Удушье

Солнечные лучи игриво не запрыгали на постели, не зарезвились на щеках и лбах заспанных лиц, не попытались осторожно заглянуть в глаза; по утрам солнце играет с людьми, но лучи кажутся одним ослепляющими, другим - невыносимо горячими. Природа говорит: «Возьмите же мои дары!», а маленькие существа ворчат и копошатся, им то жарко, то холодно, то дождь не в настроение, то солнце слепит глаза… Все не то! Друг другу люди дарят, не подозревая, что иной подарок – медвежья услуга, и не нужен никому, поэтому постепенно отказываются люди дарить, а привыкают брать. Большинство людей не любят солнце, но в редкие моменты невыразимо прекрасно чувство нежного прикосновения лучей к щекам и губам, когда свет не успел полностью занять окно, и аккуратно, тихо, чтобы не пугать спящих и не бросать их в резкий раздражительный цейтнот, словно облив холодной водой, маленькими шагами ползет по белой поверхности кровати, огибая холмы одеял и минуя выступы и впадины рук, ног и подушек, наконец, добираясь до холмистой местности лица, щекоча кожу и добиваясь желаемого: люди открывают глаза и довольно улыбаются. Этим утром лучи не выглянули, и никто не ворчал ни на жару, ни на холод, ничего не подарила природа, все остались довольны. Небо затянулось промозглой дымкой, воздух был холодным, но пространство дышало крепкой свежестью, и кое-где сквозь серую завесу пробивались, выделяя на мокром асфальте причудливые пятна, пучки света. Веко со слепленными густыми ресницами поднялось вверх, потом опустилось вниз, выпуская наружу сонный, несформировавшийся взгляд. После того, как мозг получил размытую картинку, веко, распрямляясь, начало уходить вниз чуть быстрее. Затем опять поднялось – еще быстрее, картинка в мозгу приобрела более четкие очертания, а веко перемещалось вверх и вниз совсем быстро, как конвейер на производстве, четко повторяющий одни и те же действия. Взору проснувшейся девушки предстала окутанная бархатным полумраком комната, светящаяся матовым светом белая мебель, самая уютная картина мягкого дома, которая когда-либо могла появиться в жизни. Уют и безопасность наполняли комнату, сюда хотелось вернуться, и просыпавшиеся здесь люди каждое утро ощущали текущее по телу сильным потоком чувство уюта и гармонии, возникающее в груди и разливающееся по сосудам рук, ног, живота и головы.
Невнятный шум пробился сквозь толстую завесу слуха, с каждой  секундой становившийся четче и ярче, наконец, окончательно взбудоражив сонное сознание. Девушка села, откинув волосы с лица и недоуменно оглядевшись - от сна не осталось и следа, а шум стал громче и теперь звучал в отчетливой ритмической форме, напоминающей праздничный марш. Девушка поднялась с кровати и подбежала к окну, забрав торчащие во все стороны длинные каштановые волосы в хвост. Висящая на ее хрупкой фигуре мужская рубашка лишь подчеркивала изящные очертания тонких запястий, рук и ног. Она не была худощавой и костлявой, но легкой, как перышко, и все ее движения были словно вырваны из балетной партии или срисованы парой небрежных мазков с изящных, но сильных взмахов лебединых крыльев.
Небо затянулось паутиной пасмурных туч, но самый настоящий праздник разлился по улицам теплыми волнами. Вся Хауптштрассе заполнилась людьми в цветной одежде, кричащими и машущими вслед процессии, ритмично шагающей под тот самый марш, который разбудил жителей ни одной маленькой светлой квартирки. По обеим сторонам процессии ехали дерзкие энергичные велосипедисты с флажками на руле, звонили и бибикали; в первых рядах тротуарной толпы прыгали, кричали и визжали дети, держа за руку заботливых улыбающихся мам в осенних шарфах. Радость подогревала воздух, а дождь, проливавшийся на толпу уже два раза, окрасился в радугу и растворялся, падая на асфальт, заставляя серую дорогу на короткое время сиять всеми возможными цветами. Царил мир. Девушка, наблюдавшая из окна, улыбалась. Парень, тоже разбуженный шумом, обнял ее сзади и поцеловал, приветствуя. Оба рассмеялись. Мы так долго спали, - подумал он, а она услышала, - посмотри, уже закат…
И правда, лучи солнца разорвали пелену туч на горизонте, и несколько неловких лучей пробились во вновь образовавшуюся дыру, окрасив толпу внизу в ярко-оранжевый и нарисовав на асфальте причудливые тени.
Теплые матовые волны радости внезапно разорвал резкий стук в дверь.
Соседка, ничего не подозревая, тоже радовалась празднику. Она поставила чайник, положила еду собаке, и пес довольно захрустел кормом, виляя хвостом. Вдруг потолок глухо содрогнулся, как будто соседи на верхнем этаже уронили что-то массивное. Глухой удар, затем крик, а потом все стихло. Соседка решила, что опять делают ремонт, но крик звучал слишком неестественно, поэтому напуганная женщина поднялась по темной лестнице проверить и ахнула: дверь распахнута, людей нет, из дверного проема виден угол ковра и распростертые на полу... волосы. «Боже мой!» - всплеснула руками соседка и неуклюже побежала в квартиру, чтобы ахнуть еще громче: на ковре, украшенном свежими пятнами крови, с остекленевшим взглядом лежала молодая девушка, по всей видимости, мертвая, напоминая прекрасный сорванный цветок, не успевший засохнуть. На бледном лице краснели алые капли, взгляд расширенных от ужаса глаз замер, белые кудрявые волосы рассыпались во все стороны, от угла ковра и окрестности головы до груди и запястий, окрасившись у кончиков в глубокий  кровяной оттенок. Но соседка снизу была не промах: оба ее сына, давно съехавшие из ее дома, бывало, в отрочестве вытворяли такое, что приходилось прижимать бесенят к ногтю, а не каждая женщина может обуздать двух здоровых молодых и бестолковых парней. Соседка, будучи бабой, что надо, не стала дрожать и плакать над телом, как подобает любой среднестатистической женщине в шляпке и белым платочком, а, оглядевшись и не обнаружив виновника торжества, быстро попятилась назад ко входу и, захлопнув дверь,  без лишних движений и паники побежала в свою квартиру и вызвала почти тотчас же примчавшуюся полицию. Из машины с галдящей мигающей сиреной вышли двое, один приземистый и хорошо сложенный, с жестким «ежиком» прически, другой худой, бледнокожий и сутулый с жиденькой шевелюрой и угловатой походкой. Оба проследовали в дом и поднялись в указанную квартиру. Совершили стандартные процедуры осмотра места преступления, поначалу осторожно осмотревшись вокруг с оружием наготове, но убийца успел скрыться; допросили соседку, звонившую по телефону; она сказала, что в квартире постоянно жил один мужчина, но девушку эту она видит впервые. «Много их у него было», - говорит. Полицейские переглянулись и отпустили соседку. Один из них покачал головой. «Нет», - сказал,  - «Не похожа она на того, кто мог убить человека; живет в этом доме несколько лет с двумя собачками,  руки у нее не сильные и взгляд абсолютно пустой, не способен человек с таким взглядом на убийство», - резюмировал полицейский с короткой черной шевелюрой и похрустел костяшками пальцев, раздумывая. «Но нам непременно нужен обвиняемый!» - возразил худой и сутулый, принявшись рыться в сумке в поисках бумаг, - «Обитатель этой квартиры сбежал, но нам по протоколу обязательно нужно кого-то привести, иначе минус дело, иначе уволят… ты помнишь, как в прошлом месяце нашли в реке мертвого старика – сразу минус дело, а в позапрошлом девчонка пропала – похищение, не нашли и снова минус дело… Мне еще одного минуса не надо, не хочу потерять работу, так что надо срочно найти обвиняемого» - продолжал худой. Его речи напоминали жужжание мухи над ухом, но его напарник с черным «ежиком», несмотря на  раздражительное звучание речей, утвердительно и задумчиво кивал, пытаясь отыскать в уме другой выход и не находя его. Наконец, черненький вздохнул и остановил порядком поднадоевшие речи худого взмахом руки, и затем указал на дверь. Оба направились на угольно-черную лестничную площадку, куда попадали только редкие лучи солнца, и темное пространство разбивалось на равной ширины черные и желтые полосы, так что фигуры незадачливых полицейских окрасились в необычные матовые тона послеполуденной светотени.   
Дверь одинокого мужчины средних лет, обитавшего на этаж ниже, пропустила сквозь себя звук оглушительного стука, но осталась на месте: жильца не было дома. С каждой новой пустой дверью лица полицейских делались все более кислыми и разочарованными, но, наконец, одна из дверей соизволила поддаться, и на лестничную клетку хлынул поток света, а в дверях появился полусонный парень в белой майке и клетчатых трусах, и недоуменно выглядывающая из-за его спины напуганная громким стуком девушка. Окунувшись во мрак лестницы, полицейские выглядели как два трубочиста, их кожа стала темнее, а от формы потянуло характерным запашком купе поезда дальнего следования. Заполненная светом квартира молодой пары нелепо оттеняла каждую линию черных фигур полицейских, отчего худой даже смутился и ссутулился еще больше.
- Чем могу быть полезен? – дружелюбно спросил парень, когда полицаи зашли в квартиру.
- Герр… Джерард Хоффман, так? – худой начал говорить, неуклюже заглянув в бумаги и найдя нужную фамилию,  - вас разве не оповестили?
- Нет…
- Странно, ведь вас должны были оповестить о том, что вы арестованы, - нахмурился худой, пока напарник согласно кивал на заднем плане, - сегодня ваше дело начато, и на время дальнейшего развития дела вы должны быть помещены под стражу в областную тюрьму…имени…ах, какую же там…неважно, - продолжал худой, делая вид, что очень увлечен бумагами, когда как с лиц парня и девушки медленно стекали дружелюбные выражения, сменившись недоуменными и отчаянными масками.
- Но Джерард ничего не совершал! – воскликнула девушка и ухватилась за руку парня.
- К сожалению… фрау Сиглинд Хоффман, - худой еще раз заглянул в бумаги, - мы сами ничего о вашем деле не знаем, мы уполномочены только исполнять обязанности, и все вопросы вы сможете задать в отделении тюрьмы или же адвокату или судье… Прошу следовать за нами, герр Хоффман, и не сопротивляйтесь, иначе мы будем вынуждены принять меры...
Джерард Хоффман побледнел и замер, держащая его за руку подруга ощутила под ладонью испарину, которой покрылась его кожа. Потом медленно отстранил от себя руку девушки и деревянным шагом пошел вперед, к шкафу. Затем достал оттуда свежевыглаженные брюки, рубашку и такими же деревянными движениями оделся. Взгляд у него стал остекленевшим, как и у мертвой девушки в квартире; худой полицейский заметил странное сходство этих взглядов, и ему стало страшно, но он сдержался и кашлянул, приложив кулак ко рту. В тот же момент Джерард неестественно содрогнулся, верхнюю часть тела его передернуло, и он закашлялся, словно пребывал в сильнейшем приступе астмы. Он бил себя кулаком в грудь, но кашель не прекращался; тогда полицейские взяли его за руки и повели из квартиры. У Джерарда не было сил сопротивляться, он кашлял, и кашель прекращался только изредка. Девушка безмолвно наблюдала эту сцену, с расширенными от ужаса глазами и, приложив дрожащие руки ко рту, а потом, когда процессия уже скрылась в мрачной темноте лестничных пролетов, почувствовав внезапный позыв естества, напоминавший тошноту или рвоту, тоже закашлялась и попыталась запить водой, снова кашляла, снова запивала водой. Раздирающий грудь и сдавливающий голову приступ прошел только часа через два, но в горле осталось постоянное першение, как бывает при затяжной простуде. Девушка знала, что от этой болезни не избавиться эвкалиптом, и грудь ее сжималась, непроизвольно задерживая дыхание, а голова становилась тяжелой.
***
Следующий день начался так же, как и предыдущий, сырой пасмурностью, но за окном не переливались волны шума радостной толпы, а солнце не пробивалось сквозь однотонную корку туч. Воздух стал тяжелым и давил на спину, голову, плечи. Сиглинд проснулась, но веки не поднимались и не опускались, а оставались плотно закрытыми. Она не хотела просыпаться, надеясь, что все произошедшее вчера окажется сном, но роковые голоса звучали у нее в голове, словно дуэт отбойного молотка и пронзительного визга трубы: «…вас должны были оповестить о том, что вы арестованы…прошу следовать за нами, и не сопротивляйтесь…».  Она не хотела принимать действительность, но пришлось;  легкий воздух превратился в тяжелый деготь и медленно стекал по плечам; она заставила себя встать. Ее беспокоил легкий кашель, но она не обращала внимания; бегло позавтракала, рассеянно переставляя посуду и чайник, осознавая необходимость этих действий, но не желая их совершать, потому что нечто другое двигало ею; ее мысли были целиком там – в тюрьме на пустоши с ее возлюбленным, и блуждали в поисках, не находя ничего, натыкаясь на заборы и вывески, одновременно пытаясь найти справедливость и причину ареста, но отчаяние глухим ударом молота регулярно било по сознанию, и картинка сотрясалась... Сиглинд накинула одежду, легкое пальто, обувь и выбежала из подъезда словно в полубезумии; ехала на трамвае, шла пешком сквозь суетящийся спешащий город вплоть до полицейского отделения, куда увезли Джерарда. Улица представлялась идеальным потоком жизни, где каждый выполнял свое дело, и, если бы какое-нибудь происшествие нарушило мерный ход событий на улице, то выполняющие свою функцию люди не обратили бы внимания, а просто двинулись дальше. Если кто-то хочет что-то найти в бешеном дрифте жизни, он обречен сойти с ума – все идет своим чередом, все течет, и твой выбор только в том, следовать ли за потоком или умереть в нем. Сиглинд бежала по улице, выдыхая горячий воздух, видя перед собой расплывчатые фигуры. На нее надвигалось синее здание в три или четыре этажа, которое постепенно приобрело более отчетливые очертания. От мусорных баков за углом несло неприятным запашком, но Сиглинд не обратила внимания, и ворвалась внутрь сквозь дверь, как птица в клетку. Клетка золотой не была: обшарпанные стены, старый скрипучий паркет, пыльные окна с металлическими, нетронутыми временем, решетками, забытый стенд для объявлений на стене. Пока Сиглинд бежала по улице, солнце успело разогнать облака, и теперь падало сквозь решетки на темный пол, оттеняя его синим, пылинки переворачивались и летали в луче, ровной полосой выходящим из единственного открытого окна. Стоящий у ресепшена человек в шляпе обернулся на Сиглинд.  Легкое недоумение появилось на его лице, но заинтересовало его не сбивчивое дыхание и ярко выраженное отчаяние на лице, а необычно легкая и изящная внешность девушки. Она бежала как летела, движения рук и длинной шеи напоминали о взмахах крыльев, одежда пастельных тонов дополняла и заканчивала образ. Грудь почти незаметна, но как сильно выделялись тонкие запястья, лодыжки и огромные голубые глаза, в которых блестящей на солнце водой собралась вся боль и грусть этого мира? Недостаточно легкая для бабочки, недостаточно сильная для лебедя, но призрачный, постоянно волнующийся нерв, готовый в любой момент выдернуться из пространства… Человек в шляпе задумчиво пожевал сигарету.  Сам он был широкоплечим, высоким и твердым, как земля. Поверхность решительно не отпускала его от себя, ходил он быстро и тяжело, будто ноги притягивались к полу магнитами. Его взгляд пробегал по угловатым, но плавным изгибам тонкой фигуры, изучая каждый миллиметр; это не был взгляд вожделенного желания, но – эстетического наслаждения, осторожного и медленного прикосновения к поверхности тончайшего фарфора.    
Сиглинд подбежала к ресепшену, встретив усталый взгляд  сотрудника полиции.
- Здравствуйте, что-нибудь известно по делу Джерарда Хоффмана? – спросила она слабым, блеклым голосом, украдкой покосившись на человека в шляпе. Тот невозмутимо стоял рядом и продолжал дымить, изучая девушку глазами.
- Так-так-так… Хоффман…Находится под стражей, ведется следствие… - начал бубнить полицейский.
- В чем его обвиняют и кто? – голос Сиглинд сильно дрожал, еще чуть-чуть, и он перейдет на крик, - Он никогда не шел против закона! Ничего не делал!
- Материалы, касающиеся следствия не подлежат разглашению никому, кроме ведущих дело лиц… - продолжал полицейский: выдача одних и тех же фраз людям разных степеней расстройства настолько вошла в привычку, что подавалась на выход автоматически. Полицай уже не замечал,  что именно говорит,  он мог сказать другую фразу столь же бюрократичного стиля и не заметить; люди, слишком долго сидящие в офисах, со временем больше не думают о словах, забывая об их важности; недостаток разнообразных ситуаций и занимательной работы постепенно сказывается на живом мышлении, убивая творческое начало, без которого работающая с помощью эмоциональных механизмов структура мозга не функционирует быстро и эффективно; каналы закупориваются, процесс зацикливается на одной мысли, развитие останавливается, и живой когда-то человек превращается в механизм, шестеренку системы без имени. Достойно ли ощущать себя частью чего-то большего? Может быть, но человек никак не способен работать не по-человечески в качестве безымянной детали, которую легко заменить. Нет: можно сделать новую гайку, но никогда невозможно воссоздать человека, другого такого же, с его характером, опытом, логическими заключениями и уникальным восприятием; если вы сторонник формальной логики, возьмите все характеристики, присущие отдельной человеческой жизни – а их немало – и посчитайте количество комбинаторных перестановок по известной формуле и только попробуйте потом сказать, что человека – даже узкопрофильного специалиста – можно заменить другим с абсолютно точно таким же мышлением. Многим люди кажутся одинаковыми, но, разговаривая с  человеком, вы никогда не познаете глубину его переживаний;  вы только отчасти можете понять, какую борьбу с какими демонами своей жизни он ведет; вы едва ли будете способны присмотреться к нему со всех его сторон, оттого ошибаются те, кто судит личность по одной, двум, трем неосторожным ошибкам; узнать кого-то и помочь ему раскрыться и найти истинного себя вы можете только на протяжении  всей вашей и его жизни, и, отталкивая человека за одну-единственную неточность, вы рискуете потерять множество… чего? На этот вопрос вы сами себе ответите, да вы даже не знаете, какой стороной повернется к вам жизнь. Любой человек проходит путь образования себя – от неопытного новичка до умело бросающегося красивыми фразами эксперта, но – настоящего знатока своего дела, у которого есть характер, стиль, и чем больше у вас опыта, тем ярче и выраженнее ваш стиль мышления, тем больше он отличается от остальных и постепенно начинает перетекать в воплощение искусства, чистую энергию – в то, чем вы занимаетесь. Но люди среди бесконечной суеты своего существования постоянно забывают о самом важном – самообразования, воспитании в себе личности, предпочитая остановиться на животной части процесса и полагая процесс развития законченным. Чуть-чуть усилия, и этот несчастный коп стал бы самым уважаемым полицейским в отделении и исполнил свою самую сокровенную мечту, потому что обладает даром невероятного равнодушия ко всему происходящему, и при талантливом совмещении равнодушия с четкими, как поставленный удар боксера, поступками, парой мазков недоступного имиджа и щепоткой логического мышления, пусть и при наличии ненависти к остальному миру, он бы с блеском построил карьеру полицейского. Но   его - экземпляр, сидящий за ресепшеном, - что-либо, может быть, и вырвало бы из мутного густого водоема действительности, но явно не страдания типичной девушки очередного несправедливо загремевшего в тюрьму парня.
- Но… вы не можете! – Сиглинд сорвалась и закричала, - я его жена, скажите мне, в чем его обвиняют, я знаю его очень давно, у Джерарда никогда не было проблем с законом! – слезы брызнули из ее глаз, она вытерлась рукавом, закрыла лицо руками и зарыдала, перемежая всхлипы хриплым кашлем. Полицай поднял на нее равнодушный взгляд, напоминающий взгляд пасущегося в солнечный день скота.
- Девушка…
Человек в шляпе в один момент оказался рядом с Сиглинд и мягким, но настойчивым движением, как дым обволакивает пространство вокруг головы при курении кальяна, обнял ее за плечи, а она, продолжая рыдать, уткнулась ему в грудь, но почти сразу успокоилась и подняла на него глаза.
- Фрау Хоффман, пожалуйста, успокойтесь, я знаю подробности вашего дела, - сказал мужчина мягким бархатистым голосом, - пожалуйста, пойдемте ко мне в кабинет. Я смогу вам помочь, а заодно приготовить чашечку горячего кофе. И не обращайте внимания, пожалуйста, на равнодушное поведение наших рядовых сотрудников, они привыкли…
Человек в шляпе, продолжая обнимать фрау Хоффман за плечи, проследовал с ней в кабинет. Во взгляде полицейского на ресепшене ничего не изменилось, и он продолжил пялиться в свой айпад.
***
- Давай,  двигай.
Его сильно толкнули в спину, так, что он чуть не упал, и захлопнули за ним дверь. Здравствуй, новый милый дом. Джерард сжал зубы, с бледным лицом, сильно контрастирующим с темными волосами, двинулся мимо столовых рядов с обедающими заключенными. Над столами стоял гвалт голосов, среди которых попадались разные – от «приблатненных» и совсем «блатных» разговоров до ровных обычных и даже чрезмерно спокойных. Если бы мог, Джерард заткнул бы уши. Он не хотел здесь находиться и испытывал нечто среднее между страхом, злостью и отвращением чуть ли не к каждому элементу пространства. Воздух дрожал. Джерард старался казаться максимально равнодушным и спокойным, но сидящие за столами люди пугали его и заставляли мышцы становиться деревянными: эти люди – психически неуравновешенные преступники, никто не знает, что они могут выкинуть в любой момент.  Джерард даже не подумал, что некоторые попали сюда по ошибке, как и он сам. Хоть все носили одинаковые оранжевые комбинезоны, различия между людьми чувствовалось больше, чем между прохожими на улице, одевающимися каждый по последним трендам, но выглядевшими слишком одинаково.  На лицах отчетливо проглядывались отпечатки различного опыта, не самого счастливого и удачного. Лицо Джерарда было пустым и белым, как мел – никогда не имел проблем с законом и теперь угодил в совершенно иную среду, чтобы тоже получить отпечаток. Иммунитет подавал сигналы, каждая мелочь выбивала парня из колеи.
Джерард деревянным шагом проследовал в очередь, чтобы забрать обед. Косился на стоящих рядом людей, судорожно вцепился в край подноса, чувствуя тошноту. То ли воздух был сухой, то ли психологическое состояние Джерарда оставляло желать лучшего, но парень едва сдерживал рвоту и старался не смотреть на кашу.
Впервые в жизни он почувствовал удушье. Сзади и спереди стояли незнакомые люди, готовые, как ему казалось, в любой момент напасть, ударить, заколоть и убить; сверху вниз с верхних ярусов на столовую смотрели надзиратели, зорким взглядом готовые обнаружить любое нарушение и предотвратить его. Джерард кинул взгляд наверх. «Правильно ли я двигаюсь? Приемлемый ли у меня взгляд?» - судорожно думал парень. Сердце его лихорадочно стучало, а в горле першило сильнее, - «Правильно ли я ставлю ноги? Достаточная ли у меня длина шага? Черт, если они посадят меня в карцер за что-нибудь…» - Джерард чувствовал, что сознание плыло. Он не выдержал и тихо кашлянул в кулак. Никто не обратил внимания, очередь продолжала медленное движение. Джерард сильно удивился, он весь покрылся потом, до того боялся кашлять; но потом заметил, что здесь кашляли многие. Почти на каждом углу все то же раздражающее сиплое першение или приступы у особо энергично проявляющих себя заключенных. «Их всех здесь мучает удушье», - подумал Джерард, - «И теперь я – такой же».
 Очередь Джерарда закончилась, и он деревянной, нарочно контролируемой походкой, полагая, что так правильнее, направился к свободному за столом месту. Будучи слишком сосредоточенным на длине шага, скорости ходьбы и выражении лица Джерард не заметил идущего прямо навстречу другого заключенного – невысокого короткостриженного брюнета с бледной кожей и диким выражением лица. Шрамов через глаз или подбородок у него не было, но лицо его без того было жестким и перекошенным, оттого вызывало немедленное отторжение и желание на него не смотреть. Не замечая ничего вокруг, Джерард столкнулся с заключенным. От неожиданности Джерард не успел среагировать и поймать горячий чай и кашу, заляпавшие неудачливому новому знакомому весь комбинезон. Лицо пострадавшего перекосилось от злости, и он, не обращая внимания на испорченный обед, который жег его кожу в незакрытых одеждой местах, взял Джерарда за футболку и поднял на пару сантиметров над землей, невероятно злобным, полным ненависти взглядом заглянув в остекленевшие глаза парня. У Джерарда перехватило дыхание, он чувствовал, что задыхается, и начал кашлять.
- Смотри, куда ты прешь, гнида! – прошипел облитый обедом преступник. Между делом, за сценой наблюдала вся столовая. Кто-то исподтишка, кто-то делал вид, что не видит, но у всех – молниеносная реакция на любое изменение пространства. Надзиратели увидели инцидент еще до того, как он случился, то ли интуитивно предполагая, то ли будучи очень расчетливыми.
К месту происшествия начали подходить другие заинтересованные заключенные.
- Эй, эта мразь на тебя наехала?
- Да он меня своим обедом облил!
- Вот гнида!
Джерарда с усилием уронили на землю, но он не мог сопротивляться – задыхался и кашлял, и еще больше настигло его удушье, когда воздух выбили сначала из легкого, потом из живота, так, что глотку и пресс свело судорогой, и воздух остановился, не в силах ни войти, ни выйти. Джерард продолжал кашлять, углекислый газ бесполезными усилиями исторгался из его груди, а удары продолжали приходить, то в грудь, то в живот, то в спину; Джерард не мог больше терпеть, но он не мог это и остановить; зачем на верхних ярусах стояли надзиратели, если они даже не пытаются предотвратить беспорядки между заключенными, а только посмеиваются и высокомерно улыбаются, с нескрываемым интересом наблюдая за происходящим… Парень попытался закрыться руками и ногами и застонал. Последний удар пришел в затылок; сознание покачнулось и начало падать в бездну; но его оттуда с усилием выдрали, резко дернув за волосы. Половину бледного лица исполосовал темно-алый след кровоточащего носа; самый первый след в жизни Джерарда.
- Слушай сюда, скотина, - словно сквозь толщу воды донесся до парня приглушенный голос, - в этом месте у тебя либо есть те, кто тебя защищает, либо нет. Твоя банда. У тебя ее нет. Первый день, и уже успел напороться на неприятности. Невнимательный сосунок. Живи дальше, гнида. Но разуй глаза и смотри в оба. Сожми очко и смотри в оба. Из-за своей тупости и невнимательности ты чуть не сдох. Как ты вообще прожил…сколько там тебе? Двадцать? И ни одного сломанного ребра? Скажи спасибо, что ты вообще жив, - под громкий аккомпанемент кашля.
***
На этот раз человек в шляпе и Сиглинд встретились в квартире, где он принимал пациентов. Бледная и измученная, выглядевшая еще тоньше, чем раньше, Сиглинд зашла в комнату и осмотрелась. Окна закрывали тяжелые темно-алые, скорее, пурпурные, бархатные шторы, оттого в комнате было всегда темно. Свет поддерживался лампами-канделябрами, стилизованными под старину, в углу комнаты стоял стол, пенал с ручками, лежали бумаги, а посередине гордо возвышались красное бархатное кресло и маленький диванчик напротив. Сиглинд осторожно опустилась на него и подняла выжидающий взгляд на человека в шляпе. Тот повесил пальто на вешалку при входе, снял шляпу, сел в бархатное кресло, переплетя пальцы в ожидании вопросов.
- Скажите, что с делом Джерарда? – обеспокоенно спросила девушка. Она мелко дрожала, дрожала с тех пор, как полицейские объявили, что ее парень арестован, и не могла с этим смириться. Сознание ее еще могло функционировать , реагировать, подавать сигналы к воспроизводству звука, но с другой постоянные волны чувств накрывали ее с головой, она не могла уйти или убежать – это возникало в ее сердце непроизвольно, и единственное, что она могла – плыть по течению с чужой помощью.
- Пока ничего нового я вам сказать не могу, - вздохнул человек в шляпе, - в наше время очень много дел заводится, таких же, как у него, и не двигается дальше. Я участковый врач и могу наблюдать за тем, как работает эта система.  Множество людей попадает под стражу – вначале по понятной причине, а потом, когда начинаешь задавать конкретные вопросы – встречаешь лишь уклон от ответа или бюрократическую несуразицу. Если системе необходимо съесть человека, то она его съест. И не посмотрит на закон. Закон – это условность для системы.
- Что же теперь с ним будет? – вопрос, заданный слабым голосом с  интонацией угасающей надежды на лучшее.
- Если скрывать правду, то я бы сказал, что делу будет дан ход, найдутся судья, прокурор, адвокат, и произойдет суд, на котором окончательно решится судьба нашего с вами общего знакомого. Но, если честно, я бы сказал, что прокурора искать – полгода, если не больше, адвоката – год, судью – а у них такая очередь…знаете, я бы не надеялся, что что-то произойдет раньше, чем лет через пять или десять. Для корректного функционирования системе нужен материал, с которым она работает, и этот материал – преступники, а когда преступников не хватает, под опалу может попасть кто угодно. Знаете, фрау Хоффман, что я думаю о людях? Я думаю, что они недостаточно хорошо понимают, где родились, если родились в безопасности, в любящей семье, которая готова прокормить ребенка так, что он чуть ли не лопается и начинает напоминать воздушный шарик. А дети всегда уподобляются родителям, они – как зеркало, и если родитель хочет, чтобы его ребенок выжил в этом мире, он должен научить всему: доброте и жестокости, а не только доброте, и не, упаси боже, слащавой любви – отраве, которой с детства матери пичкают детей. Каждый человек, вырастая, сосредотачивается на своем эго и считает, что целый мир ему обязан; напротив, немногие же вежливы и полагают, что именно они обязаны миру, и любую возможность, любое воспоминание, любой дар жизни ценят как благословение и возносят его значение до небес. Первые критикуют, вторые благодарят. Первые бревна не видят в своем глазу, а вторые ищут соринку даже в кристальной чистоте. Ты можешь принять любое мировоззрение, пройдя через школу жизни, но жизнь всегда - всегда! Будет хитрее тебя. Она повернет все так, чтобы застать тебя врасплох, потому что она коварна, хаотична и неподвластна контролю, а ты, человек, хоть сколько-то умеющий думать, мечешься между небом и землей, наукой и религией, правильным и неправильным, опасным и безопасным, не в силах найти правду, отрицая и принимая смыслы, пропуская через мозг водоворот бесконечного бессмысленного хаоса. Если ты считаешь, что можешь взять свою судьбу в свои руки – знай, ты уже это сделал одним лишь своим решением, ибо нередко землетрясение может произойти на одном конце света из-за взмаха крыла бабочки на другом. Ах. Что-то я отвлекся, - улыбнулся человек, уже без шляпы, - дорогая фрау Хоффман. Я ничего не могу сказать вам о деле вашего мужа. Может, оно продлится один год. Может, лет десять. Может, он никогда не выйдет из тюрьмы: система работает непредсказуемо. Но одно я знаю точно: вы больны. Вы больны, и вам необходимо вылечиться от болезни.
Фрау Хоффман  все это время смотрела в одну точку невидящим взглядом, и, услышав последнюю фразу, молча кивнула.
Доктор произносил слова и фразы почти автоматически – в конце концов, он эксперт своего дела, и мог пеленой красивых слов занавесить страшную действительность, в глаза которой сейчас смотрела юная девушка, но не только. Он даже толком и не знал, зачем придумывать гибкие интерфейсы, красивые слова, почему бы сразу не сказать так, как есть? «Я не знаю, и разобраться с этим можете только вы, придумав себе систему и начав действовать в ней». Но… она ему нравилась. Фрау Хоффман ему нравилась. Он еще немного хотел полюбоваться на ее очертания, груди, хрупкие плечи, запястья, бледное лицо, прежде чем вся эта красота превратится в безжалостного убийцу, не ведающего рассудка, - в альтерэго. Она нравилась ему именно такой и именно сейчас – бледная, хрупкая, словно фарфоровая статуэтка, на протяжении вечности ждущая оловянного солдатика. Он хотел навсегда запечатлеть этот момент и разглядывать, разглядывать не имеющие конечного приближения линии ее тела, бледную кожу, невзрачную, но изящную одежду пастельных тонов… Ему хотелось увидеть ее обнаженной, но он находил в этом своем желании столько пошлости, что даже не смел давать ему ход, - она была как есть – одетая – бриллиантовая и красивая, и ничто не могло нарушить образа; он хотел, чтобы весь ход жизни замер, оставив его в этой картине; но жизнь коварна. Она хочет изменения и дискомфорта, она постоянно потешается над тобой, наблюдая, как ты беспрестанно мечешься по клетке в попытках найти что-то по-настоящему важное. Знаете забаву «один, три, четыре»? В живом уголке было трое свинят, и на них висели таблички с номерами «один», «три» и «четыре». Когда вновь пришедшей группе дали задание найти всех поросят, группа очень долго искала «второго», даже не подумав, что его не могло существовать вовсе. Точно так же некоторые люди мечутся по ограниченной территории в поисках смысла жизни, не подозревая, что его может и не быть…
Фрау Хоффман всем своим видом задавала вопрос «что мне делать», оставаясь замечательно хрупкой и беспомощной, поэтому человек без шляпы не замедлил с ответом.
- Фрау Хоффман, вы должны забыть все, что случилось с вами и вашим мужем. Точнее, забыть, что у вас когда-то был муж. Фрау Хоффман, вы больны, потому что вы не можете стереть его из памяти, и никогда не сможете, если кто-нибудь вам не поможет, - доктор многозначительно улыбнулся и продолжил, - фрау Хоффман, вы должны забыть о нем, забыть совершенно, вырвать с корнем дерево любви, которое вы так долго выращивали в душе и сердце… выздоровление наступит не сразу, но это единственный способ, который может вылечить вас от болезни.
Она убежала от него в слезах, не в силах более выносить происходящего. С того самого дня ее голову словно сдавливали невидимые тиски. Голова могла в любой момент лопнуть, но почему-то не лопалась и оставалась целой, а фрау Хоффман готова была отдать многое за то, чтобы прекратить пытку. «И единственный способ она отвергла», - подумал доктор, закуривая сигару. Дым поплыл вокруг него, мимо него, обволакивая разум и погружая в сладкую полудрему. Человеку без шляпы было достаточно и того, что произошло – возможность наблюдать  фрау Хоффман, словно какую-нибудь картину, ее утонченные черты и фигура полностью удовлетворяли доктора, отодвигая все проблемы фрау Хоффман на задний план.
Под вечер она позвонила. Дрожащим голосом сообщив, что приступы не прекращаются и что доктор прав: она должна попытаться забыть мужа. Человека без шляпы не интересовали ее переживания, но мысль о том, чтобы еще раз увидеть ее и насладиться видом, не давала ему покоя, поэтому он продолжал отвечать на звонки. Она рассказывала, что сначала заставляла себя постоянно заниматься каким-то делом, чтобы отвлечься от навязчивых мыслей, но они продолжали крутиться в голове. И тогда она поняла: чтобы полностью избавиться от приступов, нужно забыть про любовь к самому близкому человеку, вырвать ее с корнем из души, с жестокостью и беспристрастием смотреть на мир и на мужа, словно он всегда был посторонним, и его судьба ее никак не интересовала. Каждый день она старалась думать не о нем, а о чем-то другом, о деле, которым занимается сейчас, но этого было мало; она звонила доктору и говорила, что выбросила все его фотографии, вещи;  но забыть его не могла. Она переехала в другой район города, в другую квартиру, где все было абсолютно новым и незнакомым, но одиночество мешало ей пересилить себя. Тогда она решила пойти дальше, стала ходить по клубам, употреблять алкоголь, наркотики и встречаться с мужчинами-на-одну-ночь. Ни бесконечная занятость, ни случайный секс эффекта не давали; она продолжала вспоминать о муже и о счастливых воспоминаниях, которые были у обоих, и продолжала кашлять. Человек в шляпе звонил и спрашивал о дате следующего сеанса, но она говорила, что пока необходимости в них не испытывает. Доктора печалило отсутствие встреч, но он восстанавливал в памяти картинку бледной голубизны ее рук и ног, лица, пастельной одежды, мерцающий, призрачный образ, так захвативший его, и ненадолго удовлетворял голодающее чувство прекрасного. Тем временем, фрау Хоффман, не в силах отвлечься от огромной волны мыслей и переживаний алкоголем, наркотиками и случайным сексом, решила найти новую точку приложения своего внимания. Искала она достаточно, среди разных людей, в разных местах, но смогла найти достойного человека, заинтересовавшего ее лично и глубоко, которому она позволяла, показывала и рассказывала больше, чем обычным любовникам. Они проводили время вместе, ездили на природу, ходили в рестораны и кино, сидели дома и играли с огромным сенбернаром… Множество ярких моментов  заставило приступы исчезнуть, но они возвращались вместе с воспоминаниями о прошлой жизни. Чаще всего ночью: ей снились кошмары, она просыпалась в холодном поту и кашляла. Она боялась, что ее новый возлюбленный обнаружит болезнь, и решила позвонить доктору, прямо посреди ночи. Он не спал и ответил на звонок с некоторой радостью в голосе. Она сказала, что приедет сейчас, тихо собралась и уехала, оставив новому возлюбленному записку. Человек без шляпы встретил ее радушно, с мягкой улыбкой и извечной сигарой в зубах. С момента их последней встречи она не изменилась ничуть, но теперь выглядела чуть сильнее, увереннее, опытнее… Без особого интереса слушая ее рассказ, он наблюдал за ней, отмечая малейшие изменения. Руки более сильные и жилистые, на лице больше морщин, но уголки губ приподняты – значит, она часто улыбается. Глаза красные – после очередной бессонной ночи кошмаров… Легко ухмыляясь, доктор затушил сигару.
- В итоге, вам лучше?
- Да, намного, - ответила она, но блекло и неубедительно. Человек без шляпы лишь усмехнулся.
- Но мне снятся кошмары! – воскликнула она, - днем я счастлива и приступов нет, но ночью…я часто не могу заснуть, - фрау Хоффман поежилась.
- Понятно, - ответил доктор, выпустив последнюю порцию дыма и откинувшись в кресле, переплетя пальцы. Он выглядел совершенно невозмутимым, как и при их первой встрече. Его спокойствие создавало ощущение безопасности, и в присутствии доктора Сиглинд чувствовала себя лучше.
- Что ж… - продолжил он, продолжая наслаждаться игрой плавных линий ее корпуса, бровей, бездонных глаз, шеи, бледных запястий… - вы двигаетесь в правильном направлении, но вам необходимо пройти последний этап вашего лечения. От этого зависит, выздоровеете вы или нет. Вы должны столкнуться с тем, что вас мучает, лицом к лицу. Сходите на свидание со своим бывшим мужем и скажите, что начали новую жизнь.
- Нет… - промолвила она и закашлялась.
- Вы должны, - доктор подошел к ней, сел рядом, взял ее руки в свои. Она задышала свободнее, ощутив приятную теплоту и расслабившись, а он пронизывающим взглядом заглянул ей глаза, подавляя беспокойство. Ничего страшного нет, ситуация полностью под контролем.
- Вы должны, иначе вы не избавитесь от кошмаров, это будет вечно преследовать вас. Послушайте меня, вы должны, - говорил он, чуть сжимая ее руки.
- Вы будете там со мной?..
- Нет. Но я буду наблюдать, так что вы можете успокоиться и вспоминать о том, что я рядом, когда почувствуете себя хуже.
- Хорошо, - она всхлипнула.
***
- Не прерывайте процесс, что бы он ни сказал, - человек в шляпе, одетый в коричневый твидовый костюм, дымил сигаретой и глядел сквозь смотровое стекло на серую безжизненную комнату для свиданий, где, теребя край шарфа, сидела в ожидании совершенно бледная и измученная фрау Хоффман.
- Бауман, вы уверены?.. – спросил у доктора штатный полицейский.
- Да, - ответил человек в шляпе и выпустил струйку дыма в воздух.
Наконец, дверь в комнату свиданий отворилась, двое полицейских ввели герра Хоффмана в наручниках и вышли. Фрау Хоффман мгновенно вскинула на него взгляд широко раскрытых глаз, и вмиг они наполнились страхом и ужасом; герр Хоффман выглядел  очень уставшим, смотрел мутно и исподлобья, на его лице виднелось несколько синяков, в том числе на щеке и под глазом. Левая рука поперек неглубоко перерезана, а еще он прихрамывал. Молча он подошел к стулу, отодвинул его и сел, также молча уставился на фрау Хоффман тучным тяжелым взглядом; ни радости, ни счастливых жарких объятий не было; фрау Хоффман поднесла дрожащие пальцы к лицу.
Повисла пауза. Никто из них не знал, что сказать. Она, пришедшая с конкретной целью, или он, вспомнивший о ней только потому, что она пришла. Несколько месяцев в тюрьме подействовали на его сознание, превратив предыдущую жизнь в сон, а моменты счастья – в размытые воспоминания, которых словно и не существовало.
Она собралась с духом и только вдохнула воздух, чтобы начать, но он ее опередил.
- Почему ты пришла так поздно? – мрачно поинтересовался Хоффман.
- Я… мне очень жаль…так получилось… - сбивчиво ответила Сиглинд.
- Тебе жаль? Тебе жаль?! – в его голосе дикая ярость, - да ты и представить не можешь, как здесь дерьмово! Представь: каждый день тебя избивают. Либо ты вынужден притворяться и играть в их игры, и тебя избивают за всю вашу банду. Или эти идиотские правила. Тебе нельзя улыбаться. Иначе ты проходишь специальную проверку, а потом сидишь в одиночной камере. И мыться можно только раз в две недели и под присмотром. На тебя нападают, тебя шантажируют, и за этим никто не следит. Иногда надзиратели захаживают к тебе в камеру поиздеваться над тобой просто так. Единственное, за что ты пытаешься цепляться – счастливые моменты твоей прошлой жизни. Вера в мечту. И что? После того, как меня забрали, моя мечта перестала появляться. Первое время я ждал, что ты скоро придешь… Но тебя не было одну неделю, вторую, третью… Что случилось? Предпочла найти кого-то другого? – его голос был жестким, даже едким, мерзким, пропитанным желчью.
- Я… - она не смогла договорить, принялась всхлипывать и кашлять. Закрыла рот рукой, но кашель пробивался сквозь пальцы, ее продолжало трясти. Доктор с тем же невозмутимым спокойствием наблюдал за этой сценой. Было какое-то особое очарование в спазмах ее корпуса; тонкие линии ее фигуры дрожали и дергались. Вошли двое полицейских и взяли ее под руки, хотя она пыталась вырваться, но напрасно; ее повели в приемный кабинет, где она должна была дождаться доктора и успокоиться; Джерард с гримасой безразличия наблюдал за тем, как ее выводили; болезнь стала его реальностью, срослась с жизнью, больше не вызывая эмоций.
- Я не смогла сказать ему, не смогла!.. – она рыдала и кашляла, кашляла и рыдала, а человек без шляпы обнимал ее, успокаивая и нашептывая. Она ощущала его тепло, но не чувствовала эти потоки, словно между ней и всем остальным миром воздвиглась ледяная стена. Грудь сдавливали спазмы, а ощущение отчаяния накрывало с головой, словно огромная цунами, и ничего больше среди этой темноты толщи воды не было видно.
***
В конце концов, Хоффмана выпустили из тюрьмы. Сиглинд, не пережившая свидание и вылечившаяся, продолжала страдать от приступов, не смогла скрыть болезнь от нового партнера и во всем призналась. Призналась, что отношения она строила не из-за любви, а для того, чтобы забыть Джерарда, и что сейчас разобралась в своих настоящих чувствах и больше не может их скрывать. Ее новый партнер ушел, но она почти не сожалела, хотя поначалу не выходила из дома, лежа в горячке и изворачиваясь на постели, не в силах прекратить душевную муку, которую сама же у себя вызывала. Доктор Бауман, тем не менее, находил происходящее все более интересным и захватывающим, и радостно попыхивал сигарой, разговаривая по телефону с Сиглинд. В какой-то момент человеку без шляпы стало скучно, и он решил надавить на начальство и отпустить Хоффмана, чтобы тот вернулся к любимой жене. У доктора горели глаза в ожидании появления практического результата: «Будут ли они жить так же, как раньше? Вылечится ли она? Никогда еще не встречал подобного прецедента…» - раздумывал он и предвкушал разговоры со своей пациенткой.  Когда Сиглинд узнала, что ее мужа выпускают из тюрьмы, она мигом приехала за ним, вызвала такси, позаботилась, сидела рядом и держала его за руку, видимо, стараясь загладить вину. Джерард смотрел вперед невидящим взглядом и почти ни на что не обращал внимания. У него продолжались приступы. Сиглинд вертелась во всех возможных колесах, и сама кашляла, но Джерарду становилось все хуже. Он целыми днями сидел перед телевизором или лежал на диване, будучи абсолютно равнодушным к миру. Сиглинд ходила за ним, как за инвалидом, подтирала, мыла, меняла белье… Несмотря на болезнь, она начала курить, и в свободное время дымила, стоя возле окна и смотря сверху вниз на улицу. Внизу бегали те же дети, ходили те же родители с колясками, бизнесмены с кейсами, спортсмены в костюмах и простые прохожие, но, если раньше они радовали глаз и вызывали лучшие чувства, то теперь Сиглинд их ненавидела. «Мелкие сосунки только раздражают», - думала она о детях. «Постоянно выпендриваются и стремятся унизить других за счет своего положения», - думала о бизнесменах, и так без конца – ничто в мире не радовало ее, даже сама природа оказывалась в чем-то виновной, выйдет солнце – слишком ярко, небо затянут тучи – слишком холодно… она не могла избавиться от тяготившего ее прошлого, да и причин для болезни больше не было, вот только ее муж больше не назывался мужем – скорее, мальчиком, да и то чрезмерно болезненным. Такое обычно случается с людьми, не имеющими эмоциональной силы. Они зацикливаются на одном событии, которое не дает им жить дальше, и весь мир превращается в адское колесо одного и того же напряженного чувства; да, нужно время, чтобы пережить травму, но и силы, чтобы сказать себе: «Это еще не конец!». Пусть сердце больше и не пылает, настанет день, когда оно вспыхнет вновь и погаснет, чтобы возродиться из пепла, словно феникс, и находить, находить лучшее, еще нераскопанное золото, которого немного в мире, но нужно знать, где искать… У этих людей таких сил не было, им казалось, что все уже закончилось, надежды больше не было…
Доктору Сиглинд на какое-то время поднадоела, поэтому он не отвечал на звонки, и все ее сообщения записывались на автоответчик. Человек без шляпы сидел в одиночестве, погрузившись в полумрак и равнодушно слушая ее телефонные излияния, задумчиво выкуривая сигарету за сигаретой. Теперь она присылала много сообщений, почти каждый день, но ничего нового на них не было: «Все становится хуже и хуже, Джерард очень злой и кидается на меня, но пока не распускал руки…» Ее образ прочно осел в его памяти, и необходимость во встречах отпала. Постоянные бесконечные сообщения с одинаковым содержанием начали надоедать ему, поэтому он однажды решил ответить Сиглинд, чтобы она перестала мучить его телефон.
- Добрый вечер, Сиглинд.
- Доктор!.. Добрый вечер! – ее голос звучал радостно, но вместе с тем нервно и отчаянно, -  наконец-то вы ответили! Мне…
- Я знаю, - он успел прервать ее объяснения, - я прослушал все ваши сообщения, но не имел возможности отвечать. Послушайте, вы должны уехать. Переезжайте в другой город, там вам наверняка станет лучше, и вы все забудете.
- Хм… Правда? Спасибо! – Сиглинд незамедлительно приняла его совет за правду и отключилась. «Черт возьми», - подумал доктор, - «Как же глупы люди. Я могу наговорить им что-нибудь и сказать, что это поможет, и они сразу предпримут попытку… даже не пытаясь выяснить, почему, чем это поможет, так ли это в действительности или хотя бы спросить о других подобных случаях… черт…» - он затушил очередной бычок, - «у меня ощущение, что люди хотят быть больными. Кто не хочет – тот стремится забыть о болезни и никогда о ней не вспоминает, как…» - мысль прервалась, и доктор деликатно кашлянул.
Она продолжала присылать сообщения, а человек без шляпы продолжал работать и старался не включать автоответчик. Она рассказывала, что они переехали, нашли квартиру в отдаленном, не особо населенном районе, где никто не помешал бы им приходить в норму. Но дни шли, осень сменилась зимой, небо давно не меняло цвет, и снег опустился на холодную землю, а лучше не становилось. Холодная квартира, населенная демонами, горячками и кошмарами. Джерарду становилось все хуже. Он не мог нормально разговаривать и ходить, и лежал на кровати, метаясь в бреду. Глаза его закатывались, а веки дрожали. Он постоянно кашлял; звук словно разрезал слух ножом. Сиглинд ухаживала за ним, курила и плакала, понимая, что надежда таяла на глазах, как сигаретный дым. Шло время, у фрау Хоффман появились морщины на лбу и на щеках, седина в волосах, но она уже перестала плакать, потому что потеряла все чувства. Эмоции умерли, она больше ни на что не реагировала, и только продолжала ухаживать за Джерардом. Долго так продолжаться не могло, поэтому в одну из ночей сердце Джерарда остановилось. Сиглинд заметила не сразу. Она докуривала сигарету, безжизненным взором глядя в окно. Выбросила окурок, промыла полотенце и стерла с горячего лба мужа капельки пота… Только потом до нее дошло, что он больше не кашляет. Впервые за много дней на ее лице отразились чувства: беспокойство и страх, а сердце забилось быстрее; грудь начала сжиматься в преддверии очередного приступа. Она приложила руку к его шее, потом к запястью, пробуя пульс, чтобы удостовериться… На горизонте появилась цунами. Огромная волна, взлетевшая до небес. Смертельная, фрау Хоффман понимала, что сейчас еще чуть-чуть, и она не выдержит, волна накроет ее и раздавит, словно букашку. Лихорадочно, трясущимися руками она набрала номер, и доктор на другом конце взял трубку.
- Алло.
- Это Сиглинд… - проговорила она дрожащим голосом, судорожно всхлипывая, - вы должны приехать…
- Что, прямо сейчас? – недовольный голос.
- Да…сейчас… понимаете…он умер… Джерард умер… Джерард… Джерард…
Трубка выпала из ее рук. Сиглинд бросилась на грудь мужу и зарыдала. Доктор на другом конце провода тяжело вздохнул, отсоединился и стал набирать номер такси, одновременно раздумывая, как теперь отвязаться от надоевшей клиентки. Уже через несколько часов человек в шляпе доехал до нужного адреса. Поднялся, прошел в квартиру и ужаснулся. Внутри стояла ужасная, плотная вонь, отдающая канализацией, человеком и тухлой пиццей; пол был грязный, давно не мытый; доктор шагал осторожно, кривясь от отвращения и стараясь не запачкать новые блестящие ботинки.  В последней комнате он нашел два безжизненных тела: мертвый Джерард и лежащая на его груди без памяти Сиглинд Хоффман. Ее сердце еще билось. Человек в шляпе, прежде чем поднять ее и привести в чувство, снова не смог пройти мимо прекрасной картины изгибов ее тела; в маленьком черном платье, по-домашнему растрепанная, она выглядела настолько красиво и естественно, что доктор, очарованный, на мгновение остановился. Потом подошел ближе, присел, поднял ее и прижал к себе. Прошло некоторое время, прежде чем Сиглинд очнулась и подняла тяжелые веки.
- Доктор…
- Тшш… я здесь, - ответил человек в шляпе. В нем боролись чувство эстетики и чувство отвращения: Сиглинд, бледная и усталая, была несказанно красива, но объятья с больным, надоевшим и вечно ноющим существом вызывали омерзение и желание сейчас же уйти из квартиры, не говоря уже про запах.
- Спасибо, доктор… Джерард… мертв…я тоже умру, да?.. – прохрипела она, пока человек в шляпе укачивал ее, словно маленького ребенка.
- Смерть… Сиглинд, знаешь… смерть – это красиво. Смерть  находится за гранью мира и являет собой нечто загадочное, и наблюдение за любой смертью – величайшее наслаждение, которое я желал бы испытывать в жизни. Мертвое тело идеально, ведь мышцы расслаблены, а лицо спокойно – в жизни человек выглядит так очень редко. Сиглинд… сейчас, в этот момент, я чувствую, как бесконечный поток энергии течет через меня, когда я держу тебя в объятьях;  если бы Джерард не умер, мы с тобой никогда бы не испытали такого чувства, такого момента… Сиглинд, ты думаешь, что в любви смысл жизни, что любовь меняет все на свете, но это не так, далеко не так. Любовь – это не панацея, она не лечит удушье, но в редкие моменты может давать энергию таким, как мы. Сиглинд…
- Да что вы!.. – она возмущенно попыталась вырваться из его объятий, задергалась, но не договорила и замерла, а потом обмякла. Глаза остались широко распахнутыми, взгляд остекленел. Доктор пару раз позвал ее по имени. Она не реагировала.
Человек в шляпе вздохнул. Посидел несколько секунд в тишине, держа девушку на руках. Ее лицо стало спокойным, а мышцы расслабились. Как и лицо Джерарда выглядело спокойным и умиротворенным, словно во сне. Доктор положил Сиглинд рядом с мужем, достал ножик и осторожно разрезал платье: сначала срезал бретельку, потом прошелся по шву и откинул ткань, обнажив грудь… Она была небольшой, практически плоской, но элегантной и изящной; человек в шляпе осторожно провел рукой по контуру ее тела, легко касаясь кожи, мысленно отметив, что эта встреча – самая божественная из всех их встреч. Потом еще раз вздохнул, вытащил телефон и позвонил в полицию, чтобы приехали и разобрались с телами. Затем снова поднял девушку и прижал к себе, на сей раз по-настоящему; ее голова опустилась ему на грудь, волосы небрежно рассыпались по плечам.
- Знаешь, Сиглинд… Я давно работаю тюремным врачом, но на моей памяти был лишь один пациент, который сумел привлечь мое внимание так, как никто. Ты красивая, но ты безжизненная и пустая – как кукла. Ты обычный человек, а обычные люди, - такие, как мы – со слабостями, сомнениями и чаяниями – это вымирающий вид. Ты такая же, как я, потому неинтересна мне… слушай. Я расскажу тебе о нем, об Эндрю. Это был изначальный человек, чистый, имеющий сильные, незримые, необъяснимые связи с миром. Сомнения, раздражение, ненависть, рефлексия, одержимость – все, что каждый день останавливает наше дыхание – их у него не было. Я понимаю причину своей болезни… но не могу излечиться, так как  это слишком трудно. У меня нет столько энергии, столько мужества, милая…  А у него были… эмоциональные силы. Огромный фундамент энергии, на котором он держал и себя, и других. Он очень долго сидел в тюрьме, но никогда не болел. Всегда улыбался, хоть это и запрещено. Его сотню раз отправляли в одиночку, били, оставляли синяки и ссадины, но он продолжал улыбаться, его еще раз изолировали и били, и он снова улыбался, и так далее, пока палачи, наконец, не сдались. Когда он видел, что что-то неладно в мире – он разрешал проблему и добавлял энергии… Когда видел драку – сначала хохотал, а потом устраивал взбучку всем участникам. У него огромные голубые глаза – такие же, как у тебя, но другие. В них было что-то… глубокое, слишком далекое для моего понимания… и он частенько устремлял взгляд за горизонт – туда, где нам не место. Мы поднимаемся над привычными чувствами к материям, которые не понимаем и не осознаем, но силу природы осознать нельзя. Ее можно только пытаться найти. На протяжении целой жизни… Посмотри на меня, я – потребитель, я безвозвратно влюбился  в его душу и потреблял, потреблял, и единственной моей целью, моей страстью и моим удовольствием было наблюдение за ним и за его страданиями… я сам несколько раз подвергал его насилию. Каждый раз он так покорно подчинялся мне, я не мог устоять, я видел эту энергию, я хотел его сожрать… Я задыхался, потому что мне нужно больше, энергия исчезает во мне, как в огромной черной дыре, а он… он умел генерировать энергию изнутри. Ты  была заключена в тюрьму своих чувств, твой муж был заключен в тюрьму своих ощущений, вы сами погубили себя. А я… что ж. Я потерял надежду излечиться от удушья уже давно. Я хотел вылечить свою мать, поэтому постоянно наблюдал за чужими болезнями. Это удушье преследует нас всех постоянно, всю жизнь…
С улицы послышался вой сирен. Доктор опустил Сиглинд обратно  на пол, подошел к окну и закурил сигарету. Сейчас поднимутся… Взгляд доктора поймал человека в переулке напротив, который, воровато оглядываясь, закрывал рот рукой, сотрясаемый приступами. Что же такое удушье? Отсутствие гармонии? Злые чувства? Ненависть, которая душит нас?
Доктор выпустил очередную порцию дыма. Достал телефон.
«Запись ЭМ-ноль-два-четыре. Я хочу, чтобы было красиво», - на экране жизнерадостное лицо Эндрю. Доктор вытирает скупую слезу, украдкой появившуюся в уголке глаза, - «Мне плевать на то, что меня ранили или задели, я не буду останавливать движение. Я хочу убить противника. Но я хочу сделать это красиво. Я могу двигаться очень технично, но если я не могу двигаться красиво – я проиграю…» 
«Запись ЭМ-ноль-ноль-два-семь. Последняя», - на сей раз на экране доктор увидел свое лицо и скривился, - «Он постоянно улыбается. На прошлой неделе его в очередной раз посадили в изолированную камеру. Над ним много издевались, но он продолжал улыбаться, и вдогонку за ним улыбались другие. Вчера начальство взялось за дело и положило конец этому абсурду. Эндрю приговорен к смертной казни…  но даже на электрическом стуле он продолжал улыбаться, ясно смотрел вдаль, видя перед собой совершенно иной мир, находящийся на расстоянии миллионов световых лет от этого. Он никогда не болел…»