимостью целостности государства». И ему совершенно невдомек, что истинно свободное и развитое государство не может быть целостным. Любого, кто начинает говорить о целостности государства, нужно сразу вешать – а то наделает делов.
   Да, вы достойные люди, крепкая счастливая семья. Да только счастье-то ваше построено на чужом несчастье! И так оно всегда и везде и строится.
   Вы счастливы за мой счет. Ибо всегда есть тот, за чей счет счастливы все остальные.
   Я с ужасом смотрю на людей и на их семьи. Не знаю, не понимаю, зачем вообще нужна семья, брак. Кроме причин самых меркантильных и циничных, другого смысла  не вижу. В детстве я смог выжить лишь потому, что верил: когда-нибудь у меня будет счастливая семья. Вот теперь я вырос, кое-что повидал, не мальчик. И спрашиваю сам себя: а где они, эти счастливые семьи? Семьи, где люди относятся друг к другу с любовью и нежностью, с добротой и пониманием? Где люди глубоко понимают друг друга? Лично я не видел ни одной. Нет их! Семьи держатся на лжи, и члены их в лучшем случае равнодушны и невнимательны друг к другу. Семья – хранилище мрачных тайн, грязных историй и скрытого насилия.

   Когда мне исполнилось двенадцать лет, вы окончательно махнули на меня рукой.
   Я целыми сутками пропадал на улице, потому что не хотел возвращаться в холодный, неуютный дом, где властвовали мои враги. Связался с «дурной компанией», и вы упрекали меня.  Но я уже никого не слушал. Вы перестали быть богами и превратились в глупцов. Вы умудрились так испортить впечатление о себе, что даже ваши разумные, справедливые и доброжелательные замечания вызывали у меня только раздражение и скуку. Вы меня совсем не знаете, думал я про себя. Откуда же вам знать, что для меня благо, а что – зло? Если вы и желаете мне блага, то сами же и стали первым препятствием на пути к нему!
   Насчет «дурных компаний». Во-первых, в «хорошие компании» меня не принимали. Во-вторых, для меня дурные компании были самыми наилучшими, поскольку все там были с теми же проблемами. Отличные были ребята, не чета так называемым «приличным людям», которые добры только тогда, когда все по ним, а чуть что не так – тут же являют свои истинные лица холодных эгоистов, полных дутого самомнения. В конце концов, я связывался с дурными компаниями вам назло.
   Но пил и баловался наркотой назло себе. Потому что мне все время было больно. Я не мог убить боль в себе, поэтому старался убить себя, чтобы вместе со мной умерла и моя боль. Я не был счастлив ни одной секунды своей жизни. Даже сам воздух, которым я дышал, был отравлен. Вы, конечно, скажете, я сейчас оправдываюсь. Но разве все человеческие слова и даже мысли – не бесконечное самооправдание? Черт возьми, я думаю иногда, что и чувства человеческие – только занавес, под которым прячутся истинные намерения и желания. Разве садист не внушает себе любовь к своей жертве, которую он всеми силами стремится сжить со свету? Так и вы любили меня.
   Вы говорили мне, что я себя погублю, разрушу свою жизнь. Смешные. Да неужели вы думали, что я и сам этого не знал? Знал, знал, еще как знал! Всегда. Одного вы не понимали: именно этого я и хотел. Если тебя никто не любит; если ты сам неспособен любить; если, наконец, ты любишь, но не можешь выразить свое чувство, а чью-то любовь к себе не чувствуешь своим очерствевшим от страданий сердцем – зачем жить?
   День аварии я помню очень ясно. За пару часов до этого я сидел один в машине. На стоянке какого-то клуба. Из зала на улицу через открытые двери рвалась танцевальная музыка. Стены тряс однообразный электронный бит: думс, думс, думс. Никакой мелодии там, естественно, не было. Я все-таки вырос в  атмосфере высокого искусства, поэтому придирчив к таким вещам. Были какие-то звучечки на заднем плане, примитивная компьютерная подкладка. Звучала она так, словно робот выблевывал свои микросхемы. И голос у певца был какой-то противный, бесчувственный, одновременно и писклявый, и гундосый. В общем, те помои, которые обычно крутят на «Европе Плюс». Я, впрочем, не понял тогда, певец это был или певица. Какое-то существо среднего пола. Слушать совершенно невозможно. Что неудивительно. Эта композиция, как и вообще девяносто процентов всей современной музыки, сочинялась, чтобы служить фоном для секса. Сейчас нет мелодий, одни ритмы. Это не искусство, а просто аккомпанемент для траханья. Я тогда зарубил себе на носу: настоящая музыка – только та, под которую нельзя трахаться.
   Я курил. На приборной панели стояла пепельница. Некоторые окурки тонкие и длинные, от дамских сигареток. Эти пахли клубникой.
   Курить мне не хотелось. Вообще ничего не хотелось. Но не станешь же просто так сидеть, как дурень? А так –  ты вроде чем-то занят, не бездельничаешь. Да и выглядишь взрослее.
    Затянувшись, я собрался потушить сигарету.
   Вместо этого я зачем-то воткнул сигарету себе в руку. Сразу стало очень больно, захотелось отдернуть руку. Но я, корчась от боли, вытерпел секунд пять. Глянул. Страшный ожог с подгоревшими краями. Пахло паленым мясом. Я где-то читал, что на поверхности Юпитера есть огромное багровое пятно диаметром в одиннадцать километров. Его даже из космоса видно. Только это никакое не пятно, а очень сильное завихрение в атмосфере.
   Ожог был похож на это пятно.
   Я ткнул себя сигаретой еще два раза. Ни тогда, ни после я не мог объяснить, зачем это сделал.
   
   В одиночестве у человека едет крыша.

   Накануне я расстался с девушкой. Вместе мы были год. В юности это очень много.
   Встретились мы в клубе. Вокруг все пьяные или обдолбанные, ржут как лоси, мат на мате и дым коромыслом. На танцполе призрачные существа некрасиво дергаются, пошло извиваются под бездушную, неэстетичную, основанную на ритме музыку. Пляски пещерных людей, ей-богу. Я слышал, в прошлом месяце там изнасиловали и насмерть забили ногами восьмиклассницу. Говорили даже, что в это время звучала песня Виктора Цоя, и публика пьяно подпевала, заглушая крики жертвы. Хорошее место для знакомства, думал я. Наверняка здесь найдешь любовь на всю жизнь. Я сидел у стойки, потягивал виски с колой, курил. Ни с кем не заговаривал, ни на кого не смотрел. Я не люблю смотреть на людей. Блин, я вообще не люблю смотреть. У меня что-то не в порядке с каналом визуального восприятия. Видимая оболочка вещей угнетает меня. Я все больше голоса да звуки слушаю. И придираюсь к ним.
   Рядом подсела девушка в синих джинсах и белом вязаном свитере с высоким воротом. Лицо чистое и  якобы невинное. Приличная девушка из хорошей семьи. Не стоило мне с ней связываться. Приличные люди из хороших семей всегда приносят мне одни неприятности. Просто беда у меня с ними. Какие-то они все… не такие. Перевешать бы их всех, вот что я думаю. Чтобы глаза не мозолили.
   Я тогда был кругом одинокий. Друзей всех растерял. Ну, не то что растерял, а просто мы все как-то незаметно друг от друга растерялись. Мы взрослели, заводили новые знакомства. Встречаться было уже неловко. Друг для друга мы являлись живым напоминанием о глупостях и зверствах, которые творили в школьные годы. Еще нужно добавить, что на дворе стояла зима, я только пришел с мороза, и от этого чувствовал себя слабым, усталым и несчастным.
   Мне кажется, все вместе послужило причиной того неестественно сильного впечатления, которое произвела на меня та девушка.
    В клубе парня у нее не было. В других местах, наверное, был, и не один, а целый табун.
   Заказала мохито. Он там был плохой, много водки и мало мяты. Я немного поглазел на нее, и почему-то она показалась мне особенной, не такой, как все.
   Я подошел к ней, явно с грязным намерением потрещать. И снова случилось это.
   Среди друзей я из-за внутренней неуверенности строил из себя самоуверенного наглеца и шута. Но, оказываясь в незнакомой компании, терялся. Меня с ног до головы охватывал ужас, так что я первое время застывал на месте, не в силах выдавить ни слова. Да что там – даже пошевелиться не мог. Мне нужно было много пить, чтобы расслабиться. 
    Этот парализующий ужас снова пронзил меня совершенно внезапно. Еще минуту назад его не было, и вот, нате. Всегда он появлялся, когда не надо. Когда я уже влез в пекло.
   Подхожу, открываю рот… и чувствую: не могу. Она смотрит, и мне вдруг становится неприятно, что она смотрит, хотя секунду назад я только и мечтал, чтобы на меня обратили внимание. Мне вообще неприятно, что она здесь, что я здесь. Вообще место какое-то гнилое, думаю я, да и момент неудачный. Не могу понять, зачем я подошел к ней. Мне вдруг открывается, как великая и непреложная истина, что не надо этого делать. Ни сейчас, ни когда-либо в будущем.
   Я стоял перед ней, как истукан, и заговорить с ней вдруг показалось мне невозможным, как, скажем, телепортация. Телепортация в тот момент даже показалась мне более возможной.
   Я, кажется, и впрямь телепортировался. Сам не понял, как оказался на улице уже одетый. Вылетел из клуба пулей, и даже не заплатил. Мне было стыдно, грызло ощущение позора. Захотелось уехать на Северный полюс, стать китобоем,  промышлять там китовым усом и ворванью.
   Через месяц я зачем-то опять вернулся туда, хотя клялся и божился, что ноги моей там не будет. По-моему, я даже и шел-то не туда. Как-то случайно мимо проходил.
   И она была там, на том же самом месте! Я подсел рядом, чувствуя, как от стыда горят уши.
   Она окинула меня пустым взглядом. Не запомнила. Дырявая у тебя память, подумал я, и заказал первый коктейль.
   На этот раз я выпил даже больше обычного. Хотел еще раз попробовать. Хотя не знал, зачем. Сказал себе, что такие мелкие вопросы можно решить потом, по ходу оперы.
   Но пока никакой оперы не было. Я пропустил уже пять бокалов виски с колой, и оставался сидеть сиднем.  Все ждал какого-то удобного случая, чтобы заговорить, и мне все почему-то казалось - вот именно сейчас момент неудобный. Я уже начинал вставать со стула, но в последний момент садился обратно. Так я прыгал туда-сюда, и дело не двигалось. Я недостаточно пьян, подумал я, надо еще парочку раздавить. Я выпил не парочку, намного больше. Но, как назло, оставался трезв, как стеклышко. Перенервничал.
   Прошло, наверное, минут сорок. Девушка сходила в дамскую комнату, навела на личико еще немножко глянца. Мне ее бурная активность не понравилась. Она явно собиралась уходить. Или ждала какого-нибудь решительного и обаятельного урода, у которого с первым шагом никаких проблем. Всех таких придурков, по-моему, надо душить еще в колыбели, чтобы нормальным парням не мешали.
   Ладно, порешил я, была не быласла. Заговорить с ней, выслушать, как тебя посылают, гордо и с высоко поднятой головой (но, поджав хвост) уйти и больше никогда в этот отстойный клуб не ходить. И никогда больше ни с кем не знакомиться. Вообще больше ничего в жизни не делать. Только пить. 
   Я взял в руку недопитый бокал – почему-то я чувствовал себя уверенней, когда одна рука занята, - и подковылял к ней. Уже по пути вдруг понял, что у меня… гм,  не совсем твердая походка. Это меня изумило, потому что я, повторяю, нисколечко не опьянел. Еще больше меня удивило то, что я совсем не устыдился,  оказавшись перед ней. Даже когда меня покачнуло. Чуть на пол не рухнул, если честно. Да что такое, думаю, землетрясение, что ли?
   Она глядела на меня с любопытством. Мне это показалось очень странным. Я всегда, общаясь с людьми, почему-то ждал, что они мне сейчас больно сделают. Но эта вроде ничего такого делать не собиралась.
   Сзади послышался смех. К стойке подвалила веселая компания, из нее вынырнула девушка-лоли. Розовая футболка, розовые туфельки, розовые волосы, в общем, все розовое. Только глаза почему-то не розовые. Голубые.
   Из компании ей закричали. Она, отсмеиваясь, подскочила ко мне. Ее нежные ручки что-то водрузили мне на голову. Она чмокнула меня в щеку и отскочила обратно к своей челяди. Я на нее даже не посмотрел. Я смотрел только на девушку передо мной.
   Поворачиваю голову. В зеркале бара за рядами бутылок вижу, что у меня на голове теперь какая-то проволочная дуга, и к ней приделаны типа такие плюшевые заячьи уши.
   Снова нахожу глазами незнакомку.
   Начинаю говорить и понимаю, что несу полную чушь. Какая она красивая, как давно я о ней думаю, и что свет так красиво играет на ее волосах. Все то, что девушки считают пошлостью, и таким искренним тоном, какой они терпеть не могут. Это все вместо того, чтобы нести милую чушь или делать откровенные намеки таким легкомысленным тоном типа: «Да мне и не важно вовсе». Очень путано, невнятно, и главное – не собирался я этого говорить! Я так даже не думал. Я понял, что все-таки опьянел – конечно же, когда не надо. Причем окосел я настолько, что уже ничего не могу с собой поделать. Тройка каких-то лихих коней уже бешено мчит меня к пропасти, и мне ужасно это все равно, и в то же время не отпускает ощущение, что я облажался по полной программе.
   Она спрашивает что-то, но я очень плохо ее слышу, голос доносится, будто сквозь шум водопада в моей голове. Главное, не понимаю подтекста: говорит она с целью меня унизить или приободрить, впрочем, мне мерещится совершенно ясно, что я ей нравлюсь, и вообще всем здесь нравлюсь. Да и мне все вдруг начинают нравиться. Только сам себе я в эту минуту почему-то совершенно не нравлюсь.
   Смеясь, она спрашивает, чего мне надо.
   - Мармеладу, - говорю. Отпиваю из бокала. Заячьи уши у меня на голове покачиваются.
   Я лезу к ней обниматься и говорю:
   - Понимаешь, я хочу, чтобы тебе было хорошо. Плевать на меня, я чмо. Главное – чтобы тебе было хорошо. Вообще, чтобы всем было хорошо! Чтобы никого никогда не обижали. И тебя я никогда не обижу. Понимаешь?
   Она снова смеется. Кивает и говорит: да. Я почему-то повторяю вопрос еще раз десять, и все лезу обниматься. Ну, ниче такого, по-братски так ее обнимаю. Подходит вышибала, кивает ей на меня.
   - Проблемы?
   Она качает головой.
   Я смотрю на вышибалу, и решаю: а) он вырос здесь прямо из пола, как Т-1000 в «Терминаторе-2»; б) мы с ним давние и очень хорошие друзья.
   - О, - говорю, - здорово, дружище.
   И снова чуть не падаю. Поспешно хватаюсь за стойку. 
   Мой давний и очень хороший друг крутит пальцем у виска и ретируется.
   - Тебя мама любит? – спрашиваю я девушку.
   Она говорит: да. Потом говорит: аккуратнее, упадешь.
   - Здесь землетрясение, - отвечаю. – Самое главное, чтобы людей любили их мамы. Понимаешь? Самое главное – это любовь.
   Она берет со стойки свой бокал. Делает глоток.
   - Не пей, - говорю я мерзким нравоучительным тоном. – А то опьянеешь. Люди и их мамы не должны пьянеть. Я вот, например, не пьяный.
   - А кто говорит, что ты пьяный? – Она удивленно приподнимает брови.
   - Ты. – Я смеюсь, мне кажется, что это очень остроумно.
   - Ладно, милый, если ты так говоришь, - отвечает она, но сама на меня не смотрит, а пьет себе из бокала и все по сторонам глазками стреляет.
   - Правильно. – Киваю с важным видом. – Потому что я не пьяный. Я вообще никогда не пью. Я всегда трезвый. 
   Она отворачивается и несколько минут просто слушает музыку. Я стою, привалившись на стойку, потому что не могу сделать ни шагу. Она будто про меня забыла. Ее вообще как будто здесь нет. Момент какой-то стремный. Тоскливый.
   Наконец, она поворачивается ко мне.
   Я пытаюсь выпрямиться, и роняю бокал на нее.
   Она бледнеет, смотрит вот такими глазищами.
   - Да что с тобой?
   - ЗЫРЬ! – ору я, указывая пальцем в угол, там, где лаундж-зона, и откуда все смотрят и смотрят и смотрят на меня. – ГЛАЗА НА НОЖКАХ ПОБЕЖАЛИ! ОХРЕНЕТЬ, БЛИН!
   Падаю на колени.
   И заблевываю весь пол у ее ног; слышу ее смех; и в перерывах между приступами рвоты ржу сам.
   Очнулся я уже вечером следующего дня. На диване. В незнакомой квартире. Она поняла, что мне не дойти до дома. Даже до машины. Выяснить у меня, где я припарковался, тоже не удалось. Она отвезла меня к себе на своей тачке, заплатив владельцу клуба за причиненный мной ущерб. Со мной всегда так: за любовь и добро мне всегда платили злом и пренебрежением, а когда я чудил, мне все сходило с рук.

   Черт! Слышали выстрел? Что ты говоришь, мой любимый братец? Ах, это гром. Как близко. Я думал, у соседей кого-то пристрелили.
   Ага, полило. Как из ведра. Саша, ты не знаешь, гром может заглушить выстрел? Да, в принципе, все равно. Никто не прибежит на помощь. Я все время думаю: почему люди сейчас относятся друг к другу так наплевательски? Браки распадаются,  никто ни о ком не заботится. И я понял. Любовь возникла на заре человеческой цивилизации, жизнь первобытных людей была трудная, опасная. И люди тянулись друг к другу, искали поддержки. Но в современном мире, когда жизнь долгая и безопасная, а большая часть человечества живет в роскоши и довольстве, настоящая любовь и дружба людям уже не нужны. Их место занял вседовлеющий, деспотичный индивидуализм. В мире, где все гонятся только за удовольствиями, люди неизбежно становятся друг другу чужими, и над всем воцаряется жадность, ненависть и отчуждение.
   Но я снова отвлекся.
   Мы с этой девушкой (имени ее я не назову, чтобы не компрометировать) начали жить вместе. Первая и последняя взаимная любовь в моей жизни. Всегда было иначе: или я любил, или меня любили. Девушки, которых я любил, терпеть меня не могли, а мои поклонницы не нравились уже мне.
   Эта девушка, как вы, наверное, уже поняли, была чуткой, великодушной и терпеливой. Качества необходимые для человека, который намерен выдержать хотя бы несколько часов жизни рядом со мной. Она простила мне мой косяк в клубе, и я был ей за это благодарен до свинячьего визга.
   У нас с ней все могло получиться очень хорошо… окажись на моем месте другой, более счастливый. А я все время не мог расслабиться. Я все ждал какого-то подвоха. Но подвоха не было, и я слегка запаниковал. Я никак не мог понять, что она во мне нашла, и вообще, почему она такая хорошая. Так не бывает!
   Я целовал ее, обнимал, водил в клубы и вообще делал все, что полагается молодому человеку – и ждал грозы. Постоянное напряжение отравляло мне все радости.
   В конце концов, мне так надоело ждать беды, что я сам, своими руками, все разрушил! Любовь не излечила меня, в обстановке счастья мне, знавшему только страдание, стало еще хуже! Хуже всего, что мне открылась еще одна ужасная истина: воздействие женщины на мужчину не столь велико и целительно, как мы все полагаем, и она не может спасти его.
   Влияние, которое оказали на меня люди, подарившие мне жизнь, явилось мне в новом, мрачном и безысходном свете. Показалось своего рода черной магией. Я был проклят! И теперь я говорю вам: вы создали не человека. Биоробота, в которого заложена одна-единственная программа: губить себя и всех отталкивать.
   Я ушел от нее, хотя она предлагала мне рай на земле. Рай, который пугал меня. Я не знал, как в нем жить. Я вернулся в свой привычный, уютный, одинокий ад, где все мне было знакомо.
   Потом меня выгнали из родного дома. Вы, наверное, спросите, чем я занимался? Ничем. Перебивался случайными заработками. Снимал комнату в общежитии коридорного типа – пять этажей, набитых грубыми, озлобленными, вечно пьяными ничтожествами.  В абсолютной гармонии с ними соседствовали клопы и тараканы. В душевой на первом этаже с потолка свисало столько паутины, что из нее можно было выткать занавеску.
   Ночами я в своей комнатушке тихо-мирно сидел в Интернете, никому не мешая. Пока все эти сорокалетние, называющие нас тупицами, так сказать, «жили реальной жизнью». До трех утра бухали на кухне, топали по коридору, ржали,  мешая людям спать, через каждые пять минут хлопали дверью туалета. Кстати, кто-нибудь объяснит мне: когда русские научатся закрывать двери тихо и аккуратно, как интеллигентные люди?
   Также мои, такие взрослые и умудренные жизнью, соседи наслаждались «радостью человеческого общения»: собачились на повышенных тонах и били друг другу пьяные рожи. Какая-то девушка  до шести утра лаяла собакой, ползая по коридору на четвереньках. Мать и жена, между прочим. Наше поколение, конечно же, намного хуже.
   Я, как всегда, умудрился сблизиться с самыми отпетыми негодяями, старательно обходя по кривой всех приличных людей, пугавших меня своей добротой. С криминалитетом, если быть честным. Друзья обеспечили мне шабашку, я выполнял разные мелкие поручения. Тоже денежка, да и наркота всегда водилась. Один раз меня хотели убрать, потому что я «слишком много знаю», но какой-то авторитет за меня заступился. Типа, я слишком мелкая сошка, опасности не представляю.
   У своих друзей  я и стволом разжился. Вот теперь я вернулся. Потому что не мог не вернуться. Между нами остались нерешенные вопросы, и их нужно решить. Нужно поставить точку.
   Проблема только в одном: как? Если в первом акте пьесы на стене висит ружье, в пятом акте оно должно выстрелить. В первом акте нашей пьесы вы видели в моей руке пистолет. Должен ли он теперь выстрелить?

   Дима встает, подходит к столу, по дороге отшвырнув ногой стул. Тот с грохотом опрокидывается, два раза переворачивается и остается лежать у камина ножками вверх.
   Женщины вздрагивают. Крикливые, напористые и мнимо всесильные в обстановке безопасности, в критическую минуту они сразу потеряли рассудок и способны только ждать, когда их кто-нибудь спасет. Виктор сверлит брата злобным взглядом, кулаки сжимаются и разжимаются, скулы напряжены. Виталий Юрьевич хмурится.
   Саша с прищуром оглядывает Диму, словно оценивая степень его безумия. Задерживает взгляд на пистолете в его руке.
   - Хорошо, что ты выгнал отсюда мальчика, - говорит Саша. – Не стоит ему видеть то, что сейчас случится.
   - Я его не выгонял, - нервно отвечает Дима. Его взгляд мечется по комнате, скользит по лицам, словно он хочет видеть всех и сразу, но не видит никого. Он облизывает пересохшие губы.
   - Что же? – хрипло спрашивает он, направляя ствол на мать. – Кто же первый? Ты?
   Рука дергается, теперь дуло смотрит на Анастасию.
   - Или ты?
   - Только посмей, - выдавливает она.
   - Ничего не бойся, - вполголоса говорит ей Саша, глядя на Диму.
   Внимание Димы привлекает Виктор. Он снова медленно вылезает из-за стола.
   Дима берет его на прицел. Губы растягиваются в тонкой, зловещей улыбке.
   - Ты, - говорит он. – Конечно. Ты и никто другой. 
   Виктор застывает в согнутом положении: со стула он уже встал, но не успел выпрямиться. 
   - Не делай этого, - сдавленно говорит он. На лбу выступают крупные, с горошину, капли пота. Глаза становятся похожими на два стеклянных шарика. – Дима, давай сядем и спокойно все обсудим.
   Они смотрят друг на друга. Эта минута длится вечность. Невыносимо долго.
   В конце концов, Анастасия не выдерживает напряженного ожидания. Зажмурившись и заткнув пальцем уши, как испугавшаяся грозы маленькая девочка, она с ужасом слышит свой тонкий, полный отчаяния голос:
   - Ну, давай, стреляй уже!
   Дождь выбивает по стеклу барабанную дробь.

   Застывшую, словно стеклянную тишину, разбивает на множество осколков тихий, слегка безумный смех.
   Анастасия открывает глаза, опускает руки. Смеется Дима.
   - Почему ты смеешься? – кричит она.
   Саша встает, выходит на середину зала, поднимает руки.
   - Народ, мне пора кое-что объяснить.
   Дима опускает пистолет. Его глаза смеются.
   - Ты знал? – спрашивает он. – С самого начала знал?
   - Конечно.
   - Что знал? – спрашивает Анастасия. – Отвечай!
   Виктор, корчась и извиваясь, как вампир при свете солнца, с трудом, наощупь опускается на стул.
   - Плохо, что никто из вас никогда не был на киносъемках. Тогда вы научились бы отличать настоящее оружие от бутафории.
   Все недоверчиво переглядываются.
   - Что ты хочешь сказать? – спрашивает именинница.
   - Я хочу сказать, что в руке у вашего сына – реквизит. У него нет обоймы, нет предохранителя. Он может имитировать вспышку и звук выстрела, но никогда не выстрелит по-настоящему.
   - Это правда?
   - Чистейшая. – Дима подходит к столу, кладет ствол на белую скатерть.
   Елена смотрит на пистолет так, словно ей под нос сунули черную извивающуюся змею.
   - Сволочь, - сипло выплевывает Виктор. – Ты просто посмеялся над нами.
   Дима поднимает палец.
   - Есть только одно НО. – Он выдерживает паузу. – Этот пистолет – действительно подделка. А этот, - он достает из кармана форменной куртки другой, поменьше, - настоящий.
   Дима передергивает затвор и направляет ствол на Виктора.
   - Я обещал, что ты будешь первым, - говорит он сквозь зубы. – И ты будешь. Первым. Ты же всегда хочешь быть первым?
   Саша встает и загораживает собой Виктора. Теперь ствол направлен на его широкую грудь.
   - Отойди, - требовательным тоном говорит Дима.
   - Не глупи, - отвечает каскадер.
   В это время стены дома сотрясает новый, оглушительный раскат грома.
   Слышится тихий хлопок.
   В зале гаснет свет.
   Дальше все происходит очень быстро.
   Темнота озаряется вспышкой. Грохочет выстрел. Дамы некрасиво визжат,  слышится звук разбитого стекла. Падает стул.
   Комнату заполняет запах пороховой гари.
   Кто-то выбегает из дома на улицу.
   Десять минут нужно им, чтобы прийти в себя. В темноте Саша пробирается к счетчику и врубает пробки.
   Вспыхивает свет, с минуту все моргают, как новорожденные котята.
   Виктор лежит на полу, закрыв лицо руками. Анастасия под столом, на четвереньках, ее юбка сбилась.
   На своем месте только Виталий Юрьевич. Он спокойно встает, бормоча: «Все живы, все хорошо», помогает жене встать. Елена Сергеевна, рыдая, прижимается к нему.
   Саша всех осматривает. Никто не пострадал.
   - Пуля разбила окно. – Он кивает на усыпавшие ковер осколки.
   - Он где-то здесь. – Виктор поднимается, безуспешно пытается привести в порядок костюм. – Он не мог убежать далеко. Этот псих шлепнет любого. Не подходи!
   Последняя фраза предназначена Анастасии. Та подходит к окну. Вглядывается в перекрытую отвесной стеной дождя ночь.
   - Перестань истерить! – раздраженно отвечает она.
   - Сама перестань! – Виктор оглядывается, видит на столе свой телефон. – Мой контракт! 
   Он кидается к столу, нетерпеливые пальцы сгребают телефон, торопливо давят на кнопки.
   Анастасия подходит к мужу. Они смотрят друг на друга с неловкостью и тоской.
   Ее губы начинают шевелиться, но он прикладывает к ним палец.
   - Ничего не говори. 
   Она вдруг округляет глаза.
   - Юра! Он же там, наверху, один! Я совсем про него забыла!
   Она бросается к лестнице.
   Елена Сергеевна подходит к Саше. Ее прекрасно сохранившееся лицо строго и холодно.
   - Вам лучше уйти, молодой человек. Таким, как вы, в этом доме не место.
   - С удовольствием. Тем более после того, как я закрыл собой от пули вашего драгоценного сыночка. От пули, которую собирался выпустить в него другой ваш сын, в ваших глазах не столь драгоценный.
   Поджав губы, хозяйка дома хладнокровно отвечает:
   - Он мне больше не сын. И никогда им не был. – Помолчав немного, она объясняет: - Я не планировала третьего ребенка. И рожать не хотела. Нужно было сделать аборт, но у меня не хватило духу. Я уже была известна, пошли бы слухи. То, что случилось этим вечером – последствие моей трусости.
   - Ну, ладно. Раз уж выгоняете гостя ночью, да еще в такую дождину, пойду-ка, проверю, как там шофер лимузина, которого Дима по голове стукнул.
   Он уходит, ни с кем не попрощавшись.
   Возвращается Анастасия. Юра спит, сообщает она.
   - Кажется, он все пропустил. – Нервный смешок. – Даже выстрела не слышал. Виктор, кому ты собираешься звонить в час ночи?
   Виктор – телефон возле уха – оборачивается, и с раздраженной улыбкой сообщает:
   - Дорогая сестра, чтоб ты знала: в нашем деле именно в час ночи все важные звонки и делаются.

   Около часа Светловские просто сидят за столом в застывших позах. Молчат и друг на друга не смотрят.
   Наконец, Анастасия с тяжким вздохом мутно оглядывает выставленные на столе яства и напитки.
   - Давайте уберем со стола. Продукты испортятся.
   Алексей, первым бросившийся ей на помощь, произносит непонятную фразу:
   - Любовь портится быстрее. Ее нужно ставить в холодильник.
   Подключаются Виктор и Виталий Юрьевич.
   Елена Сергеевна садится за инструмент. Ее пальцы, порхая по клавишам, плетут звуковые узоры Рондо Ля-минор. Услышав первые  плачущие такты, исполненные бесконечной печали, Анастасия застывает на пороге с подносом в руках. Тряхнув головой, переступает порог и удаляется на кухню.
   Там ее настигает Алексей.
   - В чем дело?
   - Дима всегда любил эту вещь. – Она вздрагивает.
   
   Все ложатся спать, и спят мертвецки. Виктор встает с первыми петухами,  к семи утра его и след простыл. Дождь перестал.
   Елена Сергеевна, в сиреневом халате, спускается на кухню, чтобы разогреть на все семейство остатки вчерашнего пиршества.
   Она сидит на шатком стуле у плиты, когда вниз спускается Анастасия.
   Дочь преподносит ей маленькую розовую коробочку, перевязанную голубой лентой.
   Елена Сергеевна сморит на коробочку так, словно подозревает внутри бомбу.
   - Это мы вчера должны были тебе преподнести. Подарок на день рождения. От всех нас.
   Елена Сергеевна развязывает ленточку. В коробке фотография в рамке. Всей семьи. Сама именинница, Виталий Юрьевич, Анастасия и Виктор – стоят рядом на берегу океана (фото сделано во время отдыха в Испании), обнимаются, на лицах – счастливые улыбки.
   Димы там, конечно, нет. И семья без него выглядит совершенно цельной и гармоничной, словно экспозиция из белого мрамора, от которого отсекли все лишнее.
   А женщины на глазах выступают слезы. Она обнимает дочь.
   - Не стоило.
   - Лучше было бы при всех, но я не могла больше ждать. Мы и так запоздали.
   - Спасибо вам всем, вы у меня такие хорошие.
   Анастасия садится за кухонный стол, разворачивает газету. В глаза бросается кричащий заголовок:

                РОМЕО И ДЖУЛЬЕТТА
                УСТРОИЛИ РЕЗНЮ.

   «В Красноярске школьница привела домой своего молодого человека, чтобы познакомить  с родителями. Несмотря на то, что родители неоднократно запрещали дочери видеться с ним, были против их связи.
   Произошла ссора, которая перешла в поножовщину. Девушка на пару со своим «принцем» устроила вооруженное нападение на родителей. Отец скончался на месте. Эксперты обнаружили на его теле более семидесяти колотых и резаных ран. Мать удалось спасти. В данный момент женщина находится в реанимационном отделении районной больницы г. Красноярска. Преступники с места преступления скрылись. Скоро их объявят в федеральный розыск».
   Значит, кого-то все-таки убили, думает Анастасия.
   Позевывая, она откладывает газету.

               
                КОНЕЦ.   
   
   

   


   
   
   
   
   
   
   
   
   
   
   

      

   
   
   

   

   
   

   

   
   
 

   
   
 
   
   
   
   
   

   


Рецензии