Царская охота

(Античный детектив)

 I

- Подумайте, чем вы рискуете. Есть же безопасные направления – Рим, Афины. Зачем, скажите, вам этот экстрим? – отговаривал оператор агентства “Тайм-Аут”. – Мы неспроста закрыли Палестину, понимаете? Да, все хотят лично убедиться в воскресении Иисуса. Мы показали это. Но вспомните, скольких корреспондентов потеряли наши Службы Массовой Осведомленности. Вам же подавай Митридатовы войны! Ну кто, скажите, гарантирует вашу безопасность?
Я смотрел на блик от фотонного синтезатора, сверкавший на вспотевшей макушке агента, и  понимал, что он всего-лишь набивает цену, ведь современный страховой сервис может все – достать вас из жерла Везувия, вытащить из потоков серы над Мёртвым морем, вынести из-под стен Трои. А что касается тихой Тавриды эпохи Митридата Эвергета –это для него – не более чем  разговоры, а для меня – очередная страшилка. Конечно, я не стал менять выбранное направление.
- Историческое решение! – усмехнулся оператор и поменял цвет своих линз с лимонно-желтого на изумрудный. Фейс-сканер снял копию моей мимической карты, и банк данных Tourist Union пополнился новым клиентом. Контракт предусматривал полное восстановление личности в случае непредвиденных обстоятельств. Меня эти обстоятельства не сильно беспокоили, неприятно было то, что страховка съедала половину стоимости путевки. Но бизнес есть бизнес, и скидка не распространялась на эту статью расходов.
Мне закачали несколько гигов справочной литературы, которая должна помочь новичку адаптироваться к незнакомым условиям.
- Мы просим вас серьезно отнестись к подготовке – это не просто отдых под пальмой, - предупредил оператор, оросив кристаллизатором вспотевшую лысину. Я помог стряхнуть похожие на кристаллики сахара остатки криогеля с его головы. Оператор посетовал:
- Ах, эти сервис-юниты! Направлял заявку еще на прошлой неделе, до сих пор не могут поменять термостат!
Реклама делала свое дело, но еще лучше работало старое доброе сарафанное кибер-общение. Все завидовали и забивали ячейку очередного счастливчика, только что вернувшегося из своего вокэшн. Что только ни рассказывал он о совершенной поездке – но еще удивительнее были рефлекшн. Сетевые пауки – спайдеры раздувались от красноречия, накручивая свои рейтинги.
Через пару дней я получил сообщение о том, что мою психофизиологическую диаграмму утвердила комиссия по адаптации. Это означало, что я допущен к перемещению. Я ликовал – моя мечта, наконец, сбудется, я все увижу сам. Конечно, я не первый, но, как говорится, лучше один раз пощупать. Оставалась одна маленькая формальность – я должен был подписать документ, некоторые выдержки из которого привожу ниже:
“Правила тайм-джампера:
Период посещения является неотъемлемой частью исторического прошлого.
Перемещенному запрещается:
- освобождать рабов
- предпринимать несогласованные с местной администрацией путешествия
- внушать либеральные идеи
- порочить установившийся строй
- поднимать восстания
- побуждать коренное население к миграциям в лучшие географические области и исторические  эпохи
- оставлять технологические артефакты
- увозить исторические артефакты
- создавать предметы искусства
- вступать в интимные отношения со свободными гражданами
- вести научную деятельность, способную подорвать устоявшийся и общепринятый курс развития науки.”
Я впервые видел столько ограничений на одном листе бумаги. Это был прекрасный образчик канувшей в лету бюрократической писанины, от которой наше просвещенное сообщество отказалось полвека назад. И что же? Стоило приоткрыть завесу в прошлое, как забытые призраки показали снова свои унылые лица.
Я вопросительно посмотрел на оператора.
- Что смотрите? Подписывайте, пустая формальность. Никто не будет за вами следить, - его роговицы теперь сияли, как два сапфира. – Это инициатива принимающей стороны, мы должны играть по их правилам. Главное – не впутывайтесь в сомнительные истории. Вам же легче будет и дешевле.
Последний аргумент меня убедил, и я поставил большой палец левой руки на софтскрин на его
груди.

II

Это не был обычный мувер. Первое, что бросилось в глаза - его боди.
- Как же он движется? – спросил я пилота, подключавшего гравитайм к тайм-навигатору (мы в детстве возились с гейм-муверами и отлично знали принципы гравидинамики). Эта машина отличалось от всех известных мне прототипов. Пилот-механик посмотрел на меня так, как обычно смотрят пилоты-механики на пассажиров – снисходительно и слегка покровительственно.  На его экране появилась принципиальная схема устройства и описание алгоритма работы. Шрифт был мелкий, и я быстро утомился.
- Да, шагнула техника! – проговорил я и похлопал механика по холодному матовому плечу.
Я летел не один. В нашу группу попали такие же, как я, счастливчики, сумевшие совместить свой рабочий график с условиями спецпредложения.
- Вы не читали про новые находки в Этрурии? – спросил пожилой пассажир с подвижным лицом сидящего рядом сонного господина.
- Я еду не за этим. Не историк, -  лениво ответил тот и вынул из внутреннего кармана блестящую плоскую коробочку. Щелкнула крышка, из-под нее веером развернулась стопка карточек. – Я юрист.
Историк взял старомодную визитку.
- А я думал, что это уже прошлый век.
- У нас так принято. Вы зря удивляетесь. Очень удобно. Дайте ваш сканер.
Пока юрист неторопливо демонстрировал и объяснял историку все преимущества своей карточки, я пытался уклониться от расспросов четвертого пассажира. Его интересовало, куда я лечу и зачем. Обычный разговор попутчиков, только чтобы скоротать время, меня не привлекал. Я повторял про себя древнегреческую грамматику.
Кто был этот четвертый и зачем он ехал с нами, я узнал позже, в самом конце своего путешествия. Путь в прошлое занял не так много линейного времени. Всего за сто десять минут запуска, разгона и останова гравитайма мы перенеслись в эпоху развитого, как говорили  в конце двадцатого века, рабовладения, правда, в двадцатом веке это был, все-таки, развитой социализм.
Нас ждала гостеприимная Таврика, а точнее,  Боспор. Митридат Евпатор еще был юн и не столь воинственен, и небольшое причерноморское государство вело сытую торговую жизнь. Никому в голову не приходило развязать с могущественным Римом войну, которая впоследствии измотала и самого Евпатора, и его страну. Римляне проводили разумную и эффективную политику divide et impera*  и мирно выкачивали ресурсы своих пока еще добрых соседей.
Историк и юрист попрощались со мной у подножия храма Аполлона, в прохладе колоннады которого отдыхали городские бродяги. Мой третий попутчик, поведение которого все больше соответствовало прозвищу “сыщик”, куда-то улизнул, едва мы сошли со сходней нашего корабля. Именно корабля, взявшего нас на борт на Фанагорийском рейде. Это было специальное карантинное судно, которое предназначалось для подготовки путешественников к высадке на берег. Здесь мы получили соответствующие погоде и времени года одежды, самые необходимые в быту вещи, сдали на хранение все ненужное, что могло бы помешать насладиться растворением в выбранной эпохе. Однако я наотрез отказался от “легких и удобных”, как уверял приставленный ко мне слуга, сандалий на деревянной подошве, а серую льняную накидку, которая должна была укрывать мое тело от палящего южного солнца, надел прямо на дорожный костюм, подпоясав широким кожаным ремнем с огромной, тяжелой пряжкой. Свой чемодан на пневмослипе я поменял на плетеный берестяной короб с двумя лямками, нагрузил его личными вещами и отдал слуге.

III

Меня сопровождал Фистус - подвижный малый с наголо обритой головой, облаченный в сильно потрепанную, огромных размеров  тогу, в складках которой разве что не водились скорпионы. Его медная лысина блестела на солнце, и я удивлялся, как он мог выдерживать такую жару, не нося головного убора. Он объяснил, что рабам не положено покрывать голову в присутствии господ. После того, как я получил в порту по моей путевке несколько золотых, две стопки серебряных и пару пригоршней медных монет с рельефом царя Перисада, мы отправились в город.
Услышав звон денег в моем увесистом кошельке, надоедливо болтавшемся на поясе, Фистуc оживился.
- Господину будет угодно отведать превосходного местного вина с великолепными дарами Посейдона?
Говорил он по-гречески, как мне показалось, со странным акцентом – но я понял каждое его слово. Все-таки изучать древний язык по современным учебникам – такая же сложная задача, как рисовать картину со слов зрителя, ее рассматривающего.
Я попробовал изъясниться с ним на его языке. Фистус кивнул, хитро подмигнул и осклабил ужасный, неопрятный рот.
Мы остановились у небольшой таверны с черепичной крышей под тенью векового платана.
- Уютный уголок! – заметил я, и малый снова обрадовался. Я сунул ему монету, и он исчез внутри.
Через минуту я был подхвачен под руки и отведен в прохладную залу в подвале таверны. Масляные светильники чадили, испуская чудеснейший аромат. Меня возложили на низкую скамью из можжевелового дерева, устланную нежным руном. В одной стене был устроен грот, освещенный двумя факелами, в трепещущем свете которых медленно двигался в танце тонкий силуэт рабыни. Подавал на стол важный, как запеченный сазан, повар, у которого я и заказал это самое блюдо, вспомнив все то немногое, что осталось из рыбного меню в нашей, богатой синтез-белком современной пищевой индустрии. В путеводителях не рекомендовали пробовать морепродукты местного улова и пить вино, и я подумал, что стоит последовать их мудрым советам.Но меня уверяли, что сазан был выловлен в пресноватых водах Меотского моря. Ну а к рыбе полагалось белое вино, и здесь я не нашелся, что возразить на предложение выпить янтарного напитка, благоухавшего, как чайная роза. Все, что было дальше, я помнил отрывочно. Острые клешни  омара, извивающиеся руки танцовщицы, разбитая плошка уксуса, кутерьма в голове, красное лицо эскулапа, державшего за шиворот моего замарашку-экскурсовода. В себя я пришел утром, лежа у окна с видом на пролив. Дородный врачеватель разложил на столе свои снадобья в мешочках, в одном из которых что-то шевелилось. Лекарь посмотрел на меня и, как фокусник, достал из живого мешочка голенастого кузнечика, ловко оторвал у него лапки и положил в ступку.
Когда тот захрустел под глиняным пестиком, меня стошнило в великолепное блюдо аланской чеканки.
- Хвала богам, мой дорогой клиент, ты освободился от скверны. Теперь выпей этот раствор и спи.
Он протянул мне чашу с белесой жидкостью. Я неохотно выпил что-то похожее на подсоленный мел, лег на бок и стал с грустью смотреть на спокойные воды пролива.

IV

Через день я был на ногах. Отказавшись от услуг брадобрея, я обработал лицо эпи-гелем, смыл его остатки вместе с трехдневной щетиной. Я посмотрел на его странный инструмент в виде полукруглого бронзового скребка и предложил ему свое средство.
- Какое замечательное снадобье, - хмуро отозвался слуга, выдавив из тюбика небольшое количество на тыльную сторону ладони. Стерев его, он долго рассматривал чистое от волос пятнышко.
- Так я могу остаться без работы, - заключил он и вернул тюбик.
- Не беспокойтесь, у меня это последний,- заверил я.
Я наконец сумел выбраться в полис, чтоб осмотреть интересовавшие меня каменоломни Пантикапея. Мой новый гид Остратис был полной противоположностью неряшливого  Фистуса, который исчез куда-то и больше не появлялся. Во-первых, он был юн – просто воплощение девственности – высокий, совсем еще детский голос, чистая одежда, аккуратные вьющиеся светлые волосы, расчесанные на прямой пробор, красивое, немного бледное лицо, большие светло-карие глаза с длинными, густыми ресницами. Но при всей его хрупкой, подростковой комплекции Остратис держался прямо, почти гордо, хотя и был тих, и, как мне показалось, застенчив в общении со мной.
Катакомбы славились на всю округу своим легким и прочным камнем. Я мечтал проникнуть сюда, чтобы раскрыть тайну Золотого Грота, о котором вычитал в статье археолога П-нского, сумевшего расшифровать свиток жреца Матрактиса. В легендарном гроте якобы таились сокровища вождей Скифии со времен царя Натрака, безуспешно разыскиваемые в течение многих веков, но даже сам Митридат не смог его отыскать. Зато здесь были открыты подземные кладовые с превосходным строительным камнем.
П-нский указывал в своей монографии примерные координаты пещеры, однако не имел возможности проверить на практике свои выводы. В те времена еще не умели “спрессовывать” время. Его работу забыли, но я получил уникальную возможность подтвердить результаты трудов П-нского. Читатель знает, что в наши дни наука стала сугубо частным делом, так как все теоретические вопросы были решены, и решения эти нуждались только в практической проверке. Генеральная Академия Наук выдавала  патенты на проведение тех или иных опытов, но не выделяла ни бита финансирования – то есть информационно-материальной поддержки. Так я за свой счет оказался в группе тавристов, к которой присоединился по льготной путевке. Но вернемся назад к моему путешествию.
Мимо усыпальницы скифских царей пролегала сложенная из плоских валунов дорога, ведущая в каменоломни. Я следовал за Остратисом, который держался правой стороны, предупреждая  меня о приближении повозок, везущих добытый камень в гавань, где его переправляли на другой берег пролива для строительства Фанагорийской цитадели.
Вход в подземелье охраняли двенадцать латников, красных, как вареные раки. Солнце заходило за гору ближе к вечеру, и ни один выступ у ее южного склона не имел тени в полдень. Потому здесь и был вырыт вход, чтобы передавать солнечный свет как можно дальше внутрь посредством отполированных серебряных зеркал, расположенных под углом друг к другу. Сразу за входом огромная увешанная зеркалами зала имела несколько ниш и проходов, освещенных уже факелами. Мимо нас сновали телеги и сменявшие друг друга каменотесы. Нам показали путь. Остратис шел со светильником впереди. Я нес маленький садок с канарейкой, обреченной, в случае опасности, погибнуть первой в удушливом мраке пещер. Я ориентировался по схеме, взятой из книги П-нского, и указывал Остратису направление.
- Какой необычный пергамент! – удивился он, глядя на тонкий белый лист моего флекси-планшета.
- Это совсем не пергамент, потом я тебе покажу, как он работает, - пообещал я ему.
Остратис часто оборачивался, проверяя, как ведет себя птичка. Та сидела тихо на своей жердочке и только вертела клювом.
- Стоп, здесь должен быть проход в стене, - я поставил клетку на пол и стал ощупывать стену.
Никаких признаков наличия двери – ни шевелящихся камней, ни тайных кнопок и рычагов я не обнаружил. Остратис с любопытством наблюдал за мной и, наконец, подошел и звонко хлопнул в ладоши.

V

Внутри стены что-то щелкнуло, заскрежетало, и я увидел, как в шаге от него в стене образовался небольшой проем. Щит, искусно подделанный под камень, был убран стоявшим внутри рабом. Мы шагнули в проход и стали спускаться вниз по выбитым в породе ступеням. Здесь факелов не было, и коридор освещали масляные светильники, установленные на расстоянии трех-четырех шагов. Постоянно спотыкаясь, мы спускались четверть часа, пока не уткнулись в тупик. Я кивнул моему спутнику, давай, мол, хлопай, но тот спросил:
- Господин хочет это посмотреть?
Я подтвердил, но был немного озадачен его вопросом. Остратис, как мне показалось, с тенью досады хлопнул дважды и еще один раз через небольшой промежуток времени. Каменный пол под нами заколыхался и начал проседать, опуская нас внутрь громадной залитой сотнями огней пещеры, которая оказалась местом для проведения гладиаторских поединков.
Меня встретил мой бывший попутчик – сыщик, и я даже не успел скрыть удивление. Уж не был ли он агентом компании-оператора?
- Ловко же вы прикинулись ученым. А сами сюда же! Вот и наши друзья здесь, и еще много наших современников!
Я оглядел публику и увидел историка с юристом. Неужели я попал в тур, организованный для любителей запрещенных боев?
Меня подвели к приемщику ставок. К столу тотализатора подходили зрители и бросали монеты на чеканное блюдо, а взамен получали деревянные фишки с изображениями обезьяны или атлета. – На кого и сколько? – спросил приемщик и склонил круглую лысину набок.
Я стал отказываться делать ставку, но суровый распорядитель боев, стоявший рядом, потребовал обязательный взнос в три драхмы. Я достал из похудевшей после моей неудачной трапезы мошны деньги и отдал приемщику. Лысый выпрямился и указал на проход в зал. Круглая арена была отделена от ступеней амфитеатра двухметровым уступом. Когда все места были заняты, раздался горн, в одном месте в уступе раскрылись настежь обитые щитами двери, и в круг вывели на двух цепях матерую гориллу. Колыхавшаяся  над огромными мышцами черная с проседью шерсть и мощная, словно отлитая из бронзы грудь выдавали в этом экзотическом животном самца-доминанта. Я не ожидал увидеть воочию зверя, чей последний представитель давным-давно умер в одном из наших зоопарков. Я был впечатлен мощью и величием этого гоминида.
- Повелитель Апеннинских гор Ураган Марр!!! – прокричал глашатай, стоявший на краю уступа. Боевая кличка обезьяны, напоминавшая имя римского полководца, должна была вызвать у зрителей веселую ассоциацию, насмешку над римлянами, но они, кажется, не поняли шутки. Напротив, до сих пор завороженно наблюдавшие в полной тишине, одни из них нестройно  захлопали, другие неодобрительно загудели. Четверо дюжих рабов в черных набедренных повязках едва удержали рванувшегося на барьер примата. Разница между этим исполином и людьми была хорошо заметна с трибуны.
Его огромные ручищи, возвышающийся за покатым лбом мохнатый затылок, широченная, как круп лошади, спина – все дышало звериной силой.
Горн вострубил во второй раз, и на арену из того же проема вывели на цепях, только еще более толстых, что заставило радостно взреветь толпу, белокурого гиганта, лицо которого скрывала безобразная кожаная маска. Рост его был не менее двух метров, а ширина плеч делала его фигуру практически квадратной.
- Хорошо же их здесь кормят! – проговорил сыщик. Перепоясанный леопардовой шкурой великан схватил руками разведенные в стороны цепи и рванул их к себе. Рабы повалились наземь. Трюк вызвал новую волну восторга.
- Белый Барс из Гипербореи! – возвестил глашатай низким басом и удалился с барьера. Один из укротителей, удерживавших обезьяну, разомкнул ошейник, разрезав кривым ножом кожаный шнур между его двумя полукольцами. Сыщик прокричал мне в ухо:
- Теперь у них есть несколько секунд, чтоб убраться целыми!
Гладиатор не стал ждать, пока горилла высвободится от мешавших ей пут. Он без единого звука разбежался и прыгнул, нанеся удар прямой ногой в висок чудовищу. Обезьяна только  мотнула головой, словно хорошо обученный боксер, погасив всю силу удара, проворно сгребла борца ручищами и подмяла под его себя. Публика снова притихла и все услышали сдавленный хрип и ужасный хруст ломающихся ребер. Белый Барс издал последний стон, как-то исподволь, боком, был поднят над ареной и с дьявольской силой заброшен гориллой на высокий барьер, как простая тряпичная кукла.
Та часть публики, которая поставила на победу гориллы, недовольно засвистела, когда четверо укротителей опутывали сброшенной сверху сетью победителя. Еще двое служителей унесли на четырех скрещенных копьях бездыханного гладиатора, из-под маски которого тонкой струйкой в песок арены стекала темно-алая кровь.

VI

Я был подавлен. Зрелище кровавой бойни, свидетелем которого я стал так неожиданно, окунуло меня в мир дикого варварства, где жизнь оценивалась ставками. Я посмотрел на лица зрителей.  Две кучки граждан спорили о деталях такого трагического и такого короткого поединка, небольшая очередь стояла за получением выигрыша, остальные, в них я узнавал своих, переодетых в античные платья, современников,  сидели  ошеломленные, как и я.
Ко мне подошел сыщик, как бы озаренный новой идеей.
- Здесь что-то не то. Почти все в зале не местные. Посмотрите  - вон те, у борта, разглядывают следы его крови. А тот, наверху – навел свой рекордер на гориллу. И вы тоже! Прикинулись археологом, а сами – такой же маньяк, как и все на этой трибуне!
- Но вы-то ведь тоже здесь не случайно?! – парировал я.
Обезьяна была уже водворена в клетку, где спокойно уселась в угол, подперев громадной кистью руки тяжелую челюсть. Но я был поражен еще больше, когда новая очередь выстроилась к букмекеру. Я понял, что ни минуты более не хочу здесь оставаться.
- Как отсюда выйти? – спросил я у стоявшего у стены вооруженного пикой караульного. Тот отстранил меня и не сказал ни слова. Я подошел к столу. Кто-то из очереди крикнул, чтоб я не лез.
- Выпустите меня на воздух, мне душно! – для убедительности я держался за сердце.
- Слабые нервы? – усмехнулся распорядитель ставок и кивком пригласил раба.
- Господина – наверх!
Сыщик остался внизу. Остратис все это время ждал меня в коридоре, увлеченной игрой в 3-D-тетрис на моем планшете. Заметив мое негодование, он слегка покраснел и спросил:
- Господину не понравилось состязание?
Меня начинала раздражать манера этого мальчишки обращаться ко мне в третьем лице, но, видимо, так велел ему местный этикет. Всякий раз при таком обращении я начинал искать несуществующее третье лицо, будто обо мне говорили двое.
- Так ты знал, плут, и не предупредил меня? – я еле подавил желание уволить его тут же и за лукавство, и за это подобострастное, но в то же время такое отстраненное ”господину”. Далее всю дорогу мой провожатый не проронил ни слова и даже не поднял на меня глаз.
Я с досадой удалил из памяти флэкси схему каменоломен. Понятно, что никакой таинственной пещеры я здесь не найду, и работа П-нского – просто научный вымысел. Но не терять же потраченные деньги на созерцание этих жалких зрелищ!  Однако у меня оставалось не так много времени. Что еще интересного мог я здесь увидеть? А до Афин было неделю пути по морю, до Рима почти две. Я мог побывать в Анатолии, посмотреть на остатки Трои. Но на обратный путь времени бы уже не хватило. По условиям контракта я должен был в день отъезда ждать транспорт в гавани. Если клиент опаздывал, дальнейшее его пребывание подлежало оплате по реальному тарифу. А вот сумма страховки увеличивалась вдвое. Таким образом, я попадал в западню к оператору. Итак, я бездарно провел почти половину отпуска!
Не знаю, какой из местных богов услышал мои мысли, но в полисе ко мне подошел человек, представился агентом по исттуризму и предложил услуги экскурсовода.
- Извините, но я люблю дикарем.
- Что вы, не стоит извиняться! – он, кажется, меня не понял, и на следующий день я попал на другое мероприятие, совсем не культурное, где одни маленькие черные люди сражались с другими маленькими черными людьми.
Я опять оказался в кругу зрителей, большинство из которых просто глазели, и лишь немногие, сделав ставки, всячески выражали восторг ходом баталии. На арене несчастные пигмеи лупили друг друга деревянными мечами и копьями, пока на ногах не осталась кучка самых ловких. Я с отвращением наблюдал других дикарей, которые с трибун визгом, криками и свистом подначивали сражавшихся.
От досады я и сам чуть не прибил агента. Только присутствие Остратиса удержало меня. Что это за страна, где гостям показывают такие отвратительные вещи! Но если показывают, значит, на них есть спрос? И все-таки я был возмущен. Экскурсовод же требовал гонорар, но мой провожатый прогнал его, назвав попрошайкой.
- Господин не знает. Это отставший. Некоторые люди из вашей эры остаются здесь навсегда. Мы ничего не можем с ними сделать, ибо они под защитой правителя.
Сказать, что я был удивлен – ничего не сказать. Что здесь делали все эти люди из будущего? Я словно заново открывал для себя современников. Что стоили века, тысячелетия цивилизации? Люди возвращались к своей первобытной колыбели. Все, что таили они под спудом, живя в нашу благополучную эпоху, не позволяющую даже мысли о насилии или нарушении морали – здесь, в мире варваров, пусть даже слегка отшлифованном античными добродетелями, выходило на поверхность. Туристы ехали сюда не более чем за зрелищами! За самыми низкими, самыми кровавыми зрелищами. Как все просто – дикарь в человеке не умер! Он живет в каждом из нас и только ждет момента, чтобы выбраться на свободу! Я с ужасом подумал, что всего несколько дней среди них приведут меня в дикое состояние, и я, просвещенный, интеллигентный и утонченный индивид, я, наследник тысячелетий культурного развития, я, миссионер, гордо несущий светоч цивилизации, стану свидетелем каннибализма или приму участие в какой-нибудь отвратительной оргии.
Оставалось одно из двух – закрыться в своей палате и ждать окончания отпуска или бежать. Но мне суждено было третье.
               
VII

Утро следующего дня выдалось на удивление дождливым. Ветер принес с севера тяжелые тучи и прохладу. Я сидел у окна и смотрел, как рыбацкие лодки покачивались на рваных мутных волнах. Одинокая триера стояла на якоре за песчаной косой в море, и ветер трепал края ее убранного в спешке паруса и снасти. Чайки сидели на берегу клювами к ветру.
Скрипнула дверь, и слуга принес свиток, перехваченный красной лентой. Я неплохо читал по-гречески, но этот текст был написан незнакомым мне алфавитом.
- Позвольте, господин, - и Остратис перевел послание:
“Достопочтенный Философ! Прослышав о Вашем желании отыскать пещеру нашего славного предка царя скифов Натрака, прошу посетить мою скромную обитель. Царь Сарамд.”
Меня сначала насторожила такая осведомленность обо мне, но потом я успокоился, ведь цель моей поездки была указана в анкете. Ну а такая персона, как этот скифский царек, мог узнать ее через своих лазутчиков. Я отправил слугу со своим согласием. Здесь не принято было откладывать дела на потом, поэтому через несколько минут за мной подкатила крытая повозка, запряженная парой лошадей.
Дворец находился на мысе Рог, это была зимняя резиденция Сарамда. Летом она пустовала, но дела в полисе требовали царского присутствия. Сарамд встретил меня радушно и попросил рассказать о моей стране. Я не боялся утомить его рассказами о машине времени, о равенстве продолжительности жизни, гарантированном первой статьей нашей великой конституции. Он с удовольствием слушал, цокая языком и беспрестанно всплескивая руками.
Он почти ничего не понял из моего рассказа, но, видимо привыкший к описанию путешественниками всевозможных чудес света, поднял брови, развел руки и поблагодарил.
- Жаль, что наши дела не дают нам возможность посетить ваше благословенное время.
Мы сидели за роскошным столом. Царь, как и положено, на небольшом троне, позади которого стоял слуга с опахалом. Его широкое, красное лицо с кудрявой жиденькой бородкой, выражало именно ту степень самодовольства, которую напускает на себя всякий, чье положение немного выше, чем положение гостя. Меня усадили напротив, на возвышении, но кресло было снабжено столь низкими ножками, что я практически сидел на полу. Скифская гостеприимность удивила меня скромностью возлияний. Выражение “пьян как скиф”, которое краем уха услышал я в первый вечер своего пребывания на этой земле, видимо, относилось только к простолюдинам.
Сарамд считал себя просвещенным монархом и придерживался греческой этики – носил волосы чуть длиннее, чем римляне, но короче, чем галлы. Вино пил разбавленное водой, доставленной из целебных источников Алании. Вкус его напомнил мне игристое вино.
- Скажи, дорогой странник, какую тайную карту ты привез с собой и почему прекратил поиски?
Я был готов к этому вопросу, тем более что царь имел право наследника не только на престол, но и на сокровища своего предка. Не таясь, я рассказал ему все, кроме того, что удалил схему. Он все равно бы не понял, что это такое, и тем более не поверил в то, как я с ней поступил.
- А зачем тебе эти богатства? Ты ведь не сможешь забрать их с собой, разве что спрячешь во рту какую-нибудь безделицу.
Я посмотрел на него как на наивное дитя.
- Ваше величество! Людям не дано заглянуть в будущее, особенно в наше просвещенное время. Но деньги решают многое, хотя и не все. Кто знает, как закончил бы славный Митридат VI, окажись у него в союзниках это золото.
- Но какой тебе в этом прок, чужестранец?
- Может быть, получится построить лучший мир гораздо быстрее, чем в нашей истории, - резонно ответил я.
Наконец, когда мы закусили, царь улыбнулся, отер рот краем одежды и махнул рукой. Из раскрывшихся дверей на середину залы выпорхнули полуодетые танцовщицы и под печальные звуки свирели и бубна поплыли в танце.
- Друг мой, поверь, деньги никогда не делали мир лучше. Мы, скифы, отдаем земле то, что у нее было взято, только предав ему совершенство. Этот клад надежно укрыт под подошвой Таврических гор. Но твое стремление похвально, и я награжу тебя.
Сарамд приказал остановить танец . Музыка прервалась, и танцовщицы застыли в кругу.
- Выбирай. Я дарю тебе ночь с любой из моих наложниц.
Я сразу отказался, так как для меня эти дикарки, пусть и обученные откровенным танцам, были не больше, чем экзотикой с их небритыми подмышками и не очень стройными телами. Царь, впрочем, не настаивал, а спросил:
- А какие они в вашей стране?
- Они такие же, государь, только не так красиво танцуют.
Царь довольно улыбнулся, и музыка заиграла снова.
- Так что пожелает наш гость? Возьми хоть этот перстень, - и он стал скручивать с толстого пальца огромный перстень – светло-голубой агат в золотой оправе, представлявшей собой скрещенные рога двух оленей.

VIII

Остратис дожидался меня на берегу моря, играя в камушки – он запускал их над поверхностью воды, считая, сколько раз камень отскочит от воды. Меотида катила свои медленные белые волны на песчаный берег, усеянный “когтями ведьмы” – длинными полупрозрачными раковинами моллюсков. Солнце, красное, как большая бронзовая монета, величественно опускалось к горизонту. Мы двинулись по берегу в обратный путь. Повозка, посланная с нами радушным Сарамдом, шуршала колесами по песку. Через три часа мы добрались до грязевого озера и остановились на ночлег.
Над соснами показался оранжевый диск луны. Слуги развели костер и разложили камышовые циновки, а поверх – овечьи шкуры. Я решил искупаться. Волны улеглись и тихо плескались у моих ног. Я все дальше отходил от берега, но вода не поднималась выше пояса. Нырнув и сделав пару энергичных гребков, я открыл глаза и проплыл под водой еще несколько метров. Передо мной вода заблестела, засияла, словно я греб горящими руками. Я вынырнул и провел пятерней по воде. Сотни искр устремились вослед. Рядом проплыл так же под водой кто-то, весь окруженный сиянием. Судя по тонкому силуэту, это был Остратис.
- Почему так светится море? – спросил я его, когда он поднялся из воды. Меня словно прибило гравитационной волной — Остратис... была девушкой, да такой прекрасной, что я потерял дар речи. В темноте белели ее раскинутые над водой руки, и капли лунного света блестели на вздернутых девичьих плечах.  Машинально я прикрыл руками то, чего и так не было видно под водой.
- Криль. Так всегда бывает здесь к осени. Так море говорит со звездами. Так люди открыли созвездия, - проговорила она, погладив руками воду. Она словно не замечала моего смущения и продолжала стоять, поворачиваясь влево и вправо, глядя на звезды в небе и в воде. Лунный свет, лившийся на ее спину, словно поглаживал ее, прорисовывая в темноте стройные линии ее тела. Поистине, ни одна из античных статуй не могла сравниться по красоте с моей юной спутницей.  Я, с трудом оторвав взгляд от этого волнительной игры света, посмотрел на черное южное небо,  усыпанное крупными звездами. В наше время ночное небо залито отраженным от земли светом, скрывающим блеск звезд и спутников. Девушка не разделяла моей задумчивости и, веселясь, с фонтаном поднятых брызг бросилась ко мне на шею. Вместе с холодными каплями я почувствовал ее легкое прикосновение.
- Остратис, - не своим голосом сказал я, медленно отстраняя ее. - Остратис, ты не должна так…Так не принято…
- Простите, господин, я вам не нравлюсь? – и она тут же нырнула и быстро поплыла к берегу.
Мне показалось, что я ее немного обидел.
Всю ночь я не сомкнул глаз, думая об Остратис.
Наутро мы прибыли в Пантикапей. Остратис отправилась в гостиницу по моему распоряжению. Город уже не спал – по улицам сновали повозки, вереницы скота, торговцы на площадях развешивали и раскладывали товар. Я решил не терять более времени даром. В порту одно из торговых суденышек отправлялось в Херсонес. Я договорился с ее хозяином – пожилым и очень худым греком по имени Игнатис, тот согласился взять меня на борт. Отплытие должно было состояться в полдень. Я хотел успеть рассчитаться с владельцем виллы и собраться в дорогу.
От Херсонеса до Ольвии я планировал нанять еще одну шхуну, таким образом, в дельте Днепра я оказался бы на пятый день пути. До порогов можно было добраться еще за четыре дня.
Когда я пришел за своим багажом, Остратис сообщила, что хозяин виллы отказался от частичного расчета, требуя выплатить всю сумму.
- Он не хотел меня слушать, просто вытолкал за дверь, - еле сдерживая слезы, продолжала девушка.
- Это, конечно, его право, но оно осложняет мои планы, – ответил я, по-дружески положив ей руку на плечо. – Я сам все улажу.
Хозяин был суровым на вид мужчиной, а я не хотел скандала. Не раздумывая, я протянул ему перстень Сарамда. Реакция несговорчивого собственника меня поразила – он бросился на колени и попытался поцеловать мою руку с перстнем.
- Да простит меня великодушный господин! Я не только не приму денег, но и с радостью предоставлю во всякое время в ваше распоряжение самые роскошные комнаты!
Я поблагодарил его и все же отдал причитающиеся за ночлег монеты. Остратис хотела отправиться в путешествие со мной, ссылаясь на свои обязанности сопровождать меня всюду, но я более не мог воспринимать ее как обычного гида.
- Ты не можешь ехать со мной, отправляйся к своему начальнику и доложи, что клиент доволен, но велел освободить его от опеки.
Похоже, она снова обиделась, хотя старалась не показать этого. Только покрасневший кончик носика выдавал ее чувства. Я не мог понять, что ее больше задевало – мое равнодушие или же то, что я уязвлял ее профессиональное самолюбие?
Я видел, как она что-то сказала капитану, прежде чем покинуть пристань. Тот кивнул ей, посмотрев в мою сторону и поклонился. Я испугался, что она уже уговорила старика взять ее на борт как простого матроса, и вспомнил давний морской закон – женщине на корабле не место. Подошел и отвел ее за руку в сторону.
- Остратис, милая, если ты будешь упрямиться, я открою ему, что ты женщина – тогда он точно не пустит тебя на свое судно. Со мной все будет хорошо, иди.
В ответ она только сверкнула глазами, явно не ожидая от меня такого коварства, и на этот раз я понял, что больше не увижу ее никогда.

IX

Наш круиз проходил в непосредственной близости от берега — только каботажное плавание было здесь более-менее безопасно в силу постоянной угрозы пиратских нападений.
Спокойное доселе море покрылось рябью, когда наше суденышко приближалось к бухте Каменной Головы. Двухдневное плавание подходило к концу. Нам открывался один из самых великолепных видов побережья.
- И впрямь похоже на черепашью голову, – сказал я капитану. Грек посмотрел на меня из-под нависших век и ничего не ответил. На его руках с тонкой, как пергамент, кожей, надулись синие вены, со лба стекали капли пота, которые он смахивал, дергая головой.
 Высокие скалы словно запечатлели картину страшной битвы. Вылившаяся лава древнего вулкана застыла над морем в виде трагических барельефов – вот огромный великан с надутыми щеками зажмурил глаза и словно выпускал воздух через толстые губы, сложенные кольцом, под тяжестью навалившейся на него сверху каменной глыбы; рядом, в мучительном напряжении, с гримасой боли на азиатском лице сарматский воин вынимал наконечник копья из ноги.  Из моря в полстадии от берега вырастал другой монолит, весь иссеченный трещинами и ощетинившийся острыми камнями. Над бухтой господствовала двойная остроконечная скала в виде паруса огромной яхты.
Море сильно штормило, и нас  несло прямо на скалы. Грек не выпускал кормила из рук, наваливаясь на него своим сухим корпусом. Дюжина матросов спешно убирала парус.
Я ничем не мог помочь и только озирался по сторонам. С моря несло тяжелую тучу. Ее край, похожий на рваное тряпье, казалось, вот-вот коснется воды.
- Хозяин, нужно спрятаться за мыс – идет ураган! – крикнул пожилой матрос. Капитан даже не повел бровью, приказав грести в море. Все двенадцать пар весел дружно легли в воду, посудина медленно развернулась и, сильно вздымая нос на волне, неуклюже пошла от берега. Краешек тучи, спускавшийся с неба, превратился в тонкий рукав, конец которого висел уже над самой волной. Навстречу ему, вращаясь веретеном, поднялся водяной столб.
Смерч, как ненасытный монстр, засасывал кубометры воды. Гребцы, судорожно вцепившись в весла, неистово работали спинами. Грек, побледнев как мрамор, уводил лодку от смертоносного вихря. Вдруг вращающийся хобот замедлился и перервался ровно посередине. Жало нависшей тучи втянулось вверх, а нижняя его половина с шумом рухнула в волны. Буря улеглась так же внезапно, как и налетела. В разрыве облаков сверкнул луч солнца.
Матросы побросали весла и повалились на палубу возносить благодарение богам. Грек молился усерднее всех. Передохнув, поставили парус и до Херсонеса дошли уже без приключений.

X

Херсонес поразил меня красотой храмов и жилищ. Изрезанные многочисленными заливчиками и бухточками берега были сплошь покрыты садами и виноградниками. Лодки рыбаков качались, прикованные цепями к деревянным причалам или прямо у лачуг, нагруженные сетями и прочим скарбом. От берега несло едким запахом рыбы и стекающих в море нечистот. Мы прошли к торговой гавани и стали на якорь возле такой же, как наша, шхуны. Нас приветствовал ее владелец – сын капитана.
- Касидис, вели заколоть лучшего агнца и отнести в храм Гермеса сердце и обе, слышишь, обе ноги. Боги сегодня предупредили меня, чтобы жертва впредь была надлежащей величины! – Странник, - обратился он ко мне, - не иначе, как твой перстень помог нам. В благодарность я не возьму с тебя платы и прошу вкусить от моего стола.
Старик говорил несколько высокопарно, но деловито. Я не стал отказываться, и через час мы уже сидели за простой, но обильной и веселой трапезой. Мясо молодого барашка с душистой зеленью, политое приправленным гранатовыми зернами бульоном, дымилось на большом керамическом блюде. Греки пели на голоса, женщины подносили кувшины с терпким местным вином.
Я быстро захмелел и даже попытался подпевать на их языке. Мужчины удивились и одобрительно захлопали.
Касидис встал с поднятым рогом вина и произнес торжественную речь за наше чудесное спасение и за меня. Я впервые за несколько дней почувствовал себя как дома.
Проснулся я рано утром. Прохлада и ароматы окружавшего дом сада струились в открытую настежь дверь. Во дворе копошились индейки и куры. Вдалеке лаяла собака, и слышались голоса рыбаков, уходивших в море.
Я не помнил, как закончился вечер, и с удовлетворением нащупал перстень на груди.
Хозяин уже не спал и распоряжался по хозяйству. Увидев меня на пороге, он помахал мне рукой и спросил, хорошо ли я спал и не хочу ли я завтракать.
Я поблагодарил его за гостеприимство. Есть не хотелось, но от свежего молока я бы не отказался.
Следы вчерашнего пиршества уже были убраны со стола, за которым сидел старик-грек и жена Касидиса Феофания. Дети Касидиса – три девочки и мальчик, погодки, игрались с выводком цыплят. 
Я стал расспрашивать Игнатиса о пути на Ольвию. Он рассказал, что ежедневно из Херсонеса уходит на север около полусотни судов, груженых амфорами с вином. Скифы страшные выпивохи и за глоток хорошего вина отдают горшок меда.
Касидис, услышав о моем желании поехать в страну варваров, вызвался сопровождать меня. Я обрадовался его предложению, тем более, что мне не пришлось бы искать транспорт в обратный путь. Оказалось, что он регулярно ходил в Скифию за медом и мехами. Я расспросил его про столицу варваров, и он поведал мне о граде Киосе, стоявшем на левом берегу Борисфена в двух днях пути от порогов. Якобы город этот столь обширен, что объехать его можно не меньше, чем за день, а стены так неприступны, что еще ни один полководец не смог завладеть им.
- А что на правом берегу?
- Велесовы пещеры. Говорят, что в них можно зайти и выйти здесь, на Тавриде. Но никто не знает затаенного в горах лаза в этот подземный коридор. До Киоса по реке мы не пройдем, преодолеть пороги никому еще не удавалось, а на берегу нас ограбят кочевники.  Рассказы об этом я слышал из уст купцов, обменивавших свой товар на вино и материю. Путь на север выше порогов очень опасен, так что я сам не решаюсь рисковать и тебя удерживаю от этого. Оставь эту затею. Зато ты увидишь Золотые Столбы и Золотую Подкову – главный торговый город Малой Скифии.
- Там пересекается караванный путь из Индии в Галлию и путь из Понта в Янтарное море?
- О, чужестранец – хороший географ! – Касидис почтительно поклонился.
Наш разговор был прерван самым неожиданным образом. За воротами раздались крики и лай собак. Касидис выбежал на улицу, и из-за стены послышался знакомый мне голос Сыщика, что-то быстро говорившего, как будто он оправдывался перед хозяином.
Касидис вошел обескураженный и сообщил, что этот человек послан за мной с коляской, чтобы срочно доставить меня в крепость к главному Боспорскому военачальнику стратегу Актрану. Я удивился пристальному вниманию к моей персоне со стороны столь знатной особы, но еще большим сюрпризом для меня было появление Сыщика.

XI

Крепость находилась на вершине мыса, отделявшего Херсонес от предместья с северной стороны.
Пыльная дорога петляла, то поднималась в гору, то падала вниз. Я был измотан не столько тряской, сколько болтовней Сыщика с возницей. Странно, но мой бывший спутник делал вид, что вовсе меня не знает. Я решил ему подыграть – даже не знаю зачем.
Стратег царя Перисада - Актран, выполнявший функции посланника Перисада в Херсонесе, был на вид прожженным воякой, но с первых же слов я услышал тонкого дипломата. Намекнув мне на мое положение гостя, заблудившегося в чужой стране, он стал подкрадываться к истинной цели моих передвижений по Таврике.
“Перстень” – подумал я.
- Вы принимаете меня за скифского лазутчика?
- А ваше намерение отправиться за пороги?
- Уважаемый господин стратег, - начал я как можно почтительнее. – Я всего лишь обычный путешественник.
Далее я без утайки поведал ему все о себе, включая свои необычные открытия в подземелье.
- Panem et circenses! ** Развращенные римляне везде хотят насадить свои порядки, разрушая наш древний уклад. Здесь, рядом с благословенным Херсонесом, понимаешь, что в мире все устроено по божественному порядку. Эллины и мы, подданные славных Спартокидов, несем процветание этой благодатной земле. Мы ведем вперед наш народ и показываем путь нашим соседям. Скажи, чужестранец, кого почитают в вашем отечестве – благочестивых сынов Эллады или несносных и алчных римлян?
Похоже, я попал на ту канву, по которой удастся вывести правильный узор нашего разговора.
Я не стал углубляться в историю и расстраивать достойного государственного мужа рассказом о будущих поражениях неутомимого Митридата Евпатора в противостоянии с Римом и произнес c должным пафосом:
- Мы высоко ценим краеугольные камни, что заложила ваша великая цивилизация в фундамент развития всего человечества!
На этой возвышенной ноте архонт остановил мою речь и положил мне руку на плечо.
- Я не сомневался в таком ответе, благородный юноша! Ты понравился мне, и я хочу предостеречь тебя от опасностей, которые будут подстерегать тебя в землях скифов. Возвращайся в Пантикапей. Твои знания пригодятся Василевсу, а перстень этого интригана Сарамда оставь здесь. Рано или поздно он стал бы для тебя непосильной ношей. Ты отправляешься сейчас же с гонцом.
Мне было жаль отдавать заветный перстень, служивший пропуском и талисманом в моем путешествии. Равно как и отменять свои намерения относительно дальнейших перемещений. Но предостережение и решительный вид стратега убедили меня – я согласился прервать путешествие, при условии, что перстень останется у меня.
- И никаких условий, юноша, перстень Сарамда должен остаться здесь.
Когда я вышел наружу, ни коляски, ни обоих моих спутников уже не было. Посреди двора стояла колесница, запряженная тонконогим жеребцом пегой масти. Смуглый от загара гонец стоял в ней, нервно перебирая вожжи. Жеребец нетерпеливо переступал ногами, фыркая и наклоняя голову. Я посмотрел на побитые дорожными камнями обода легких колес и на тонкие деревянные спицы.
- Это двухколесное чудо не проедет и половину пути с двумя седоками!
Гонец только ухмыльнулся и щелкнул хлыстом.
Мы пересекали равнинную часть полуострова. Сухой ветер с севера трепал хвосты и гривы лошадей и развевал плащи всадников, сопровождавших царского гонца. Такой сильной тряски я не испытывал даже в море. Колесница не имела рессор и подскакивала на каждом бугорке. По обе стороны от дороги виднелись вдали небольшие поселения тавров или временные стоянки скифов с их многочисленными отарами и стадами. Когда мы приближались к небольшим крепостям, за каменными стенами которых возвышались две-три постройки или просто деревянные вышки, повозку гонца приветствовали зажиганием огня, и черный дым еще долго стелился над степью.
В одном из таких укреплений мы остановились напоить лошадей. Начальник крепости лично подал серебряную чашу гонцу, а потом мне. Вода пахла тиной, но я сделал глоток-другой. Затем он передал гонцу кошель золотых и сильно помятый свиток. Суровое лицо загорелого вояки при этом расплылось в широкой улыбке.
- Я доложу государю о твоей ревности к службе, Готарн! – важно произнес посланец и похлопал его по плечу. Судя по всему, воинство Перисада не теряло времени даром и обирало аборигенов не только для наполнения царской казны.
Весь оставшийся путь я был свидетелем таких же церемоний. Наконец в кожаной суме, висевшей на поясе моего соседа по повозке, не осталось свободного места. Не церемонясь, гонец предупредил меня, что все это золото, конечно, предназначено для государственных нужд, и если я что-то подозреваю, то моя голова может сойти здесь же. Я отрицательно покрутил головой. Какое мне дело до их коррупции.
Прибыв в Пантикапей, мы во весь опор промчались через городские кварталы и буквально взлетели на Царскую гору.  Дворцовая стража увидела свиток архонта, и мы в сопровождении двух дюжих караульных прошли за ворота. Нас сразу же повели в трапезную, где сидели несколько важных особ, среди которых один выделялся необычным профилем.
Насколько я мог понять, это был молодой Евпатор – воспитанник Боспорского царя, Митридат, старший сын коварно убитого Митридата Эвергета. Хитросплетения понтийской политики и дворцовые интриги крутились около этого будущего царя царей, владыки половины мира. Тогдашнего, античного мира.

XII

Юный цесаревич был широк в плечах, кривоног и сутуловат. Его крупный нос с горбинкой был одинаково заметен в любой фазе поворота лица. Говорил он громко, с жаром что-то доказывая своему собеседнику – человеку средних лет, лысому, со шрамом наискосок от левой брови до правой скулы. На блестящем лбу лысого пульсировала жилка.
Нас заметили, но сам Митридат не повел и бровью. Посланец приблизился к столу царевича и, преклонив колено, передал человеку со шрамом свитки, а суму с золотом оставил на полу. Лысый прочел депешу архонта и что-то сказал Митридату. Тот обратил на меня взор и жестом пригласил сесть. Гонец тут же был отпущен.
- Приветствую тебя, чужестранец! – голос юноши звонким эхом отражался от стен залы. - Отныне твоя судьба связана с судьбой Боспора! Раздели с нами трапезу, а завтра мы представим тебя царю!
Я понял, что все глубже увязаю в чуждой мне политической игре, роль в которой могла иметь трагическую концовку. Я бы покривил душой, если б не признался себе, что очень хотел бы увидеть представителей моего агентства прямо сейчас. Они должны как-то вмешаться или дать инструкции.
Я снова подумал о том, что если не выпутаюсь из этой ситуации, то потеряю контроль над своими дальнейшими перемещениями и даже личную свободу. Мне словно захотелось проснуться.
- Ваше высочество (хотя эта форма обращения была еще не принята в данную эпоху, она, кажется, понравилась “принцу”)! Я очень рад возможности послужить престолу и оставить свой след в истории, и самым лучшим средством будет то, что я поведаю Вам теперь же.
По тому, как покраснели покрытые пушком щеки юноши, я понял, что одновременно смутил и разозлил его. Но он тут же овладел собой, внимательно посмотрел мне в глаза и сказал:
- Хорошо! Только мы сначала отправимся на охоту!
Насколько искусно он перехватил инициативу! Я не знал, что возразить. Напор юного наследника ошеломлял. Откуда такая уверенность в себе? Я  вынужден был повиноваться.
Я даже не смог как следует насытиться. Мне выдали снаряжение охотника взамен уже сильно поистрепавшегося костюма. Теперь я выглядел как настоящий скиф – мягкие кожаные штаны, просторная рубаха из грубой ткани, широкий пояс, островерхий войлочный колпак. Но все, кроме колпака, было мне мало – рукава еле прикрывали локти, штаны не доходили до щиколоток. Обувь я вообще не смог натянуть  - мой сорок пятый размер вызвал удивление у слуг и егерей.  Да, ростом я выделялся среди них. Даже стражники глядели на меня снизу вверх. Но зачем они выдали мне чужую одежду?
Несмотря на мой нелепый вид, на меня смотрели одобрительно:
 - Гордись, чужестранец, сам царевич пожаловал тебе свои одежды!
Мне подвели лошадь, гнедую кобылу-трехлетку, в роскошной скифской сбруе и красочном чепраке. Мои навыки верховой езды спасли меня от насмешек – античные всадники не знали стремян, держась верхом, крепко сжимая ногами круп лошади. За спиной у меня болтался специальный колчан-горит для короткого скифского лука и стрел.
Не успел я отдохнуть от долгой дороги через весь полуостров, как снова оказался в степи. Мы скакали к тому самому месту, где находилась резиденция Сарамда. Побережье Меотского озера, поросшее сосной, давало прибежище стадам царских оленей. На них и охотился царевич со свитой.
Я совсем не понимал такой спешки и заподозрил что-то неладное. Наверное, меня хотят проверить, а может быть, даже убить. Вдруг раздался свист и гиканье охотников, и за соснами, сливаясь по цвету с корой, промелькнуло несколько пятнистых оленей во главе с рогатым вожаком. Упруго выстрелили луки, но стрелы упали в песок или попали в стволы деревьев.
Не знаю, откуда взялся здесь барс, но пока я возился с горитом, что-то тяжелое обрушилось мне на спину, я почувствовал острую боль в плече, огромная зловонная пасть сомкнулась у меня над головой – я едва успел увернуться. В тот же миг лошадь взметнулась на дыбы и лягнула задними ногами. Я полетел на землю, а кошка, вцепившись в круп когтистыми лапами и яростно рыча, рвала клыками потник и шкуру несчастной кобылы.  Раньше всех подоспел Митридат и первой же стрелой прошил барса, всадив ее под левую лопатку. Лошадь заржала и еще раз взбрыкнула, стряхнув с себя неожиданный трофей Митридатовой охоты. Царевич кинулся добивать бившуюся в предсмертных судорогах жертву. Кривым скифским кинжалом он перерезал ей горло и радостно вскрикнул:
- Диафант, это мой первый барс!
Старший товарищ Митридата уже прискакал со всей свитой и на его суровом лице, обезображенном шрамом, промелькнула улыбка, тут же превратившаяся в строгую маску.
- Повелитель, ты не должен так рисковать собой, помни о своем предназначении. Если с тобой случится беда, мы потеряем все.
Диафант тут же отдал приказ нескольким охотникам обшарить окрестный лес.
Я стоял ошеломленный возле тяжело дышавшей лошади. По ее лоснящейся ноге текла  алая кровь. О своей ране я даже не думал, хотя плечо горело от нанесенного вскользь удара когтей. Рубаха промокла от пота и крови, я скинул ее и приложил к кровоточившим рубцам ветку  тысячелистника, принесенную одним из егерей. Митридат собственноручно освежевал свою добычу. Быстро закончив дело, он надел пятнистую шкуру так, что его глаза глядели сквозь глазницы кошачьей шкуры, и, присев на четвереньки, зарычал, как лев. Егеря захохотали и захлопали в ладоши.
- Чужестранец, ты был славной приманкой! – весело прокричал царевич, изображая нападавшего барса. Диафант подошел ко мне и по-отечески снисходительно, но с ноткой гордости прокомментировал:
- Какой он еще мальчишка! Но я вижу в нем будущего великого воина!
Я же вспомнил знаменитое изваяние Митридата с львиной мордой вместо головного убора.
Истекавшую кровью лощадь разнуздали и оставили умирать в лесу.  Охота закончилась, так и не начавшись.
Из леса показались люди Диафанта, судя по их разочарованным лицам, следов засады они не нашли.
Сам он, сжимая рукой подбородок, о чем-то размышлял. Пока он расспрашивал охотников, я несколько раз услышал имя Сарамда. Я подумал о перстне, который остался в руках архонта.
Я понял, что влип в неприятную историю (о, я много бы дал, чтобы остаться в истории). Но я до сих пор не понимал, что все это значило для меня.

XIII

Решено было возвращаться назад. Меня подбадривали и поздравляли с чудесным спасением. Со стороны я, должно быть, походил на них – особенно сейчас, с голым торсом и перевязанным плечом.
- Царапина! – весело повторял Митридат, заметивший, что я постоянно кошусь на свою рану. Я готов был не думать о ней, но отнюдь не забыл о своем намерении рассказать царевичу его историю.
Мы приехали во дворец, когда солнце закатилось за Царскую гору. Мне показали покои, в которых была разложена моя вычищенная добела одежда. Служанка пришла с подносом каких-то снадобий, но я, вспомнив давешнего эскулапа с его методами, отказался от лечения, попросив только чистой ткани на перевязку. В моем багаже были средства более эффективные, чем толченые кузнечики или какой-нибудь отвар из ласточкиных гнезд. Она с любопытством смотрела, как я быстро обработал четыре шрама молекулярным антисептиком и наложил поверх плеча несколько слоев клеточной мембраны.
- Через сутки от раны не останется и следа.
Я не терял надежды вырваться из силков Боспорской политики. Мой разговор с наследником должен состояться непременно! Но как только я переоделся в свою ставшую привычной тогу, в открывшуюся дверь просунулась голова слуги, а затем вошла, подталкиваемая сзади, молоденькая рабыня. Следом двое слуг внесли серебряный поднос с яствами и глиняную бутыль с коротким тонким горлышком. Я опрометью бросился вон, растолкав целый оркестр из дюжины рабов с музыкальными инструментами, толпившихся в коридоре. Позади меня раздался гулкий звук упавшего на каменный пол подноса, удивленные возгласы и смех музыкантов.
Первый попавшийся на моем пути стражник попытался схватить меня, но я опрокинул его. Следующий пост уже не сопротивлялся – двое солдат, увидев странный полет  товарища, рухнули передо мной на колени, побросав акинаки и закрывшись щитами.
Митридат веселился в кругу танцовщиц. Диафант преградил мне дорогу, и я не осмелился ударить этого доблестного воина.
- Ваше высочество! – крикнул я, заглушая звуки флейты и тимпана.
Митридат обернулся, и на миг его лицо приняло тот испуганный вид, когда расшалившегося ребенка окликает строгая мать. Но, увидев меня, он весело откинул голову и величавым жестом руки пригласил меня в свой круг.
- Ваше, высочество, - запротестовал я. – Мне срочно нужно сказать Вам с глазу на глаз.
Мой речевой оборот позабавил Митридата.
- Чужестранцу простительны такие ошибки. Ты хотел сказать “в ухо”?
- Да, так, - поправился я.
Митридат хлопнул в ладоши, и мы остались одни в зале, стены которой отчетливо отражали любой шорох.
- Ваше Высочество, я должен предостеречь Вас, но я не хотел бы, чтобы наш разговор слышали эти стены, - мой голос повторился троекратно.
Юноша посмотрел на меня с усмешкой:
- Такая осторожность достойна Цезаря! Ты нравишься мне, чужестранец. Я еще не Василевс, но уже сейчас готов сделать тебя советником.
- Ваше Высочество, все, что я хочу – быстрее вернуться на родину. Но я не могу не открыть Вам того, что будет с… - я оглянулся по сторонам и пригласил Митридата на открытую площадку, выходившую на пролив. Здесь было свежо и не стоило опасаться чужих ушей – бриз относил слова в сторону…
- Я убью свою мать и брата?! – вскричал принц, когда я рассказал ему об убийстве Хреста и Лаодики***.
Как я ни пытался соблюсти насколько это возможно деликатность, рассказывая биографию Митридата Евпатора, юноша не смог скрыть возмущения.
- Да как ты можешь, плебей, говорить мне это? Никакому провидцу, никакой гадалке не может прийти в голову такая дерзость – обвинять меня в братоубийстве!
Он не кричал, но голос его срывался, переходя с рычания на шипение.
Я продолжал, хотя это и было жестоко по отношению к юноше. Когда мой рассказ дошел до предательства сына, Евпатор побледнел и велел остановиться. Он подошел к перилам и долго смотрел вдаль, на восток, на противоположный берег пролива.
- Не идти на Рим…Не идти на Рим… - повторял он чуть слышно, шевеля мясистыми губами.
Митридат, как всякий другой человек, не мог побороть любопытства, и задал последний, самый важный вопрос – как и когда настигнет его смерть. Мне даже не показалось странным, что он не предполагал спокойной кончины в кругу родных.
Я рассказал ему и о бесполезном яде, который не смог подействовать на него, предусмотрительно принимавшего в течение многих лет небольшие порции отравы, и о верном клинке старого слуги, выполнившего последнюю волю повелителя. Он поник головой. Вся его фигура – широко расставленные крепкие, чуть кривые ноги, широкая спина, казавшаяся треугольной, руки, напряженно сжимавшие камень балюстрады – выражала готовность бежать, лететь, плыть куда угодно, только не на восток.
Он повернулся ко мне. Лицо его побагровело, глаза налились кровью, губы дрожали, подбородок ходил ходуном. Но он уже овладел собой.
- Чужестранец, ты сделал свое дело. Но знай – стрела, которая пронзила барса, предназначалась тебе. Я должен был убить тебя, и слава богам, что козням моих врагов не суждено сбыться так скоро. Ты чист передо мной и доказал это своим рассказом. Больше оставаться здесь тебе не следует. Завтра ты отправишься в обратный путь.

XIV

Утром в порту меня уже ждала триера, сонно покачивавшаяся на спокойной воде пролива. На борту, к моему удивлению, я встретил всех своих спутников – историк стоял в тоге и слушал оживленный рассказ юриста, голову которого венчал великолепный римский шлем. Сыщик, зачем-то одетый в кольчугу, подошел ко мне и ткнул пальцем в мой плетеный короб, из-под крышки которого торчал краешек леопардовой шкуры. От подарка Митридата я не смог отказаться.
- А это что? – спросил он и как-то странно округлил глаза, побледнел и стал пятиться назад, к борту. Я услышал за спиной топот ног по шатким сходням корабля – это бежали солдаты Диафанта и сам он. Меня оттолкнули в сторону, но сыщик успел перегнуться через борт и упал в воду. Тут же за ним кинулись трое преследователей. Диафант, вместе с другими наклонившись над бортом, кричал, чтобы не утопили беглеца.  За беднягой, пошедшим ко дну под весом кольчуги, пришлось нырять несколько раз. Зеваки на пирсе и на триере с интересом следили за происходящим. Наконец, фыркающий и отплевывающийся от водорослей сыщик был вынесен из воды и поставлен пред очами – я не поверил глазам - самого Фистуса, который появился внезапно, пока мы наблюдали поимку беглеца. Теперь он был выбрит, острижен по римскому образцу и одет в чистый хитон. На поясе висел короткий меч в ножнах. Мне даже показалось, что у него сверкали зубы. Но как изменился он! Где тот жалкий, зловонный, лысый бродяга с трясущимися руками? Казалось, что сейчас он находится в ореоле славы.
Фистус покивал головой и толкнул сыщика острием меча в грудь, на которой висела покрытая зеленой слизью кольчуга. Тот снова едва не свалился в воду.
- Ты, жалкий лазутчик римлян, ты обличил себя! Ты узнал эту шкуру?
Никто из зрителей, кроме него и самих участников погони, не понимал, в чем дело. Сыщик поник головой и вытянул вперед обе руки. На пальце лазутчика сверкал перстень Сарамда.
- Связать его и допросить! – скомандовал Фистус, и Диафант собственноручно обмотал мокрые кулаки пленника кожаным ремешком. Сыщика увели с пристани в ближайшую лачугу.

XV

Отплытие откладывалось. Все эмоционально обсуждали случившееся. Наконец, на берегу снова показался Фистус в сопровождении воинов Митридата. Я спустился на пристань.
- Достопочтенный чужестранец, благодарю тебя, что помог нам поймать этого вора. Ты, можно сказать, спас царевича, ведь это он должен быть жертвой нападения хищника, – Фистус протянул руку к моему багажу и вытащил уголок шкуры. Я начал кое о чем догадываться.
- Мы не выпускали тебя из виду все эти дни - всюду  я и моя дочь Остратис были рядом с тобой, как верные тени... Но иногда ты волей или неволей оставался один. Сначала визит к  скифскому вельможе, потом морское путешествие в Херсонес и, наконец, твое стремление оказаться с Митридатом, как это там у вас -  с глазу на глаз? Тех двоих – он указал на историка и юриста, я отмел сразу – пустые зеваки. Они все время пропадали в лавках и притонах Пантикапея. А вот ты сразу повел себя подозрительно. И этот… как ты называешь его – Сыщик? – Он тоже скрылся из города одновременно с тобой. Ты невольно запутал нашу разведку, и мы не уделили ему должного внимания. А ведь его коварный план почти удался!
Фистус продолжил свой рассказ, разглядывая роскошную шкуру, которую мне вручили как память о чудесном спасении цесаревича. - Конечно, это другая, давно уже выделанная шкура. Но именно эта моя уловка помогла нам вычислить заговорщика. Я подсунул ее тебе как подарок. Наверняка, ты бы похвалился своим трофеем. Но человек, не имевший никакого отношения ко вчерашним событиям, посмотрел бы на шкуру как на простую безделицу. А тот, кто сам все это подстроил, наверняка выдал бы сам себя. И вот этот негодяй, как оказалось, не очень хорошо владеет собой. Был бы я на его месте, я бы не забывал, что за одну ночь невозможно так обработать и выделать сырую шкуру с мехом. А он сразу кинулся на нашу приманку, как безмозглый, трусливый шакал. Глупец, он находился уже на пути к спасению, еще немного, и мы не смогли бы его достать!
- Но откуда взялся этот диковинный зверь на берегу Меотиды?  - спросил я, запихивая шкуру обратно в узел.
- Пятнистых барсов привозят из Эфиопии для гладиаторских поединков. Они не так калечат людей, как львы. Заговорщики во главе с вашим …э-э-э…, этим проходимцем – как его там, бишь, подговорили за мзду смотрителей цирка и те отвезли дикую, неприрученную кошку на побережье. Там ее долго натаскивали на одежду царевича. Диафант умница – тебя облачили в охотничий костюм Митридата, и барс напал на тебя. Предусмотрительность никогда не мешает. Не суди строго, ведь мы подозревали тебя. Ты был на волосок от гибели. Царевич хотел собственноручно убить тебя, когда прочитал депешу архонта. Мы поверили ему, но мало того, что ты сам стал жертвой нападения, твой разговор с царевичем снял с тебя всякие подозрения. Остался один из вас. И теперь он в наших руках, а вместе с ним окажутся и его сообщники - Сарамд и Актран.
Фистус протянул мне злополучный перстень.
- Вот та самая метка, что сбила нас с толку. Сарамд, этот самодовольный царек, все перепутал, и отдал его тебе, вместо настоящего агента. Актран раскусил тебя, поняв ошибку скифа. Ты не восторгался римлянами! А вот твой “сыщик” купился на их щедрые посулы и усердно изучал историю, бывая неоднократно и в прошлом, и в будущем. Он-то и надоумил римлян, что, убив Евпатора в молодости, они смогут избежать кровопролитной войны и расходов.
- А почему они выбрали такой странный способ? Убить же проще стрелой или  мечом?
В это время на берегу ударили в колокол, возвещая о скором отплытии судна.
- Пасть от стрелы или от меча, как воин,– большая честь для мужчины. Такая смерть могла бы породить не одного нового Евпатора. Быть убитым на охоте тем, кто сам был добычей – унижение для мужчины, а особенно для будущего царя. Никто не станет последователем неудачника.
Фистус пожал мне руку.
- Чужестранец, спасибо тебе за то, что рассказал царевичу о его судьбе – теперь он пойдет по правильному пути. Впереди у него – судьба освободителя мира от Римского гнёта!
Это были слова мудрого политика.
Когда я собрался подниматься на корабль, меня окрикнул знакомый высокий голос. Я обернулся и увидел ее рядом с Фистусом. Только теперь, когда он перевоплотился, я заметил их родство. Она бросилась ко мне в объятья и уткнулась мне в щеку. Я почувствовал на лице влагу из ее глаз.
- Остратис, Остратис! – окрикнул ее отец. Она вся трепетала, обвив мою шею тонкими руками, и не хотела меня отпускать. “Я не забуду тебя, господин”- прошептала она мне на ухо, плача.
Я поставил ее на землю, отер две влажные дорожки на ее раскрасневшихся щеках и провел рукой по волосам.
- Прощай, чудесная девушка, я тоже буду помнить тебя всю жизнь!
Так заканчивалось мое путешествие, о котором я не пожалел. Я не нашел то, что искал, но сделал для себя важное заключение -  природа людей не меняется во времени. Двадцать, тридцать веков – какая разница? Те же нравы, те же способы достижения целей. Наше настоящее соприкасается с прошлым, и этот контакт порождает новых чудовищ и новых героев  -  думал я, глядя на удаляющийся Пантикапей…

*разделяй и властвуй (лат.)
**хлеба и зрелищ (лат.)
*** Лаодика – мать Митридата Евпатора, Хрест – его младший брат.

                2013-2015 г.г.


Рецензии