Дом Кошкина. Часть 1. Маша Бланк. Глава пятая

Глава пятая.

В коридоре биржи труда все стулья были заняты молодыми и не очень молодыми женщинами, сидевшими у дверей кабинета, на которых висела табличка с надписью: «Женская секция». Терпеливо дожидаясь приглашения, они вытирали платочками вспотевшие лица и, томно вздыхая, притопывали затекшими ногами, чтоб хоть как-то их размять. Встать со стула и пройтись по коридору означало немедленно потерять сидячее место и провести остаток утомительного ожидания на и без того уставших ногах. Многие пришли пешком из разных, иногда довольно удаленных концов города, поскольку ни автобусы, ни трамваи, несмотря на все обещания городской управы, так и не начали ходить. Хотя грузовой трамвай все-таки пустили. Но людям от этого легче не стало. Пассажиров он не перевозил, а только загруженный руками евреев и военнопленных уголь для городской электростанции. Собственно, поэтому мы с матерью и пришли. До войны она была водителем трамвая и как зарегистрированный специалист надеялась теперь устроиться на работу. Иначе продуктовых карточек нам не видать. Хоть воруй. Заняв очередь и приготовившись к нескольким часам ожидания, я прислонился к стене, закрыл глаза и представил Машу, сидящую сейчас в одиночестве на полу сырой тюремной камеры без еды, воды и какой-либо возможности что-либо изменить.

— Валентина Феодосиевна! Валентина Феодосиевна! — из другого конца коридора неожиданно донесся знакомый голос, и кто-то настойчиво позвал мою мать.

Я оторвался от стены. Сквозь очередь ожидающих приема людей, бесцеремонно расталкивая их локтями, к нам продирался Женька Пройсс. Мальчик из параллельного класса, и наш с Генкой школьный приятель. Объявился-таки, пропажа! За три дня до того, как немцы заняли город, мать привела его к нам. Голодного и грязного. Она нашла его возле Русского кладбища, где он сидел, прислонившись к кладбищенской ограде, и плакал. Мать сказала, что бомбой разрушило его дом, а родители погибли. Через три дня с приходом немцев он неожиданно исчез.

Женька был довольно странно и не по-нашему одет. Черные, подпоясанные ремнем с железной бляхой штаны до колен. Коричневая рубашка с большими нагрудными карманами. Белые гетры, как у футболиста. Новенькие, крепко сшитые и начищенные до блеска ботинки. Приблизившись к нам, он обернулся к сопровождавшему его мужчине и радостно воскликнул:

— Дядя Генрих! Это фрау Волынчук. Помнишь, я про нее рассказывал. Это она спрятала меня от НКВД, когда маму и папу забрали.

— Рад с вами познакомиться, фрау Волынчук. Меня зовут Пройсс. Генрих Пройсс. Я дядя этого беспокойного парнишки. Позвольте выразить крайнюю признательность за то, что спасли моего племянника. Надеюсь, он не доставил вам лишних хлопот? — вежливо улыбнувшись и слегка поклонившись, произнес он.

Я был удивлен и совершенно ошарашен. Мама прятала Женьку Пройсса от НКВД? Я взглянул на мать, но по ее лицу было ясно, что и она не совсем понимает, о чем идет речь.

— Ну что вы, совсем наоборот, — улыбнувшись, ответила она, — Женя тихий, и я бы даже сказала застенчивый мальчик. Наверное, поэтому и ушел, не попрощавшись. Хоть бы записку оставил. Мы ведь волновались. Да, Коля?

— Ну да, — соврал я, совершенно перестав понимать, что же тут происходит.

— А вы, по какому вопросу, фрау Волынчук? Если устраиваться на работу, то я с удовольствием посодействую.

Герр Пройсс, взяв маму под руку, проводил до двери с табличкой «Женская секция» и широким движением хозяина распахнул перед ней дверь. Не переставая вежливо улыбаться, он пропустил мать вперед и, велев нам далеко не уходить, исчез вместе с ней за дверьми кабинета. Очередь покорно вздохнула, то ли завидуя моей матери, то ли проклиная ее.

«Костюм дорогой, имя немецкое — он здесь явно не последний человек», — подумал я и, повернувшись к Женьке лицом, убедительным взглядом продемонстрировал ему неуемное желание немедленно узнать ответы на все вопросы.

— Пойдем, выйдем. Душно здесь, — сказал он и кивнул в сторону выхода.

На улице я завел Женьку за угол и, схватив за плечо, с нетерпеньем потребовал объяснений.

— Ты прости, Коля, что я так неожиданно исчез, — начал он, — даже не попрощавшись…

— Ты с самого начала рассказывай, — перебил я, — с НКВД. Причем здесь НКВД?

— Понимаешь, Коля… Я боялся, — промямлил он, — не хотел, чтоб… В общем, я сказал твоей маме не совсем правду.

Женька оперся спиной о стену дома, засунул руки в карманы коротких штанов и, задрав голову вверх, уставился в пасмурное небо. Собравшись с мыслями, он продолжил.

— Я ведь немец… Ты это знаешь. И то, что мои родители немцы, тоже многим было известно. За неделю до того, как Красная армия отступила, ночью к нам пришли люди из НКВД. Мать с отцом арестовали. Жарко было. Я на улице сидел. Даже поначалу и не понял, что это к нам. К окошку подкрался, смотрю, а они там вещи переворачивают. На отца с матерью кричат… Немецкие, мол, шпионы… Отца били. Мать знала, что я где-то поблизости, не выдержала и закричала по-немецки: «Lauf, Eugen, lauf»! Беги, значит, Ойген, беги. Один из них увидел меня в окне, пистолет выхватил и, не знаю как, но я понял, что он сейчас выстрелит. Я побежал. Он, действительно, выстрелил. Я оглянулся и увидел, как он выпрыгнул из окна. Он бежал за мной и стрелял. Темно было… Мне повезло… Я бросился в кусты, потом через заборы. Бежал до самого Русского кладбища. Там и спрятался, — Женька замолчал, потом повернулся ко мне и взволнованно вскрикнул, — Он хотел меня убить! Ты понимаешь, Коля? Он хотел меня убить! За что? Скажи мне, в чем я виноват?

«Хотелось бы и самому узнать, в чем все мы виноваты. Я, Женька Пройсс, Маша… Да и все остальные люди, затянутые водоворотом этой проклятой войны», — подумал я и вслух добавил:

— Наверное, в том же, в чем и евреи, которых сейчас ваши на Замковую гору согнали и там заперли. Национальность не подходящая. Вот и вся твоя и их вина, Женя.

— Причем здесь евреи? В них же там не стреляют, как в меня, — глаза Женьки непонимающе округлились.

— А для чего они там? Может, ты объяснишь?

— Дядя Генрих сказал, евреев в Палестину отправлять будут. Поездом в Одессу, а оттуда кораблём на восток, — с простодушной уверенностью ответил Женька.

— Ха-ха, — рассмеялся я, — новая сказка о Палестине? Сначала сказали, в Германию повезут, а теперь, видите ли, в Палестину. И ты этому веришь?

— Но так сказал дядя Генрих!

— Нет никакой Палестины, Женька! Твой дядя соврал. Их в Богунский лес отвозят и там расстреливают! И все это уже знают. И евреи это знают. И Маша Бланк тоже. Ты же помнишь ее? Вы в театральный кружок вместе ходили.

— Конечно, помню.

— Так вот. Она сидит сейчас там, за колючей проволокой, без еды и воды, и ждет, когда приедут грузовики! А ты говоришь, в евреев не стреляют. Я сам это видел, Женька. Своими глазами.

— Не может быть. Этого просто не может быть! Это бесчеловечно! — прижав ладони к щекам, Женька вскрикнул и, опустив голову, о чем-то на мгновение задумался.

— Знаешь, Коля. Я, когда стоял под окном, один из НКВДэшников сказал родителям, что сгноит их в Сибири. А может, нет никакой Сибири? Может, Сибирь — это тоже… Просто отговорка? Отвезли к ближайшему лесу да там и расстреляли, а? — взволнованный неожиданной догадкой, Женька болезненно скривил губы, скулы, подтянувшись вверх, сузили глаза, а лицо исказилось выражением тяжело переживаемого страдания.

— Может, и нет, Сибири этой. Отцу десять лет дали. Без права переписки. А почему без права? Может, потому что писать уже некому, а? Я не знаю…

С минуту мы стояли, молча думая каждый о своем, но наконец, собравшись с мыслями, я снова продолжил допрос

— А моей маме о НКВД ты ничего не рассказал, ведь так?

— Я прятался на кладбище четыре дня. Мне нечего было есть. Некуда идти. Я уже готов был сдаться. Даже вышел из этого проклятого кладбища и думал, пусть случится то, что должно. Но потом, случайно наткнувшись на твою маму, я солгал ей, что дом разбомбили, а родители погибли. Настоящую правду сказать я не мог. Ведь я немец! Враг! Я боялся, она меня выдаст. Понимаешь?

— Угу, — кивнул я, — а дальше? Куда ты исчез?

— Дядя Генрих — брат моего отца. Он раньше тут жил, в нашем городе. А после революции уехал в Германию. Родители с ним переписывались, пока это не запретили, и я запомнил адрес наизусть. Когда немцы заняли город, я пошел к ним. Сказал, что я фольксдойче, что родителей забрали люди из НКВД, и что у меня есть дядя в Германии. Они нашли его. Оказался недалеко. В Луцке. На службе в немецкой гражданской администрации. С ним связались, и дядя приехал за мной, — облегченно выдохнув, Женька закончил свой рассказ.

— Так он теперь в Луцк возвращается? С тобой вместе?

— Нет. Дядя попросил, чтобы его сюда перевели. Ведь это его родной город. Мы даже в новую квартиру уже заселились. Отсюда видно. Вон, посмотри, на верхнем этаже, — Женька встрепенулся и с гордостью ткнул пальцем в высокий старинный, с большими красивыми окнами трехэтажный дом, в котором до войны проживали только очень большие начальники.

— Повезло тебе, Ойген, — специально выделив немецкое произношение его имени, мрачно пробурчал я, — недолго прятаться пришлось. Сразу к своим сдаваться побежал.

— А что мне было делать? — пристыжено опустив глаза, спросил он. — Я был совсем один и просто хотел выжить!

— А Маша, думаешь, не хочет выжить? Молчишь? Не отвечай. Ответ я знаю. Ты уже был на ее месте. Тебя хотели убить за то, что ты немец, а ее хотят убить за то, что она еврейка. Причина та же. Только вот ее никто не спрятал так, как спрятала тебя моя мать. И дяди, такого как у тебя, у нее тоже нет. Никто ее не спасет!

— Так что же делать? — вскрикнул Женька, и я почувствовал, что смог задеть его за живое.

— Пока не знаю. Но тебе что с того? Ты же немец. Тебе, наверное, наплевать. Ты теперь с НИМИ!

— Да, я — немец! Но мне не наплевать! Я родился здесь, среди вас, и вы мои друзья! И ты, и Маша! И я знаю, что делать! — возбужденно заговорил он.

— И что же? — нетерпеливо перебил я, но тут же осекся, увидев, как из-за угла выглядывает мать и, улыбаясь, жестом подзывает нас к себе. Приложив палец к губам, я приказал Женьке молчать, и мы направились к ней.

Все с той же неизменно вежливой улыбкой на губах, рядом с матерью, слегка приосанившись, стоял герр Пройсс.

— Генрих Францевич приглашает на обед, — смущаясь, заговорила мать, — и отказаться было бы, наверное, невежливым.

— Да-да, — мягко поддержал он, — просто неприемлемо невежливым. Я же должен как-то отблагодарить спасителей моего единственного племянника. Так что возражения не принимаются, и прошу всех пройти со мной. Мой дом совсем недалеко.

Мы пересекли улицу и через арку вошли в большой уютный двор, густо затененный кронами старых каштанов, листья которых, чувствуя приближение осени, уже понемногу начали менять цвет с зеленого на желто-красный. Войдя в подъезд, по широкой лестнице мы поднялись на третий этаж, и герр Пройсс постучал в дверь. Она почти мгновенно распахнулась, будто нас давно уже ждали, и на пороге появилась сельской наружности молодая женщина в длинном кухонном фартуке и в белой, завязанной на затылке в узелок, косынке.

— Все зробыла, як вы загадали, Генрих Францевич, — сочно выговаривая украинскую букву «г», слегка запыхавшимся и довольно низким для молодой женщины голосом отчиталась она, — як тилькы вы по аппарату телефонировать изволили, шо скоро, значит, будете — сразу же еду поставила на печь. Разогреваться.

— Спасибо, Катерина. Накрывай на стол, — герр Пройсс поблагодарил кухарку и, пропуская мать вперед, жестом предложил нам войти.

Войдя в квартиру, я оказался в огромной, с высокими трехметровыми потолками гостиной, посреди которой стоял застеленный белой накрахмаленной скатертью круглый стол с выставленной на нем посудой. Свет, попадавший в комнату сквозь три больших створчатых окна, освещал красивые цветные рисунки на дорогих тарелках и чашках, изображавшие мужчин и женщин, одетых по моде двухсотлетней давности.

«Вряд ли, он это с собой из Германии привез, — подумал я, — наверное, от прежних хозяев осталось. И как они такую красоту бросили? Такой сервиз, разве что, в музее увидеть можно. Даже кушать с него страшно. Вдруг разобьётся»?

Мы уселись за стол и Катерина, мелко семеня ногами, внесла из кухни супницу, от которой так сладко пахло свежей свеклой. Она поставила ее в центр стола, ловко наполнила наши тарелки густым ароматным борщом и, сказав: «Кушайте на здоровье, сейчас „второе“ поднесу», выбежала из комнаты.

«Вот буржуи», — подумал я. Но обмануть самого себя не получилось. Мне это до чёртиков нравилось. Последний раз такой богатый стол я видел еще до войны. А кушать с такой красивой посуды, да еще и с прислугой? Такого у меня не было никогда!

 Поданные Катериной «на второе» две большие варёные сардельки и мятая картошка на гарнир сделали меня совершенно счастливым, и будущее стало казаться не таким уж безнадежным. Когда же блаженные мысли о вкусной еде, наконец, отступили на задний план, я, отставив тарелку в сторону, стал прислушиваться к разговору за столом.

— Вы не волнуйтесь, Валентина Феодосиевна. Работа в жилищном отделе совершенно несложная, — успокаивающим тоном говорил герр Пройсс, — видите ли, мы получили четкое указание все жилое имущество, отобранное Советской властью, назад не отдавать. Поэтому вам нужно будет принимать от бывших владельцев просьбы о возврате, а затем, ну, скажем, через недельку, ставить на них резолюцию следующего содержания: «Принято решение в просьбе временно отказать». И несете мне на подпись. Вот и вся работа.

— Так жилье возвращать вообще не будут? — переспросила мать.

— Пока нет. А дальше видно будет. Но насчет вашей второй половины дома, вы не беспокойтесь. Вам я пока вернуть ее не могу, но никому другому она тоже не достанется. Как только жилищный фонд стабилизируется, мы сразу же этим займемся, — слащаво улыбаясь, герр Пройсс мурлыкал на ухо моей матери, все время как-то странно на нее глядя. Улыбка не исчезала с его лица, натягивая сухую тонкую кожу, плотно прилегавшую к скулам и лысому черепу.

— А для кого тогда это жилье? — снова спросила мать.

— О, Валентина Феодосиевна, скоро нам понадобится много жилья! Очень много! В ближайшее время сюда прибудут тысячи семей немецких крестьян-колонистов! И каждого нужно обеспечить жильем и землей. Для этого я тут и поставлен, — с важным видом ответил немец, отчего лицо его приобрело решительное и ответственное выражение.

— А как же люди? Те, что здесь живут. Ведь говорят, Украине независимость дадут, колхозы отменят, землю поделят, — все продолжала интересоваться мать.

— Независимость — слишком громко сказано. Я бы сказал, скорее некоторую самостоятельность. Да и то, смотря, кто станет рейхскомиссаром Украины. Если Эрих Кох, то украинцы о своей независимости могут забыть. Хотя, как человек, родившийся и выросший в Российской империи и досконально понимающий славянскую ментальность, я был бы против этого. Нельзя отбирать у целого народа всю его свободу. Хоть что-нибудь нужно оставить. К сожалению, я не имею полномочий решать подобные вопросы. Да и без них дел по горло, — сменив тему, немец снова заулыбался и, будто хвастаясь, добавил, — вот, к примеру, фабрику в «Еврейских домах» создавать нужно. Оборудование уже везут.

— Фабрику? В «Еврейских домах»? — заинтересовано спросил я, — а что за фабрика?

— Швейное производство армейских одеял. Для солдат вермахта, — пояснил, как я заметил, явно любивший поговорить о своей работе энергичный герр Пройсс, — там же евреи, а у них каждый второй — портной. Вот пусть и шьют на благо Германии. А их вместо этого уголь на вокзал разгружать гоняют. Будто для этого мало военнопленных. Какая непростительная глупость и расточительство! Это нужно немедленно прекратить!

Казалось, предприимчивый немец действительно был возмущен и явно не собирался отступать от своих планов. Указав рукой на Женьку, он продолжил:

— Вот мы вчера с Ойгеном посетили Юденрат. Это такой еврейский совет. Там, в выделенном для них районе. Я дал им два дня, чтобы к пятнице они подготовили мне списки всех портных. Надеюсь, у меня будет время забрать их в срок. Дела, знаете ли… К тому же мой старинный друг Гельмут обещал еще сотню еврейских портных из Винницы прислать. Вот, будет с кем работать. Заодно и Ойгена подучу, как правильно начинать новое дело. Я возлагаю большие надежды на этого мальчика. Ах, милая Валентина Феодосиевна, — теперь уже обращаясь к матери, откровенно любезничал герр Пройсс, — вы себе даже не представляете, как я счастлив, что его нашел. У меня своих детей нет, и теперь, после исчезновения его родителей, я его опекун. Спасибо вам за то, что спасли и приютили моего племянника.

Будто невзначай Герр Пройсс дотронулся руки моей матери, и его, казалось бы, невзрачные глаза на удивленье живо отобразили искреннее почтение и безграничную благодарность.

— Дядя Генрих, если в пятницу у тебя не получится забрать эти списки, — выждав подходящий момент, вступил в разговор Женька, — пожалуйста, дай мне это поручение! Я очень хочу быть тебе полезным. Вот увидишь — доверие оправдаю! Мы с Колей заберем их из Юденрата, а, если они еще не будут готовы, мы вытрусим их из этих лентяев вместе с душой!

Произнеся последние слова, Женька театрально нахмурил брови и гулко стукнул кулаком по столу. Глаза герра Пройсса засветились разбавленными напополам с бокалом вина счастьем и умилением, и по ним было видно, что он души не чает в своем чудесным образом найденном племяннике.

— Ну что же, — откинувшись на спинку стула и скрестив пальцы рук, произнес счастливый герр Пройсс, пристально глядя в глаза любимому племяннику, — думаю, ты уже достаточно взрослый для того, чтобы выполнять самостоятельные поручения. Я напишу сопроводительное письмо начальнику караула унтерштурмфюреру Бютнеру и попрошу его посодействовать.

— Спасибо, дядя. Я не подведу, — восторженно воскликнул Женька, прижав руку к сердцу.

«Каков артист, — усмехнувшись в душе, подумал я, — не зря в театральный кружок ходил. Как быстро он меняет чувства! То умоляющая просьба, то страстное желание помочь… Восторженная благодарность… Ну до чего ж талантлив, чертяка»!

Мы провели в доме герра Пройсса еще несколько часов, с интересом слушая его рассказы о жизни в Германии, в которую он сбежал от революции. О его сестре Ильзе, с которой Женька должен обязательно познакомиться, и о его удачных деловых предприятиях, за которые его высоко ценят германские власти. Они пили с матерью привезенное из Германии вино, а мы с Женькой вкусный немецкий кофе, да не какой-нибудь там эрзац, а самый что ни на есть настоящий, закусывая его сухими печеньями, сложенными по два, с толстым слоем масла между ними. Когда пришло время прощаться, герр Пройсс настаивал вызвать машину и отвезти нас домой. Однако мать вежливо отказалась, ссылаясь на то, что ей хотелось бы немного пройтись и проветрить голову от выпитого вина. Подобревший от алкоголя герр Пройсс, проводив нас на улицу, нацепил мне на плечи мешок, в который он предварительно сложил галеты, шоколад и два колечка настоящей, удивительно пахнущей колбасы. Я чувствовал себя таким сытым и счастливым, что на одну минуточку даже забыл о Маше, и только оставшись на улице наедине с матерью, я снова вспомнил о ней и об этой проклятой войне.

Не торопясь, мы шли домой по вечернему пахнущему свежестью недавно прошедшего теплого летнего дождя городу и молчали. Судя по тому, как блестели глаза мамы, она думала о чем-то приятном и радостном. Или, может, выпитое вино веселило ее….

— Мама, а ты знала, что Женька немец? — нарушив молчание, спросил я.

— Откуда? — удивилась она. — На лбу ведь не написано.

— А про НКВД?

— И про НКВД не знала…

— А, если б знала, — все допытывался я, — сообщила б куда надо или просто бы выгнала?

— Бог с тобой, Коля! Ты что говоришь? Как бы я сироту на улицу прогнала? Я сама такой была! Мы со Степаном в гражданскую войну так же от хаты к хате тынялись, пока нас баба Галя, Генки твоего бабушка, не приютила. Мне двенадцать было, а Степан — такой, как ты сейчас.

— Но ведь за немца тебя могли арестовать! Если бы узнали…

— Но не узнали же! — мать хитро подмигнула и затем, остановившись и посмотрев мне прямо в глаза, спросила. — А ты что меня допытываешь? А, сынок?

— Я подумал… Если мне придется принимать такое решение. Спрятать или выдать… То как мне поступить, мама?

— А это, сынок, тебе совесть подскажет. Ее и слушай, — немного подумав, ответила мать, — а что по совести сделаешь, в том и я тебе помогу.

Да. Моя мать мне поможет. В этом я даже не сомневался. Тогда зачем спрашивал? И что я за человек такой? Ведь заранее знаю ответ, а все равно переспрошу. А иногда лишний вопрос может вызвать подозрения и выдать все намерения. Вот мать. Идет рядом и все на меня поглядывает. Черт! Наверняка, догадалась, что я не просто так спросил! Теперь будет осторожно выпытывать. Что, и как. Ох, болтун я, болтун… Вот Генка — слова лишнего из него не вытянешь. А если, что спросят, так еще полчаса думает, прежде чем ответить. А Женька? Ну, тот языком почесать мастер. Но он артист! По нему никогда не поймешь, правду он говорит или роль играет. Даже, когда наверняка знаешь, что врет, он умеет подать это так, что прямо самому хочется в эту ложь и поверить. И только я — ну что не спрошу, все сразу видят причину вопроса или хотя бы догадываются. Так нельзя. Теперь пусть говорит Женька, отвечает Генка, а я буду слушать и молчать!















Рецензии
Вот и переплелись судьбы детей трех наций.... Думаю в девушки появилась надежда. Там более отец портной..

Идагалатея   01.12.2017 18:20     Заявить о нарушении
Пяти национальностей. Про поляка Казика Вы уже прочитали. А Коля украинец, Генка русский.

Сергей Курфюрстов   01.12.2017 20:45   Заявить о нарушении
Да о Казике прочла, похоже он в злобе за братьев допустит какую-то ошибку.

Идагалатея   01.12.2017 20:59   Заявить о нарушении
По еще детской несмышленности ошибок им, конечно, не избежать. Взрослого опыта не хватает. Но на их счастье они не одни. Просто еще об этом не знают.

Сергей Курфюрстов   01.12.2017 21:24   Заявить о нарушении
Я догадалась, что рано и поздно им придется уйти из города, Слишком много следов оставили...

Идагалатея   01.12.2017 22:28   Заявить о нарушении
На это произведение написано 7 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.