В лабиринтах памяти. Издание третье, дополненное и

Что за книга без предисловия
Иногда задаю себе вопрос – почему я начал писать? Лет десять-двенадцать тому назад, пребывая в многолетнем кризисе среднего возраста, я впервые почувствовал желание написать что-нибудь о себе. Возможно, причины этому таились в неудовлетворенных амбициях предыдущих лет, когда с наступлением кризиса (дефолта) девяносто восьмого года, как карточный домик рассыпались все мои иллюзии по поводу бизнеса, да чего греха таить, и всего моего будущего, когда, казалось, дефолт объявила мне сама жизнь. А может быть в чем-то другом.
Оказавшись в рядах жертв беспощадным ураганом прокатившегося по стране кризиса и убедившись в правоте поговорки «друзья познаются в беде», в поисках каких либо средств для существования, я примкнул к пропагандистам сетевого маркетинга. Закономерное знакомство с мотивирующей литературой, только подстегивало желание реванша, тем более что многочисленные авторы, среди которых такие монстры как Наполеон Хилл, Ог Мандино, Дипак Чопра, Джон Фогг и иже с ними в один голос твердили со страниц знаменитых книжек:
– Ты такой же, как и герои наших книг, бери и пиши.
Но о чем писать и как это делать, они, к сожалению, умалчивали, а сам процесс написания никоим образом не принимал конкретных очертаний. Утратив иллюзии связанные с сетевым маркетингом (все-таки это не мой путь), я на долгие годы забыл и о книге.
Когда, чуть меньше года назад я лежал с обширным инфарктом в реанимации, вновь почувствовалось желание, если не писать в привычном смысле этого слова, то хотя бы получить некую аудиторию для общения. Тем более что ряд доступных до этого момента способов, с «новым» сердцем, остался для меня за гранью возможного. Покинув больницу, я начал понимать, что эти ограничения выставлены передо мной не только врачами, но и моими личными ощущениями, ресурсами «обновленного» организма.
Обретенная неполноценность в физическом смысле буквально приковала меня к компьютеру, незаметно, приближая еще одну амбициозную цель, появившуюся предо мной лет пять тому назад. Ею оказалось желание иметь свой собственный сайт в сети, чему препятствовало отсутствие каких либо знаний. Случайно попавшийся на глаза практический курс по построению блога, оказался прекрасным подспорьем в преодолении неприступной на первый взгляд преграды и я начал писать в свой первый интернет-ресурс. А может, это не было случайностью?
Не слишком заморачиваясь над тематикой, я повествовал о себе. Начал с детства, потом юность, школа…. Я просто выкладывал на «бумагу» собственные воспоминания, однако приступая к периоду, связанному с институтом, постепенно начал осознавать, что пишу не только о себе и своих друзьях, но самое главное, рассказываю о той эпохе, в которой довелось жить.
Возможно, мои строки окажутся мало интересны молодым, поколениям, выросшим в новой России, оно и понятно – это совершенно иные люди, рожденные и воспитанные в абсолютно другом мире. Но я не думаю, что они, имею в виду строки, не смогут тронуть представителей моего поколения, что им не удастся повлечь за собой череду их собственных воспоминаний.
По мере того, как росло количество страниц, как распухал килобайтами файл с рабочим названием «Биография и не только.doc», я потихоньку приходил к мысли, что пишу книгу, о которой так давно мечтал. Более того, практически ежедневно усаживаясь за компьютер, я осознавал, что уже не я управляю процессом, а скорее процесс написания управляет мной: моей памятью, моим настроением, моим свободным временем: фактически всей моей теперешней жизнью. И вот, спустя полгода с того момента, когда на экране монитора появились первые ее строки, книга готова.
Первоначально я думал описать всю свою жизнь, но постепенно пришел к мысли, что целесообразнее разбить его, в смысле описание, на несколько этапов. Коль скоро готова первая часть, логичнее будет ее привести в законченный вид и выпустить в свет, хотя и допускаю, что в дальнейшем книгу ждут редакции.
***
Эту книгу я посвящаю своим детям – сыновьям Денису и Александру. И вот почему. Случилось так в жизни, что они оказались заложниками амбиций взрослых людей. Возможно, подробно я все это опишу на страницах своей будущей книги, скорее всего так оно и будет. Можно сказать, не повезло, бывает и все можно списать на расхожую фразу – это жизнь. Но я хотел бы сосредоточить внимание на следующем.
Дело в том, что духовное наследие в семье может передаваться только по мужской линии: от отца сыну, от деда внуку. Поэтому я хотел бы, чтобы они не повторили моих ошибок. Так получилось, что мое основное общение с отцом происходило только в детстве. Далее следовали институт, работа, перестройка, строительство капитализма, семья, в общем я не находил времени, для того, чтобы время от времени взять и оказаться рядом с ним. Мы жили в разных городах, времени для частого общения выкроить не удавалось, да и мог ли я тогда подумать, что отец может вот так взять и умереть. А он ждал меня, ждал, но так и не дождался.
Отец ушел в девяносто пятом, когда я занимался построением собственного бизнеса, как тогда казалось собственного будущего. Даже на похороны его пришлось прилететь из Санкт-Петербурга, так как смерть отца застигла меня в командировке.
А через десять лет, столкнувшись с серьезными психологическими проблемами, мне самому пришлось выкарабкиваться из кризиса среднего возраста. И теперь уже мне требовалась духовная подпитка предков, но оказалось, слишком поздно, корни оборваны, а мама, еще живая к тому времени, не могла передать того, в чем я нуждался – женщины не являются носителями этих ценностей.
Я неоднократно жалел о том, что в последние годы жизни отца не находил времени, чтобы уделить ему внимания, и только сейчас начинаю понимать, как он нуждался в том, чтобы я иногда посидел рядом, поговорил с ним. Не скрою, в общении с отцом, наконец, стал нуждаться я сам, но вернуть, что-либо возможности, увы, не представлялось.
Книгу я посвящаю сыновьям, потому, что хочу, чтобы начиная с меня эта нить – нить фамильной духовности, так глупо и опрометчиво разорванная мной, начала восстанавливаться в цепочке дальнейших поколений.
***
Эта книга обо мне и о моей жизни. В ней нет ни одного вымышленного события или героя, все описанные реальны и искренни. Я допускаю некоторые неточности в повествовании и, возможно кое-где, перепутаны участники, что в принципе по большому счету ничего не меняет. Меня в этом случае извиняет то, что прошло слишком много времени.
Книга искренняя как исповедь. Я очень ей признателен, что за последние полгода, снова «прожил» описанный период. Благодаря книге я перетряхнул свою память, слежавшуюся полуистлевшим хламом в глубинных запасниках головного мозга. Если бы не книга, воспоминания эти, наверняка, до конца дней моих остались невостребованными.
Предисловие после предисловия
Минуло шесть лет с тех пор, как я закончил работу над этой книгой. Конечно, глупо называть работой то, что приносит удовольствие, однако будем придерживаться устоявшихся формулировок, таких как «писательский труд», «творческая нива» и пр. Книга явилась моим первым «литературным» опытом, но чего я тогда, в две тысячи десятом, меньше всего мог ожидать, проза вдруг стала моим дополнительным ремеслом.
Последующие несколько лет я писал на заказ. Тексты любой тематики и объемов с каждым новым заказом оттачивали мое «перо». Постепенно совершенствовались познания в «великом и могучем» – столь быстрому обучению обязывали получаемые гонорары. Вот это и есть настоящая работа, но удовольствия, кроме материального удовлетворения она не приносит.
Иногда, особенно в сложных жизненных ситуациях или в моменты усталости я открываю книгу и с удовольствием ее перечитываю, душою возвращаясь в то безоблачное время, когда получалось все и вся, а беспечное осознание, что вся жизнь впереди не оставляло ни малейшего повода для уныния. Что удивительно – она помогает. Возможно «исцеляющий» эффект несет энергетика молодости, скрывающаяся между строк.
Сотни тысяч слов «коммерческих» текстов, а также не одна сотня статей на собственных сайтах значительно обогатили мои познания в русском языке. Поэтому каждое очередное прочтение книги подталкивало к желанию снова взяться за «перо» и устранить, резавшие глаз матереющего писаки, ошибки. Наконец-то я решился привести ее в порядок. В новой редакции будут добавлены воспоминания, не вошедшие в первую книгу, исправлены ошибки и, надеюсь, добавятся размышления.
Глава 1. Знакомство с миром
Маленький, ничем не привлекательный, южный провинциальный городок с романтическим названием Прохладный расположен на степной равнине в нескольких десятках километров от отрогов Большого Кавказского хребта. По одной из легенд своим именем он обязан измученной изнурительной поездкой на Кавказ Екатерине Великой, по другой графу Потемкину. Так это или иначе, но особа, нарекшая поселение, ставшее впоследствии моим родным городом, оказалась очарована прохладой дубрав его окружающих, оказавшихся настоящим оазисом среди знойных степей.
Основной достопримечательностью Прохладного считалась узловая железнодорожная станция, разветвленная инфраструктура которой кормила тысячи горожан (вокзальских), компактно проживавших по обе стороны железнодорожного полотна в районе самой станции и железнодорожного вокзала. Среди них оказались и мой отец, работавший в локомотивном депо и мама – учительница начальных классов одной из двух железнодорожных школ. Нет, в этих школах не учили железнодорожному ремеслу, впрочем, почему они так назывались, меня абсолютно не интересовало.
Младенческий возраст я преодолевал болезненным ребенком, а посему женскую часть моей семьи (маму, тетушку и бабушку) крайне заботило мое здоровье. Этому способствовало ряд причин: дед по отцовской линии болел туберкулезом, мама всю жизнь, сколько я ее помнил, принимала таблетки, а сам я непрерывно хворал простудными заболеваниями, особенно, когда меня отдали в ясли. Но разве мог я в полтора годика объяснить родителям, что меня сажали во время тихого часа на горшок, босиком на голый кафель холодной туалетной комнаты. Ведь я тогда еще не разговаривал. А когда однажды, так и не дозвавшись занятой своими делами нянечки, во время тихого часа я обкакался, та в наказание обмывала меня водой из под крана, от чего было зябко и обидно.
Но больше всего моих опекунов по женской линии радовало, когда я хорошо кушал. Здорового тела должно быть много. Особенно румяненькие щечки и пухленькая попка возбуждали мою тетушку, у которой эстрогены бурлили в крови, выталкивая наружу материнский инстинкт, а своих детей к тому времени еще не родила. Кстати, именно ей я обязан именем Женя.
Отец, наоборот, любыми путями пытался вырвать меня из-под женской опеки, культивировавшей в неустойчивой детской психике комплексы неполноценности и внутренние противоречия. Тетушка хотела, чтобы я обладал розовыми щечками и пухленькой попкой, я же просто нуждался в широких плечах и мускулистых руках. Не думаю, что отец выступал сторонником моих голодовок, просто вопросы сыновнего аппетита не вызывали у него аналогичных эмоций, более важным для нас обоих он считал передать мне иные жизненные навыки, нежели аппетит и любовь к теплой одежде.
Частые рыбалки, походы в лес за грибами или просто многочасовые пешие прогулки для нас с отцом превратились в ритуалы выходного дня. Причем капризы погоды не играли при этом никакой роли. Это давало закалку моему подрастающему организму, хотя постоянно конфликтовало с материнским стремлением создать мне тепличные условия.
Та сфера моей жизни, которая не попадала под неусыпный контроль родителей (друзья детства, улица), так же ориентировались на воспитание моих мужских качеств. В результате чего к шести-семи годам я уже поймал свою первую рыбу и нашел первый гриб, умел разжигать костер и лазать по деревьям, плавать и ездить на взрослом велосипеде «через раму».
Пробовал я с другом детства Сашкой курить окурки, но, несмотря на то, что занятие это, безусловно, существенно взрослило пацанов, большого восторга не вызывало. А еще в детском садике, во время дневного тихого часа, мы обменивались с девочками из нашей группы информацией об анатомических особенностях наших тел, причем в своих действиях мы не видели никаких развратных признаков. Исключительно в познавательных целях.
Вообще в ту пору мне хотелось проводить больше времени в обществе сверстников, где я мог стать и становился таким как все, хотя моя мама стремилась развить во мне черты индивидуальности, заставляя читать книжки. Меня звали друзья с улицы, в то время как я должен был прочесть еще три (!) страницы текста. Схитрить не всегда удавалось, поскольку для возможности контроля, читать приходилось вслух.
Врачей я невзлюбил с детства, поскольку человек в белом халате, скрываясь за наигранной улыбкой и показной приветливостью, в конечном итоге давал мне боль, либо ее ожидание. Когда эскулапы в сговоре с родителями решили меня в пятилетнем возрасте раз и навсегда избавить от ангины, врач иезуитским способом, попросил показать ему горлышко, но «а-а-а-а…» произнести я не успел, рот внезапно наполнился его инструментом и тот молниеносным разящим движением удалил одну гланду. Однако мне все же удалось спасти вторую, намертво сомкнув зубы. Испытывая невероятную боль, плакал я, молча, чтобы не открывать рта.
Второй меня лишили таким же обманным путем через полгода. Сначала хирург тихой сапой пробрался ко мне в рот, под предлогом что-то там посмотреть, а когда, совершив фатальную ошибку, я зажмурился, он нанес мне коварный укол, местной анестезии прямо в область обреченной гланды. Спустя пару минут он надменно заявил мне, что гланда моя распухает и, если я не предоставлю возможности ее удалить, то умру от удушья. Деревенеющая от укола полость рта, красноречиво вторила его обещаниям. Что оставалось делать, я открыл рот и зажмурил глаза: во рту посолонело от крови и слез – таким оказался вкус обиды…
Вообще в детстве мне часто приходилось сталкиваться с обманом. Ежедневно из радио лилась ложь. Я не вдавался в подробности самих новостей, они меня не интересовали, но каждый день, при фразе диктора «последние новости», я наивно полагал, что слышу эту передачу последний раз. И каково оказывалось мое чувство разочарования, когда эти два слова повторялась на следующий день снова и снова.
Кроме отца, мужчину в моем хилом тельце воспитывал и старший брат. Он перепробовал, казалось, все виды спорта, а когда очередной выбор пал на бокс, Сергей принес домой две пары перчаток. Разница в возрасте (ему четырнадцать – мне восемь), нам помехой не казалась. Брат привязывал мне на руки перчатки, ставил перед диваном, чтобы не больно получалось падать, и мы занимались боксом. К моей великой радости, продолжалось это не долго. Стремительно развивая спортивную карьеру, однажды он оказался битым на ринге каких-то соревнований. На этом пристрастие к спортивному мордобою оставило брата в покое, а я расстался с перспективной ролью боксерской груши.
Правда на этом его интерес к моему спортивному развитию не иссяк и на одной из школьных перемен брат устроил мне смотрины с будущим тренером по баскетболу. Таким образом, перед уходом в армию, ему удалось пристроить меня в этот «лошадиный» вид спорта – что называется «чтоб жизнь медом не казалась». Отрабатывая чувства братского долга, я несколько месяцев регулярно посещал изнурительные тренировки, пока не вывихнул в борьбе с одноклассником руку. Это предоставило мне формальный повод расстаться с баскетболом.
Оказавшись в очередном отпуске на Родине, брат попытался реабилитировать меня в самом гармоничном на его взгляд виде спорта. Мне пришлось еще несколько месяцев доказывать себе что дух и тело могут найти компромисс только в тяжких испытаниях, пока посланная «небесами» очередная болячка не освободила меня от обязательств перед ним. На этот раз я расстался с большим спортом навсегда!
Все-таки наше детство, в отличие от нынешнего подрастающего поколения, трудно обвинить в недостатке духовности. В те далекие годы мы играли в основном в войну, от которой нас отделяли всего лишь два десятка лет. Еще жили среди нас ее свидетели, с экранов смотрели зачастую невымышленные герои и мы росли в атмосфере высокопатриотических идей.
Я предпочитал роль партизана – положительные герои всегда в чести. И сейчас, спустя почти полвека, перед глазами всплывает яркий эпизод детства.
Пленного, меня пытали сверстники, которым досталась роль фашистов. Но даже перед угрозой смерти я не выдал, ни расположения партизанского отряда, ни численности его бойцов, разумеется, тем самым подписав себе смертный приговор. Сделали игрушечную петлю, понарошку привязали ее на суку яблони, понарошку я стал на табурет и продел голову в удавку. Понарошку произнес патриотическую речь несломленного партизана, а мои мучители пафосный фашистский приговор. И… табурет с грохотом отлетел в сторону.
Дальше все происходило по-настоящему…, веревка оказалась прочной, а сук толстый. Я успел продеть руки в петлю, но ногами до земли не дотягивался…. Все-таки участники казни успели справиться с шоком и остановили игру. Взрослым мы о своих забавах не рассказывали.
В какие игры сейчас играют дети?
В общем, детство у меня оказалось насыщенным, но тяжелым. Я с надеждой ждал, что вот-вот пойду в школу, где все сложится иначе.
Глава 2. Школьные годы чудесные…
Школа. Для большинства из нас со словом этим связаны лучшие воспоминания жизни. В этом нет ничего удивительного, поскольку на десятилетний период пребывания в ней приходится максимум становления, начиная от формирования тела ученика и заканчивая его интеллектом. Именно эти десять лет выделены природой на прохождение школьником пути от ребенка до практически взрослого человека.
Вопреки надеждам желающего быстрее подрасти дошколенка, в школе оказалось не легче. Как я уже обмолвился раньше, мама работала учительницей, а теперь читатель, постарайся угадать, в какую школу я попал? Именно в нее….
Как средство общения педагогов с родителями, школьный дневник для меня оказался пустой формальностью, так как весь процесс обучения был абсолютно прозрачен для моих родителей. Любые мои похождения докладывались маме ее коллегами в тот же день, а уже она ставила в известность отца. Одно радовало, не требовалось в нем фальсифицировать никаких записей, все мои «достижения» тут же передавались в устной форме.
Первые пять лет обучения, из меня пытались изваять примерного ученика. Однако очень скоро я осознал, что оказавшись школьником, хотя и становлюсь более взрослым, но цена, которую приходится за это платить, явно завышена. Я постоянно слышал, что мне не хватает чувства ответственности, что такому взрослому мальчику следует выглядеть серьезнее и лучше учиться. На самом деле мне прививали очередную иллюзию, подменяя стремление к самостоятельности гипертрофированным чувством ответственности.
Передо мной распростерла врата очередная ловушка. Вдруг мне показалось, что октябрята значительно старше и солиднее обычных первоклашек, но приняв сан октябренка, я почувствовал, как навалился еще и идеологический груз. Приходилось уже учить не только таблицу умножения, но стихи и песни про дедушку Ленина, который на значке почему-то изображен кучерявым, белобрысым пацаном, как две капли воды похожим на «вождя краснокожих» из популярного в те годы кинофильма «Деловые люди» по новеллам О'Генри.
Тогда я не мог понять, что физиологическое стремление к взрослости, как к более совершенному состоянию, просто вело в идеологическую западню будущего строителя коммунизма. Так я попал в следующий капкан – пионерию. Идеологической нагрузки прибавилась. Форма, сборы, смотры, речёвки – только сейчас начинаешь понимать, насколько совершенна была машина по производству этих самых «строителей».
Тем не менее, природа брала свое и все мы, пионеры – мальчики и девочки, задорно, строем и с речёвками входили в пубертатный период. Все чаще пионерский галстук находил себе место не на шее, а в кармане брюк. На переменах мы бегали за одноклассницами и, настигнув очередную жертву, радостно хватали руками, начинающие наливаться соком, сиськи. Они пищали, и неохотно разбегались. Подобные действия не носили никакого ярко выраженного сексуального оттенка в наших стремлениях, однако, по мнению учителей, они абсолютно не соответствовали облику советского пионера, вне зависимости от того, где у него в этот момент пребывал галстук на шее или в штанах.
В конечном итоге точка зрения педагогов могла бы привести к деформации психики подростка и развитию комплексов неполноценности на сексуальной почве, если бы не поддержка моего отца. Однажды вечером, за домашним столом, слышу голос матери-учительницы (привожу дословно, фраза запомнилась на всю жизнь):
– Ты знаешь отец, наш сын стал совсем взрослым, – заподозрив неладное, я перестал жевать и, после театральной паузы продолжила, – он девчонок за сиськи дергает.
Медленно, с набитым ртом, останавливая жевательные движения и вжимаясь в стул, я поднял глаза на отца. Но в его взгляде я не увидел никакого осуждения, скорее наоборот мужскую солидарность, с оттенком удивления, он хмыкнул и молча, продолжал ужинать. Невероятными усилиями мне удалось скрыть свое внутреннее ликование – мы их сделали (!), весь этот педсовет. Моя будущая сексуальность спасена!
Вообще с «этим делом» в школе обстояло неблагополучно. Современной молодежи этого понять невозможно. Только представьте: нет интернета с его обилием порносайтов; нет порножурналов и порнофильмов на DVD; нет сотовых телефонов и соответственно обмена видеороликами не детского содержания; нет молодежных телеканалов (этих стимуляторов половых гормонов) и фильмов, в которых отсутствует грань между эротикой и порно; нет «Дома 2» и пр.
Расхожая, в те времена, фраза – «У нас секса нет» имела под собой вполне реальный фундамент. Информацию «про это» приходилось собирать буквально по крупицам, как правило, из уст таких же дилетантов, как и сам. Естественно она получалась искаженной, так как большинство исследователей, недостаток достоверности компенсировало личными гипотетическими домыслами. Однако в целом давала понять, что есть еще не раскрытые тайны природы, наголову разрушающие мифы об аистах и капусте.
Итак, на пороге пубертатного периода, с задавленной педагогическим советом расширенного состава (и в школе и дома, в подавляющем своем большинстве женщинами) в зачаточном состоянии сексуальностью, я просто потерял гармонию в развитии и, как следствие, интерес к учебе. Полностью упустил базовые моменты понимания математики и физики, да и к другим предметам интерес совершенно пропал. В результате в первой половине восьмого класса я превратился в твердого двоечника по физике, математике и английскому языку, по прочим предметам еще оставлял учителям крупицы надежды.
Мама с отцом неоднократно пытались нацелить меня на повышение успеваемости, назидательно внушая, что с такими знаниями я могу и не мечтать об институте, правда угроза эта совершенно не мотивировала, поскольку я итак о нем не мечтал. Неожиданно мотив все-таки нашелся. Как-то мама обронила фразу, что такими оценками могут гордиться только посредственности.
В ту пору применялась совершенно другая шкала ценностей, и мы не понимали, что гнобленный двоечник иногда представлял собой такую же личность, как и отличник, а зачастую и более яркую. А так как я себя уже считал посредственностью в физическом и в половом развитии, то оказаться таковым еще и в сфере образования – это уже казалось лишним.
Постепенно я начал реабилитировать себя в глазах окружающих. К концу восьмого полностью избавился от троек и начал преуспевать, особенно в тех дисциплинах, в которых прослыл двоечником полгода назад. В последующих классах, я посещал олимпиады по физике и математике собиравших лучшие юношеские умы от Ростова до Махачкалы, и с нескрываемой гордостью, завоевывал первые места, среди железнодорожных школ Северо-Кавказской железной дороги.
Думаю, такой прогресс возник не случайно. Физику преподавал пожилой мужчина, а математичка – молодая незамужняя женщина, благодаря повышенному содержанию тестостерона в крови, манерой поведения скорее напоминала мужика.
Я, наконец, вырвался из-под влияния женского педсовета. Учеба давалась легко, что повышало самооценку и придавало уверенности в себе. Соседкой по парте вдруг оказалась Галка – самая половозрелая одноклассница с шикарными сиськами и попкой. Она хоть и преследовала свои меркантильные интересы, постоянно списывая у меня практически по всем предметам, тем не менее, щедро одаривала своими знаками внимания, позволяя мечтать о том, что по окончании школы, мы вдвоем рванем на БАМ, вместе с дорогой строить свое будущее. Не помню причины, побудившей эту мечту, возможно, она явилась продуктом доминирующей в то время идеологии, но скорее всего, порождением подавленной на тот момент сексуальности.
Учитывая, что молодежные организации, куда автоматом принимали в начальных классах, никоим образом не вдохновляли на продолжение политической карьеры, даже став отличником, я не принял поста старосты класса, на который меня пытались водворить одноклассники и всячески пытался отлынить от попыток затащить меня в комсомол. Но с приближением выпуска, будущему студенту предстояло ехать куда-то поступать, поэтому пришлось только из карьерных соображений, на последнем месяце учебы в школе, среди зубрящих Устав ВЛКСМ кандидатов из младших классов…. В общем, все это понимали и меня зачислили в комсомольцы.
К окончанию школы сколь либо определенных целей дальнейшего продолжения обучения я не испытывал. Отец настаивал на ростовском железнодорожном, но перспектива создания трудовой династии меня не привлекала. Поэтому когда Вовка, мой школьный друг, предложил ехать в Таганрогский радиотехнический институт, я без колебаний составил ему компанию и легко, без напрягов, поступил.
Глава 3. Про огурцы и метеорит
Девятый класс советской школы. Отличительной особенностью его от соседних восьмого и десятого, которые в те времена считались выпускными, являлось закономерное отсутствие экзаменов по окончании учебного года. Впереди ждало безалаберное лето, слегка омраченное непродолжительной «обязаловкой» типа практики (работой ради работы). Как правило, нас ждала уборка и без того чистого школьного двора, либо перетаскивание с места на место школьной мебели.
Летние практики имели место быть во всех учебных заведениях, в том числе и ВУЗах, постепенно трансформируясь в учебные, производственные и пр. Основной целью данного этапа обучения считалось приучить будущего специалиста к простой мысли: будь ты хоть семь пядей во лбу – работать руками все равно придется.
По окончании принудительных работ во благо общества, невольно возник вопрос – чем заняться дальше? Бесцельно болтаться уже не представляло интереса, привычные с детства развлечения надоели, поэтому предложение Вовки Заворотнева пойти поработать не только решало проблему досуга, но и вселяло надежду обзавестись личными деньгами. Мать одного из нашей школьной компании, по-моему, это был Юра Сидоренко (ныне гражданин Украины, ходит судовым механиком, по всему миру), работала на овощной базе, она то и устроила нас на полтора месяца грузчиками.
В обязанности «вольнонаемных» входило мотаться по полям Прохладненского района, загружать собранный урожай фруктов и овощей на машину и развозить их по овощным магазинам, либо свозить все на базу. Как правило, за день удавалось сделать один-два рейса.
«Экипаж» грузовика состоял из водителя, однорукого экспедитора и нас с Вовой. Экспедитор – боевой, не старый еще, шустрый мужичок, без одной руки, компенсировал свой физический недостаток изощренностью ума, что позволяло ему зарабатывать неплохие деньги, даже в сравнении с теми, у кого конечности присутствовали в полном комплекте. Продавцы овощных магазинов, в основном толстые, пожилые женщины, как правило, уже обремененные семьями, охотно покупались на этот его недостаток и, как следствие, легко шли на преступный, с точки зрения ОБХСС, сговор.
Одним из источников дополнительного заработка в торговле, наряду с обсчетом и обвесом, испокон веков считалось наличие «левого» (неучтенного) товара. «Левак» кормил все звенья логистической цепочки, начиная от производителя товара и заканчивая розничным продавцом, тем самым превращая дополнительный заработок каждого из них в основной.
Для того чтобы мы с водителем и экспедитором могли заработать сами и дать заработать этим толстым теткам из овощных лавок, нам следовало подсуетиться, чтобы в кузове каждой машины чудесным образом появлялись лишние сто пятьдесят-двести килограмм овощей, а вот они то, как раз и появлялись благодаря нашему с Вовочкой участию. Схема удивляла своей простотой. Наш с Вовой вес в сумме составлял как раз полтораста килограммов. При въезде на поле машину требовалось взвешивать, поэтому весовую мы с Вовой проезжали в кузове, лежа у борта, обратно мимо весов, проходили пешком, а вместо нас в кузове лежали полтора центнера наших, скажем, огурцов, это выглядело так же просто, как закон Архимеда.
Далее в ход шла простая арифметика: огурцы в магазине стоили копеек двенадцать за килограмм, продавец у нас их принимала по восемь. Заработок нашего экипажа составлял двенадцать рублей, которые делились между всеми участниками. И хотя при разделе учитывалось все, в том числе и наш с Вовой возраст, что, безусловно, приводило к различным оценкам «коэффициента участия» каждого, тем не менее, мы с напарником в среднем по два-три рубля «на нос» ежедневно имели, а это составляло зарплату, например, учителя.
Иногда нас «вычисляли» и грузчикам приходилось ходить мимо весовой в обоих направлениях, поэтому перед посещением колхозов с такими весовщиками, «экипажу» приходилось заезжать на городскую свалку и грузить в кузов требуемое количество строительного мусора, а потом после весовой вываливать его на поле. Победители олимпиад, физику мы знали на отлично и «закон сохранения» сомнений не вызывал: чтобы с поля, что-нибудь увезти, надо на поле что-нибудь привезти.
С некоторыми весовщиками действовала простая договоренность, и они за два-три рубля просто приписывали необходимое количество веса к таре, это значительно упрощало процедуру появления левого товара. А что оставалось делать – при социалистической системе хозяйствования все считалось народным, а значит ничьим, поэтому каждый советский человек старался обрести хотя бы и малую, но причастность к тому, что «плохо лежит».
На поле мы стремились попасть в обеденное время, как правило, это гарантировало, что на полевом стане дородные и гостеприимные поварихи мальчишек обязательно покормят нахаляву, в результате чувство нашего удовлетворения достигало немыслимых глубин.
Однажды, появившись на поле слишком рано, мы с Вовой убивали время в ожидании, когда селяне соберут необходимую нам часть урожая. В оросительной системе – паутине небольших каналов на поле, в которых еще ночью плескалась вода для полива, Вова обнаружил рыбу. Нас ждали усачи и голавли, полусонно стоявшие в небольших лужицах и ожидавшие смерти от стремительно поднимавшегося к зениту июльского солнца. Через полчаса мы стояли с ведром из под раствора медного купороса, полным свежей живой речной рыбы. Неожиданный улов мы продали продавщице овощной палатки за пять рублей.
Полтора месяца здорового физического труда на свежем воздухе привели наши взрослеющие организмы к внешнему возмужанию, добавили самооценки и уверенности в себе. Кроме того, заработанная мною приличная сумма денег позволила собраться и поехать на две недели в Ленинград.
Я оказался в одном купе с пожилым азербайджанцем из Баку, везшим свою дочь поступать в институт. Его удивляло, как я, совсем молодой, еду один без родителей так далеко. Он сетовал, что у них не принято отпускать детей одних, тем более на такие расстояния от дома. Мне же не виделось ничего странного в том, что я в свои шестнадцать с половиной еду один без родителей в Ленинград. Тем более что минувшей осенью, в неполные шестнадцать, я также самостоятельно провел неделю в Баку. Видимо у меня уже тогда рождались задатки путешественника, так и не развившиеся в страсть.
Чужие города у меня никогда не вызывали страха, а так как в десятилетнем возрасте я уже посещал с мамой Ленинград, то незнакомым он мне вовсе не казался. Видимо тогда и родилась любовь к этому городу, городу в котором я, впоследствии, бывал не один десяток раз, городу, который, несмотря на то, что сменил свое название, продолжает меня манить и сейчас, правда визит в него с годами становится все более несбыточной мечтой.
В программу моей поездки входил стандартный набор ленинградских (питерских) развлечений, музеи города и пригородов: Петергоф, Исакий, Эрмитаж, Петропавловка и пр. Однако запомнившимся на всю жизнь оказался поход с мужем подруги мамы, у которых я останавливался, в один из пригородных лесов за грибами. Примечательным он оказался, нет, не грибами, а тем, что я нашел метеорит.
Ржавый, железный, оплавленный камень почти правильной круглой формы, килограмма два с половиной веса, лежал в лесу на покрытой дерном земле. Первоначально я предположил, что это могло быть ядро времен петровских войн, но тут же «отмел» данную версию. Два с половиной столетия вряд ли позволили ему пролежать на поверхности, тем более что под ним росла трава, хотя и желтая, обедненная хлорофиллом, но, тем не менее, трава. Все это свидетельствовало о том, что находится он здесь сравнительно недавно.
Половину дня я проносил его в корзине и перед тем как уйти из леса я метеорит… выкинул. Невольно вспоминается сказка «про курочку-Рябу».
Моя тогдашняя самостоятельная поездка в Ленинград, резко подняла, как сейчас говорят, рейтинг в глазах одноклассников.
Глава 4. Лоскуты
Именно такими запомнились самодельные коврики, которые шили мои бабушки в те далекие годы моего детства, примерно полвека тому назад. Бесхитростные украшения имели практическое применение в качестве прикроватных ковриков или утеплительных подстилок на стулья, скамейки, в простонародье называемые «сидушками». Представляли они собой коврик из куска однородной ткани, на который нашивался узор из разноцветных лоскутов: обрезков шитья, кусков разных тряпок, остатков старой одежды, в общем, всего того, что давно следует выкинуть, но жалко.
Нечто подобное представляют собой воспоминания детства и юности, которые состоят из обрывков памяти, иногда ярких, иногда курьезных. Возможно, для многих они, как и те кусочки ткани ничего ценного не представляют – информационный хлам, рванье, который давно следует выбросить, но для меня они определенная ценность, словно те тряпки, нашитые на кусок полотна моей бабушкой.
Попробую собрать эти «лоскуты» и сшить такой «коврик». Это глава состоит из обрывков моей памяти, никак не связанных между собой логически, воспоминаний детства, а так как оно все-таки состоялось – мое детство, то и они имеют право на существование.
Самоволка
Дети существа необычайно любопытные. Не отягощенные багажом условностей и ограничений, зачастую именуемых жизненным опытом, в своих исследовательских стремлениях они заходят слишком далеко, порою пренебрегая осторожностью. Особенно если выпадают из под строгого родительского контроля.
Однажды, в возрасте четырех-пяти лет, в конце дня мама забрала меня из садика, и мы отправились по направлению к дому. Хотя я и был довольно самостоятельным, но по ее искреннему убеждению постоянно нуждался в опеке. По дороге мама разговорилась со встретившейся ей знакомой, как сейчас принято говорить – сцепились языками. Я же, не сильно заинтересованный их беседой, с безучастным взглядом плелся вслед за ними.
Не перестали они разговаривать, подойдя к нашему дому и я, изнывая от скуки, выписывал круги, ожидая, когда же собеседницы расстанутся. Беседа все не кончалась, когда мне надоело слоняться между ними, я стал потихоньку увеличивать радиус своих блужданий.
Так, не заметно для себя добрался до старого русла реки, которое протекало метров в двухстах от дома и представляло собой небольшой перекат глубиной сантиметров десять. Дело происходило летом, я забрел в реку и, как сейчас помню, от постоянного смотрения на воду у меня кружилась голова. Не удержав равновесия, я упал и намочил в воде штанишки. Понимая всю степень опасности сложившейся ситуации и неотвратимость наказания за мокрые штаны, я их снял и стал выжимать. Кроме того, изрядно замерз. В таком виде меня мама и застала на середине реки. Я обрадовался, но быстро осознал, что напрасно.
Увидев меня, она испытала смешанные чувства: страх исчезновения ребенка сменился радостью, радость быстро переросла в строгость, а та незамедлительно трансформировалась в гнев и, будучи педагогом, она быстро сориентировалась, выломав в ближайших кустах хворостину. Так в непрерывном контакте с импровизированными «розгами» я и добежал до самого дома. Как потом спустя много лет мама мне призналась, она сильно перепугалась, что я простыну. Думаю, что сечение хворостиной всю дорогу спасло меня от переохлаждения.
Вот так иногда женщины бывают увлечены разговором.
Маки для мамы
Мама – самый дорогой человек в жизни каждого из нас. Подарившая жизнь, бескорыстно жертвуя всем, что имеет, она готова отдать своим детям всю себя без остатка. Как больно и обидно, что понимать это мы начинаем только после того когда мама уходит. Невольно начинаешь вспоминать о не отданных долгах, недостаточно щедром внимании при ее жизни и сожалеть, сожалеть, сожалеть…
Цветы я своей маме дарил редко. Лесные первоцветы, подснежники, фиалки, ландыши. Скоротечная южная весна не позволяла это делать часто, а сирень росла под окнами нашего дома, и дарить ее казалось как то не с руки.
Окончив школу, я навсегда покинул родительский дом, но когда наведывался, по возможности старался подарить букетик роз, тюльпанов, гладиолусов или пионов, хотя удавалось это не всегда, в провинциальном городке нет цветочных салонов. Однако самый первый букет – подарок маме, я запомнил на всю жизнь.
К тому времени мне исполнилось лет пять или шесть. Скорее всего, мы с отцом возвращались с рыбалки или просто катались на велосипеде. Солнечный, слегка ветреный день радовал красками конца весны – начала лета. В сочно-зеленой, еще не успевшей сгореть под знойным летним солнцем траве, алыми каплями крови красовались маки.
У меня возникло непреодолимое желание нарвать этих прекрасных цветов маме, и я попросил отца остановиться. Сломив недолгое сопротивление его возражений, я опустился на землю и, не замечая отцовской улыбки, нарвал большой, на мой взгляд, букет. От безоблачного настроения я, казалось, светился счастьем. Сидя в самодельном сиденье, закрепленном на передней части рамы, я одной рукой крепко вцепился в руль, а другой гордо держал букет цветов.
Я вез своей маме маки!
Тревога появилась через несколько минут, с первым оторвавшимся лепестком. Дальше они начали сыпаться один за другим, унося с собой остатки солнечного настроения. На глазах появились слезы.
Дорога к дому оказалась не долгой, и уже через полчаса с мокрыми от слез глазами и виновато потупив взор, я протягивал маме пучок зеленых стеблей с маленькими головками на концах. Мне казалось невероятно горьким и обидным, что я не смог сохранить красоту, поделиться ею с самым дорогим человеком. Она взяла мой подарок и поблагодарила.
Мама улыбалась!
Красиво
Телевизор у нас появился одним из первых на улице. Он оказался моим ровесником и поэтому насколько я помню себя, настолько и телевизор. Один из первых «Рекордов», разумеется, черно-белый в большом фанерном ящике, правда, уже без линзы мне пришлось досматривать даже в институте. И хотя в те времена мы не могли и предполагать, что со временем появятся цветное телевидение, техническая мысль советской радиопромышленности не стояла на месте, а семимильными шагами следовала к прогрессу. Видимо поэтому, как промежуточный этап, свету явилось телевидение разноцветное.
Однажды отец принес домой небольшой рулончик целлулоидной пленки, которую, как он сказал, ему привезли на заказ. Трехцветная пленка, сверху вниз – синяя, желтая и зеленая размерами как раз подходила к экрану телевизора. Возможно, прогрессивная мысль конструктора полагала, что в случае, если по телевизору вдруг покажут пейзаж, где в указанном направлении будут расположены безоблачное небо, солнечный день и зеленая трава, этот сюжет автоматически будет транслироваться в цветном изображении. Мама сразу подвергла жесткой критике эту «телеприставку», на что отец возразил, что она ничего не понимает, а с пленкой будет красиво.
Однако когда он установил «приспособление» на телевизор, мы увидели странного цвета дикторов – желтолицых, с синими волосами, одетых во все зеленое. Посмотрев несколько дней на разноцветный экран, и так и не дождавшись желанного сюжета, где и небо, и солнечный день и трава совпадут по цвету с комбинацией на пленке, отец снял ее и выкинул, безжалостно расставшись с красотой.
Как я тонул
Гидрофобия. Эта разновидность страха присуща многим людям, особенно в детстве. Большинству с годами удается побороть этот недуг, но некоторые хранят свой страх перед водой всю жизнь. Как сейчас помню: я на озере с родителями. Стою по горло в теплой воде, а легкое ее движение, которое и волнением не назовешь, так и тянет хиленькое тельце на глубину. Резким движением рук отталкиваюсь от манящей опасности и, преодолевая сопротивление воды, в ужасе несусь к берегу.
Тонуть мне в своей жизни доводилось дважды. Первый случай вообще «мутный», так как я с полной уверенностью не могу сказать случилось ли это со мной на самом деле, сколько я ни спрашивал свою маму, так как дело было в детстве, она ничего по этому поводу не знала. Тем не менее, воспоминание очень яркое, хотя не думаю, что это результат синтеза подсознанием, типа дежавю. А выглядело это так.
Я, лет трех-четырех от роду, иду в составе детсадовской группы по берегу реки и неожиданно падаю в воду. Она смыкается у меня над головой, и я начинаю захлебываться. Чья-то рука, скорее воспитательницы, быстро вытаскивает меня за одежду или за волосы на поверхность. Вот и все коротко, но очень ярко, а главное не знаю – случилось ли это на самом деле. Что об этом случае моим родителям воспитатели могли и не доложить, в принципе тоже имеет свое объяснение.
Второй случай произошел несколько позже, когда мне исполнилось лет семь. К тому времени я уже владел, какими-то навыками плавания, уверенно держался на спокойной воде, но зачастую, оказавшись перед выбором плыть или не плыть, придерживался второго решения.
В горах прошли ливни и Малка, река на которой я вырос, значительную часть года не представлявшая никакой опасности, вспучилась и наполнилась мутной темно-коричневой водой. В один из дней пацаны принесли известие, что снесло мост, и мы, стараясь не пропустить столь знаменательное для маленького городка событие, дружно помчались смотреть на то, что от него осталось.
Выше по течению бурные потоки подмыли берега и упавшее в воду огромное дерево, увлекаемое стремительным течением, протаранило мост. Хилые опоры не выдержали и он, цепляясь за наш берег, развернулся на сорок пять градусов.
Сгрудившись на том, что осталось от переправы, мы смотрели, как грязное течение несло всяческий мусор. Под мостом и в обычное время глубоко, а сейчас, когда уровень воды в реке поднялся в несколько раз, это место представляло собой один сплошной омут. Взрослые пацаны, опираясь на накаченные автомобильные камеры – наиболее распространенное в годы нашего детства плавсредство, никак не решались лезть в такую пучину.
Как ни странно нарушить всеобщее оцепенение, помимо желания, довелось мне. Какой-то смельчак, набрался храбрости и… столкнул меня в воду. Я исчез в омуте. Интуитивно барахтаясь изо всех сил, я, все-таки, всплыл на поверхность и вздохнул воздуха, дальше, не переставая бороться за жизнь, стал делать попытки выбраться из водоворотов под мостом, непрерывно пытавшихся утащить меня под воду.
Оценивая мое положение, мальчишки постарше, бросили тяжелый резиновый мяч, которому по единодушному мнению предстояло добавить мне не плавучести. Точный бросок, безусловно, пришелся бы мне на пользу, но этот оказался прицельным и попал мне прямо в голову, «забив» под воду, как гвоздь ударом молотка.
Интуитивно цепляясь за жизнь, мне все же удалось выбраться из омута на течение, а уже оно, подхватив как щепку, быстро вынесло на перекат ниже моста, где русло реки расширялось, и глубина становилась меньше.
После того случая я уже никогда не боялся рек.
Международный скандал
Детство – закономерный этап практически ежедневных исследований и открытий в жизни каждого человека. Следует отметить, что недалеко от моего дома, в радиусе примерно километра находились лес и река, как магнитом притягивал большой, неизведанный пустырь. Разумеется, значительная часть этих достопримечательностей уже подверглась моему тщательному исследованию, однако оставалось еще множество потаенных уголков.
Мои родители в ту пору дружили с семьей корейцев, глава которой работал завучем в школе, к счастью не в той, где учился я, а его жена врачом в поликлинике. Иногда они встречались за общим столом по праздникам, что для меня абсолютно не представляло интереса. Мне тогда исполнилось лет восемь-девять, а по сему, статус обязывал присутствовать на подобных торжествах. Восторга по поводу очередного похода в гости я не испытывал, поскольку «похватав» чего-нибудь с праздничного стола, на правах старшего мне приходилось опекать и развлекать их дочь, пяти-шести лет отроду.
В тот день стояла теплая и сухая погода, скорее праздновали майские праздники или августовский день железнодорожника. Мне изрядно надоело ковыряться в игрушках подопечной и, предварительно испросив разрешения старших, мы подались на улицу. Их дом находился в радиусе того же километра и я естественно повел ее туда, где было интереснее мне, а именно на недостаточно изведанный участок пустыря.
Внимание мальчишки привлекало заболоченное искусственным путем место, которое образовывалось путем сброса сточных вод из находившейся невдалеке старой скотобойни. Я уже не помню, из каких источников пришла ко мне эта информация, возможно от отца, но не трудно догадаться, куда нас понесло.
Путь юных путешественников преграждала канава, через которую лежала доска, являющаяся логическим продолжением тропинки по маршруту нашей «экспедиции». Заполненная до краев, траншея сверху была покрыта толстой, засохшей на жаре серо-коричневой коркой грязи, потрескавшейся под жарким солнцем и напоминавшей киношный штамп, высохших пустынных водоемов, олицетворяющих жажду.
Интуитивно я остановился и попробовал носком ноги надежность доски. Та заколыхалась, давая понять, что опор не имеет, а просто плавает в заскорузлой на солнце грязи. Я это понял, а моя малолетняя попутчица нет. Предупредить ее я не успел, да она и не спрашивала, ловким маневром обогнула меня и шагнула на доску.
В одно мгновение девочка исчезла с головой, оставив на месте переправы и пустынного пейзажа поверхности канавы «полынью» черной зловонной жижи. Через доли секунды она вынырнула, и я принялся ее спасать, тем более что края канавы позволяли, просто протянув руку вытащить беднягу на берег.
От испуга и удивления она даже не плакала, только белки карих глаз, изредка моргая, резко выделялись на черном лице. Отплевываясь, она послушно быстро шла за мной. Брезгливо размышляя о том, что чертовски вымазался, когда вытаскивал ее из грязи, я старался меньше на нее смотреть, напряженно соображая на ходу, что бы такое придумать, чтобы меньше ругали. Сама же моя попутчица представляла собой нечто маленькое, черное, зловонное, пугающее встречных прохожих, которые в борьбе отвращения с любопытством, иногда пытались о чем-то с нами заговорить.
Заплакала девчонка только тогда, когда ее мать открыла нам дверь…, застолье оказалось испорченным. Виновным в происшедшем все единодушно признали меня, хотя я понимал, что подобный вердикт, по меньшей мере, несправедлив, ведь кто, как не я спас несчастную.
После этого случая, мои родители перестали общаться со своими друзьями.
Фалеристика
В детстве каждый что ни будь, да коллекционировал: кто марки, кто спичечные этикетки, я пробовал и то и другое. Но собирать, обмениваться, а затем часами разглядывать эти клочки бумаги большого интереса для меня не представляло.
Другое дело собирать значки, тем более что начало коллекции положил мой старший брат: уходя служить в армию, на почин он оставил мне свое собрание. «Жемчужиной» его коллекции заслуженно считался значок под названием «Сочи», по поводу которого брат ничего не сказал, когда я его расспрашивал о происхождении каждого экспоната. Поэтому историю появления в коллекции этого значка и некоторых других, мне довелось изучить самостоятельно.
А дело обстояло так. Перед армией Сергей работал учеником слесаря или токаря, точно уже не помню, да это и не важно. В силу того, что профессиональная деятельность связывала его с металлообработкой, брат имел возможность реализовать свою природную страсть к холодному оружию. Он сделал себе несколько ножей, представлявших собой предмет его гордости.
Прослыв оружейных дел мастером, Сергей принял заказ на изготовление ножа и в качестве предоплаты получил несколько значков, среди которых и присутствовал тот самый «Сочи». Заказ взял, предоплату получил, но, не успев его выполнить, ушел служить в Советскую Армию.
Заказчиками оказались два местных хулигана, которые в армию не попали по причине недостаточного возраста, а в школе не учились, потому что их уже выгнали. И, думаю, наши пути, вряд ли пересеклись, если бы не фалеристика.
В один из дней, дружки перехватили меня в школьном дворе и, объяснив ситуацию, потребовали либо нож, либо значки. Предложение не укладывалось в рамки разумного: расстаться с лучшими значками оставленными старшим братом, которые составляли гордость моей коллекции, со значком «Сочи»…. Естественно, что я отказался их отдавать.
Через несколько дней требования шалопаев повторились, и сухой, информационный обмен приобрел оттенки угроз физическим воздействием. Еще через несколько дней из-за моего нежелания расставаться со значками, полученными в «наследство» от брата, у меня появились первые «значки» на лице, полученные от неудовлетворенных заказчиков. Дальнейшие наши встречи начали принимать регулярный характер.
В конце концов, мои преследователи-фалеристы обнаглели до такой степени, что подловили меня в скверике, метрах в двадцати от дома. Очередная беседа о значках сопровождалась оплеухами, подтверждающими искренность их намерений в отношении моей несговорчивости. Мне их стоически приходилось сносить. Уклоняясь от одного из тумаков, боковым зрением я заметил, что от моего дома, на помощь, молча, бежит отец. В одно мгновение, переходя к активным действиям, я как клещ вцепился в обоих своих обидчиков, но они, почуяв опасность и заметив приближающуюся мне подмогу, вырвались и кинулись бежать.
Чувствуя за спиной спасительное дыхание отца, я бросился в погоню. Представьте себе картину: молча, бегут два семнадцатилетних лба, за ними, осыпая их угрозами, не отстает десятилетний пацан, и в подтверждение своих слов отпускает им по очереди пендели, в простонародье называемые «поджопниками», а всю эту процессию завершает отец мальчишки.
Последний эпизод поставил жирную точку в противостоянии сторон. Мои оппоненты не смогли перенести нескольких секунд позора и отстали от меня раз и навсегда, я же эти секунды воспринимал, не иначе, как собственный триумф и понял насколько дорога мне моя коллекция, особенно значок «Сочи».
Через несколько недель я встретил их в школьном дворе. Мой путь пролегал через компанию хулиганов, но завидев меня издалека, они перешли на другую сторону площадки и отвернулись. Моему ликованию не находилось пределов.
Однако всерьез заняться коллекционированием я так и не смог.
Я и музыка
Как правило, по отношению к музыке, человечество делится на две категории. К первой следует отнести тех, кто музыку создает. Это композиторы, исполнители, музыканты, певцы, барды и прочая братия. Таких не много, в противном случае музыка вряд ли сыскала себе место среди искусств – если бы ее создание оказалось доступным каждому. Она бы мало чем отличалась, скажем, от повседневной речи. Ко второй категории относятся тех, кто ее, в смысле музыку, потребляет – все остальное человечество. На протяжении всей своей жизни я считал себя исключительно потребителем музыки, хотя неоднократно мечтал оказаться в числе музыкантов.
Следует отметить, что судьба время от времени преподносила мне шансы стать знаменитостью, но я под тем или иным предлогом от них отказывался. В общем пути наши с музыкой хотя и пересекались иногда, но тесного союза с ней так и не сложилось.
Первое, по настоящему плотное знакомство с искусством состоялось благодаря брату. Следуя моде тех времен, мои родители купили баян и отдали их (брата вместе с баяном) в музыкальную школу. Разумеется, обучение его не ограничивалось только посещением храма Эвтерпы и значительная часть обучения приходилась на домашние задания.
Непрерывные занятия по несколько часов, фальшивые ноты и надоедливые, исполняемые в разных тональностях песенки про то, как во поле березонька стояла, не столько делали из него музыканта, сколько из меня неврастеника. Поэтому, когда по окончании Сергеем музыкальной школы мне мама попыталась всучить баян, с последующим походом по стопам брата, я, наотрез отказался и баян занял свое пожизненное место на платяном шкафу.
Другое дело гитара! Я с завистью смотрел на редкие в ту пору телепередачи про музыкантов, а когда показывали выступления гитаристов, я млел у экрана телевизора. О славе гитариста я грезил, глядя на пародийную фигурку из пластмассы или чуть не каждый день рассматривая инструмент в магазине культтоваров. В тот день, когда отец принес гитару, купленную по случаю у знакомого за пять рублей, я пребывал на «седьмом небе» от счастья.
Однако радость моя оказалась преждевременной. Гитара наотрез отказывалась играть и никакие мои попытки извлечь из нее что-либо членораздельное, успехом не увенчивались. Отец говорил, что гитару следует настроить, но у меня к тому времени закрался червячок сомнения, что дело вовсе не в настройке. Скорее всего, причина в цене. Разве может пятирублевая гитара играть как настоящая? На этом мой интерес к инструменту пропал, и подарок отца занял почетное место на стенке в углу комнаты.
Я помню времена, когда в начале-середине шестидесятых на летней площадке парка клуба железнодорожников играл духовой оркестр. Солидные дядьки с золотом блестящих труб по выходным и праздникам развлекали праздно гуляющую публику, танцы и праздничные демонстрации непременно сопровождались «медью» оркестра. Облик же самих оркестрантов казался чем-то недосягаемо фантастическим.
Поэтому, когда в классе четвертом мне кто-то предложил записаться в духовой оркестр, я призадумался. Конечно же, к тому времени я уже перерос очарование помпезностью «духовиков», но уже начинал понимать значение денег в этой жизни. И в принятии решения в пользу большой музыки немаловажную роль сыграли меркантильные интересы.
Без духовой музыки в ту пору не обходилось еще одно мероприятие – похороны. Как мне объяснил приглашавший, «лабать жмура», то бишь играть на похоронах очень выгодное дело. Оркестранты брали за свой скорбный труд немалые деньги, а работы то всего – час-два и обчелся, не стоило сбрасывать со счетов и бесплатный обед с выпивкой на поминках. В общем, это оказалось весомым аргументом для моего очередного похода в искусство.
Пожилой, но еще живой руководитель оркестра, всклокоченной внешностью слегка смахивавший на Вольфа Мессинга быстренько протестировал меня на наличие музыкального слуха. Отстучав торцом карандаша по крышке стола бесхитростный мотив матросского танца, я с любопытством разглядывал висящие на стенке инструменты. Какой из них станет кормильцем в будущем моем похоронном искусстве?
Я не допускал мысли, что мне достанется какой-нибудь корнет или тромбон, я согласен был на инструмент попроще, но тот, на котором остановился выбор маэстро, превзошел все ожидания. Им оказался барабан. Да-да, именно тот огромный барабан, который следовало носить на широкой лямке впереди себя. Барабан с медными тарелками и деревянной, обтянутой войлоком колотушкой. И хотя барабанщик в духовом оркестре выгодно отличался среди других оркестрантов, буквально солировал, даже я со своим далеко не маленьким ростом выглядел рядом с этим монстром нелепо.
Этот день оказался единственным, когда я выступал в духовом оркестре.
Менты
Двадцать третье февраля всегда отмечался как мужской праздник. Правда во времена моего детства и юности он назывался несколько иначе, но суть его от этого не менялась.
Мои родители гостили у друзей, а мой возраст (уже семнадцать), формально освобождал меня от необходимости составлять им компанию. Вдыхая свежий воздух приближающейся весны, я бродил по пустынным вечерним улицам. В руках тихонько «мурлыкал» приемник, а я прогуливался и неспешно размышлял, пребывая в уютном настроении безмятежного спокойствия и обаянии «Радио Монте-Карло».
Неожиданно ко мне подрулил милицейский мотоцикл, за рулем которого сидел человек в форме, а на заднем сиденье в штатском. Последний, соскочил со своего места и стремительно приблизился ко мне:
– Ты сейчас был на вокзале? – спросил он, – Где второй?
Я напряженно пытался переключиться из благостного расслабленного состояния, в котором пребывал еще минуту назад, в состояние конструктивного диалога. Мои неожиданные собеседники явно торопились задержать кого-то по горячим следам, а красноречивый запах перегара, говорил о том, что защитникам правопорядка приходится работать и в праздничные дни.
Ночная темнота внезапно озарилась искрами, ярким снопом брызнувшими из моих глаз. Это оперативник, видимо, решил оказать мне посильную помощь в мыслительном процессе. Чудом, удержавшись на ногах, от внезапно полученного профессионального удара, я начал понимать, что меня торопят с ответом и, глядя на своего собеседника, откровенно сказал:
– Нет, я один.
Подскочивший человек в форме, окинув меня внимательным взглядом с ног до головы, резюмировал:
– По-моему это не он, тот постарше был. Поехали.
Мой собеседник в штатском, с которым у нас уже начали складываться отношения взаимопонимания, дружески положил мне на плечо руку и миролюбиво, явно рассчитывая на понимание, промолвил на прощание:
– Видишь, обознались. Ну, бывай.
Прыгнув на мотоцикл, они скрылись в темноте, видимо искать тех двоих, которые еще недавно находились в километре от нас на вокзале и кто таким вероломным способом оторвал их от праздничного стола. Я же, выломал из ближайшей лужи кусок льда и, приложив его к пылающей щеке, быстрыми шагами поторопился домой.
На следующий день я выглядел героем среди одноклассников, да и учителя не оставили мою внешность без внимания.
Глава 5. Прощание с Родиной
Детство. Беззаботный и беспечный период в жизни каждого человека. Время, когда при кажущейся самостоятельности ты всегда находишься в поле зрения родителей, готовых прийти на помощь, защитить, поддержать. Время, когда чувство твоей ответственности, так часто декларируемое на словах, на деле, в большинстве случаев перекладывается на плечи взрослых, оставляя тебе лишь видимую оболочку.
Но есть у детства еще одна важная черта. Рано или поздно оно заканчивается, открывая дорогу в жизнь взрослого человека. Иногда это происходит постепенно, опять же на глазах родителей: работа по окончании школы, женитьба, рождение детей под крышей отчего дома. Когда трудно сердцем принять, что ребенок повзрослел, хотя спать не дают уже внуки. Но нередко момент перехода во взрослую жизнь происходит мгновенно, в одночасье, сжигая все мосты, связанные с детством.
Именно таким «Рубиконом» для меня оказался жаркий полдень одного из последних дней июня тысяча девятьсот семьдесят пятого. Мы с Вовочкой Заворотневым сидели в купе скорого поезда «Орджоникидзе-Москва» и приветливо улыбались провожавшим нас родителям, обещая всем своим видом оправдать возложенное на нас доверие. Поезд свистнул локомотивом и потихоньку начал движение, оставляя за окном грустные лица наших отцов и матерей, родной город с которым меня связывала вся предыдущая жизнь, да и саму эту жизнь, составившую мои детство и юность.
Достав из глубины сумки, спрятанные от родителей сигареты, я вышел в коридор к раскрытому окну покурить. Теперь это можно было делать, не рискуя нарваться на укоры старших. Я стал взрослым, и все дальнейшие решения в жизни мне предстояло принимать уже самостоятельно. Кстати, в школе я, в отличие от многих сверстников, не курил и делал это по принципиальным соображениям. А вот сейчас, вступая во взрослую жизнь, следовало использовать весь доступный арсенал средств, чтобы навсегда порвать с прошлым и превращаться, наконец, в мужчину. Конечно же, наиболее доступным средством казались сигареты.
Пока я, задумчиво взирая в след удаляющейся малой Родине, пускал клубы дыма, Вова доставал из сумок незамысловатую дорожную снедь, среди которой оказалась и бутылка коньяка, заботливо приобретенная нами, опять же, втайне от родителей. Мы ехали навстречу новой жизни, покидая родной город (как оказалось впоследствии, для меня навсегда), город, который всю последующую жизнь я навещал только гостем.
Глава 6. Таганрог
Таким образом, я попал в Таганрог, где прожил последующие пять лет, город с которым так много связано в моей жизни. Здесь я окунулся во взрослую жизнь. Здесь все приходилось делать самому: заботы о быте и бюджете, самостоятельное принятие решений и чувство ответственности теперь лежало исключительно на моих плечах. Наконец именно здесь я стал мужчиной (конечно же, не только в смысле потери девственности).
Таганрог оказался спокойным, тенистым, провинциальным городком, безусловно, больше и цивилизованнее родного Прохладного, но, тем не менее, все-таки провинциальным. Первое, что бросалось в глаза это замечательные парки, тенистые улицы старого города, в котором собственно и находился вожделенный объект нашей поездки – ТРТИ (Таганрогский радиотехнический институт) и, конечно же, море.
Но самой главной достопримечательностью города оказалась вода. Да-да, простая питьевая вода, которая текла отовсюду: из колонок на улицах старого города, из водопроводных кранов на кухне общежития, из парковых фонтанчиков для утоления жажды. Правда, с питьевой ее связывало всего лишь название, поскольку пить эту жидкость приезжему человеку не представлялось возможности. Огромное количество солей придавали ей не только жесткость, но и уникальные вкусовые качества благодаря которым проглотить ее составляло невероятных трудов, не говоря уже о том, чтобы утолить ею жажду.
В первое время мы пытались прибегать к различным уловкам, чтобы привести воду в употребляемые рамки, но этому не помогали, ни температурные воздействия, ни смена ее агрегатного состояния. Единственным, что хоть как-то делало вкус таганрогской воды удобоваримым, похожим на минералку, было воздействие на нее углеродистыми соединениями типа CO;. Таким образом, спасаться от жажды нам удавалось либо на улицах города, где стояли автоматы с газированной водой за одну копейку, либо в корпусах института, где та же газировка текла из бесплатных автоматов.
Другой достопримечательностью Таганрога считалось море. Правда, морем его могли называть только такие приезжие как мы, либо посланники за знаниями из отдаленных степных районов. Его представляла часть Таганрогского залива, мелководного, изрядно загаженного в ту пору местной промышленностью – аппендикса Азовского моря.
Чтобы добраться до глубины, при которой появлялась возможность плыть, на центральном пляже, следовало отойти от береговой кромки порядка ста-ста пятидесяти метров, встречая по пути различные дрейфующие продукты жизнедеятельности человечества, в виде одиноких фекальных «путешественников» или сбросов рыбозавода. Правда, наличие последних определялось направлением течения, а оно менялось периодически, под воздействием непонятных факторов, возможно ветра. А еще вода в заливе в том семьдесят пятом году была соленая, даю я эту информацию только потому, что к моменту нашего отъезда, пять лет спустя, она заметно опреснела, возможно из-за питающего залив Дона.
Кроме того морем, нет скорее МОРЕМ, его называли местные жители, коренные таганрожцы, обитавшие в рыбацких районах города. В одном из таких местечек, называемом в простонародье Богудонией, мне довелось пожить на втором и пятом курсах. Почтительное отношение к нему аборигенов можно понять – морем они жили, испокон веков промышляя браконьерством. У берега на рейде стояли десятки баркасов, готовые в любой момент сняться с якоря и идти на лов рыбы, а зимой, когда устанавливался толстый лед, баркасы заменяли буера. Несмотря на все недостатки, которые отличали таганрогский залив от настоящего моря, в нем водилось невероятное количество рыбы.
Таганрог сильно контрастировал родным Прохладным. Если, наконец, абстрагироваться от засранного моря и отвратительной воды, он стал для меня настоящим воплощением свободы и самостоятельности. Я полностью вырвался из-под родительского контроля. Город содержал достаточное количество замечательных мест, для интересного времяпровождения. Днем пляж, ближе к ночи парки. По вечерам наиболее привлекательным становилась улица Ленина (ныне Петровская), куда, ведомые основным инстинктом, направлялись как представители студенческой молодежи, так и неучи из местной публики.
Главными поставщиками мужской части этого «дефиле» служил ТРТИ, поскольку преподаваемые в нем в то время специальности считались традиционно «мужскими» и в поисках себе в пару особи противоположного пола, мы ставок на сокурсниц практически не делали. Женскую часть поставляли пединститут и медицинское училище. В общем, улица Ленина вечернего Таганрога представляла собой два (по сторонам улицы) потока бродящих, как правило, попарно особей одного пола, движимых инстинктом продолжения рода, в поисках пар противоположного.
Ну и наконец, пиво. Об этой достопримечательности Таганрога можно смело говорить в прошедшем времени, поскольку сегодня этого божественного напитка уже не существует, как не существует и самого пивоваренного завода со столетними традициями и рецептурой.
Пенный напиток, местного производства, вероятно, ниспослали городу Небеса в компенсацию долготерпимости жителей, от употребления питьевой воды. Его по достоинству ценили, как местные любители, так и наиболее прогрессивная часть горожан – студенчество. Встречались знатоки, исколесившие весь Советский Союз, свидетельствовавшие о том, что лучшее пиво они пивали только в Таганроге и Николаеве. Не могу этого ни подтвердить, ни опровергнуть, сравнивать я тогда мог только с дефицитным чешским, но таганрогское ему ни в чем не уступало.
Но все это случилось позже, а летом семьдесят пятого, пива я еще не пил и целью моего пребывания в Таганроге являлся ТРТИ, мне предстояло стать студентом.
Глава 7. Абитуриенты
Студентами не рождаются – студентами становятся. Но прежде чем получить это, поистине легендарное звание, нам предстояло побывать абитуриентами. Сразу по приезду мы с Вовочкой подали документы в приемную комиссию и поселились в практически пустовавшее общежитие №3 – летом населявшие его студенты находились либо в стройотрядах, либо на каникулах. Жилище с нами разделяли земляк из Прохладного, поступавший на соседний факультет и парень из Краснодара. Время от времени в нашу комнату вваливались студенты-старшекурсники и проводили «курс молодого бойца», бесчисленными байками о прелестях студенческой жизни еще больше разжигая к ней интерес.
Теперь мы становились не абы кем, вчерашними выпускниками провинциальной школы, а абитуриентами и нам предстояло пройти обучение на так называемых подготовительных курсах, что, по мнению преподавателей, входящих в состав приемной комиссии, значительно повышало шансы поступления. Походив несколько дней на занятия, я убедился, что напрасно убиваю время.
В школе мы с Вовочкой занимались по математике и физике фактически по специальной программе. Нас регулярно вывозили защищать ее честь по всем олимпиадам, а чтобы мы могли отстоять ее достойным образом, программа нашего с ним обучения выходила далеко за пределы общеобразовательной. Даже контрольные работы в классе проводились по четырем вариантам: два для нас с Вовой и два для всех остальных. Кроме того на протяжении года я проходил заочное обучение на подготовительных курсах одного из сибирских институтов, да и подготовка к выпускным школьным экзаменам оказывалась не за горами.
Когда преподаватель начинал писать на доске условие задачи, я уже знал ее ответ. Прозевав в аудитории несколько дней среди абитуриентов уже отслуживших в Советской Армии и за два-три года успевших изрядно подзабыть школьную программу, жадно впитывающих каждый бит даваемой им информации, я засобирался и, пообещав вернуться к первому экзамену, отправился домой отдыхать.
Первые три экзамена сдал легко, практически не напрягаясь: устные математику и физику на «отлично», а письменную математику на «хорошо». Последнее обстоятельство меня несколько насторожило. Оказывается, в институте никого не волновали мои школьные заслуги и, если там я почивал на лаврах и мне прощались любые мелкие оплошности, то здесь я легко на них потерял один балл. И кто? Я! Победитель многих олимпиад!
Это немного отрезвляло и заставляло насторожиться перед последним экзаменом – русским и литературой письменно. Тем более наш казак из Краснодара уже «зацепил» «банан» по одному из предметов, и просто ожидал осенних экзаменов, чтобы поступать на заочное отделение. Он днями напролет валялся на своей кровати и перебирал пальцами струны гитары, бессмертными аккордами ледзеппелиновского «Stairway to heaven», призывая нас не расслабляться.
Хотя и без его обращений к классике я понимал, что этот экзамен может оказаться как билетом в счастливую студенческую жизнь, так и путевкой в Советскую Армию. Тем более что если с литературой у меня все «прокатывало», в школе я много читал и Достоевского впервые взял в руки задолго до школьной программы, то о русском языке такого не скажешь. Хромала грамматика, а подчерку мог позавидовать любой шифровальщик.
С появлением компьютеров этот мой недостаток нивелировался. Это сейчас всезнающий Word укажет на промахи и вовремя подчеркнет ошибки, но тогда персоналок не существовало, и следить при письме приходилось как за правописанием, так и за грамматикой. Кстати о персоналках, год семьдесят пятый оказался судьбоносным в истории научно-технического прогресса, в частности персональных компьютеров. Именно в этом году Билла Гейтса выгнали из Гарвардского университета, но к счастью его не «клинило» на высшем образовании. В общем, последний экзамен представлял для меня серьезную проблему.
Поэтому, когда за день до судьбоносного испытания подвернулась шабашка, всем личным составом комнаты, не задумываясь, мы предпочли томительному напряженному ожиданию приближающегося испытания, здоровый, высокооплачиваемый труд – вчетвером разгрузив вагон со спиртным, прибывший из братской, в те времена, Грузии. Вагон оказался загруженным винами и коньяком, как, впоследствии, оказалось неважных вкусовых качеств. Правда, обладали эти напитки одним неоспоримым достоинством – для нас они оказались бесплатными, а на халяву, как говорится, и уксус сладок.
Я впервые видел, чтобы бутылки со спиртным транспортировались безо всякой тары прямо на полу вагона, сложенные в эдакие поленницы, высотой около метра. Наша задача заключалась в том, чтобы складывать бутылки в пустые ящики, а их, в свою очередь, грузить на машины. При этом норматив составлял бой одной бутылки на ящик тары, об этом нам поведал экспедитор (представляю какие доходы, он имел с каждого вагона), но мы работали без боя. Словом помимо денег мы принесли с этой шабашки полтора-два десятка бутылок коньяка и вин.
Русский и литературу я все-таки закатал на трояк и, набрав, на один балл больше проходного успокоился в ожидании собеседования. Вместе со мной проскочили и мои земляки. Каждый вечер трофеями, принесенными с шабашки, мы отмечали наш триумф, одновременно оказывая моральную поддержку доморощенному Пэйджу. Не случайно полная грусти и печали, «Лестница на небеса», иногда начинала обретать маршевую твердость.
Мы точно знали и дату собеседования и день триумфального возвращения на Родину, поэтому за сутки до столь важного события и одновременно момента отъезда нам предстояла нелегкая задача опустошить «винные погреба».
Замечательное время – молодость. Энергетика созидательных сил настолько высока, что не существовало задач, которые не оказались бы по плечу. Справились мы и с погребами. На следующий день, с трудом перемещаясь во времени и пространстве, мы прошли собеседование: каждый в спарринге с представителем приемной комиссии. Члены комиссии и сами когда-то прошли школу студенчества, потому относились к нашему состоянию с пониманием и мужской солидарностью.
Вечером «новоиспеченные» студенты отправились на Родину. Уезжали для того, чтобы через три недели вернуться. Вернуться в новую жизнь!
Глава 8. Арбузы
Точнее было бы назвать эту главу – картошка. Почему именно картошка? Вообще советского человека с этой уроженкой Америки, завезенной к нам Петром Великим, связывало очень многое. Сравнительно недорогая, неприхотливая культура покорила огромные просторы Страны Советов, быстро прижившись в качестве национального кушанья на столах большинства полуголодных строителей Коммунизма.
Уже с детства, задорной пионерской песней, нас программировали на пожизненный союз с популярным корнеплодом:
Ах, картошка, объеденье,
Пионеров идеал.
Тот не знает наслажденья,
Кто картошки не едал.
Не случайно в советское время картошка оказалась символом принудительных бесплатных работ по уборке урожая корнеплода-кормильца, на бескрайних просторах полей советских колхозов и совхозов. Надо отдать должное касалось это и других сельскохозяйственных культур, например, мне в школе приходилось участвовать в уборке винограда и кукурузы, но в историю почему-то любые эти работы вошли под названием «картошка».
Возможно, ближе к Москве она представляла доминирующую сельхоз-культуру, а политика Коммунистической партии и правительства формировалась на ближних полях боевых действий в борьбе за урожай. Вспомним, например В. Высоцкого:
Товарищи ученые! Доценты с кандидатами!
Замучились вы с иксами, запутались в нулях!
Сидите, разлагаете молекулы на атомы,
Забыв, что разлагается картофель на полях.
И если в этих битвах доставалось даже светилам науки, то, что уж говорить о студентах. Их гнали в первых шеренгах этих халявных легионов, закрывая хилыми, полуголодными телами дыры социалистической экономики. Мой знакомый учился в советском тогда Таджикистане, им доставалась своя «картошка» – хлопок. По его рассказам, сбор хлопка представлял собой каторжный труд в угоду амбиций партийной элиты союзной республики, зарабатывавшей свои звезды героев социалистического труда посредством рабской, дармовой рабочей силы интеллигенции.
К чему это я? Да к тому, что на уборке именно картошки, мне к счастью побывать не пришлось никогда!
На границе лета и осени семьдесят пятого мы с Вовочкой в назначенный день появились в условленном месте сбора. Жаркие августовские дни пусть и утомляли еще зноем на солнцепеке, но уже несли в себе едва уловимые признаки приближающейся осени. Расположившись в тени, приятно обдуваемые прохладным ветерком, мы ждали автобус, который повезет на знакомство с основами студенческой жизни. Состоялось оно где-то на границе Ростовской области и Украины, недалеко от городка Матвеев Курган в совхозе с оптимистическим названием «Прогресс».
Им оказалось небольшое село в несколько десятков дворов, с правлением, небольшим общежитием и магазинчиком типа «все в одном». В состав совхоза входили тысячи гектаров возделанных земель, МТС, ток и полевой стан со столовой, в которой нас кормили три раза в день.
Мы шли по безлюдному селу, как бойцы оккупационных войск. Группу приезжих молчаливо разглядывали глазницы окон и нахальные, беспринципные гуси. Сколько человек составлял наш десант, точно не помню, думаю, человек двадцать-двадцать пять вместе с преподавателем, молодым лет тридцати пяти, крепким, мускулистым, коротко стриженым мужичком, с которым у нас сразу сложились позитивные, доверительные отношения.
В день приезда ознакомились с фронтом работ. Нам предстояло заниматься уборкой арбузов и, в качестве акта доброй воли, за дополнительную плату выкопать колодец недалеко от столовой. Забегая вперед, колодец оказался очень глубоким и трое наших ребят, во главе с преподавателем, едва успели его вырыть до конца смены. Нас же бросили в поле на уборку урожая.
Трехразовое питание структурировало дневное время, а в промежутках между приемами пищи нам приходилось работать. Скажу сразу, хотя мне и не доводилось убирать картошку в закрома Родины, но все-таки частным порядком я ее убирал и разница между картошкой и арбузом не соизмеримая.
Во-первых, арбуз крупнее любой картофелины, во-вторых, он весь на поверхности земли, ровной и плотной, слежавшейся за летние месяцы как асфальт. Поэтому уборка арбузов скорее напоминает футбольную тренировку: их просто, не нагибаясь, скатываешь ногами в кучу, а как только подъедет машина, забрасываешь в кузов по схеме двое в кузове, четверо на земле. Вот и вся премудрость – чистый спорт, многоборье.
Среди нас находились старшие, уже отслужившие в армии, ребята. Разница в два-три года добавляла авторитета и уважения. Петр Иваныч Шиптенко, коренастый среднего роста, спокойный и немногословный, сразу завоевавший титул «бугра» и Вова Суторма, рослый, худощавый в меру разговорчивый интеллектуал, кстати, с обоими, после этого совхоза судьба связала меня на все годы обучения в институте.
Надвигалась осень и сентябрьские ночи напоминали о себе ощутимой прохладой, арбузы на поле к утру остывали, радуя нас после завтрака десертом из охлажденной, медовой мякоти. Как-то спонтанно, в нашем дружном коллективе сам по себе родился замечательный ритуал. Сытно позавтракав, мы выходили на поле и, выбрав самый большой, достойнейший согласно всеобщему мнению, арбуз, рассаживались вокруг, поместив его в центре. В качестве стульев, естественно использовались собратья зеленой ягоды.
Петр Иваныч доставал большой складной нож и разрезал жертвенный плод, постепенно одаривая каждого из присутствующих, в соответствие с его заслугами, саном и положением в нашем сообществе. При этом указывались достоинства и недостатки каждого из «поощряемых». В связи с тем, что дольки получались не одинаковыми, либо, по мнению участников, возникали моменты необъективности или предвзятости, появлялись обиды, ропот, а иногда и открытые выплески недовольства, в виде замечаний и брюзжания. На что Петр Иваныч лишь саркастически улыбался, иногда комментируя свои действия. Рождалось чувство обиды и несправедливости.
Управившись с наградной долькой ритуальной ягоды и неспешно перекурив, все вставали и с радостным матерком, разбивали ребром ладони арбуз, который только, что служил опорой для тела, утоляя жажду и амбиции, сердцевиной этого божественного плода. Затем весело приступали к работе.
Курировали весь процесс нашей службы Родине два пожилых армянина, которые на самом деле являлись арендаторами полей занятых под арбузные плантации. Они, возможно, не разбирались в бессмертных трудах Маркса и Энгельса, лежащих в теоретическом фундаменте социалистической экономики, зато точно знали, как вырастить арбуз в засушливых степях Ростовской области. Впрочем, никаких трений между нами и нашими «надсмотрщиками» не возникало и, когда они ходили между нами с ружьями наперевес (ночами землеробы охраняли поле), это вызывало среди нас здоровый смех.
Наша работа синхронизировалась с приезжавшими за арбузами машинами, а так как в том далеком семьдесят пятом деятельность социалистической экономики в области сельского хозяйства привязывалась к распорядку работы городских магазинов, то ближе к концу дня мы уже освобождались. Это, в свою очередь порождало новую проблему, наличие ничем не занятого времени. А так как трудовой день не отбирал у нас и части энергетических ресурсов, к вечеру оставались не израсходованными значительные их запасы. Особенно энергии сексуальной.
Утилизировать излишки последней возможности не находилось, поскольку, еще раз повторяю, местного населения мы, практически не встречали. Бесцельно слоняясь по вечерам, мы тщетно пытались себя чем-то развлечь, но фантазии не хватало, видимо для этого требовалось родиться на селе.
Гуси-семечки
Закономерен вопрос: что может объединять столь любимую Паниковским и Рождественской кухней птицу с одной стороны и обычные семечки с другой? Конечно же, пищевая цепочка, ведь семена подсолнуха с удовольствием поедает любая домашняя птица и гуси тому не исключение. Но в нашем случае просматриваются некие драматические события, хотя по сути своей, в конечном итоге все они являются звеньями все той же цепочки.
Изнывая от скуки, практически с первого дня, мы бродили по селу, играли в душной, нагревшейся за день общаге в карты, но найти себе достойное развлечение так и не могли. Не помню – кто оказался вдохновителем той дерзкой инициативы, Вова Заворотнев или Вася Ахтырский родом из Приморска-Ахтарска, оказавшийся третьим в нашей компании, но точно не я. По слухам Вася занимался боксом, тем самым заслуженно пользовался уважением коллектива, правда, убедиться в его спортивном мастерстве довелось лишь несколькими годами позже.
Думаю, скорее всего, Вася выступил инициатором побаловаться после трудового дня гусятиной, тем более, что часам к восьми-девяти вечера чувство сытости, обретенное в столовой бесследно исчезало и ужин любимой птицей Михаила Самуэлевича оказался бы весьма кстати. Для совершения этого ритуального пиршества, он, прочесав окрестности, отыскал заброшенную кузню. Оставалось за малым, найти жертвенную птицу.
Впрочем, чего ее искать – стаи агрессивных пернатых бродили по улицам, время от времени, видимо, пытаясь завоевать в глазах своих гусынь дешевый авторитет, с устрашающим шипением нападали на нас. Особенно в этом преуспевала группировка с постоянным базированием по дороге к туалету, обслуживающему общежитие.
Когда кто-нибудь из нас, ведомый туда естественными природными потребностями, проходил мимо стаи, та с дружным нарастающим гоготом поднималась и делилась на две группы: первая, думаю состоящая из «дам» двигалась в сторону, а вторая из этих идиотов - «кавалеров», гнала жаждущего к деревянному сортиру. Однако именно эта стая дурных птиц находилась под неусыпной защитой соседских окон.
Вася как инициатор и знаток-орнитолог, поведал, что брать птицу нужно, когда стемнеет. Похоже, когда в школе проходили историю древнего Рима, он выступал на очередных соревнованиях по боксу, а мы настолько ему доверились, что забыли о том, что именно гуси спасли в свое время славный город. И когда после опустившихся на сонную деревню сумерек мы попытались подкрасться к дремавшему стаду, оно подняло такой гомон, что на другом конце деревни проснулись и забрехали собаки.
На следующий день, подвергая критике пробелы Васиного образования, мы пришли к выводу, что гусь это достойный, но не единственный представитель царства пернатых и его вполне может заменить хорошая упитанная курица. В ближайшей лесополосе паслось все сельское поголовье кур, не знаю причин, возможно, их привлекало обилие насекомых, прятавшихся в посадке от дневного солнца, нас же туда привлекли сами куры. К тому же охота в зарослях посадки, скрытая от глаз хозяев казалась более безопасной с юридической точки зрения.
Никогда не мог предположить, что курица, спасающая свою жизнь, становится ловкой и верткой как ласточка. Они не подпускали нас ближе, чем на несколько метров, заискивающе-ласковое: «цып-цыпа-цыпуля» вызывало абсолютно противоположный эффект. А когда лопнувшее терпение, превратило наши попытки ласкового пленения в откровенную охоту, посредством метания в диких птиц сучьев, камней и прочего строительного мусора, в изобилии находящегося в этом заповедном уголке, те просто разбежались по кустам.
Охота вызвала здоровый аппетит и, разведя костер, мы испекли в золе наломанной неподалеку незрелой кукурузы, прямо в початках. Нельзя сказать, что полусырая кукуруза без соли оказалась шедевром кулинарного искусства, зато при поедании последней мы пришли к выводу, что голубиное мясо намного вкуснее, а главное экзотичнее, чем та же гусятина или курятина. Тем более что находящееся неподалеку зернохранилище, собирало тучи голубей, по приближении ночи находивших себе приют под крышей административных строений.
Тут уже знатоком оказался Вовка, позиционируя себя специалистом по ловле голубей на удочку, точнее с помощью петли из лески на конце удилища. Казалось бы, что может выглядеть проще: накинул петлю на шею голубю, потянул и он уже твой, мы только сокрушались, что столько времени потратили на домашнюю птицу.
Вечером следующего дня, прихватив соседские удочки, мы направились к правлению, где на козырьке под крышей несколько десятков голубей устраивались на ночлег. Я оказался сторонним наблюдателем, поскольку слабое от рождения, зрение предоставляло мне такую привилегию, наблюдать за охотой со стороны, тем более уже смеркалось.
Мои подельники, мастерски орудуя снастью, подводили петли к головам голубей, а те, ловко уклонялись, спокойно отодвигаясь в сторону. Совершая вынужденные маневры, полусонные птицы начинали ворковать и метать в охотников капли помета. Терпение последних подходило к концу, мое же, не поддерживаемое здоровым азартом добытчика, лопнуло давно, и я давился от едва сдерживаемого хохота, стараясь не спугнуть дичь. Первым сдал Вовочка. Злобно матерясь, он с остервенением принялся лупить удочкой по козырьку, к нему присоединился Вася. Голуби снялись с насиженного места и, презрительно осыпав нас напоследок градом помета, улетели в неизвестном направлении.
Днем позже мы все-таки посетили заброшенную кузню. По дороге подобрали металлический щиток, предположительно от комбайна, который вполне сгодился в качестве жаровни и, набрав на току семечек, отправились их жарить. Вернувшись вечером в общежитие с ведром жареных семечек, мы привели в восторг игроков в карты, под предводительством Петра Иваныча.
О сексе и не только
Лошадь. Уже не одно тысячелетие это грациозное животное соседствует бок о бок с человеком, оказывая ему неоценимую помощь. Несмотря на научно-технический прогресс, неумолимо интегрирующий в нашу жизнь «технические заменители» лошадиной силы, пожалуй, вряд ли найдется человек, не знакомый с этим животным. Однако похвастаться лихой ездой на горячем скакуне сможет далеко не каждый.
Одним из вечеров Вася доложил, что договорился с местным пастухом, придурковатым сельским пареньком, пообещавшим устроить нам катание на лошадях. На следующий день мы втроем и примкнувший к нам Вова Суторма отправились по направлению к совхозным конюшням, особняком стоявшим вдали от села и оказавшимися не более обитаемыми, чем кузня.
Не знаю, откуда у Ахтырского находилось столько исследовательской энергии, но, пока мы отдавались пассивному вечернему досугу, он успевал изучить все сельские окрестности и, как правило, время от времени находил на наши задницы, приключения. После того вечера ему удалось нас вовлечь еще в несколько авантюр, например ночную рыбалку, в пруду, о существовании которого мы и не догадывались. Но самое интересное рыбы в нем не водилось по определению.
По дороге к конюшням будущих ковбоев поджидал пастушок на телеге, запряженной двумя лошадьми, которые, как потом оказалось, и представляли объект нашего внимания. Недолго думая, он освободил лошадей от телеги и надел на них всю необходимую упряжь (наверное, так это все называется): уздечки, седло и прочее.
Мне досталась квелая, флегматичная кобыла, которая передвигалась с одной скоростью и не реагировала ни на одну из моих команд. Я перебрал все звуки и меры физического воздействия, когда-либо виданные мною в фильмах про индейцев и ковбоев, но действия мои оказались тщетными. Возможно, я не внимательно смотрел эти фильмы, хотя мальчишками мы это делали многократно и Гойко Митич с его многочисленными ролями, считался любимым киноактером пацанов, а может лошадь вовсе их не видела, но мы с кобылой друг друга не понимали. Она либо шла медленным шагом, либо стояла. Я же, наоборот заводился, потому что, в ожидании этого события, уже представлял себя скачущим наподобие Виннету или кого-нибудь из неуловимых мстителей, а что получалось на самом деле…?
Пастушок предложил мне сменить лошадь, как сейчас помню, жеребца звали Агат. Этот оказался полной противоположностью кобыле. Стоило только легонько коснуться боков коня пятками, он так рванул с места, что я едва удержался в седле. Необъяснимое чувство восторга и страха одновременно, блокировало мои действия. Я ухватился за шею коня, забыв, что существует уздечка, а в голове саднила единственная мысль – удержаться и не упасть на полном скаку с высоты рослого жеребца.
Через несколько секунд я почувствовал, что седло, вероятно слабо затянутое пастушком, начало сползать на бок, определив по тому, что сидел я, в нем крепко, буквально влившись от страха, но, тем не менее, мы вместе с седлом перемещались по спине Агата, увеличивая крен на правый бок. Падать не хотелось, поэтому с большим трудом нащупав одной рукой уздечку, я натянул ее и чуть не перелетел через голову внезапно остановившегося скакуна.
Назад Агата я привел пешком, стараясь как можно дальше от него держаться. Я с детства побаивался и не любил собак, да и они, честно говоря, всегда мне отвечали взаимностью, но в те минуты осознавал, что существуют звери крупнее собак.
На этом мое любопытство оказалось удовлетворенным, сейчас не помню, как откатались остальные, время поглотило эти воспоминания, помню только, что в качестве бонуса, пастушок предложил нам полюбоваться лошадиным сексом. Для этого нам предстояло переместиться в конюшни. Все расселись в телеге, меня же, видимо недовольного минувшими скачками, черт понес на спину одной из вновь запряженных в телегу лошадей.
На этот раз седло подо мной отсутствовало, а хомут на шее лошади, казался более надежной точкой опоры, нежели уздечка. Что послужило этому побудительной причиной, я уже не помню, но рассевшись по местам, мы поехали к расположенным вдалеке конюшням. Мои товарищи подтрунивали надо мной, на что я лениво огрызался и так бы мы с шутками добрались до места назначения, если бы не этот дурковатый пастушок.
Решив, что тоже может подшутить или, возможно, затаив злобу за то, что я попенял при всех, что он не умеет седлать лошадей, паренек стегнул коней хлыстом, и они понесли телегу. Пассажиров кидало во все стороны, но они все-таки сидели в телеге, я же почувствовал себя в еще большей опасности, чем на спине Агата с незатянутым седлом.
Держась за хомут, как за штурвал гоночного автомобиля, я смотрел, куда мне падать, если что: налево нельзя, чтобы не попасть под две пары задних ног лошадей, направо – под два колеса телеги, получалось падать некуда. Пассажиры вместе с конюхом, не понимая до конца опасности моего положения, ржали как те жеребцы. Я же, осознавая ее до конца, материл во всю мощь своего интеллекта конюха, обещая, если останусь в живых, убить его, а перед смертью вступить с ним в половую связь в извращенной форме.
Приближение конюшен, а может нежелание пастушка оказаться жертвой насилия, заставило его остановить телегу и броситься наутек. Я предпринял неудачную попытку догнать беглеца, а потом мы его долго криками уговаривали вернуться.
И только тогда, когда я клятвенно заверил пацана, что я не стану его убивать, а надругаться над ним в извращенной форме я хотел только в момент сильного эмоционального напряжения, тот вышел из кустов, где до этого таился. Уже смеркалось, а нам еще предстояло насладиться редким в ту пору зрелищем – лошадиным сексом, правда мы не догадывались, участниками, какого жесткого порно нам предстоит оказаться.
Уже не помню подробностей, как мы: свидетели и пара брачующихся оказались внутри тускло освещенной конюшни и каким образом конюх, действуя, как заправский регистратор браков в загсе, убедил «молодых» приступить к началу соития, но жеребец – это был тот, же Агат, начал настойчиво «ухаживать» за флегматичной кобылой. Видимо он и в сексе был так же горяч, как и в беге, завелся буквально с пол оборота. Лошадь же, наоборот, к близости никакой склонности не проявила, возможно, у нее были «трудные дни», а может, устала в предшествующих «скачках», но она всем своим видом показывала: «… дорогой давай не сегодня».
Далее все начало развиваться стремительно. Лошадь, которой надоели приставания Агата, лягнула его по морде задними копытами и у того потекла кровь. Но конь оказался не тряпка, прибегнул к насилию, и началось…. Ожившая от притязаний кобыла и разъяренный жеребец принялись носиться по конюшне неистово ржа и кусая друг друга – две полутоны разгоряченных мускулов.
Разумеется, нам среди этого сокрушающего смерча силы и чувств, места не нашлось. В кинотрюках шестидесятых годов был популярен прыжок с земли на сук дерева, применяемый при съемках детских сказок, который на самом деле оказывался всего лишь «обратной съемкой» прыжка с дерева на землю. Видимо именно таким образом мы одновременно оказались на балках перекрытий крыши конюшни, где на высоте трех метров почувствовали себя намного безопаснее.
Так как мгновенная телепортация настигла нас на месте: кто, где стоял, то расположились мы на разных балках и могли только переговариваться. Каждый из нас понимал, что прекратить это «жесткое порно» можно только одним способом – загнать хотя бы одного из участников в стойло, а лучше обоих в разные, только тогда можно спуститься на землю. Но желающих добровольцев среди нас не находилось.
Лошади, видимо обессиливая, иногда затихали. Остановившись и переводя дух, наблюдая за действиями присутствующих, но малейшее движение либо нас, либо жеребца, вновь заставляли уставшую, разочаровавшуюся во всем мире кобылу, ржа и, брыкаясь, метаться по конюшне. Удовлетворив свои скромные потребности в области зоофилии, мы уже мало внимания обращали на лошадей, а все его сконцентрировали на пастушке-конюхе. Хотя он был и моложе всех присутствовавших, но никто не умалял его познаний в животноводстве, мысленно возлагая все чаяния о спасении на плечи селянина.
Ситуация напоминала сценку из фильма «Полосатый рейс», когда члены команды выталкивали Леонова к тиграм, полностью полагаясь на его профессионализм и рассчитывая, что тот загонит зверей в клетки. Принципиальное отличие таилось в одном – в нашем случае герой примостился на отдельной индивидуальной балке и никому из нас каким-либо образом столкнуть его вниз к лошадям возможности не представлялось.
Убедившись в тщетности обычных уговоров, мы приступили к угрозам, видимо, свежа была еще в памяти его реакция на слова. Мы обещали его убить, надругаться над ним в извращенной форме всем сразу и по очереди, кто-то предложил даже попытаться сбивать его с балки обувью. Ничего не помогало, видимо обезумевшие кони представляли для бедолаги более реальную угрозу, чем собравшиеся с мыслями студенты.
Уже не помню, чем все закончилось, но судя потому, что я сейчас пишу эти строки, мы, скорее всего, спаслись. В общежитие пришли далеко за полночь, а пастушка с тех пор больше не встречали.
Баня — мать вторая!
Баня это не просто приспособленное для гигиенических нужд человека помещение. У многих народов мира баня обрела специфический, зачастую строго ритуализированный характер. Финская сауна или римские термы, турецкая хаммам или японская сэнто, шведская басту или русская баня: все они призваны, не только нести чистоту и свежесть человеческому телу, но и дарить отдохновение и гармонию душе посетителя.
Еще в день приезда, женщина, представитель совхозного руководства, устраивая нас в общежитие, не смогла ответить на элементарный вопрос о бытовых условиях касательно помывки. Из ее инструктажа становилось понятно, что в совхозе есть баня, которая по каким-то причинам, временно не работает, что мы можем умываться в умывальниках на улице, а воду необходимо брать в колодце, в общем, смысл ее рассказа свелся к одной мысли, озвученной в стареньком анекдоте: «А что там той зимы?».
Шло время, ежедневная пыльная работа в поле постепенно актуализировала потребность соблюдения элементарных гигиенических потребностей, но завешенная огромным амбарным замком совхозная баня лишала нас всяческих надежд. Мы уже начинали почесываться.
Изредка встречаемые представители начальства уверяли нас, что все в порядке, и мы скоро сможем искупаться. Как мы догадались впоследствии, они просто ждали окончания нашей «командировки», когда мы просто покинем совхоз. Тогда мы еще не знали методов борьбы с произволом властей, освоенные в последующие годы, да и, честно говоря, бастовать в открытую опасались, так как студентами мы считались де-юре, а де-факто всего лишь сдавшими вступительные экзамены.
В ближайшее воскресенье Вова Суторма подбил меня с Заворотневым помыться у колодца. Идея казалась привлекательной, но если учитывать, что на дворе стояла вторая половина сентября…. Погода, правда, держалась сухая и ясная, но пригревало только на солнце и то, если в одежде, тем более что купаться пришлось колодезной водой, которая и в летнюю-то жару казалась студеной. Вот тогда мы и познакомились со словосочетанием «ледяная свежесть», так горячо любимым современной рекламой. Даже не заболели.
А через несколько дней нам удалось помыться в совхозной бане. Нет, ее так и не отремонтировали, просто Петру Иванычу во главе небольшой делегации удалось договориться с совхозным котельщиком. Тот поведал «парламентерам», что котел находится в аварийном состоянии уже несколько лет, и в любой момент может взорваться. Он, конечно же, включит и нагреет котел, но потом мыться и выключать его придется нам самим, потому что у него дети и он не хочет рисковать. Катализатором сговорчивости мастера горячей воды послужила бутылка водки, купленная нами в складчину в сельмаге.
Вечером, всей компанией мы выдвинулись в направлении бани. Она представляла собой просторное помещение, без парилки, но зато с большим количеством шаек (это слово постепенно теряется для русского языка и означает тазик с ручками), как потом выяснилось, последнее обстоятельство оказалось на руку. Еще одной отличительной чертой этой бани, буквально бросавшейся в глаза, оказалось обилие невысоких прозрачных окон. Сейчас вспоминается отсутствие в совхозе клуба или кинотеатра, видимо баня с таким расположением окон полностью удовлетворяла культурные потребности селян.
Котельщик нас не обманул, сам он отсутствовал, но горячая вода была. Кипяток коренным образом менял наше настроение, предвосхищая забытые ощущения чистоты. Смешиваешь такую воду с холодной и получаешь жидкость, которая ласкает тело, легко смывает всю грязь и засаленность каждой поры истосковавшейся по чистоте кожи. Распаренная кожа, дышит, радует душу и глаз своим румянцем – вот, что нам сулила горячая вода.
Однако радость продолжалась недолго, из открытого крана с холодной водой ничего не потекло. На сей раз не хватало воды такой. Мы стояли голые и рассеяно, тупо смотрели друг на друга. Если мыться холодной водой хоть как то приспособились, то купаться кипятком.… Как всегда выручила смекалка Петра Иваныча. Он предложил использовать обилие шаек, для охлаждения воды и таким образом нам удалось помыться, но из-за отсутствия холодной воды, купание здорово затянулось.
Вечером, когда уже стемнело, к нам кто-то стучал в окна, а веселый заливистый хохот выдавал в зрителях местных девчат. Допуская утечку информации со стороны котельщика, мы просили Пашу, внешне малоприметного худощавого парня среднего роста, демонстрировать почтенной публике свое достоинство, свидетелями которого сами только что оказались, и в душе слегка ему все завидовали. Это был человек с большим достоинством, как ослик (если кто видел, меня поймет) и когда Паша демонстрировал его перед окнами, под задорный смех и визги восторга, с противоположной стороны, мы не переживали, на фоне обнаженного Паши нас никто не сглазит.
Когда мы, наконец, оделись и выбрались на свежий вечерний воздух, «почтенная публика» бесследно растворилась в темноте.
Буртовка
Хорошо работать коллективом, весело. Коллективные достижения доказывают неоспоримые преимущества общественных форм труда, а коллективная ответственность нивелирует тяжесть ответственности индивидуальной. Однако все хорошее, а главное привычное когда-нибудь заканчивается и зачастую человек оказывается перед необходимостью принятия решения, хотя результат выбора не всегда определен.
Недели через две арбузы закончились. К тому времени мне казалось, что я наелся их на всю оставшуюся жизнь. Помимо утреннего ритуального поедания арбуза, мы ели их в течение целого дня. Арбузы бились во время погрузки, и все это приводило к тому, что спелая серединка сама просилась в рот. Руки, черные от сладкого сока и пыли, прилипали, к чему не притронешься, а найти недозрелый арбуз, чтобы соком его кисловатой мякоти помыть руки, считалось большой удачей.
Однажды Сережа Стоян по прозвищу Доцент, крупный полноватый парень, с ужасом наблюдая, как заканчивается последний гектар с арбузами, тащил в руках с поля до самого общежития (километра четыре) богатырских размеров арбуз весом килограммов пятнадцать-восемнадцать. Мы спрашивали, зачем это ему, неужели не наелся? Но Доцент бурчал в ответ, что съест его дома, когда арбузы на поле закончатся и, к своему огромному сожалению, а нашему безудержному восторгу, споткнувшись о порог, разбил его практически дома. Теперь они закончились. Но в совхозе еще оставались неубранными поля тыквы.
Тыкву убирать не многим сложнее, чем арбуз. Конечно же, у нее толще «хвостик», больше вес и не всегда она круглая, зато и не такая ломкая как ее зеленый собрат. Еще один недостаток, однако, в нашей ситуации самый главный, ее невозможно есть в сыром виде. Поэтому на тыкву мы вышли с меньшим энтузиазмом, но что поделаешь – деваться некуда.
Несколько дней мы работали в прежнем (арбузном) режиме, затем, видимо ближайшие города быстро насытились тыквой, машины стали появляться реже, пока не исчезли вовсе. Некоторое время приезжал трактор «Беларусь», водитель оставлял его на поле и уходил. Пока машина находилась в нашем распоряжении, мы по очереди развлекались вождением, постепенно загружая тележку крупными плодами.
Через пару дней у руководства возникло два вопроса: «Куда девать тыкву и чем занять студентов, т.е. нас». А так как эти вопросы тесно коррелировали друг с другом, приняли волевое решение собирать бахчевые в бурты – огромные кучи, в которых урожай хотя и подвергался естественной убыли (гниению), тем не менее, считался убранным и локализованным.
На вопрос: «Кто на буртовку?» – вызвалось трое добровольцев.
На неизведанный фронт работ меня подтолкнула интуиция. Компанию мне составил Вова Суторма, а третьим вызвался Коля Заборин, парень из Гантиади (нынешняя Абхазия) обладавший веселым характером и непомерно большим носом. Хотя он и называл себя русским, но нос красноречиво доказывал, что над его генами трудились сотни поколений лиц кавказской национальности. Нас отвезли на пустырь, отведенный под нужды буртостроения, и объяснили, как их строить.
Новая работа не удивляла своей премудростью. Трактор привозил тележку тыквы и вываливал ее на землю, а нам требовалось следить, чтобы куча выглядела гармонично, т.е. единым целым с высыпанным ранее и, при необходимости ее формовать. Но так как при формовке количество «боя» тыквы значительно увеличивалось, мы старались минимизировать количество контактов с бахчевой культурой.
Понимая, что в отличие от остальной группы, оказались на постоянном месте, мы пришли к мысли о необходимости обустроить свой быт. На краю площадки размещался огромный стог соломы, единогласно определенный нами как база. Невдалеке Заборин нашел небольшое поле с арбузами и дыней. Точнее находку стоит назвать большой грядкой, тем не менее, без промедлений мы подготовили запас из этих плодов, зарыв в солому у подножья стога, тем самым обеспечив себя прохладным сочным деликатесом на длительное время. Последующие дни обозначились для нас настоящим курортом.
Сейчас будет перенос в будущее. Речь пойдет о Заборине. Только что, написав предыдущие строки, зашел в интернет, посмотреть, что нового и на сайте vkontakte.ru читаю строки: «Заборин Николай просит вас перезвонить ему, номер 9ХХ-ХХХ-ХХ-Х2». Их написала дочь Коли. Я позвонил – оказался действительно он. Вот и сигнал из прошлого. Три десятка лет ни одного контакта! Оставляю эту ремарку на твой суд читатель, подобное у меня в жизни иногда происходит.
Итак, позавтракав в столовой, мы отправлялись на базу, где удобно устраивались после завтрака подремать. Первый трактор появлялся нескоро. Сначала нашим однокурсникам предстояло надергать тыквы и загрузить, а потом ему следовало еще добраться до места буртовки. Словом после сытного завтрака мы успевали подремать в стогу, а проснувшись, прижаренными поднявшимся солнцем, освежить дыхание холодным арбузом или дынькой, выкопанным из закромов.
Завидев трактор издалека, первое время при его приближении мы начинали имитировать деятельность по буртовке, но спустя некоторое время, убедившись, что никто из однокурсников не посягает на наш объект, успокоились. На всякий случай приходилось говорить остальным, что их много, а нас только трое, на одно и то же количество тыквы.
Пару дней спустя мы уже по очереди спускались со стога при приближении трактора и показывали трактористу, куда вываливать тыкву. А еще через несколько дней все руководство процессом осуществляли прямо из «офиса». В промежутке между разгрузками мы играли в карты, наслаждались арбузами и дынями из соломенных закромов и рассуждали на различные темы. Коля рассказывал о море, а Вова Суторма сетовал, что неплохо, если бы сейчас в нашем «офисе» оказалось три девчонки, во всяком случае, работать стало б веселей.
Люблю украинську природу,
Горячий борщ, холодну воду,
И повну пазуху цицьок.
Не знаю, Вове ли принадлежало авторство этих бессмертных строк или только цитировал, но рифма эта не покидала его уста в те благостные минуты и часы.
Вообще Вова позиционировал себя, как человек бывалый на любовном фронте, да и все мы вполне уверенно вели себя в разговорах о противоположном поле, хотя подсознательно каждый понимал, что это пустое бахвальство.
Время от времени приходилось спускаться на землю, для того чтобы справить нужду или убрать обломки тыкв, попавших при разгрузке под колеса трактора. Так неспешно, не перетруждая себя, мы доработали до конца смены в совхозе «Прогресс».
И снова о сексе
Глядя на современную молодежь, никак не удается провести параллели с нашими современниками тех лет. Думаю, и мы для них выглядим загадкой, реликтовыми существами, динозаврами, не до конца вымершими мамонтами. Стерты все грани между сексом и любовью и в этом нет ничего удивительного. Молодые рано вступают в половые отношения, и причиной этому является раннее половое развитие, а может быть и наоборот – невежество, во всяком случае – это следствие чрезмерной рекламы секса. Рекламы отовсюду: телевизионные и киноэкраны, газеты и журналы – представители «желтой» прессы, интернет и места молодежных тусовок. Кроме того, исследовательский интерес к этому вопросу зачастую подогревается химическими катализаторами: алкоголем, наркотиками.
В отличие от молодежи XXI го века, которая отождествляет любовь преимущественно с сексом, мы наоборот считали, что любовь это:
– возможность духовной близости: вместе петь и читать стихи, наблюдать закаты и рассветы и пр.;
– возможность совместного творческого, созидательного труда, как правило, на ударных стройках страны. Я, к примеру, уже упоминал, описывая школьные годы, что хотел с Галкой рвануть на БАМ. Хотя сейчас, прожив жизнь, понимаю насколько противоестественно это желание, ведь для двух тел нужна не стройплощадка за тысячи километров, а всего лишь кровать или хотя бы клочок земли;
– возможность самопожертвования, эдакое мазохическое состояние, как следствие эволюционного развития предыдущего пункта;
– возможность превратиться друг с другом в одно целое, слиться двумя половинками или какие еще могут возникнуть синонимы любви и так далее.
Только не секс.
Хотя чего греха таить – природа брала свое, посылая одурманенному официальной идеологией мозгу послания от жаждущего плотского наслаждения тела.
Секс представлял закрытую тему, да и слово это применялось разве что в медицинских источниках или специальной литературе по психологии. В общем, секса у нас в стране не было. И когда в десятом классе, Анатолий Николаевич Головко – учитель физики по прозвищу Холодильник, преподававший по совместительству астрономию, вручал мне с Галкой армейский бинокль, на один вечер, для наблюдения Луны в ее полной фазе и двусмысленно улыбался, я немного недоумевал. Что он имеет в виду, хотя организм, которого не обманешь никакой идеологией, почему то трепетал. При этом он по-отечески наказывал:
– Только бинокль не потеряйте.
Лишь сейчас начинаю воспринимать задание Холодильника как награду за одержанные победы в олимпиадах по физике. История знает множество форм поощрений за выдающиеся заслуги: титулы и чины, ордена и медали, наградное оружие и часы, деньги и земляные наделы: всего не перечесть. Наконец грамоты или место на доске почета…. А тут! …командировка в ночную степь! И с кем? С вожделенным объектом грез и мечтаний! Молодец Холодильник!
Да, организм не обманешь никакими внешними факторами, он всегда может выбрать то, что выгодно ему, что ему нужно сиюминутно и в перспективе. Обмануть его может только разум, который находится в голове, являющейся его организма неотъемлемой (?) частью. Короче, весь вечер тело, измученное тестостероном, думало о Галке, и чувствовало взаимный интерес с ее стороны. Однако разум, вместо того, чтобы мобилизоваться, придумать варианты моего продвижения во взрослую жизнь, продвижения к ее телу и действовать по, заложенному природой, генетическому сценарию, всячески тормозил возможные варианты сближения и предпочитал думать об этой идиотской Луне и о бинокле.
В общем, секса у нас с Галкой не было, как, впрочем, и по стране в целом. Единственное, чем я мог гордиться в тот вечер, это то, что не потерял бинокль.
Впрочем, я отвлекся. Все это осталось в прошлой жизни, примерно за год до описываемых событий, и чего я добился за этот год? Ну ладно, окончил школу, ладно поступил в институт, даже овладел искусством верховой езды, однако продолжал оставаться девственником, и это обстоятельство здорово роняло меня в собственных глазах.
Как неоднократно упоминал, мы все страдали от избытка переполнявшей нас сексуальной энергии. Молодые, наполненные силой и здоровьем организмы, не израсходовавшие за день и части ее, бродили на склоне дня по селу, разбрызгивая тестостерон, который казалось, булькая и пузырясь, выплескивался даже из ушей. Поэтому когда Вова Суторма заявил, что видел на селе двух девчонок и даже перекинулся с ними несколькими фразами, на предмет встречи вечерком, я с радостью согласился разделить с ним компанию. Это произошло незадолго до завершения нашего пребывания в колхозе и вполне могло сойти за романтическое приключение.
Вечером у сельсовета нас ждали две подруги – работавшие в райцентре и приехавшие на выходные уроженки села, несколько старше по возрасту, что нас абсолютно не тревожило. Расположившись на скамейке, мы приступили к свиданию. Истосковавшийся по аудитории Вова налег на любимого конька – интеллектуальную болтовню, мне же отводилась роль Кисы Воробьянинова: чопорно надувать щеки и иногда повторять нечто вроде важного: «Да, уж».
Через некоторое время к компании присоединилось несколько подвыпивших сельских парней, что никак не входило в наши с Вовой планы. Правда парни не проявляли никакой агрессии и даже наоборот, когда их старший, сняв носки и, тщательно изучив на них дырки, предложил нам бухнуть, шумно присоединились к его приглашению. Мы, ответили вынужденным отказом, поскольку понимали, что никакая банальная пьянка, не сможет заменить перспектив романтического приключения с возможным сексуальным исходом.
Расставшись с шумной компанией сельских «бухариков», отнесшихся к нам с пониманием, мы с Вовой решили, что пора приступать к решительным действиям и попарно разошлись в разные стороны. Я и моя потенциальная партнерша по сексу, прошли до окраины села, а затем впотьмах, пробравшись какими-то огородами, расположились на затерянной скамейке.
Чувство сладостного ожидания сменилось напряжением. Вместе с Вовиным интеллектом, до настоящего момента обеспечивавшего «культурную программу», в темноте ночных дворов бесследно растворилась и моя решимость. Мозгом я понимал, что более подходящего момента для изменения своего статуса в отношении противоположного пола не представится, в то время как язык не поворачивался говорить об этом (оперируя современным техническим языком – не поддерживал протокола обмена). Но самое обидное – он вообще не шевелился во рту, впрочем, молчала и моя партнерша.
Разговор ни о чем время от времени спонтанно вспыхивал как угольки угасающего костра на ветру, и тут же затухал. Пытаясь сломить мою робость, опытная подруга пожаловалась на ночную прохладу. Подсознательно понимая, что удобнее предлога для решительного натиска не представится, удивляясь своей смелости, я обнял ее обнаженные плечи и обнаружил, что сексуальная активность моя иссякла окончательно.
В общем, расстаться с обременительной девственностью не получилось и на этот раз. Я понимал, что не оправдал надежд партнерши, но весь ужас ситуации таился в том, что я не оправдал надежд собственных. Проводив ее, домой и, тихо пробравшись в сонное общежитие, я лег спать.
Утром мы с Вовой деликатно воздержались от взаимных расспросов о ночных приключениях, в то же время и по собственной инициативе ничем не делились. Из чего я смог сделать однозначный вывод, что его поход в большое сексуальное приключение окончился теми, же результатами, что и мой. В отношении остальных ребят, которые не могли не заметить нашего ночного отсутствия, мы вели себя с легким высокомерием, всем своим видом показывая, что провели бурную ночь.
***
На этом можно и подытожить совхозную главу. Я оказался в самостоятельном плавании, вне родительской опеки, и жизнь мне такая нравилась. Через несколько дней мы погрузились в пришедший автобус и покинули этот совхоз, оказавшийся первым шагом в формировании моей дальнейшей жизни, моего интеллекта, моих знаний, моего опыта, моего собственного «Я».
Совхоз с символическим названием «Прогресс».
Глава 9. Первые сложности
Итак, после боевого крещения в совхозе «Прогресс», нас ждал институт. За десятилетия перестроек, революций и прочих катаклизмов экономического и политического характера в стране, этот популярный ВУЗ на юге России неоднократно менял свое название. Сейчас я даже не возьму на себя ответственности точно сформулировать его нынешнее: Инженерно-Технологическая Академия ЮФУ или Таганрогский Кампус ЮФУ, но в ту пору он назывался проще – Таганрогский радиотехнический институт (ТРТИ) им. В.Д. Калмыкова.
Еще в момент прибытия в совхоз «Прогресс», преподаватель, в попытке предусмотреть и предотвратить возможные нарушения дисциплины в коллективе или другие противоправные действия, назидательно поведал, что не позволит нам ни при каких обстоятельствах, «ложить» на честь Валерия Дмитриевича….
Именно тогда мы и узнали, что Валерий Дмитриевич Калмыков – это бывший министр радиопромышленности, ушедший в мир иной за год до описываемых событий. Возможно авторитет самого Калмыкова, а может авторитетная внешность преподавателя, привели к тому, что все последующие годы пребывания в Альма-матер мы с гордостью, как знамя, высоко несли честь Валерия Дмитриевича, пресекая любые попытки со стороны, на нее «положить»….
Вернувшись в Таганрог и переночевав в гостинице, утром следующего дня, мы явились в институт. Вместе с расписанием занятий и прочей вводной информацией, нам стало известно, что общежитие предоставлено не всем и вопрос последующих ночевок для многих остается открытым.
Общага предоставлялась нуждающимся, а мой отец, когда я ему сказал, что требуется справка о доходах родителей, не смог преодолеть приступа тщеславия и фальсифицировать ее данные в сторону нищеты. Поэтому я оказался среди людей обеспеченных, а если выражаться точнее, не обеспеченных жильем. Здесь наши пути с Вовой Заворотневым начали расходиться, так как его отец не страдал излишним самолюбием и сделал так, как делали многие. Это обстоятельство предопределило мою дальнейшую судьбу на последующие пять лет, о чем я в принципе не жалею.
Вообще в годы нашего обучения все студенчество делилось на три категории:
Первая категория – местные. Таковые с трудом назывались студентами, просто перманентные школьники, они держались обособлено, мало, контактируя с нами – приезжими. Невольно возникало ощущение, что мы каким-то образом посягаем на нечто, впитанное ими с молоком матери. Непонятно только на что: пиво – так они его не пили, таганрогскую воду – ее не пили мы? Возможно, неприязненные отношения возникали в связи с началом исчезновения в Таганроге продуктов, вызванных кризисными явлениями советской экономики, но это коснулось не только их города;
Вторая категория – приезжие, осевшие в многочисленных общежитиях. Они напоминали «колхозников», живших по принципу: «Все вокруг колхозное, все вокруг мое». Обитатели общежитий проживали большим табором, доказывая принадлежность каким-то общим процессам мироздания, не подвластным каждому из них, как отдельно взятому индивиду.
Если ты живешь в общаге, должен быть готов, что к тебе в любое время дня и ночи, может кто-нибудь вломиться в гости, окажись ты в этот момент за столом, придется тесниться и делиться угощением. Поставил на кухне вариться, скажем, курицу – следи за процессом, не отходя, иначе рискуешь остаться только с бульоном. Будь готов, что у тебя постоянно «стреляют» сигареты или занимают деньги и еще масса других минусов. Но есть и плюсы. Представь, что ты – это тот кто: ломится, «стреляет», занимает, застает на кухне курицу без присмотра…;
Третья категория – приезжие, которым не хватило места в бедламе под названием общежитие. Им приходилось снимать жилье на стороне. Такие составляли элиту студенчества.
Во-первых, представители этой категории не зависели от стадного образа жизни и селились небольшими сообществами по два-пять человек. В таком микро-обществе формировался собственный уклад, свои порядки, к которым быстро привыкаешь.
Во-вторых, они имели больше возможностей саморазвития, за счет того, что представители второй вели ограниченный образ жизни, как правило, продиктованный укладом общежития, в то время как проживающие на квартирах, из-за скудного досуга, вынуждены были расширять ореол своих интересов далеко за пределы жилья.
В-третьих, представители третьей категории, наконец, в любой момент могли появиться в общаге и воспользоваться преимуществами представителей второй.
Ночлежка
По понятным причинам я попал в категорию за номером три. Мы с Вовой Сутормой выделили друг друга из общего коллектива, побывавшего на арбузах, еще в «Прогрессе», поэтому, когда накануне учебного процесса оба остались без жилья, решили искать его вместе. В течение двух последующих недель мы проживали в гостинице «Центральная» (ныне «Бристоль»), в дешевом, двенадцатиместном (!) номере. Днем посещали институт, затем шли на поиски квартиры и вечером возвращались в гостиницу.
Квартиру мы, все-таки нашли. Точнее мы нашли две койки в небольшой комнатке, в которой едва помещались пять кроватей, стол с двумя стульями и платяной шкаф. Все это примыкало к дому и соединялось с ним дверью и большим окном, таким образом, что мы могли наблюдать за передвижениями хозяев, а они за нашими. Своеобразный террариум, где по обе стороны стеклянной перегородки находились и наблюдатели и наблюдаемые.
Хозяйка – сухая, со следами инсульта на лице и парализованным глазом старуха, по внешности и манере обращения напоминала бабушку из гоголевского «Вия», приютившую несчастного Хому Брута на ночлег. Хозяин – ее муж, толстый дедок с большим, притягивающим к земле, животом, от чего он все время ходил в полусогнутом состоянии.
Жила чета на пенсии и на средства полученные от сдачи коек, кроме того дед работал сторожем на мясокомбинате и частенько по утрам приходил с мешком за плечами, в котором предположительно находилось мясо. Временами мы посматривали в окно, как он уплетает огромные, плавающие айсбергами в миске с борщом, куски добытого на работе продукта и, посыпав ломоть хлеба сахаром, утоляли подкатившее чувство голода.
Кроме нас и хозяев во дворе проживала пара собак: коричневого цвета длинноногая сука с претензией на породистость по кличке Пальма и очень длинный, коротконогий кобелек, породы двор-терьер с характерным прозвищем Малек. Они напоминали персонажи из чехословацкого мультсериала шестидесятых-семидесятых годов про Стремянку и Макаронину, правда, все сюжеты, которые приходилось нам видеть оказывались глубоко не детского содержания. У нас на глазах «протекала» драма, история несчастной любви, Шекспир отдыхает. Они жили друг другом, но когда дело доходило до секса, разница в росте, становилась непреодолимой преградой для несчастных, а с камасутрой собаки знакомы не были.
Следует отдать должное, хотя «квартира» по всем признакам напоминавшая ночлежку насчитывала пять койко-мест, за время нашего пребывания занятыми оказывались всего три. Поочередно с нами проживали парень с комбайнового завода, еще один не помню откуда и студент из нашего института. Точно уже не скажу, по какой причине мы покинули жилье на Комсомольском, но прожили в этой «обители» семь или восемь месяцев.
Здесь мы встретили наш первый, вдали от отчего дома, Новый Год и очень трудную, чуть было не оказавшуюся для меня роковой, первую сессию. Именно в период проживания на этой квартире, мы с Вовой кинулись на поиски сексуальных партнеров, чтобы, наконец, расстаться с невинностью. Однако задача существенно осложнялась необходимостью поиска «половинки» с собственной площадью, поскольку на какие либо любовные утехи в пятикоечной норе возлагалось неоспоримое табу.
К концу первого курса нам подвернулась квартира без хозяев в непосредственной близости от института (да, скорее всего это и послужило причиной ухода), и мы переселились туда.
Происки деканата
За плечами уже прожитая жизнь. Жизнь, которая постоянно сталкивала с новыми людьми, бросала с места на место, вынуждала адаптироваться в различных сообществах и, практически всегда первый контакт предопределял отношения в коллективе на длительное время. Нехваткой мест в общежитии наши неприятности не ограничились. Весь дружный коллектив, сплоченный ударным трудом и тяготами сельской жизни, расписали по разным учебным группам. Причины такого решения деканата вызывали недоумение, мы даже снарядили делегацию, однако, парламентарии вернулись ни с чем.
Что это было? Дальновидная политика деканата по принципу divide et impera (разделяй и властвуй (лат.)), или просто девочка-секретарь подобрала фамилии, чтобы они гармонировали друг с другом в списках, так и осталось тайной. Но я, из всех трудившихся в совхозе «Прогресс» на благо прогресса нашей необъятной Родины, в группе Р-85 оказался единственным.
Результатом недальновидного (а может быть наоборот?) маневра деканата оказалось то, что держаться друг друга продолжали те, кого сплотила работа на трудовой практике, а сами группы повязать дружескими связями так и не получилось до конца обучения. Не служили помехой и расписания учебного процесса и деление по бытовым категориям. Несмотря на это, год спустя мы с Вовой оказались под одной крышей и с Петром Иванычем и с Женькой Цатуровым, частым гостем у оказывался Коля Заборин. Но о них позже, а сейчас коллектив, в котором мне предстояло получать знания на протяжении ближайших пяти лет.
Первая встреча прошла в обстановке настороженности. Кроме меня в аудитории присутствовало еще человек двадцать-двадцать пять, попавших в группу таким же образом, как и я. Три девчонки смягчали женственностью суровый мужской коллектив будущих инженеров-радиотехников. Сейчас уже кого-то не помню, возможно, в следующих главах, кто и постучится изнутри закрытых келий моей памяти, но это и не так важно.
Перед нами стояла преподаватель английского языка и куратор группы по совместительству – Огурцова Валерия Константиновна (странно помню и ее), растеряно пыталась разъяснить политику деканата. Больше всех вопросов задавал Вова Кешабян, армянин из Гагры, отслуживший в армии и претендовавший на пост аксакала группы. Благодаря гипертрофированной активности его тут же воздвигли на пост главы культмассового сектора.
Огурцова не скрывала радости – популярные в те времена номенклатурные посты быстро находили своих «постовых». Старостой группы избрали Сашу Бондаренко, внешностью слегка напоминавшего Шурика из «Операции «Ы», в таких же очках, но более заученного, страдающего дефицитом чувства юмора. Комсоргом, по-моему, выбрали Колю Овчинникова.
Из вновь созданного «политбюро», наибольшим чувством юмора, вне всяких сомнений выделялся Вова Кешабян, в обязанности которого, в частности, входили организации встреч с интересными людьми. Однажды он доложил Огурцовой, что необходимо собрать после занятий группу, для встречи с человеком редкой профессии. Та долго пыталась выведать с кем именно, на что Вова успокоил, как мы ее называли, «классную маму»:
– Пусть это выглядит сюрпризом.
Сюрприз удался на славу. Валерия Константиновна, по-моему, незамужняя женщина возрастом лет за тридцать пять, не знала, куда деться от смущения, граничащего с девичьим стыдом, мы же просто встретили и провожали гостя овацией. Все обстояло таким образом. В назначенное время, Вова завел в аудиторию интеллигентного, прилично одетого мужчину лет сорока пяти-пятидесяти и представил:
– Знакомьтесь, (ФИО не помню), главврач кожно-венерического диспансера г. Таганрога.
Следует отдать должное, встреча прошла на высоком уровне: гость оказался интересным, высокоинтеллектуальным собеседником и замечательным рассказчиком. Правда после нее, Огурцова попыталась высказать Вове претензии, смысл которых заключался в том, что нам еще рано помышлять о столь страшных вещах как сифилис, а следует думать исключительно об учебе.
Ответной реакцией ответственного за культурно-массовую работу, последовала организация коллективного, на удивление скучного похода в краеведческий музей. Экскурсия в прошлое города поставила жирную точку на культурной работе в массах нашей группы, направленной на попытки исправить ошибки деканата и сдружить коллектив. Инициативность культурно-массового сектора заглохла и в дальнейшем носила исключительно спонтанный характер.
Не буду утверждать, что отношения среди одногруппников выглядели слишком холодными или тем паче враждебными – приятельские отношения в рамках учебного процесса, но не более. А случись нам оказаться в неофициальной обстановке, за столом или за кружкой пива, ни к чему конструктивному, интересному, или к тому, что могло вызвать улыбку спустя три десятка лет, в большинстве случаев, привести они не могли.
Сейчас вспоминается один из немногих моментов, явившимся скорее исключением. Однажды в канун весны семьдесят шестого несколько человек из нашей группы, оказались на пивной точке. Пропустив по несколько кружек пива, мы гадали чего бы, как сейчас говорят, замутить, тем более что околачиваться на пивной дальше не позволяла промозглая сырость. Кто конкретно оказался в этой компании, кроме меня, уже не помню, но в итоге мы отправились на почту и послали срочную телеграмму в Кремль, с поздравлением к открытию XXV съезда КПСС, подписавшись, как комсомольцы группы Р-85 ТРТИ.
Через несколько дней в комитет комсомола института пришла ответная благодарственная телеграмма, под грифом «правительственная». Началось расследование: кто, когда и главное, зачем? Чуть было этим делом не занялось КГБ. Никто не хотел верить в искренность нашего порыва (про пиво мы предусмотрительно молчали), усматривая в этом коварную, саркастическую ухмылку антисоветчика. Однако пикантность сложившейся ситуации сыграла нам на руку и, в конце концов, нам вынуждены были вынести благодарности от комитета комсомола института.
Сплоченность «колхозников», проживавших в общежитиях, достигалась проще, поскольку они находились в постоянном контакте, в том числе и с одногруппниками, но я веду речь о себе. Некую объединяющую миссию в дальнейшем несли практики и сельскохозяйственные работы, но об этом позже.
Эпюры Монжа
По количеству событий последнее полугодие затмило несколько школьных лет, однако пальма первенства в общей череде принадлежала главному – мы стали студентами, следовательно, нам необходимо еще и учиться. Ближе к Новому Году, вдруг обнаружилось, что пора сдавать зачеты, курсовые и контрольные работы, а в силу того, что времени оставалось не так уж много, заниматься приходилось в авральном режиме.
Лекции мы посещали не регулярно, не говоря уже о конспектах. В отличие от школы ежедневного контроля знаний, посредством вызова к доске, не проводилось, поэтому всю тяжесть обучения мы вкусили за месяц до сессии. Принципиально новые материал и предметы давались с большим трудом.
Чего только стоил векторный анализ этот, как я первоначально предполагал, высше-математический аналог обыкновенной геометрии. Той самой геометрии, в которой иллюстрации к любой из ее задач, мой мозг мгновенно воспроизводил внутри себя в виде трехмерной графики и которую я знал на «отлично». Мозг вскипал и пенился, отказываясь воспринимать все эти роторы и дивергенции, градиенты и лапласианы. А оператор набла, наводил на мысль, что если бы я слыл знатоком фени, то предмет мне давался бы значительно легче.
Преподавал нам его молодой, подающий надежды, кандидат математических наук по имени Виктор Иванович, которого для простоты идентификации с предметом сразу перекрестили в Вектора Иваныча. Во время сессии у меня с ним отношения как то не заладились и, благодаря разнице во взглядах, я чуть не бросил обучение в институте.
Двойки по английскому языку удалось избежать, потому, что преподавала нам его сама куратор группы, не могла же Огурцова «валить» своих воспитанников. На всякий случай написал письмо родителям, что возможно зимой приеду на совсем.
Подвохи поджидали и в других предметах, но самый досадный таился в начертательной геометрии. Попав на первую лекцию по начерталке, я сразу пришел к выводу, что мой внутричерепной конвертер изображений справится с любой задачей на раз, тем более предмет вел добродушный старичок далеко за семьдесят лет отроду. Сейчас я начинаю понимать, что молодые всегда воспринимают стариков, как малодостойных соперников, но тогда молодым оказался я.
Необходимо было сдавать зачет в виде чертежей, какой-то хреновины, типа водопроводного крана. При этом выполнить их нужно было: как в аксонометрической проекции – это знакомо было из школьной программы, так и в проекциях Монжа (виды спереди, сверху и сбоку), по-моему, так все это называлось.
Я добросовестно вычертил первую часть задания (все помнил из школы), и недолго покорпев над второй, аккуратно вытянув все три вида в одну горизонтальную линию, явился на зачет. С гордой самоуверенностью разложив перед старичком чертежи и зачетную книжку, затих в ожидании, когда он откроет последнюю и поставит заветное «зачет». Посмотрев на первый чертеж, он, удовлетворенно крякнув, развернул второй. Взглянув на чертеж беглым взглядом, преподаватель развернулся на стуле и, указав на второй с лева портрет висящей на стене галереи, спросил меня:
– Вы знаете этого человека?
Понимая, что в действиях экзаменатора таится некий подвох, но на всякий случай, включаясь в предложенную игру, я нахмурил брови, демонстрируя сильный вспоминательный процесс.
– Не мучайтесь, это Гаспар Монж, – продолжил он, встречая на моем лице улыбку радости, – Он сейчас в гробу перевернулся, – ехидно усмехнулся старичок, протягивая нераскрытую зачетную книжку.
– Приходите голубчик, эдак, послезавтра.
Выйдя в коридор, среди настенных плакатов, я нашел образец правильного расположения злополучных эпюр Монжа. Внутренне оправдывая свое невежество, ведь лекции не посещал, вспоминал, что плакат этот попадался на глаза и раньше, но мне казалось, что, так как вычертил я, выглядит гораздо лучше.
Ох уж этот Гаспар Монж.
Наступила сессия: зачеты удалось сдать и потихоньку, с большим трудом, один за другим, я задвигал экзамены. Счет открывал злополучный векторный анализ, после непродолжительной беседы Вектор Иваныч протянул мне зачетку и предложил прийти через пять дней, с параллельной группой. В следующий раз наше рандеву было еще короче, на его вопрос:
– А где решение задачи?– я недоуменно развел руками, и мы договорились о новой встрече.
Сессия шла, между очередными экзаменами снова встречался с Вектором Иванычем, и он мне назначил следующую – четвертую пересдачу. Вообще сдача векторного анализа для меня превратилась в отдельную дисциплину со своим расписанием, и когда Вова Суторма, которому удалось все предметы задвинуть с первого захода, предложил «обмыть» сессию, мы выбирали свободный день, когда у меня не окажется векторного анализа.
В четвертый заход Вектора Иваныча интересовали не столько ответы на вопросы экзаменационного билета, сколько каким образом проходит процесс моего экспресс обучения предмету. Векторный анализ оставался последним моим несданным экзаменом, поэтому, когда преподаватель отдавал мне зачетку со словами придите ко мне такого-то, у меня будут пересдавать двоечники, я прекрасно понимал – это наша последняя встреча. В день пятой сдачи векторного анализа, я с утра съездил на вокзал и купил билет на вечерний поезд…. Но экзамен я все-таки сдал.
Уважаемый Виктор Иванович, если вы сейчас случайно читаете эти строки, со всей ответственностью заявляю:
Я, Ричард, урожденный Беляков Евгений Александрович, студент группы Р-85 ТРТИ и Ваш слушатель тысяча девятьсот семьдесят пятого года, сейчас по истечении тридцати пяти лет ответственно заявляю. Никогда на протяжении минувшего времени, в практической жизни мне больше не приходилось сталкиваться с материалами предмета, под названием Векторный анализ.
Но лично к Вам претензий не имею.
Глава 10. О любви и сексе
Не так страшен черт, как его малюют. Первая сессия – как первый поцелуй: трудно решиться, страшно за последствия и объединяет их одно – неизбежность. Но если поцелуй можно бесконечно долго откладывать, то сессия приходит строго по расписанию, неотвратимо, как время года, например, как зима.
Первую сессию я, все-таки осилил, и учеба в институте уже не представлялась таким сложным, недосягаемым процессом. Смотавшись на каникулы, домой и, успокоив родителей, мы вновь окунулись в повседневные, студенческие будни. До летней сессии оставалось еще много времени, и мы пребывали в состоянии спокойного посещения лекций, семинаров, лабораторных работ и прочего вида занятий.
Жизнь некоторым образом омрачалась контролем со стороны хозяев квартиры. Ладно, предыдущие восемнадцать лет этим занимались родители, здесь все понятно, но оказаться под неусыпным вниманием посторонних, да еще и не совсем симпатичных тебе людей, вдобавок ко всему за пятнадцать собственных рублей в месяц, с трудом поддавалось осмыслению.
В свои восемнадцать, я к огромному моему сожалению и помимо своего желания, продолжал хранить девственность. Да что я, Вова Суторма, на три года старше меня по возрасту и тот был вынужден страдать хроническим воздержанием. Продолжая вести аскетический, почти монашеский образ жизни, мы понимали, что предназначение, заложенное в нас природой, все-таки, не изучать высшую математику, а размножаться.
Гонимые основным инстинктом, мы, практически ежевечерне, выходили на поиски самок, но сложная задача – искать последнюю с собственной норой, резко ограничивала наши возможности. Несколько раз нам удавалось познакомиться с парами противоположного пола, но возможность забиться в какой-то интимный уголок отсутствовала. Часами нам приходилось слоняться по заснеженным улицам Таганрога, или сидеть на холодных скамьях Старой лестницы. При этом, в случае удачи, мы рисковали, не только потерпеть фиаско при выполнении своего природного предназначения, но и утратить эту возможность навсегда.
Однажды прослонявшись по раскисшему, подтаявшему февральскому снегу весь вечер и изрядно приморозив промокшие ноги, при этом выдумывая для собеседницы идиотские причины, почему мы не можем пойти ко мне домой, я всю ночь промучился болью в костях. Проклиная при этом наши приключения, квартиру, в которой нет возможности организовать хотя бы простенькое сексуальное приключение и основной инстинкт, создававший столько проблем. Выход из сложившейся ситуации напрашивался один: либо искать подруг с площадью, либо найти жилплощадь с подходящими условиями.
Cherchez la femme – присоветовали французы, и мы с не меньшим рвением продолжили поиски. И вот, в канун 8-го марта нам, наконец, повезло. Однажды, прогуливаясь февральским вечером по улице Ленина, мы с Вовой повстречали двух подруг, слонявшихся по «Бродвею» в поисках большой и чистой любви.
Выбор Вовы пал на темненькую, крупную с большим бюстом, мне же досталась, нет, пусть лучше выглядит так, а я выбрал вторую более хрупкую, хотя обе выглядели, как говорится «выше среднего». Не супермодели конечно, но нам ли тогда было перебирать. Девчонки оказались местными, но главный сюрприз нас ждал впереди. Уже не помню, когда и как произошло следующее свидание, но мы с Вовой получили приглашение на празднование Женского дня!
Вот оно – счастье! Заслуженный в испытаниях – подарок судьбы! Мы одним выстрелом убивали сразу не двух, а целую стаю зайцев:
Во-первых, сама собой решалась проблема празднования международного женского дня. На нашем «мужском» факультете (девчонки составляли не более семи-восьми процентов от общей массы), праздновать женский день мужским коллективом казалось, по крайней мере, странноватым;
Во-вторых, отмечать его нам предстояло дома одной из подруг, а это сулило нам тепло, уют и хорошую домашнюю кухню, от которой за время самостоятельной жизни, мы порядком отвыкли;
В-третьих, нам предстояло праздновать женский праздник в обществе двух девчонок. Вспоминая товарища Сухова из кинофильма «Белое солнце пустыни» («…и у каждой будет свой персональный супруг»), в нашем случае каждому доставалась своя дама;
В-четвертых, это в значительной степени повышало наш статус, как в глазах сокурсников, узнавших об этом накануне, из-за нашего вынужденного отказа от приглашения праздновать в общежитии, так и наших собственных;
В-пятых, самым главным и, пожалуй, наиболее привлекательным, являлось то обстоятельство, что появлялась хотя бы теоретическая возможность заняться сексом. Это, наконец, могло решить застарелую, психологическую проблему.
Утром восьмого марта мы с Вовой, слегка волнуясь, собирались, стараясь не упустить мельчайших деталей в своем туалете, при этом Вова весело мурлыкал себе под нос:
Восьмое марта близко, близко,
С утра пораньше пью женьшень.
Не подведи меня пиписка,
Восьмое марта близко, близко,
Восьмое марта – Женский день!
По-отечески наблюдая за моими сборами, он периодически спрашивал, погладил ли я рубашку, не забыл ли носовой платок, но самое главное, что его тревожило – могу ли я пользоваться ножом и вилкой. Разумеется, мы договорились быть сдержанными в еде.
На пороге дома одной из подруг мы с Вовой появились не с пустыми руками: бутылку армянского коньяка и шампанского с коробкой дорогих конфет удачно добавляли два букета тюльпанов. Напряжение, имевшее место накануне, быстро рассеялось, стоило только кинуть поверхностный взгляд на праздничный стол. Среди разнообразия закусок, салфеточек, приборчиков и прочей ерунды, сразу удалось рассмотреть отсутствие ножей. Таким образом, возможность ударить в грязь лицом, запутавшись, по мнению Вовы, в тонкостях этикета исключалась автоматически.
Начавшаяся пополудни вечеринка, прошла на высоком уровне. Мы были веселы, сыты и немножко пьяны. Много танцевали, обнимаясь и, сливаясь сначала в неловких, а потом все более страстных, поцелуях. Разошлись в районе полуночи и, хотя мне так и не удалось тем вечером расстаться с, привязавшейся как «банный лист», девственностью, настроение оставалось приподнятым.
Никогда еще нам не удавалось подобраться к заветной цели так близко, казалось, стоит протянуть руку, пошевелить пальцем и она достигнута. Правда, впоследствии выяснилось, что это только иллюзия, что оазис оказался миражом, но в тот момент все выглядело чертовски здорово. Мы с Вовой ехали на такси через весь Таганрог с легкими мечтательными улыбками на губах и удовлетворенно молчали.
Далее встречи начали происходить с регулярной частотой. Мать Елены (так звали мою подружку), работала на каком-то заводе, и когда она трудилась в ночную смену, наши свидания затягивались до утра. Иногда мне удавалось уйти за несколько минут до ее возвращения, но следует отдать должное, ни разу я не попадался. Мы кушали, целовались, слушали музыку, даже спали, но на главное занятие было наложено табу. Иногда наши взаимоотношения напоминали мне любовь Малька и Пальмы, но что бы я ни делал, каких бы попыток не предпринимал, тщетно, секса не было….
Ближе к лету я, как бы случайно, познакомился с ее мамой. За ужином они с Леной обсуждали замужества ее подруг, как будто для этого нельзя найти другого времени, например за завтраком. Я же, разглядывая чаинки в чашке чая, думал – зачем мне все это нужно, секса то не было…. Затем случались еще встречи с мамой, просмотры школьных дневников, фотоальбомов, масса прочей ерунды, но секс отсутствовал.
Кончались наши встречи тем, что с ноющей болью в нижней части живота, я добирался на такси домой и обесточенный вырубался. Правда, Вова научил меня маленькой мужской хитрости, благодаря которой я мог избежать хотя бы этого неудобства – боли.
Постепенно мне начинало надоедать такое расточительное отношение ко времени. Прекрасно понимая, что необходимым и достаточным условием для получения услуги под названием: «Дорогой я тебе подарю секс», является моя женитьба, тем не менее, считал, что эта услуга стоит несоизмеримо меньше, нежели свобода, а многим она вообще достается даром.
С приближением сессии, оправдывая участившиеся отказы от свиданий необходимостью подготовки к экзаменам, я все чаще стал переводить наше общение в плоскость телефонных разговоров, благо две копейки позволяли часами болтать в телефоне-автомате. Однажды, собираясь отлынить от очередной встречи, я доложил, что у меня завтра экзамен, и встретиться мы не сможем. На что Лена непринужденно заявила, что если я его не сдам, она меня кастрирует. Я чуть не выронил трубку из рук, еще никогда она не подбиралась к моим гениталиям так близко, на вопрос знает ли она что это такое, со смехом уточнила:
– Да, сожгу тебя на костре.
– Ну-ну…, – многозначительно произнес я и пообещал объяснить точное значение этого слова завтра после экзамена. На следующий день, едва открыв рот, чтобы восполнить пробел в ее образовании…, она меня резко оборвала:
– Не надо…. Я у мамы узнала.
Вот так вспыхнувшая на мгновение надежда, оказалась просто следствием невежества моей подруги.
Жила Ленка на другом конце города в районе общежитий педагогического института. Когда под утро я ловил такси, чтобы добраться домой, всю дорогу, слушая болтовню таксистов о том, как легко найти подругу в общежитии, я глубокомысленно молчал, иногда кивая головой и делая вид, что еду именно оттуда. А что мне оставалось делать? Признаться, что я привык ловить рыбу там, где не клюет?
Я понимал – нужно искать другие варианты, встретить старость девственником или безвременно жениться, в мои планы не входило. Вова тоже постепенно приходил к подобной мысли, его избранница, будучи подругой Лены, на поверку оказалась таким же «Динамо». Благо с большим бюстом.
Вова вообще, обладая худым телосложением, тяготел к пышным формам, видимо подсознательно переживая страх смерти, а большая грудь у него скорее ассоциировалась с сытой, обеспеченной жизнью. Сколько мы с ним в последствии не встречали женщин, всегда ему доставалась та грудь, что побольше, вот уж действительно «полна пазуха цицьок».
Однако, забегая вперед, когда он три года спустя пригласил нас на свою свадьбу, мы все, особенно я, проживший с Вовой под одной крышей дольше всех и, казалось, знал его как самого себя, обомлели. У невесты оказался нулевой размер груди!
Глава 11. Переулок Овражный
Жизнь полосатая штука. Как часто, сетуя на череду неудач, погрязнув в самокритике и самобичевании, мы практически не замечаем той тонкой, едва заметной границы, когда темная полоса начинает сменяться светлой. В подобных случаях главное разглядеть любую, даже самую малоконтрастную смену цветов и идти навстречу ранимой Удаче, лелея и обожествляя ЕЕ.
Худ приплод в високосный год. Наступила весна високосного семьдесят шестого. Кто придумал, что каждый четвертый год несет в себе неудачи. Ерунда. Семьдесят шестой оказался самым насыщенным событиями в моей жизни и, пожалуй, самым интересным. К маю месяцу мы с Вовой начали понимать, что если сами не станем что-либо менять в своей жизни, так и останемся лохами. Нас будут динамить и в быту и в сексе, оставляя все время в стороне, а когда жизнь склонится к закату, ничего не сможем вспомнить.
С целью поддержания учебного процесса, днем мы посещали институт и параллельно с этим прочесывали его окрестности в неустанных попытках найти другую, более подходящую для романтических приключений, квартиру. Вечерами, когда удавалось избежать, лишенных сексуальной составляющей, встреч с подругами, мы расширяли круг наших притязаний до Приморского парка. И если на любовном фронте пока оставалось без перемен, то в поисках квартиры нам сказочно (как тогда казалось) повезло.
Маленький на две комнатки домик с коридорчиком и уютным двориком, под огромной развесистой яблоней, затерялся в уголке древнего оврага. Овражный переулок, находился в трех - четырех минутах ходьбы от института. Помимо необходимой мебели, имелся холодильник, что являлось прекрасным подспорьем в канун приближающегося лета. Но самым главным преимуществом оказалось отсутствие хозяев. До нас в домике жила древняя старушка, о чем свидетельствовала старинная икона с лампадкой, а когда она перешла в мир иной, ее дочь, сравнительно молодая женщина, а может быть и внучка надумала сдавать домик студентам.
Возможно, ее молодость и сыграла в дальнейшем роковую роль, но пока все складывалось слишком хорошо. Не помню, предупреждала ли она нас о необходимости соблюдения пуританских нравов, местного населения, но даже если и предупреждала, что мы могли понимать одурманенные внезапной свободой и пьяняще-дерзким запахом цветущей яблони.
Резко наступили жаркие дни. Мы все чаще отдыхали в прохладе тенистого дворика или в саманном доме, где прохлада чувствовалась еще ощутимее. В холодильнике не переводилось сухое вино, которым днем утоляли жажду или расслаблялись с наступлением вечера, чтобы оно не сильно кислило, там же пребывала початая бутылка лимонного ликера, которым мы слегка купажили винцо.
Иногда вечерами спускались на набережную, где в районе яхт-клуба находилось замечательное кафе с большим выбором сухих и полусухих вин, производства Болгарии, Венгрии и Румынии. По-моему, оно романтично называлось «Алые паруса» (а может и «Рваные паруса», точно не помню). Фетяска, Тамянка, Монастырская изба, Медвежья кровь, Мурфатлар – вот далеко не полный список названий вин, сохранившийся в памяти с тех пор. Подруг своих мы туда не водили, вино по 2 рубля 70 копеек за бутылку, тратить на них? И не в жадности было дело, просто «не в коня корм». Дома же мы расслаблялись винцом по 77 копеек за бутылку.
Зачет по плаванию
Физическое воспитание – эта дисциплина казалась ничем иным как попыткой вогнать будущих строителей коммунизма в стандартные рамки. Утратив расположение к предмету еще в школе, и в институте для меня он так и не обрел привлекательности. Другое дело, например, Вася Ахтырский. Для него, покорителя ринга, пробежать, скажем, стометровку на время или осилить десятикилометровый кросс считалось плевым делом.
Для меня же подобные нагрузки казались запредельным геморроем. Откосить от мазохических занятий допускалось исключительно по медицинским показателям, нам же по окончании первого семестра, предстояла зачетная сессия и одной из дисциплин, подлежащих отметке в зачетной книжке, являлось физвоспитание.
Условием получения зачета являлся стометровый заплыв на время. Плавал я неплохо и при необходимости мог преодолеть достаточно большое расстояние, однако давать результаты на время, у меня не получалось, ни в каких видах спорта, в том числе и плавании. Именно поэтому, тогда в декабре месяце, в пересыщенной хлором, воде бассейна дворца спорта одного из Таганрогских заводов мне не удалось сдать норматива по плаванию. Но если в тот момент я итак подумывал оставить учебу в институте, то, изменив спустя полгода свое отношение к перспективам пребывания в нем, мне пришлось подчищать хвосты, доставшиеся из прошлого.
Следует отдать должное, в ту пору взаимоотношения между преподавателями и студентами, строились на иных, нежели сейчас условиях и полностью исключали коммерческую составляющую. Преподавателю просить, а студенту предлагать деньги, для плодотворных взаимоотношений и в голову не приходило, во всяком случае, так учились мы.
Физкультурница – молодая еще, но уже успевшая забеременеть женщина, никак не отзывалась на мое предложение проплыть дистанцию прямо на кафедре, что называется без «мокрых плавок». Не убедительными оказались и мои заверения, что преодолеть двести метров водного пространства для меня как два пальца…, в общем, она заявила, что для простановки зачета ей необходимо в этом убедиться лично. Оставив попытки поиска компромисса в простановке злополучного зачета автоматом, я договорился о дне и времени контрольного заплыва в яхт-клубе.
Преодолев вдвоем (почему-то она экзаменовала меня одного), далеко не короткий путь от института, я разделся и немного размявшись, нырнул с пирса. Расстояние между двумя соседними пирсами составляло пятьдесят метров. Для получения заветной записи в зачетной книжке мне требовалось пройти расстояние туда и обратно с включенным секундомером, либо без последнего преодолеть этот путь дважды. Разумеется, я избрал второй вариант.
Все-таки, оказавшись в воде, я решил никуда не торопиться и из этой истории хотя бы получить моральное удовлетворение, оставив в памяти преподавателя мой заплыв надолго. Та предложила мне плыть как можно ближе к берегу, и я охотно сократил расстояние от кромки причала до нескольких метров. Не спеша, я греб, меняя стили, а преподаватель шла по каменной набережной. Неожиданно перевернувшись на спину, не без иронии в голосе я задал каверзный вопрос:
– А зачем мне плыть так близко к берегу?
– Для безопасности, – с явным нежеланием ответила беременная физкультурница.
– Для безопасности чего?
– Чтобы я Вас смогла спасти, – опрометчиво заявила она, и, увидев, что я подплываю к пирсу, добавила, – вылезайте, зачет.
Ничего не ответив, я эффектно нырнул и, оттолкнувшись от бетона пирса ногами, поплыл в обратном направлении. Она предприняла еще несколько попыток меня вернуть, но я отозвался только когда отплыл от пирса метров двадцать:
– А как Вы думаете меня спасать, если я вешу в полтора раза больше Вас?
– Хватит. Доплывайте и выходите, я ставлю Вам зачет.
– У Вас даже спасательного круга нет, – нарочито участливо продолжал я, подплывая к пирсу с которого стартовал.
Следующая ее фраза повисла в воздухе у поверхности воды, когда я резко поднырнув у пирса, с силой оттолкнувшись от него, появился на поверхности уже в нескольких метрах в противоположном направлении.
В течение еще некоторого времени, она пыталась вытащить меня на сушу, но я твердо решил пройти весь путь до конца. Я греб на спине, убеждая беременную преподавательницу в том, что ей нельзя волноваться в таком положении и, что мне осталось совсем немного.
Оказавшись через несколько минут на пирсе, я получил в еще мокрые руки зачетку с проставленным зачетом по физкультуре.
История КПСС
Высшие учебные заведения (ВУЗы) Советского Союза славились качеством образования. Совершенно не важно, ждала ли по окончании обучения человека карьера физика или журналиста, инженера или врача, в любом ВУЗе первые два года преподавались общеобразовательные дисциплины, как правило, никому не нужные.
Даже если в первом приближении можно предположить, что будущему радиоинженеру понадобится математический или векторный анализы, то История КПСС, Политэкономия или Марксистско-Ленинская философия уже никак не вязались с потребностями его знаний. Конечно же, если будущий выпускник не намечал себе карьеру комсорга или парторга – красноречивых комиссаров социалистического производства. Однако потребность в подобных кадрах составляла единицы на тысячи человек.
Следует отдать должное – в советских ВУЗах учили главному, в советских ВУЗах учили учиться!
Потихоньку приближалась сессия, кстати никакого примечательного следа в памяти она не оставила, за исключением разве что истории КПСС, которая несла в себе проблему и причем весьма серьезную.
За год мы с Вовой отрастили длинные волосы. Не скажу, что причиной этому оказалась повальная в ту пору битломания, скорее двигал нами подсознательный протест против Системы. Предметом моей гордости являлась роскошная вьющаяся грива, спадавшая на плечи, с которой очень не хотелось расставаться. И хотя мы понимали, что осенью, с приходом на военную кафедру, неизбежно придется распрощаться с этим великолепием, тем не менее, в тот момент наши прически представляли настоящее сокровище и приносить их в жертву политических амбиций преподавателя, желания не возникало. Правда до военной кафедры волосы так и не дожили, но это уже совсем другая история, не имеющая к истории КПСС никакого отношения.
Доминирующую во времена развитого социализма дисциплину несла в студенческие массы Александра Ивановна, или как ее звали в неофициальных кругах Баба Шура. Судя по возрасту, она прошла и ощутила ее, в смысле историю, на собственном жизненном опыте, от первого параграфа (момента создания ВКП (б)) и до открытия XXV съезда, который мы поздравили телеграммой после очередного визита на пивную, тремя месяцами ранее.
Являясь, по сути, частью этой Системы, она воспринимала наши волосы, как посягательство на незыблемые устои социализма и часто говаривала, что надеяться на положительные результаты при сдаче экзамена нам не стоит. По мнению Бабы Шуры, прическами мы напоминали Нестора Ивановича Махно, а от него в свое время ничего хорошего ожидать большевикам не приходилось. Короче нам предстояла нелегкая задача, сохранив волосы, сдать злополучный экзамен.
Прелестным решением «исторической» проблемы оказался предложенный Вовой лак для волос «Прелесть». Большой любитель шопинга, в выходные иногда в компании со мной он слонялся по немногочисленным в ту пору магазинам, и от опытного Вовиного взгляда не ускользала ни одна мелочь. С помощью удачной находки мы зафиксировали прически и в таком виде явились на сдачу истории. Правда весь экзамен пришлось париться в костюме, за воротник которого и пришлось заправлять волосы, но история КПСС «сдалась» (и в прямом и в переносном смысле), а остатки лака, мы использовали для борьбы с насекомыми.
Осенью, с наступлением холодов, мухи буквально облепляли обогреваемую солнцем стену веранды (это уже на другой квартире). Если направить на их скопление струю распыляемого лака «Прелесть», с помещенной между стеной и баллончиком зажженной зажигалкой (в целях личной безопасности не повторять!), то получался приличный огнемет. Мухи, с обгорелыми крыльями, мгновенно превращались из летающих насекомых в ползающих. Они теряли свою основную жизненную функцию – способность летать. Одновременно эти твари лишались возможности: питаться, заниматься сексом с целью размножения и искать укромные места для впадения в состояние зимнего анабиоза. Таким образом, благодаря мракобесию Бабы Шуры, родился гуманный способ борьбы с мухами, фактически просто менявший их генетическую программу.
Но энтомология в целом и борьба с насекомыми в частности не являлись нашей самоцелью, да и вообще описанный метод мы открыли только предстоящей осенью.
Зеленые яблоки
В отличие от предыдущей зимней сессии, самой трудной и памятной как первый поцелуй, летняя, по завершении первого курса пролетела быстро, так и не оставив сколько-нибудь заметного в жизни следа. Все экзамены удалось сдать с первого захода, и впереди нас ждал стройотряд. Интересовал он нас не столько как шаг в историю, с этой целью следовало ехать на строительство Саяно-Шушенской ГЭС, либо завода «Атоммаш», сколько как возможность подзаработать деньжат, тем более что мы оставались в Таганроге на строительстве нового корпуса института.
Вова сорвался на несколько дней домой, а я не помню по какой причине остался, но что характерно остался совсем без денег. Попытка перехватить некоторое их количество в общежитии оказалась безуспешной, так же по причине либо отсутствия знакомых, либо отсутствия у них денег, поэтому мне предстоял голодный период.
На оставшуюся в кармане мелочь я прикупил сигарет, на несколько дней, булку хлеба и металлическую баночку халвы, привлекшую меня соотношением калорийность/цена. С этим запасом провианта, мне предстояло дождаться приезда Сутормы. Кроме закупленных запасов, иллюзию присутствия еды создавало неограниченное количество осыпающихся недозрелых яблок.
Честно говоря, обилие яблок меня абсолютно не вдохновляло, поскольку я и спелые не сильно жаловал своим вниманием, а после двух-трех зеленых в зубах возникала такая устойчивая оскомина, что на этом аппетит к фруктам пропадал. Конечно же, пропадал он только к яблокам, а в принципе жрать после них хотелось еще сильнее.
С Ленкой мы находились в состоянии размолвки, так как мое патологическое нежелание жениться ее напрягало, и время от времени возникавшие срывы, выражавшиеся в обидах и надутых губах, давали мне возможность избегать общения по несколько дней. Получалось, я обрекал себя на голодное существование.
Хлеб и халва закончились на третий день и, протянув еще один на яблоках, я начал понимать, что сдаюсь. В какой-то мере своей голодной смертью мне хотелось доказать Ленке, что ее глупое желание замужества, противоестественно природе животного мира, что у большинства представителей фауны сначала бывает секс, а уж потом, возможно, образуется устойчивая моногамная пара. Но, затуманенный голодом разум, постепенно утратил контроль, рука полезла в карман, где еще бренчали несколько медных монет, а ноги понесли меня к ближайшему таксофону....
Тарелка свежеприготовленного борща с аппетитным куском мяса передо мной выглядела как ключ от города перед полководцем его покорившим, а на предложение добавки я, не без труда скрывая чувство восторга, великодушно согласился удовлетворить тщеславное радушие хозяйки. Холодный компот из свежих вишен приятно подчеркнул вкусовые качества борща, и я расслабился.
Нисколько не сожалея, что не умер от голода, понимая, что хотя я ничего этим не доказал, все равно жизнь прекрасна, чувство сытости поглотило меня всего, правда не до такой степени, чтобы помышлять о женитьбе. День склонялся к концу, а мы сидели в тени беседки и мирно болтали о пустяках. Доминирующей оказывалась одна только мысль, не подумайте, не о сексе. В мозгу легонько покалывало:
– Эх, сейчас бы подремать….
Сладостное состояние оцепенения покинуло меня, когда Ленка сорвалась со стула и со словами:
– Сейчас я тебя еще чем-то угощу…, – скрылась в глубине двора. Вернулась она с полной миской недозрелых яблок.
Липецкая кладка
Строительные отряды. На первый взгляд их можно расценивать как «картошку» упомянутую немного ранее, так как и они для студентов носили добровольно принудительный характер. Однако в отличие от работы в каком-нибудь захудалом совхозе фактически «за еду» в стройотрядах можно было заработать денег. Размеры заработка зависели от ряда факторов: объекта, бригадиров, шабашек на стороне и пр. Абстрагируясь от пафосного идеологического ореола, который окружал студенческие строительные отряды тех времен, по большому счету в них шли за «длинным рублем».
Объектом ударного труда нашего строительного отряда оказался новый институтский корпус, возводимый недалеко от корпуса А. В связи с тем, что проводился нулевой цикл, необходимость присутствия на объекте полным составом отряда отсутствовала, поэтому в работах были задействованы процентов двадцать личного состава. Остальные восемьдесят, под чутким руководством командира, парня тертого, прожженного шабашника и талантливого организатора, прошедшего не один стройотряд, носились по «левым» объектам в поисках заработков денег в общий котел отряда.
Основу «левых» доходов составляли объекты, связанные с погрузочно-разгрузочными работами: вагоны, баржи, склады и базы, но встречались и такие, где оказывались востребованными наши строительные навыки. Меня чаще оставляли на головном объекте, где освоив пневматический молоток, я занимался обрубкой забитых в землю свай, укорачивая их до одинаковой длины, перед заливкой фундамента или вместе со всеми сколачивал опалубку под него, но случались и выезды на «коммерческие» объекты.
Однажды, мы целый день далеко за городом штукатурили стены новой зоофермы, а проще говоря, недостроенного свинарника, у которого отсутствовала даже крыша. Работали слаженно и быстро, все-таки наш труд оплачивался налом и сразу. Закончив за день объект, приятно расслабившись, мы ожидали приезда автобуса. Внезапно почерневшее небо разверзлось мощной грозой.
Едва успев расхватать стопку шифера, мы стояли, сгрудившись в кучу и накрывшись каждый отдельным листом, напоминая своим видом, стадо печальных черепах. Стояли и с грустью наблюдали, как ливень с градом смывает со стен плоды нашего ударного труда.
В другой раз мы попали на, какую то, продовольственную базу, где заведующий, с очень типичной внешностью, напоминавший заведующего складом из фильма «Операция «Ы», поставил задачу возвести кирпичную стену между двумя зданиями, метра три в длину и два в высоту. Один из нас, это был Валерка Граф, спросил заказчика:
– Кладочку какую делать будем, липецкую или как?
От этого вопроса опешили даже мы, хотя вида не подали. Валеркой его звали потому, что именем этим его нарекли родители, а Графом за то, что фамилию он носил – Шереметьев. А поскольку Граф знал, что есть такая кладка – «липецкая», мы ему полностью доверились, как специалисту и построили стену без шнурка и отвеса. Когда вечером завсклада принимал работу, он нам сказал, что заплатит только в том случае, если мы ее завтра разберем и сложим заново, настолько этот кусок стены был кривым.
Pink Floyd
Сегодня любая популярная музыка не проблема. Зайди на Youtube: хочешь – слушай, хочешь – качай, главное знать, что тебе нужно….
В далекие семидесятые с музыкой чувствовалась полная напряженка. Хиты тех лет распространялись среди знакомых исключительно на бабинах магнитофонных лет. Виниловые пластинки добывались только за границей или у нас на черном рынке, где за диск предстояло «отвалить» до месячной зарплаты инженера. Представительница отечественного музпрома, фирма «Мелодия» печатала редкие шедевры мировых хитов, случайно просачивающиеся сквозь сито цензуры, да и те отсутствовали в свободной продаже. Даже десятилетием позже, в конце восьмидесятых, пытаясь собрать полную дискографию Pink Floyd'а, я так и не смог этого сделать.
Культурную часть нашего с Вовой жилища представлял проигрыватель с десятком пластинок. Часть по случаю удавалось купить в магазине, часть мне передавал брат, служивший в тот момент в Польше.
Дни работы в стройотряде в плане заколачивания денег пролетали быстро и продуктивно, тем не менее, проблема половой жизни не теряла своей актуальности, особенно с появлением квартиры, в которой мы чувствовали себя свободно и независимо. Точнее будет сказать – проблема эта встала ребром.
Беда подкралась незаметно. Однажды, в выходной день, когда не требовалось брать в руки ни отбойного молотка, ни мастерка, мы с Вовой возвращались из столовой, после сытного обеда.
Следует отдать должное – на время работы в стройотряде, в качестве дополнительной оплаты, нам выделялось бесплатное питание по программе институтского санатория-профилактория. Трехразовое питание по талонам на халяву – прекрасное подспорье скудному студенческому бюджету.
Так вот возвращаясь с обеда, мы с Вовой столкнулись с двумя девчонками. Возможно, ими оказались абитуриентки, а может местные, случайно забредшие на нашу территорию подружки, я уже не помню, но то, что видели мы их впервые – это однозначно. Едва Вова закончил немногословную прелюдию, даже не спросив имен, вдруг напрямую заявил:
– А пойдемте к нам!?
– А у вас есть Pink Floyd? – вопросом на вопрос настороженно поинтересовались незнакомки, видимо с надеждой, услышав отрицательный ответ, включить «заднюю».
– Есть, – без сомнения в голосе соврал Вова, лишив их формальных путей для отхода, и мы отправились по направлению к нашей норе.
На самом деле в холодильнике стояло несколько бутылок сухого вина и бутылка лимонного ликера, запасы алкоголя дополняли полбулки засохшего хлеба и какая-то музыка. Pink Floyd, разумеется, в нашей фонотеке отсутствовал, но, одурманенных неожиданно открывшимися перспективами, нас это не смущало, главное, что девчонки пошли.
При подходе к дому, мы встретили несколько пар глаз любопытных соседок, «чесавших языки» на скамеечке у двора напротив. По их восторженным, полным счастья взглядам, угадывалось удовлетворение увиденным. Они напоминали селекционера-кактусовода, после десятилетий упорных, каждодневных наблюдений, наконец, увидевшего цветение своего детища.
У меня в душе шевельнулось недоброе предчувствие, но, гонимые основным инстинктом, мы не видели опасности, да и о чем было думать, когда, после года безрезультатных попыток, цель была так близка.
В комнате играла музыка. Возможно, если бы ее наполняли звуки «The Dark Side of the Moon» или «Wish You Were Here», все сложилось бы иначе, но столь желаемой гостьями музыки мы в фонотеке не имели. Разгоравшийся огонь страсти приятно охлаждало винцо с ликером, оторопев и не зная, что делать дальше, я решил, что мое тело само найдет нужное решение. Наши партнерши, постепенно начиная догадываться об истинности наших намерений, наоборот напрягались все больше и больше.
Одна из девчонок вспомнила про Pink Floyd, и Вова, предприняв тщетную попытку найти пластинку в стопке на столе, повел свою подругу искать диск в свою комнату.
На улице разгар летнего дня. Чрезмерная освещенность комнаты натолкнула меня на мысль, что возможно именно это обстоятельство является основной причиной скованности моей партнерши и со словами:
– Я сейчас, – вылетел во двор на глазах изумленных соседок, закрывать ставни окон.
Если при открытых окнах мы еще могли как-то манипулировать общественным мнением по поводу наших занятий с девчонками, то при закрытых средь бела дня ставнях, количество вариантов резко сокращалось, тем более, что подозрений добавлял мой достаточно красноречивый вид. Но самое страшное подстерегало впереди.
На обратном пути в дом я едва не оказался сбитым с ног бежавшими навстречу подружками, а следом за ними показалось всклокоченное, разрумяненное от любовных ласок или борьбы лицо Вовы. Калитка за нашими несостоявшимися сексуальными партнершами захлопнулась, а улица взорвалась дружным гомоном соседских старух, напомнивших стаю потревоженных гусей у сортира в «Прогрессе».
Я вмиг осознал всю фатальность совершенной ошибки: не следовало оставлять свою партнершу одну, мало того, что я предоставил ей возможность опомниться, в считанные секунды она объединила свои усилия с подругой, аннулировав Вовины достижения. Вот так бездарно я проиграл сражение, к которому мы готовились целый год.
Через несколько дней хозяйка пришла за квартплатой и, поздоровавшись, отправилась поболтать с соседкой. Когда мы ее увидели снова, лицо ее было суровым, тон эмоциональным, а решение непреклонным. В оставшиеся до конца месяца дни нам предлагалось найти новое жилье, а дальше:
– …чтобы духа вашего здесь больше не было!
Видимо следовало попробовать заняться сексом с ней, или хотя бы взять на память старинную икону.
Глава 12. За двумя зайцами
Выбор – как хорошо когда он есть! Ситуацию, при которой не остается выбора принято считать безысходностью. Человек, лишенный выбора, обречен. Даже естественный отбор в природе, по сути своей – обыкновенный выбор, выбор этой самой природы в пользу наиболее выносливого, сильного, достойного. Выбор должен быть всегда. Есть выбор – есть эволюция.
Покинув рай в Овражном, мы переселились в найденную на скорую руку квартиру ближе к металлургическому заводу, где с первых же дней стало понятно, что жилье это временное:
Во-первых, далеко от института, не менее получаса езды на трамвае;
Во-вторых, хозяйка жила в том же дворе, что резко ограничивало количество степеней свободы, в отличие от предыдущего жилья, где мы успели почувствовать всю ее прелесть;
В-третьих, жадность хозяйки не знала границ, уже в 10 часов вечера она требовала, чтобы мы гасили свет и без того тусклой сороковаттной лампочки;
В-четвертых, вопрос привода на новую жилплощадь сексуальных партнеров даже не подлежал обсуждению.
Но если поиски квартиры мы на время приостановили, то поиски возможности заняться сексом, не прекращали, ни на один день. Будучи достаточно развиты в интеллектуальном плане и глубоко начитаны, мы с Вовой считали себя сторонниками классических схем развития сексуальных отношений. Сформированное общественной моралью негативное отношение к альфонсам, конечно же, исключало даже мысли об обмене любви на материальные блага, тем более что мы не имели для этого ни комфортных жилищных условий, ни регулярного секса, наконец.
Анализируя недавнюю жизнь в Овражном переулке, мы предполагали, что если бы нам удалось внести в наши взаимоотношения с хозяйкой, некую сексуальную составляющую, то возможно не испытывали бы сейчас жилищных проблем, но как это делать опыта не имели. Мысль же проводить подобные эксперименты с хозяйкой нынешней, мгновенно вызывала внутренний протест, стоило только подумать о сороковаттной лампочке.
Стройотряд закончился, и мы целыми днями валялись на пляже, регулярно предпринимая попытки завести знакомства. В один из таких дней нам удалось «снять» двух девчонок приятной наружности, которые, правда, уже собирались покидать пляж. Проведя короткие деловые переговоры, на следующий день решили посетить с ними Петрушинскую косу, где и море считалось почище, да и людей не так много, тем более что мы с Вовой там никогда не бывали.
Оказавшись местными, подруги, пообещали прихватить с собой на пикник еды, мы же, как джентльмены, приняли на себя обязательства по составлению культурной программы, то есть обеспечить компанию спиртным. Условившись о месте и времени встречи, они оставили нас с Вовой на пляже.
Ближе к концу дня, к нам присоседились еще две подружки, якобы приехавшие отдыхать из Сибири. Одна, невысокого роста и плотненького телосложения брюнетка, с грудью 5-го размера, другая стройная блондинка ростом повыше. И хотя размер верхней части купальника второй несколько уступал по объему белью подружки, это вовсе не лишало ее привлекательности, а скорее наоборот…. Не трудно догадаться на кого из подруг пал выбор Вовы, мне же доставалось, что оставалось, что впрочем, совершенно не огорчало.
Раскованное поведение сибирячек сулило многообещающее окончание вечеринки, поэтому, не сговариваясь с моим компаньоном, мы пришли к единодушному решению о продолжении знакомства в более уютном местечке. Чуть позже мы предложили нашим новым подружкам переместиться в кафе «Рваные паруса», отказаться от такого приглашения те, разумеется, не смогли.
Веселая компания расположилась на открытой площадке вечернего кафе, обдуваемая теплым морским бризом, и наслаждалась букетом прохладного вина. Новоиспеченные партнерши, с завидным аппетитом, поглощали ужин, я же с Вовой никак не мог сосредоточиться на еде: рядом сидели прекрасные дамы, всем своим видом обещавшие «продолжение банкета».
Мои руки исследовали молодое упругое тело, отдавая предпочтение тем частям, которые утаились от глаз при свете дня. Блондинка-сибирячка, увлеченная смакованием куриного крылышка, делала вид, что абсолютно не замечает моей возни, при этом все оживленно щебетали. Увлеченный аналогичными изысканиями Вова, слегка раскрасневшись, путался в болтовне.
К закрытию кафе, интуитивно чувствуя, что пора от тактильных исследований переходить к более решительным действиям, под предлогом освежиться, мы с Вовой удалились на совет. Путем экспресс анализа пришли к выводу, что «клиенты готовы», но где продолжить? Не на улице же? Впопыхах взвесив все «за» и «против», приняли решение вести подружек на квартиру в Овражном переулке.
Да, нас оттуда выгнали, но в отместку хозяйке мы не вернули один из ключей.
Да, мы ушли оттуда дней десять назад, но середина лета увеличивала вероятность, что пустующее жилье еще никто не заселил.
Да, нас могли застукать соседи, но ситуация нам не оставляла иного выхода.
Покинув насиженные места за столиком кафе, мы выдвинулись по направлению к дому, правда, почему-то окружным путем, по дороге время от времени останавливаясь и безрассудно отдаваясь предварительным ласкам. Когда компания поднялась с набережной по старой лестнице, наши подруги вдруг заторопились домой и мы, проводив их до трамвая, договорились о встрече завтрашним вечером.
Слегка опомнившись, пылкие любовники направились в сторону дома. Сказывалась усталость прожитого дня, столь насыщенного эмоционально, да и, чего греха таить, физически тоже. Основной инстинкт потихоньку отпускал «натянутые вожжи». Мы тряслись ночным трамваем, в полудремотном состоянии слегка радуясь, что отказ наших подружек предотвратил виток новых приключений на наши задницы, вероятнее всего подстерегавший нас в Овражном переулке. Возбужденная коктейлем из алкоголя и тестостерона фантазия рисовала перспективные картинки дня грядущего.
В принципе мы ничем не рисковали. Ранним утром в компании с первым вариантом пляжного знакомства предстояло ехать на косу. Понимая, что к обеду уже определимся, если с ними ничего не «выгорает» в плане интимных отношений, быстро сворачиваемся и успеваем на свидание с сибирячками. Наличие выбора не оставляло поводов для беспокойства, где-нибудь да стрельнет. Завтра прощание с девственностью! Необходимо только как-то предупредить Ленку, впереди воскресенье – вечер плановой встречи.
Проспав всего несколько часов, в шесть утра мы объявились на автовокзале. В наплечной сумке под названием «Аэрофлот» побрякивали несколько бутылок вина и стаканы. Я позвонил из автомата Ленке, предупредив, что нам с Вовой срочно необходимо оказаться в Ростове. Встретиться сегодня не сможем, поэтому пусть они с подружкой не скучают, увидимся в другой день. Сонная, она удивилась раннему звонку, но времени на объяснения не хватало.
Прождав часа полтора, мы пришли к выводу, что на косу ехать не с кем, а, следовательно, и не зачем. Скоротечное пляжное знакомство оказалось «пустышкой», поэтому без лишней суеты, необходимо дождаться вечера, а вино придется кстати и с сибирячками. Не скажу, что мы сильно расстроились, все-таки здорово, когда есть запасной вариант.
В назначенный час мы ждали в условленном месте. Слегка сетуя на опоздание наших подруг, тем не менее, беспокойства за исход предстоящего вечера не испытывали, поскольку в момент вчерашнего расставания все оставалось «на мази». Не появились подружки ни через час, ни через полтора, доводя до сознания несостоявшихся любовников мысль, что накануне вечером мы просто выступили спонсорами, а та свобода действий, которую испытали наши руки, оказалась простой компенсацией нашей щедрости в кафе. Не любовь, а просто бизнес.
Раздосадованные мы бродили по вечернему парку имени Горького, с затаенной надеждой, что так бездарно проведенный день, должен закончиться каким-то интересным компенсаторным событием, нивелирующим моральный вред, понесенный нами от «прекрасной половины» человечества.
«Прочесывая» сумеречные аллеи мы с Вовой подыскивали укромное местечко, где можно удобно примоститься и неспешно распить одну из бутылочек вина, разделивших с нами злоключения дня. Пара стаканчиков болгарского марочного вполне могли скрасить вечер, добавив палитру красок окружающего мира, да и настроение нуждалось в дополнительной мотивации, пусть даже чисто химической. С эстрады танцплощадки доносилось:
– Прощай, со всех вокзалов поезда уходят в дальние края…, – местная эстрадная звезда, подражая Льву Лещенко, осваивала новый шлягер.
Неожиданно, свернув на ярко освещенную центральную аллею, мы нос к носу столкнулись с Ленкой и ее подружкой. Вальяжной, неторопливой походкой, взявшись под ручку, они приближались нам навстречу. Внимательно посмотрев друг другу в глаза, не здороваясь, с легкими ироничными улыбками, мы разошлись «как в море корабли».
А с эстрады звучали неугомонные голоса подпевки:
- Прощай! Прощай…! Прощай! Прощай…!
Взрослые люди – нам с Вовой ничего не следовало объяснять: стоило всего лишь на день отлучиться в Ростов, как наши «возлюбленные» тут же вышли на прогулку, скорее на охоту, в поисках большой любви. Что поделаешь – всем нужны запасные варианты.
И только спустя пару лет, случайно заскочив в сувенирный магазин, в поисках подарка жене на 8-е марта, я снова встретил Ленку. Она нисколько не изменилась, узнав, что я женат, даже немного обрадовалась, а может, сделала вид. Мы посмеялись над той давней ситуацией и расстались без взаимных претензий.
Кольца на безымянном пальце ее правой руки я не заметил.
Глава 13. Дело о «зеленом горошеке»
Студент и деньги. Согласно бытовавшей на протяжении многих десятилетий легенды, значение этих слов трудно сочетаются друг с другом. Возможно, этот стереотип вырабатывался годами школьными рассказами о Михаиле Ломоносове, а может на примере советской классики («Золотой теленок» Ильфа и Петрова) или кинематографа («Операция «Ы»»), однако мы недостатка в деньгах практически никогда не испытывали. Конечно же, встречались студенты, влачившие практически нищенское существование, но это рассматривалось скорее как исключение, и доли сей при желании легко удавалось избежать.
Денег много не бывает. В этом я убедился практически сразу, после вступления в самостоятельную жизнь. Некоторую сумму мне высылали родители. Их деньги и стипендия (правда, государственную поддержку мы ощущали не всегда – ее наличие зависело от результатов обучения) в сумме теоретически могли обеспечивать безбедное существование: оплата квартиры и пропитания. Однако, для того, чтобы время от времени расслабляться и посещать увеселительные заведения, да еще в компании представительниц слабого пола, требовались дополнительные ресурсы.
Деньги приходилось зарабатывать и большой проблемы это не составляло. Соискатели подработки располагались утром любого дня на своеобразной бирже – в фойе, на вахте общежития №1 и с высокой степенью вероятности (девяносто-девяносто пять процентов) в течение часа-полутора находилась работа. Стандартный вариант заработка – пятнадцать-двадцать рублей за несколько часов погрузочно-разгрузочных работ (это при зарплате инженера – девяносто-сто двадцать рублей в месяц) освобождал от необходимости думать о деньгах в течение некоторого времени. Поэтому мы ходили на заработки, или как мы их называли, шабашки, по мере необходимости, а точнее, когда в кармане стихал звон монет.
Излюбленным занятием считалась разгрузка табачных изделий. Большие и легкие ящики, стандартного размера несложно перемещались из вагона в машины, вчетвером мы справлялись за полтора-два часа, положив в карман по пятнадцать рублей. Как правило, на все про все уходило две пары лекций, и мы снова возвращались на занятия. Правда, встречались шабашки, потяжелей и более высокооплачиваемые, но табачные изделия считались стандартом, эдаким эталоном. Постоянные бригады формировались редко, коллектив подбирался спонтанно, там же в общежитии.
В тот день мы с Вовой, и еще несколько студентов, попали на отгрузку склада овощных консервов, где-то на окраине города. Склад занимал подвальное помещение пятиэтажного дома, в котором находилось общежитие химиков. Химиков не в смысле науки, а в смысле системы исполнения наказаний, по этой причине на первом этаже здания располагался опорный пункт милиции, осуществляющий контроль над жильцами.
В состав бригады, кроме нас с Вовой, входили трое студентов с другого факультета, из группы, которая как оказалось впоследствии, считалась лучшей на курсе и мой старый знакомый, еще на «абитуре» живший со мной в одной комнате и, завалив вступительные экзамены, целыми днями бренчавший на гитаре ледзеппелиновскую «Stairway to heaven». Вот так разложились карты судьбы, спустя год вновь сведшей меня с человеком, благодаря своей жадности и глупости, оказавшимся героем этой главы. Но самое главное героями ее он сделал и нас.
Мы работали в обычном режиме: загружали приезжавшую машину и ждали новую, жажду утоляли томатным соком, хранившемся на складе в изобилии. Есть такая русская традиция, если ты связан по работе с какими-то материальными ценностями, брать себе некоторое их количество на память. В советское время такое хобби превращалось в задачу, которую требовалось решить в течение рабочего дня.
Работник, пришедший домой с пустыми руками, резко терял в глазах окружающих, но самой страшной считалась утрата авторитета в собственных глазах. Именно по этой причине в моем портфеле, в котором я брал на шабашки сменную одежду, оказались три металлических баночки зеленого горошка по двадцать пять копеек за каждую, а в Вовином четыре, или наоборот – это не суть важно, главное, что на двоих их насчитывалось семь.
Получив расчет по окончании работы, мы собрались ехать домой, но наш попутчик, мой старый знакомый, попросил подождать и заскочил в общежитие. Не придав его маневру особого значения, вместо того, чтобы уйти, мы устало расположились на скамье у входа и слушали музыку, доносившуюся из кафе напротив. Там проходило какое-то торжество, возможно свадьба, мы же расслабившись, даже не обратили особенного внимания на то, что ожидание затягивается.
Через некоторое время на пороге появился молодой лейтенант милиции и поинтересовался, не из ТРТИ ли мы. Услышав утвердительный ответ, он пригласил нас войти. Еще на этом этапе мы могли покинуть театр событий, но Вова с его гипертрофированной верой в справедливость буркнул:
– Пошли, – тем более что опасаться милицию не возникало и мысли.
Оказавшись в кабинете, мы увидели понуро сидящего гитариста, а на столе красовалась его пустая сумка и шестнадцать стеклянных банок кабачковой икры. Реконструируя события того дня, вспоминается. Этот недоумок набрал полную сумку консервов, а чтобы его не «повязала» кладовщица, еще во время работы отнес добычу в опорный пункт и поставил прямо перед глазами дежурного.
В те времена теракты пугали жителей, разве что Белфаста или Иерусалима, ну Мюнхена, наконец, только не Таганрога, тем не менее, дежурный общежития – тот самый лейтенант, два часа наблюдая за бесхозной сумкой, поинтересовался ее содержимым. Та оказалась доверху наполнена кабачковой икрой.
На дворе стояло лето семьдесят шестого года. Углублялся экономический кризис социалистической системы, постепенно с прилавков исчезали продукты, и дефицитом становилось, практически, все. Все! Мясо, рыба, колбасы, деликатесы, сыры – практически любое продовольствие, за исключением… кабачковой икры.
Этот «деликатес» заполонял все прилавки продовольственных магазинов, и никому бы в голову не пришло создавать стратегические запасы «народного продукта». Именно это обстоятельство насторожило бдительного лейтенанта, и он, не отрывая задницы от стула, засел в засаду, а расколоть как орех любителя кабачковой икры, оказалось уже делом его профессионализма.
Мы тоже хороши, сами отдались в руки правосудия. А теперь, запертые в кабинете, в ожидании приезда наряда милиции, мы с тоской поглядывали в раскрытое, защищенное решеткой окно и слушали грустную песню о несостоявшейся любви и о том, как над речной волной шумит клен.
Прибывший наряд, выяснив степень общего знакомства присутствующих, поделил нас на воровские шайки и я с Вовой оказался в отделении милиции на железнодорожном вокзале «Таганрог-1». Пожилой старшина, чем-то напоминавший участкового Анискина из кинофильма «Деревенский детектив», по-отечески строго осмотрел нас с ног до головы. Затем перевел суровеющий взгляд на не скрывающего своей гордости лейтенанта (как же – один повязал шайку из шести воров), стоявшего рядом:
– Ты кого привез? – спросил он коллегу, самодовольная улыбка которого постепенно сползала с лица.
 – Это же голодные студенты. Дал бы им по шее и отпустил домой. И что мне теперь с ними делать? Эх, молодежь! – вздохнул он, непонятно кого, имея в виду.
Далее последовал обыск. В присутствии бог весть, откуда взявшихся понятых, на свет божий появились наши нехитрые пожитки и семь баночек зеленого горошка. Отягчающим обстоятельством считалось то, что мы с Вовой признались в дружеских отношениях, что давало возможность трактовать совершенное нами преступление, как «группой из двух и более лиц, по предварительному сговору». Правда, от придурковой кабачковой икры и того, что утащили отличники с ФМЭТа, нам удалось откреститься, взяв на себя только семь баночек зеленого горошка – нам чужого не надо. Выделив нас в отдельное делопроизводство, старшина, достал новенький скоросшиватель и подшил в него протокол с нашими объяснительными. Затем, размашисто написал на обложке Дело «о зеленом горошеке» и отпустил преступников с миром.
Прецедентом в сложившейся ситуации явилось еще одно обстоятельство – сумма похищенного составляла 1 рубль 75 копеек, с учетом всех отягчающих ее не хватало даже на «хищение в особо мелком размере». Тем не менее, протокол старшина составил и дело, или же то, что мы за него приняли, завел.
Ситуация принимала серьезный оборот. Чувство тревоги вызывало обещание сообщить о «преступлении» в институт, а это уже грозило исключением. И если еще в декабре месяце прошлого года теоретически я был готов покинуть стены Альма-матер, то сейчас, когда с институтом уже столько связано в моей жизни, перспектива так бесславно покинуть его стены, абсолютно не прельщала.
Следовало как можно быстрее решать вопрос с нейтрализацией «дела» и мы с Вовой на следующий день помчались к месту снятия показаний, в отделение милиции на железнодорожном вокзале. Вчерашний старшина сменился, и нам пришлось долго объяснять новому дежурному цель нашего визита.
– А, это дело о зеленом горошеке, – рассмеявшись, конкретизировал блюститель правопорядка, – его передали в УВД Ленинского района. Езжайте туда.
По указанному адресу, нас внимательно выслушали и, порывшись в бумагах, сообщили, что возможно «дело» в пути и порекомендовали подойти через пару дней.
На следующий день мы лежали на пляже – настроение сквернее не придумаешь. Неопределенность сложившейся ситуации отражалась, как на психологическом состоянии, так и на физиологии всего организма. Впервые почти за год, желание поисков сексуальных партнеров покинуло нас и вызывало серьезные опасения, что навсегда. Несмотря на солнечную погоду, сильный ветер охлаждал мокрые после купанья тела и я жутко перемерз. На следующий день внезапно поднявшаяся высокая температура, вмешалась в наши с Вовой планы.
Врач студенческой поликлиники поставила диагноз – двустороннее воспаление легких и, прописав кучу антибиотиков, загнала в постель. Днем позже, отдавая приоритеты по степени важности, мы снова оказались в УВД Ленинского района, где, наконец, напали на след потерянного дела. Выяснив, кто мы такие, следователь весело доложил, что бумаги переданы в УВД Октябрьского района, и нам лучше завтра обратиться туда. К обеду у меня опять зашкаливал градусник и единственное, что нам оставалось предпринять – это возвратиться домой.
Последующие полторы недели мы с Вовой мотались по всему Таганрогу, в поисках неуловимого «дела о зеленом горошеке». В первой половине дня мы посещали то одно отделение милиции, то другое, в который раз рассказывая об обстоятельствах нас приведших. Собеседники в погонах, когда им удавалось поймать суть сказанного, весело, но с нескрываемым участием помогали в поисках пропащего или хотя бы его следов. Возможно, подмогой нам служила нелепость сложившейся ситуации – есть раскаявшиеся преступники, но нет дела. Во второй половине, наглотавшись антибиотиков и погружаясь в постель с температурой под сорок, я боролся с болезнью и к концу истории с ненавистным «делом…» практически с нею справился.
Наконец в одном из отделений милиции Таганрога, а побывали мы практически во всех, причем в некоторых и не по одному разу, нам объяснили, что дело передано в опорный пункт по месту совершения преступления. Круг замыкался, согласно криминалистической психологии преступник всегда возвращается на место преступления.
Утром следующего дня мы появились в знакомом кабинете, с решетками на окнах. За столом сидели трое в погонах, среди которых угадывался уже знакомый нам лейтенант, правда, не такой радостный как в день нашего знакомства. На застеленном куском брезента полу посреди комнаты, небрежной горкой возвышались вещественные доказательства. После непродолжительной беседы, носившей скорее не назидательный, а саркастический характер, нам вручили пачку бумажек и со словами:
– Теперь вы лейтенанта поить должны, – отпустили на все четыре стороны.
Встречного желания поить лейтенанта у нас не возникло, поэтому пили мы с Вовой, вечером вдвоем, отмечая свое освобождение.
Но самым неприятным оказалось то, что в институт о наших похождениях, все-таки сообщили. Предстояло серьезное разбирательство нашего нравственного облика, как молодых строителей коммунизма. Комсомольский лидер курса, вместе с которым мы еще неделю назад пили пиво, гневно изобличал нас и клеймил позором. От исключения нас с Вовой спасло только то, что в преступное сообщество входили студенты лучшей группы института, поэтому все ограничилось строгими выговорами, с занесением в личное дело, от которого в принципе к весне я избавился – смыл кровью в прямом и переносном смысле этого слова.
В институте существовала такая практика: в качестве одного из рычагов поощрения донорства (безвозмездной дачи крови), кроме бесплатного обеда со стаканом марочного вина и отгулов, аннулировался один выговор. Строгий же, с занесением в личное дело, «тянул» на две дачи крови.
А еще вся эта история стоила нам с Вовой волос, что не смогла сделать Баба Шура, сделал комсомол. Что поделаешь – звенья одной Системы!
На зеленый горошек после этого случая я не мог смотреть лет десять.
Глава 14. Богудония
Все проходит… – пройдет и это. Отдавая дань мудрости Соломона, мы отлично понимали, что любая жизненная полоса, какой бы окрас она не принимала, имеет как начало, так и конец. Очень быстро затянулись на сердце раны от потери, беззаветно жаждущих замужества, постоянных сексуальных партнеров. Трения с законом, чуть было не стоившие нам изгнания из Альма-матер, тем не менее, лишившие нас завидных причесок, уже казались досадным недоразумением. Оставался еще один неразрешенный вопрос.
Лето семьдесят шестого подходило к концу. В сентябре перед началом второго курса нам предстоял очередной колхоз, но до этого момента нам с Вовой следовало срочно найти новое жилье. То, которое мы занимали, оказалось не только неприспособленным к полноценной сексуальной жизни, но и неприспособленным к жизни как таковой. Прожив на этой квартире месяц или полтора, мы ушли без малейшего сожаления, ушли с одной только мыслью:
Что оставить на память о себе «радушной» хозяйке?
Этой памяткой послужила килограммовая пачка дрожжей, брошенная августовской жарой, в летний туалет. Не знаю, что из этого вышло, но мы испытывали чувство глубокого удовлетворения. Легенда о дрожжах в туалете, правда не подтвержденная практическими результатами, согревала наши оскорбленные души несколько последующих лет.
Я уже не помню точно, каким образом нам удалось найти новое жилье. Вполне возможно, что позвал Петр Иваныч, к тому моменту уже обитавший по указанному адресу, главное, что во второй половине августа, мы с Вовой переселились на новую квартиру.
Мы попали в один из самых интересных и самобытных районов Таганрога, именуемый Богудонией. По сути, он являлся рыбацким районом, в черте старого города в трех минутах ходьбы от института, и скорее напоминал гетто, с нагромождением тесных улочек, тем не менее, имевших свои названия, и нелепых строений, тесно прилепленных друг к другу.
По всему городу район пользовался дурной славой, хотя чем он ей был «обязан» никто толком не знал. Одно могу сказать, что за несколько последующих лет, связывавших меня с местечком, никаких криминальных событий не произошло. Случалось, бегал наш сосед за женой и тещей с топором, но делал он это не по злобе, а скорее в назидательных целях, при этом никогда не догонял, а пробегая мимо нас, непременно здоровался.
Скорее всего, причина неприязни таилась в том, что район представлял собой замкнутую социальную систему, при всей своей самодостаточности внутри, снаружи представлявшую некую опасность для окружающего общества. Во всяком случае, милицию на Богудонии за четыре года я видел пару раз, и то когда люди в погонах затаривались рыбой в соседнем дворе.
Основной профессией обитателей Богудонии издревле считалась рыбная ловля, однако в советские времена последняя обрела такие масштабы, что официально занятое в традиционном промысле население носило гордый статус браконьеров. Лов рыбы не имел сезонности и на смену мощным баркасам на зимний лед залива выходили буера. Остальная часть населения, по ряду причин не выходившая в море, занималась переработкой рыбы.
Особые отношения у местных рыбаков складывались со студентами. Таганрогский радиотехнический вплотную примыкал к Богудонии. Студенты или, как их называли местные «студень», в большом количестве заселяли излишки квадратных метров жилья на сопредельных территориях. Но, думаю, доходы от сдачи жилья не главная причина мирного сосуществования, столь разных социальных слоев, как студенты и браконьеры. Возможно, последние тянулись к нам, как к источнику культуры, носителям цивилизации, так как быт их и уклад жизни носил некий архаичный характер.
Как правило, взаимоотношения зачастую складывались по-отечески строгими, но справедливыми, я бы сказал покровительственными. Однажды шумной компанией мы «гуляли» на диком пляже в районе Богудонии. Как водится, неожиданно закончилось спиртное. Мы с Вовой, в изрядном подпитии, как отдыхали в плавках, так и помчались в магазин за добавкой, ходьбы то до него три минуты всего. На подходах к магазину нас остановили трое местных, суровой внешности, мужей и объяснили, что своим видом мы оскорбляем устои местной нравственности, а чтобы наши посягательства не коснулись святая святых – вино-водочного отдела, сами купили и вынесли нам необходимое количество спиртного.
Сложившийся симбиоз позволял нам загорать и ловить бычков с любого из качающихся на рейде баркасов, не рискуя вступить в конфликт с его хозяином. А получить на пивной угощение в виде вяленной черной икры или рыбы, а иногда и кружки пива считалось в порядке вещей.
Как уже упоминалось выше, главным и, пожалуй, единственным средством к существованию местного населения являлась рыба. На якорной стоянке у берега одновременно находились десятки баркасов, довольно большого водоизмещения, с мощными моторами. Периодически они уходили в море и возвращались груженные рыбой, которую следовало перерабатывать. Тем самым находилось занятие остальной, не задействованной в море части населения. По мере прихода баркасов прямо на берегу происходили торги, где улов распродавался оптом. Вяленые судаки и чехонь составляли часть интерьера практически любого двора. Готовая «продукция» поставлялась на рынок, либо разъезжалась по стране.
Зимой, когда залив покрывал толстый слой льда, появлялись буера, наподобие яхт ходившие под парусом. Не знаю, каким образом удавалось ловить рыбу подо льдом, но через некоторое время за буером шла лошадь, запряженная в огромные сани, из цельнометаллического листа и к вечеру возвращалась, груженная мешками с рыбой.
Все отходы от рыбной переработки сваливались тут же под береговой обрыв, туда же шли продукты жизнедеятельности населения Богудонии. Практически вся береговая линия этой части Таганрога, полосой от линии прибоя до границы жилья, представляло собой сплошную мусорную свалку. В летнюю жару, особенно после дождя, кучи мусора смердили, но приходилось смиряться, с этой своеобразной платой за свободу.
Крепость 4-я группа
Очередную и последнюю за времена учебы в Таганроге квартиру мы нашли именно в этом районе города, среди мирных и бесхитростных людей, живущих, согласно собственных, выработанных веками устоев, своего кодекса чести. Ею оказался небольшой домик, в тесном дворике, затерявшемся в глуши трущоб, на самом краю обрыва, спускающегося к морю. Большая комната, с четырьмя кроватями, и примыкающая к ней маленькая келья, в которой обосновался Петр Иваныч, переходила в кухню с отапливаемой дровами и углем печкой. Все это жилище венчалось выходом, через просторную веранду во двор.
Хозяйкой дома оказалась бойкая, молодящаяся старушка по имени Галина Нестеровна, почему-то по паспорту записанная Аллой Нестеровной. Ее муж, дядя Коля звал хозяйку Галей, нас же устраивало уважительное (по отчеству) – Нестеровна. Веселая, разбитная бабуля постоянно пыталась выглядеть строгой, но этого у нее не получалось, последнее обстоятельство давало основания строить с ней отношения соответствующим образом.
Спиртное она нам пить не запрещала, свет жечь не запрещала, она не запрещала нам практически ничего, единственное, на что возлагалось табу – это общение с дядей Колей. Точнее не общение как таковое, а совместное распитие с ним спиртных напитков, поскольку после очередных возлияний муж начинал ее «бранить» и рассказывать «разные гадости», а этого Нестеровна не любила.
Дядя Коля и без того пил и бранил ее и проговаривал про нее в окружающее пространство разные гадости, но главное условие Нестеровны позволяло ему делать это исключительно без нашего участия. Впоследствии она неоднократно гнала нас с квартиры за разные провинности, проклинала и обещала вызвать милицию, но мы всегда обращали ее напускной гнев в шутку, а стоило при этом налить старушке пару стаканчиков, так она могла и запеть в знак примирения. В общем отходчивая была. Жила Нестеровна в отдельном доме этого же двора, который называла флигелем.
Ее муж – дядя Коля обитал во второй половине дома под одной с нами крышей, но с отдельным входом, что позволяло ему вести автономный образ жизни, не зависимый, ни от нас, ни от Нестеровны. Невысокий щупленький мужичок, хромающий на обе ноги, и опирающийся при ходьбе на палку, необходимость в которой утрачивалась по мере выпитого, а при достаточной дозе, дядя Коля вовсе обходился без нее. Не помню уже, состояли ли они в законном браке или нет, что собственно, и не суть важно.
Когда-то, давно, ему удалили половину желудка, пораженного язвой и он, находясь в больнице, в порыве беспричинного ужаса, выпрыгнул в окно со второго или третьего этажа. В результате к некомплектности его желудочно-кишечного тракта добавилась еще и хромота на обе поломанные ноги.
Образ жизни дяди Коли циклически привязывался исключительно к пенсии, разумеется, период полного цикла составлял один календарный месяц. Получив пособие, дядя Коля делил деньги на две части: первая шла на закупку месячного запаса продуктов питания и предметов бытового назначения (мыла, стиральных порошков и прочего), на вторую приобретался запас сигарет и дешевого спиртного. Требовалось закупать все сразу, чтобы денег не оставалось, иначе Нестеровна вытаскивала остатки при первом же «неконтролируемом обрубоне».
Закончив необходимые приготовления, дядя Коля приступал к первому этапу.
«Стартовые» пару дней он, как бы разминался: слегка пригубив, как говорил сам дядя Коля:
– Для фантазии.
Затем выходил на лавочку перед домом с гармошкой и начинал петь веселые матерные частушки, иногда ему дуэтом вторила Нестеровна.
Постепенно опьянение становилось все тяжелее, и он начинал «критиковать» Нестеровну. На следующей стадии следовали «гадости», и завершался ритуальный запой беспробудным, многодневным пьянством, с потерей ориентации во времени и пространстве. В этот период горемыка даже переставал бранить Нестеровну.
Когда заканчивалось спиртное и выделенные на него ресурсы, дядя Коля приступал ко второму полупериоду жизненного цикла. Он начинал стирать белье и готовить пищу. Так как первую половину питал организм исключительно алкоголем, то во вторую он садился на безалкогольную диету. Через несколько дней трезвой жизни слегка порозовев и посвежев, гладко выбритый, он уже мирно беседовал с Нестеровной. Иногда с гармонью в руках, часами сиживал на краю обрыва, глядел на море и грустно тянул:
Дивлюсь я на небо
Та й думку гадаю:
Чому я не сокіл,
Чому не літаю,
Чому мені, Боже,
Ти крилець не дав? -
Я б землю покинув
І в небо злітав!
Глядя на него со стороны, Нестеровна тихо улыбалась, мысленно возвращаясь куда-то назад, в невозвратное прошлое, иногда украдкой смахивая накатившуюся слезу. Взгляд ее становился мягким и почти ласковым, напрочь отгоняя сонм бытовых противоречий.
Подобная идиллия продолжалась до очередного визита почтальона – далее цикл повторялся. Когда установился такой алгоритм неизвестно, но за четыре года, прожитых на квартире у Нестеровны, он никогда не давал сбоя.
Еще одной достопримечательностью нового жилья можно считать непосредственную близость моря. Небольшая площадка перед домом, скорее напоминала смотровую. Далее следовал очень крутой обрыв, а море подступало настолько близко, что если, даже не сильно размахнувшись, бросить камень, он обязательно упадет в воду. С этого обрыва мы с удовольствием совершали ритуальные хождения по малой нужде.
И уютный домик, и дворик с экзотическим видом на море со всеми их веселыми обитателями находились по адресу Крепость 4-я группа. Возможно, существует легенда, связанная с этим названием улицы, но я ее не знаю.
Здесь и собрался наш коллектив, начало которому было положено год назад на уборке арбузов. Под уютной крышей обитали я и Вова Суторма, Петр Иваныч Шиптенко и, не помню когда точно (до очередного колхоза или после) появился Женя Цатуров. Несколько позже к нам примкнул Витя Синегубов, вот этим составом мы и зажили по адресу Крепость 4-я группа, дом 30.
В конце августа, решив, наконец, жилищные проблемы, мы разъехались на несколько дней по домам, по возвращении нас ждала поездка на месяц в колхоз, на очередную «картошку».
Все гениальное просто…
Появившись в родном Прохладном, я в первый же вечер отправился на танцы (слово «дискотека» вошла в лексикон молодежи несколькими годами позже). Просторную, огороженную высоким забором танцплощадку, практически «под завязку» заполненную отдыхающими, развлекала местная рок-группа. Встреча со старыми знакомыми ни к чему путному не привела и я, раздосадованный, познакомился с девчонкой, как и я, оказавшейся приезжей.
Посвятив своей новой знакомой остаток вечера и станцевав с ней несколько медленных танцев я вызвался проводить ее домой. Она остановилась у подружки в привокзальном поселке с неромантическим народным названием Серуновка, впрочем, не так далеко от моего дома. Остаток ночи мы провели на скамеечке у ее двора, а домой я вернулся под утро.
Отец уже не спал. В его глазах я прочел некоторую тревогу, но увидев, что я трезв и адекватен, не сказал ни слова. На следующий вечер он с пониманием спросил, когда меня ждать и услышав, полное определенности:
– Не знаю, – посоветовал быть осторожнее.
Мы бродили по ночному, знакомому мне с детства лесу, лесу в котором еще школьником я проводил практически все свободное время, можно сказать просто вырос. Моя подружка, слушая мой полный уверенности голос, чувствовала себя безмятежно и спокойно, чем не мог похвастаться я сам.
В такой ситуации мне довелось оказаться впервые. Безлунное, затянутое облаками небо и полное отсутствие искусственного освещения оказались «источником» такой непроглядной темноты, про которую говорят: «хоть глаз выколи». Ничего не различая перед собой, мы бродили знакомыми с детства тропинками, постоянно натыкаясь на какие-то кусты, ветки, спотыкаясь о выступающие корни. Излишки адреналина усиливали чувства и желание. Моя спутница все плотнее прижималась ко мне…. Остаток ночи мы провели у реки, сигареты промокли от обильной росы, хотелось курить и спать.
Вечером следующего дня, собираясь на прогулку, я прихватил телогрейку, отец с легкой улыбкой съязвил, не замерзну ли ночью:
– В телогрейке? Конечно, нет, – успокоил я его уверенным тоном.
Вот так, совершенно неожиданно для себя, я лишился девственности. Потратив на столь знаменательное событие в моей жизни невероятное количество усилий, времени и денег, я не мог и предположить, что все произойдет так естественно, буднично и практически спонтанно. Да, недаром говорится: главное оказаться в нужное время и в нужном месте.
Через пару дней мы расстались навсегда. Несколько месяцев переписки с моей случайной знакомой отставляли надежду продолжения скоротечного романа, а ближе к зиме все тихонько сошло «на нет».
Глава 15. Дивноморск
Наступление светлой полосы чувствовалось по всем направлениям. После длительных скитаний по неприветливым углам, наконец, обрели достойное жилье в райском уголке Таганрога. Последние дни августа наградили меня новым статусом в отношении противоположного пола, да и счастливое окончание для нас с Вовой уголовного дела, поставившего «на уши» милицию всего города, в перспективе сулили неплохие дивиденды, приготовленные повернувшейся, наконец, лицом Удачей.
С утра мы собирались в дорогу. Вова варил на примусе привезенную из дома курицу, а мы с Петром Иванычем лениво подтрунивали над его занятием. Еще не зная, куда нас повезут, чувство возбуждения, связанное с ожиданием чего-то нового, не давало покоя. Поглотив на скорую руку пересоленный бульон (чтобы птица не пропала летом, сырую курицу тщательно посолили в дорогу), мы в назначенное время, прибыли к институту.
Еще до появления преподавателей из новостей «сарафанного радио» просочилась информация, что предстоит поездка в Дивноморск, на уборку может быть винограда, а может летнего институтского лагеря. Подробности уже значения не имели, главное, что прохождение очередной «картошки» предстояло на побережье Черного моря, в разгар «бархатного» сезона.
Поселили нас на базе отдыха, по-моему, она называлась «Радуга». На огороженной территории у небольшой речушки располагались коттеджи по несколько комнат, удобства и кухня со столовой находились на улице. Мы втроем с Вовой и Петром Иванычем оккупировали отдельную, трехместную комнату, остальные селились в «номерах» различного калибра.
Всех, попавших на морскую «картошку», я уже не помню, слишком много времени прошло, но кроме нас с Вовой и Петром Иванычем, здесь оказались и мои одногруппники: Вова Слюсарев, Сашка Морозов, Валера Михайленко и уже известный нам Саша Бондаренко. Староста моей группы и тут умудрился выбиться в лидеры.
Невысокого роста, лишенный чувства юмора, близорукий в сильных очках, он не пользовался авторитетом у однокурсников, но видимо именно эта закомплексованность гнала неугомонного на номенклатурные посты. В основном в его обязанности входило будить нас по утрам. Каждое утро мы просыпались от стука в запертую дверь и со словами:
– Ребята подъем, – он перемещался к следующей двери.
Пережидая утреннюю эрекцию, мы не торопились подниматься и ждали когда он постучит в комнату, где обитал Граф, далее следовало очередное:
– Ребята вставайте, – а через несколько секунд, с обидой, – Ты куда посылаешь, бессовестный.
Кроме Графа, мастерски клавшего в стройотряде липецкую кладку, в Дивноморске оказался Шура Рашпиль, он же Матрос, здоровый сильный парень, душа компании – изрядный баламут. Историю его псевдонимов я не помню, но он, безусловно, претендовал на роль лидера. Когда годом позже его выгнали из института, Матрос загремел в Советскую Армию, где и погиб, по слухам, во время учений.
Вспоминается и Вова Горбачев, только что примкнувший к нашей группе, о таких говорят «вечный студент». По слухам он учился в институте уже лет пять, впоследствии, осчастливив нашу группу двухлетним пребыванием в ней, Вова снова остался на второй год. Безусловно, на побережье нас оказалось гораздо больше, но прошло столько лет….
Работали мы в Дивноморске по странному алгоритму, складывалось впечатление, что нас туда завезли, а уже потом принялись думать, чем занять. В первую очередь нас кинули на сворачивание институтского летнего палаточного лагеря, где мы сначала неспешно снимали и сворачивали палатки, потом разбирали дощатые настилы и выметали горы мусора, пробок и использованных презервативов.
Затем фронт работ переместился, в поле на окраине поселка, добирать остатки помидоров, однако на этом объекте задержались мы не долго, поскольку перед нами полем вплотную занималось местное население, и собирать оставалось, практически, нечего.
Уже потом нас стали вывозить на виноградники, которые находились в долине километров десять-пятнадцать от Дивноморска, по-моему, если мне не изменяет память, это место называлось Прасковеевское. Всю дорогу туда и обратно мы во все горло орали в раскрытые окна автобуса:
 Москва златоглавая,
Звон колоколов,
Царь-пушка державная,
Аромат пирогов.
Или:
Один рефрижератор – представитель капстраны –
Попался раз в ужаснейшую вьюгу.
А в миле от гиганта поперек морской волны
Шел ботик под названием «Калуга».
На виноградниках, уборкой мы практически не занимались по причине перманентной нехватки автотранспорта для вывоза урожая или отсутствия тары. Мы играли в карты, загорали, бродили по лесу. Излюбленным занятием считалось выбрать красивую лозу, какого ни будь экзотического столового сорта (мне например, нравился виноград мускатных сортов) лечь под ней, так чтобы солнце просвечивалось через спелую янтарную гроздь, а затем, отрывая от нее по ягодке и наслаждаясь вкусом, вести ленивую беседу с лежащими на соседних междурядьях.
Частенько Петр Иваныч проводил политинформации. Он практически не расставался с экспортным вариантом приемника ВЭФ, в котором были КВ диапазоны, с «не глушенными» радиостанциями «Свобода» и «Свободная Европа», отсутствовавшие в отечественных вариантах. Это превращало, Петра Иваныча в носителя и хранителя малодоступной обычному советскому обывателю десидентской информации. Именно от него мы получали свежие данные о визите в Японию Виктора Беленко на новеньком МИГ-25, о смерти великого кормчего Мао и многие другие.
Пока мы с Вовой Сутормой разбирались в своем природном предназначении, Петр Иваныч думал, как развалить зашедший в тупик социалистический строй. Естественно, что к концу такого «напряженного» рабочего дня, мы оставались полны энергии и сил.
Полевые работы сильно не утомляли, поэтому, когда мы заканчивали «трудиться» и возвращались на базу, пообедав на скорую руку, мчались на пляж. Вечерами сидели в уютном кафе недалеко от пляжа, в простонародье называемом «Якорь», пили вино, слушали музыку и думали, что неплохо бы снять сейчас девчонок. Иногда мы танцевали, приглашая отдыхающих за соседними столиками, но устойчивых пар не складывалось.
Да мы и не особенно расстраивались по этому поводу, сама по себе атмосфера отдыха расслабляла и располагала к пассивному времяпровождению. Вечеринки затягивались и в 22-00 – время официального окончания рабочего дня «Якоря», со сцены звучала отточенная фраза:
– Дорогие гости, наш вечер закончен, но мы еще на эстраде, – это означало, что дальнейшее продолжение концерта должно спонсироваться из зала.
Домой мы приходили за полночь и тут же обрубались – рано утром вставать.
Медленно, но верно деньги подходили к концу, поэтому кафе постепенно утрачивало свою привлекательность. Однажды Петр Иваныч потянул нас в военный санаторий на танцы. Судя по звукам, которые доносились оттуда, по вечерам в санатории играл живой оркестр, что особенных иллюзий в отношении результатов похода нем не вселяло.
Оказавшись в новой обстановке, не без удивления мы обнаружили, что все остальные танцоры значительно старше, если не участники войны, то, во всяком случае, ее живые свидетели – это точно. Разумеется, репертуар оркестра оказался подобранным в соответствие с предпочтениями контингента, а когда музыканты грянули озорные «Семь-сорок», мы направились к берегу.
В тот поздний вечер, небо затянутое тучами нисколько не подсвечивало нешуточно штормившее море. Растянувшись, мы молча брели по бетонному пирсу. По светлым барашкам на гребне волн в темноте проглядывалось, как они движутся по обеим сторонам причала, практически «вылизывая» его. Неожиданно я оказался по пояс в воде, едва успев сообразить, что меня накрыла огромная волна, я несся в сторону берега, там, где меня уже ждали Вова и Петр Иваныч, чертыхаясь пытавшиеся не снимая штанов, отжать их. На этом культурная программа вечера неожиданно закончилась.
По ту сторону экрана
Временами оказываясь на пляже, мы с Вовой Сутормой и Петром Иванычем не оставляли попыток знакомиться с представительницами противоположного пола. Однажды проплыв вдоль береговой линии, мы выбрались из воды и наткнулись на трех девчонок, одиноко загоравших вдали от пляжа. На провокационный вопрос, нет ли у нас спичек, мы отреагировали адекватно, внимательно осмотрев друг друга с ног до головы и убедившись, что на нас кроме мокрых плавок ничего нет, отрицательно качнули головами. Петр Иваныч, в свою очередь, поинтересовался, не угостят ли они нас сигаретами. При этом Вова застыл в явном оцепенении – одна из загоравших обладала грудью десятого (!) размера.
Продолжив знакомство вечером в «Якоре», мы просидели допоздна. Поглотив изрядное количество вина, мы с Вовой вызвались проводить наших подруг домой, в пансионат. Прекрасный вечер располагал к романтическому настроению, расставаться не хотелось. Принимая единодушное решение погулять подольше, нас занимала единственная проблема – изрядное количество выпитых напитков. Точнее, излишки жидкости, скопившиеся в организме, настоятельно просились наружу.
Когда наши спутницы заявили о том, что им нужно на минутку заскочить к себе в пансионат, мы с Вовой, понимая, что они озабочены тем же, с облегчением вздохнув, нырнули в темноту, чтобы, наконец, совершить великое таинство.
Пансионат стоял на берегу реки и его сетчатый забор тянулся вдоль невысокого обрыва. Между забором и краем берега, по кромке шириной не более метра проходила тропинка. Проскользнув несколько десятков шагов в кромешной темноте, мы выбрели на светлое место, оказавшись «за сценой» летнего кинотеатра. Натянутый многометровый экран, на который проецировали какой-то фильм, отделял нас от зрительного «зала» открытой площадки с несколькими рядами скамеек.
«Зал» оказался полон, но мы прекрасно понимали, что находясь на самом светлом месте, мы надежно защищены от глаз зрителей ярко освещенным экраном. Лучшего места нам не найти, да и искать уже возможности не представлялось – близость туалета всегда процесс терпения делает невыносимым. Мы стояли с Вовой практически плечо к плечу и, глядя на сосредоточенные лица, прикованные к экрану, навсегда расставались с выпитым «Старым замком».
Неожиданно слева раздались приглушенные голоса. Как на фотобумаге в ванночке с проявителем, из темноты медленно проявлялись лица пожилой парочки, прогуливавшейся по тропинке. Практически прижавшись к забору, чтобы пропустить их, напомню, что у нас в запасе оставалось не более одного метра береговой кромки, мы машинально подняли головы к звездному небу.
Сглаживая неловкость положения и, повышая голос, чтобы скрыть предательское журчание, я неожиданно спросил Вову, видит ли он Большую Медведицу. На что тот так же громко приступил к пространному рассуждению на тему астрономии. Ночная парочка, вместо того, чтобы остановиться и деликатно переждать столь пикантный момент, хотя будь они слегка сообразительнее, могли бы сделать это еще на подходе, наоборот, стали поочередно протискиваться между нами и обрывчиком, при этом глупо извиняясь за причиненные неудобства.
На экране мелькали серьезные сцены какой-то мелодрамы, зрители, молча, сосредоточенно отслеживали сюжет, а мы с Вовой, закончив большое хождение по малой нужде, не в силах сдерживать хохот от нелепости ситуации, в которой только, что оказались, брели по тропинке к нашим подружкам.
Пари
Бархатный сезон. Многие любители морского отдыха предпочитают именно это время года, когда еще не успевшее остыть море продолжает ласкать своими теплыми водами, однако солнце, не так палит как в разгар лета. Дневная жара теряет силу, уступая позиции сентябрьским ветрам, а ночная прохлада сулит расслабление и крепкий, исцеляющий сон. Добрая половина гостей побережья разъезжается навстречу деловому или учебному году, и только любители бархатного сезона населяют полупустынные пляжи, наслаждаясь сентябрьской волной, слегка неспокойного бархатистого моря.
Бархатный сезон семьдесят шестого выдался непродолжительным, погода постепенно портилась. Холодные ветра все чаще прятали солнце за тяжелыми осенними тучами, время от времени посылая нам дожди. На пляже, штормящего моря, становилось неуютно, не случайно внимание наше в поисках объектов развлечения сосредоточилось на поселке.
Однажды, слоняясь по Дивноморску, мы впятером забрели в пивную. Полная, дородная барменша преклонных лет, разливала чешское пиво по кружкам, давала ему отстояться, доливала, в общем, находилась в неторопливом движении. Дело происходило днем, пивнушка практически пустовала.
Следует отметить, что к тому времени мы уже распробовали таганрогское пиво и могли пить, да и пили его в изрядных количествах. Разумеется, напугать кого-либо из нас несколькими кружками пива, возможности не представлялось, но это тема отдельного рассказа. Когда мы попросили барменшу налить по третьей кружке, она выказала опасение, что мы можем лопнуть, на что Вова Слюсарев, вполне спокойно заявил, что выпьет еще пять.
Барменша оживилась, саркастически улыбнулась и надменно сказала, что если он их выпьет, то денег она с него не возьмет, мы же, в свою очередь, понимая, что деньги следует экономить любым путем, решили ужесточить условия пари. Петр Иваныч, на правах старшего, выставил условия, что Вова выпьет еще не пять, а восемь кружек, вдобавок к тем двум, которые уже булькали в его животе. В случае его победы мы освобождаемся от оплаты уже выпитого пива и пива, которое будет употреблено в ходе пари.
Наоборот, в случае поражения Слюсарева, считай нашего общего поражения, Петр Иваныч заверил барменшу, что все выпитое пиво будет оплачено вдвойне и красноречиво положил на барную стойку двадцатипятирублевую купюру. Самоуверенная барменша протянула ему руку и Вова Суторма, «разбив» рукопожатие, обозначил начало пари.
Первые несколько кружек были осилены Слюсаревым практически залпом, к великому удивлению барменши, мы от него не отставали. Дальше мы, да и Вова тоже стали пить медленнее, где то после седьмой кружки в нас уже пиво не лезло, но понимая, что Слюсарев нуждается в поддержке, продолжали составлять ему компанию.
Чем ближе мы приближались к спорной десятой кружке, тем более наливалось краской лицо барменши. Явно не ожидавшая такого исхода спора с самонадеянными на первый взгляд студентами, мысленно она уже подсчитывала убытки. Более того, наверняка впервые в жизни она не думала о недоливе, если нам она наливала как обычно, то объем пива в Вовиных кружках ограничивался исключительно краями.
Десятая порция пива в Вову никак не хотела вливаться, конечно, если бы мы имели возможность, прогуляться, передохнуть, сходить в туалет, освежиться – десять кружек пенного напитка далеко не предел, но условия пари оказались жесткими. Он отупело, смотрел на эту последнюю кружку, и иногда виновато улыбаясь, поднимал на нас глаза.
Уже практически торжествуя свою победу, барменша ближе подошла к нам и следила за каждым его движением. Пять пар глаз уставились на Вову, все молчали. Слюсарев отпил несколько глотков и поставил кружку. Затем несколько раз икнул, сосредоточенно взял бокал, в несколько глотков осушил его, и они с Петром Иванычем выскочили на улицу.
Мы втроем стояли и молча, смотрели на барменшу, та махнула на нас рукой и резкими нервозными движениями принялась убирать грязную посуду. Вова Суторма прихватил со стойки купюру Петра Иваныча, и мы покинули пивнушку, унося в себе добрую половину кеги дармового чешского пива.
Бизнес
Шла вторая половина сентября, море штормило и совершенно не располагало к купанию. Одним из выходных дней, мы с Вовой Сутормой и Петром Иванычем отправились побродить в лес. Прогулка продолжалась несколько часов. Щедрый сентябрьский лес изобиловал различными плодами: перезревший кизил и начинающая созревать мушмула, дикие груши и яблоки, но мне, грибнику с детства больше импонировали грибы. Я не мог равнодушно проходить мимо такого богатства, но готовить их возможности не предоставлялось, поэтому приходилось смиряться и оставлять их на корню.
Преодолев приличное расстояние вдоль берега, полюбовавшись видами моря и поселка с высокого скалистого обрыва, мы возвращались домой. Проходя мимо рыночка, где местные жители продавали фрукты и овощи, мы увидели знакомые лица. На самом краю стояли Рашпиль и Граф, на земле перед ними красовался большой деревянный ящик из-под яблок с … грибами, которые они продавали по рублю за кучку. Увиденное оказалось настолько просто и гениально, что оставалось развести руками. Вечером за общим столом мы отмечали изобретательность наших товарищей.
К концу следующего дня на рынке уже стояло две торговых точки, Граф с Рашпилем и я с Петром Иванычем и хотя мы торговали одинаковым товаром, конкуренции друг другу не составляли, работали то в общий котел. Отборный виноград, продавался быстро и легко – на вырученные деньги, мы уже могли посетить вечером кафе. Так продолжалось еще пару дней, пока нас не застукали преподаватели, вот только не помню с помощью милиции или без нее, но случился локальный скандал, окончившийся для нас запретом на право торговли.
Я планировал съехать на неделю раньше, так как у меня в Батайске в больнице лежала мама после операции, в связи с этим я хранил некоторую сумму в виде неприкосновенного запаса. У других также деньги подходили к концу. Однако с лишением нас прав, аппетит к вечерним возлияниям не уменьшился, а денег на выпивку не хватало.
Однажды Граф обратился к старшей из преподавателей, высокой пожилой женщине, как оказалось весьма сентиментальной, с просьбой занять ему десять рублей. Официальной версией, которую он предложил ей на веру являлся день рождения мамы. Преподавательница с недоверием предположила, что телеграмма стоит не более рубля, но Граф заявил, что она не знает его маму. Если он не пошлет ей в день рождения стихов, мама этого не переживет, а стихи в этот раз получились длинными. Не знаю, отдал ли он ей впоследствии эту десятку, но выпить в тот вечер удалось на славу. Подозревая, на чьи деньги устроен банкет, на следующий день преподавательница пытала Графа:
– Шереметьев, Вы меня обманули, – на что, нетвердо стоящий на ногах Граф возражал твердым, – нет, – и начинал рыться по карманам, всем своим видом показывая, что ищет квитанцию от телеграммы.
Сентябрь подходил к концу, зачастили дожди, по этой причине нас вывозили в поле все реже, море штормило, и мы вынужденно «торчали» в коттедже: валялись, играли в карты.
Я отпросился у преподавателей, сославшись на необходимость проведать больную мать, и покинул Дивноморск на неделю раньше остальных. Как, впоследствии оказалось, вовремя. Мои коллеги по колхозу остались должны за питание и проживание, так как заработанных ими денег не хватило на покрытие всех расходов. Я же проскочил по нулям.
Глава 16. Военная кафедра
Годами двадцатью позже описываемых событий мне случилось оказаться за одним столом с полковником Российской Армии. В форме, как положено при погонах, он появился в офисе моей фирмы и, вероятно перепутав меня с братом, с которым служил в далекие времена вместе, предложил отметить встречу. Ближе к окончанию застолья мне все-таки пришлось восстанавливать пробелы памяти боевого офицера и в доказательство того, что я хотя и офицер запаса, но вместе мы не только не служили, но и не могли служить по определению, я показал свой военный билет.
Пункт 9, «Военную присягу принял» на четвертой странице зелененькой книжки военного билета офицера запаса удивлял своей непорочной чистотой. На мгновение я почувствовал себя предателем нашей многострадальной Родины, а мой собеседник впал в глубокий ступор. И, хотя мне в первом приближении удалось все-таки объяснить личную непричастность к своей невольной измене, до конца вечеринки Миша, так звали полковника, поглядывал на меня с плохо скрываемым недоверием.
Нельзя сказать, что в далекие семидесятые Советская Армия пользовалась безупречной репутацией. Однако, на мой взгляд, столь массового «откоса» как сегодня в ту пору не существовало. Да, в армию стремились не многие, но в общей своей массе молодые люди казались здоровее, нежели нынешний, взращенный на пиве с чипсами и наркотиках полудохлый планктон, и долг Родине, рассматривался, прежде всего, как школа возмужания.
Да и коррупция в призывных органах, окрепшая за счет социального расслоения общества за годы революций последних десятилетий, не имела такого расцвета как сейчас. Тем не менее, от службы отечеству «косили» и четыре десятилетия назад.
Большинство ВУЗов страны являлись прекрасной альтернативой службы в Советской Армии. Обучение в институте с военной кафедрой позволяло, как бы отработать свой долг Родине на «гражданке», в рассрочку, по частям. А одномесячные сборы по окончании обучения в институте, разве сравнимы с двумя-тремя годами срочной службы? Для получения подобной привилегии требовалась самая малость – поступить в такой ВУЗ.
Негодяи
Осенью семьдесят шестого шел второй курс нашего пребывания в ТРТИ. Мы считали себя вполне благополучными, устроенными студентами. Квартира находилась в трех минутах ходьбы от института, в двух от магазина с пивной – источника этой живительной влаги и в тридцати шагах от моря, достаточно только спуститься к воде. Наступала размеренная повседневная студенческая жизнь, времени до сессии и зачетов оставалось много, целых три месяца, а причин для каких либо срочных дел и забот не предвиделось.
Наряду с учебными дисциплинами общеобразовательного плана, появились и специальные, и это представляло серьезное отличие от осени предыдущего года, но самое главное – мы впервые оказались за теми дверьми, куда нас не пускали в течение всего первого курса. За секретными дверьми находился окруженный легендами анклав, о котором знали все, даже в Лэнгли – военная кафедра, точнее сказать кафедра военно-морская.
Еще в конце весны, в рамках подготовки к обучению на кафедре, нас загнали на медицинскую комиссию. Несложные обследования состояния здоровья показали, что для прохождения службы во флоте, я подходил по всем параметрам, за исключением одного – зрения, я с детства страдал астигматизмом.
Точнее от самого астигматизма я не страдал, как-то управлялся, а испытывал состояние душевного дискомфорта, когда меня дразнили очкариком, поэтому, сняв в пятом классе очки, призванные исправить врожденный дефект зрения и не справившихся с поставленной перед ними задачей, я их больше не надевал. Вердиктом комиссии оказались рекомендации за лето подобрать очки, способные вогнать мое зрение в стандартные рамки, однако времени в тесном летнем графике для этого не нашлось.
Когда, в начале октября, мы знакомились со списками, вывешенными у входа на кафедру, я встретил свою фамилию в отдельной группе, состоявшей из студентов, непригодных к плавсоставу или как нас еще называли «негодники», а проще «негодяи». Среди знакомых я нашел и фамилию Графа, причем если я попал в эту группу, не напрягаясь благодаря своему природному, полученному от рождения дефекту, то Графу пришлось «косить», а «закосил» он по «дурке».
Ради этой благородной цели, Валера летом протомился две недели в Дарагановке, жителям Таганрога должно быть знакомо это легендарное название, как москвичам «Канатчикова дача» (помните Высоцкого?). Следует отметить, ему удалось получить вожделенный статус и Графа, так же как и вашего покорного слугу в море решили не выпускать.
Если отбросить условности, связанные с нашим положением, и критерии оценки непригодности, оно давало нам ряд неоспоримых преимуществ перед остальными курсантами. Некоторые проявили себя сразу, другие – время спустя:
Во-первых, во время учебного процесса нас меньше дрючили строевой подготовкой. На нашей кафедре вообще уделяли ей меньше внимания, чем, к примеру, в ВУЗах с военными кафедрами сухопутной направленности, возможно, считалось, что моряку важнее уметь думать, а не маршировать, а таким негодяям как мы, тем более;
Во-вторых, отсутствовала необходимость по окончании института ехать на месячные военные сборы, как это случилось со всеми остальными курсантами кафедры. Сначала они две недели мели улицы в военном городке базы Балтийского флота (г. Лиепая), а потом с риском для жизни ходили в двухнедельный поход на дизельной подводной лодке, еще довоенной постройки. С риском, потому, что вся команда, вплоть до командира корабля, на протяжении всего похода упрашивала их ничего не трогать руками:
– А то потонем;
В-третьих, государственный экзамен по военной подготовке у негодников принимался зимой, за полгода до защиты диплома, а у остальных летом, после диплома и прохождения сборов. Когда весь факультет сдавал экзамен на военной кафедре, я уже работал по распределению;
В-четвертых, в программу обучения «избранных», в отличие от остальных, не входило погружаться в огромную бочку, стоявшую во дворе института, в тяжелом водолазном костюме или часами сидеть в барокамере преодолевая декомпрессию под давлением в несколько атмосфер, имитируя затонувших, но еще живых героев-подводников.
Вот далеко не полный перечень преимуществ, которые давал один лишь физический недостаток, под названием астигматизм.
Вообще моя «военная служба» – это сплошной курьез. Окончив институт и, получив военный билет офицера запаса, я «нашел пристанище» на учете пятигорского военкомата, но к этому я еще вернусь в конце главы….
Итак, в начале октября, получив доступ к святая святых ТРТИ – военной кафедре, шеренгой мы стояли в ее коридоре и заместитель начальника, капитан II ранга, поздравив нас со столь важным событием, разъяснял:
– кто мы такие;
– где находимся;
– и самое главное – с какой целью.
Основное внимание уделялось внешнему виду курсанта (нас теперь так называли), в частности прическе. И хотя полтора месяца назад уже остриженный комитетом комсомола, я распрощался с роскошной шевелюрой, все равно получил рекомендации достричься. На следующее занятие я, недостаточно, по мнению дежурного офицера достриженный, прямо из строя отправился в парикмахерскую и на очередном построении, практически лысый, стоял перед строем как эталон длины прически. Тот же дежурный снисходительно разрешил даже оставлять чуток длиннее. С тех пор, уже более тридцати лет я так и стригусь.
Вообще строгость на военной кафедре практиковалась только в начале нашего курсантского пути, далее следовало регулярно посещать занятия, не допуская длительных пропусков и не изменять Родине. Не возбранялось даже появляться на занятия, предваряя их посещением пивной. К примеру, уже на третьем курсе обучение на военной кафедре по расписанию выпадало на вечернее время, сразу две пары подряд – четыре академических часа. Проводил их наш куратор группы – капитан II ранга Котенко Александр Иванович, о котором у меня остались самые теплые воспоминания. Человек высокой культуры и интеллекта – Офицер с большой буквы.
По предварительной договоренности он вел обе пары без перерыва и заканчивал их на полчаса раньше, а поскольку между утренними и вечерними парами случался значительный промежуток времени, который мы привыкли «убивать» на пивной, то появлялись «негодяи» на кафедре после трех-пяти кружек пива. И когда звучал звонок на перерыв, Котенко обычно спрашивал, будем ли мы делать перерыв, на что Граф нервозно предлагал прерваться. Участливо глядя на него, Александр Иванович пенял:
– Шереметьев, только ради Вас, а то у Вас уже из ушей выплескивается, – и нарочито строго добавлял, – господа курсанты рекомендую перед моими занятиями пива пить поменьше, а то пропустите самое интересное.
Предатель Родины
Эту легенду нам поведал один из преподавателей кафедры. Сейчас уже неважно, на каком факультете, учился парень, большой любитель халявы. Как водится у таких людей, он обладал повышенным чутьем на всякого рода выпивки, вечеринки и другие мероприятия, связанные с употреблением внутрь твердых и жидких веществ, питательно-увеселительного характера. Жил бедолага в общежитии, следовательно, находился в среде, где всегда можно было найти способы удовлетворения своей страсти, разумеется, больше всего тяжесть бремени по «содержанию» хвостопада ложилась на плечи его соседей по комнате.
Мне неоднократно приходилось сталкиваться с подобным явлением: сидим за столом и, вдруг, вваливается, кто ни будь в гости. В таких случаях всегда находилась лишняя вилка и стакан, или наоборот, заходя, к кому ни будь, я попадал за стол – это считалось в порядке вещей, таков он студенческий менталитет, но халявщиков мы не любили. Так вот, возвращаясь к нашей истории, соседи по комнате решили его проучить.
После очередной серии пьянок, в которой наш герой принимал активное участие своим пищеварительным трактом, разумеется, как всегда нахаляву, в один из трезвых дней, соседи по койкам на полном серьезе заявили ему, что являются представителями иностранной разведки и ему пора отрабатывать потраченные на него средства.
Первые задания оказались несложными и новоиспеченный шпион с неохотой, но согласился на их выполнение, необходимо было собрать информацию о кафедре: количество аудиторий, начертить план. Далее следовали задания посложней: данные о количестве преподавателей, их имена, воинские звания, занимаемые должности, в счет оплаты услуг завербованного периодически угощали.
Продолжалось это не долго. Психика халявщика не выдержала, промучившись терзаниями раскаяния, он явился с повинной к заведующему кафедрой. Органы безопасности решили не привлекать, ограничились внутренним расследованием. «Резидентов» выгонять из института не стали, оценив чувство юмора, ограничились выговором, а «предатель Родины» сам перевелся в какой-то ростовский институт.
Моряк без усов…
Одну из военных дисциплин вел капитан-лейтенант Красных. До военной кафедры он, как и многие его коллеги ходил на атомоходах, о чем свидетельствовало бесконечное количество баек, рассказанных нам во время занятий. Постоянно красное лицо, как бы в подтверждение его фамилии, красноречиво говорило о его внеурочных пристрастиях.
По дисциплине Красных нам предстоял зачет. Я же с еще одним парнем рассчитывал на зачет «автоматом», поскольку обучались мы по отдельной программе, а именно изготавливали стенд для кафедры. И хотя формально мы могли рассчитывать на поблажки, занятий каплея старались не пропускать, уж больно интересными казались байки бывалого моряка.
Среди «негодяев» выделялся некто Попов, уже отслуживший в армии, он выглядел значительно старше нас, франтоватого вида молодой человек, с холеными усиками «подковкой» – эдакий испанский гранд. Красных, почему-то, очень нервировали именно усы Попова и в процессе ведения занятий, он неоднократно проявлял свои антипатии, к этому на его взгляд излишеству. В конце семестра, проводя инструктаж по прохождению предстоящего зачета, Красных закончил:
– А курсанту Попову сбрить усы, – и поискав взглядом в аудитории, объект своих нападок, он спросил, – Попов, так Вы усы сбреете?
– Никак нет, товарищ капитан-лейтенант, – четко отрапортовал, включающийся в игру, Попов.
– Почему? – недоуменно продолжал Красных.
– Потому, что моряк без усов, что баба без трусов, товарищ капитан-лейтенант.
– Без трусов говоришь, – Красных смотрел на него в упор, теребя гладко выбритую верхнюю губу, – хорошо садитесь.
В ожидании зачета, вся группа предполагала, что Красных станет «валить» Попова, но этого так и не произошло. Следует отдать должное, чувство юмора являлось неотъемлемой чертой подавляющего большинства преподавателей, а высокая культура и честь мундира не позволяли опускаться до тривиальной мести.
Спустя месяц или полтора, я курил в «кафедральной» курилке, рядом с преподавателями кафедры. За спиной открылась дверь и один из офицеров приветливо воскликнул:
– Ну, наконец, ты настоящим стал. Поздравляю!
Я обернулся. Перед нами стоял улыбающийся Красных, а на его погонах вместо привычных четырех маленьких звездочек, красовалась одна большая, звезда капитана III ранга.
Виноват…, не заметил
Благодаря одному курьезному случаю, с чувством юмора и порядочностью старших офицеров довелось столкнуться и мне. Военная кафедра таганрогского радиотехнического оказалась «последним кораблем» для многих офицеров, составлявших его команду. Некогда каждый из них проходил службу на боевых кораблях и подводных лодках различных флотов необъятной страны, пока судьбы по разным причинам не привели их сюда, для передачи знаний и боевого опыта студентам ТРТИ.
Среди преподавательского состава кафедры существенным образом выделялся капитан I ранга Карасартов. Не знаю, как реагировали на него коллеги, но курсанты офицера, мягко говоря, недолюбливали. Причиной всеобщей неприязни служила невероятная, до придирчивости, строгость преподавателя, правда «негодяев» с Карасартовым, к счастью, учебный процесс не столкнул.
Очевидно, что благодаря чрезвычайно невысокому росту капитан I ранга страдал комплексом Наполеона. Об этом красноречиво говорили и колючий взгляд и скрывающая любые эмоции маска на лице. Педантичный и чопорный, он не был замечен в дружеских беседах с коллегами на перерывах в курилке, а за три с половиной года пребывания на кафедре я ни разу невстретил улыбки на его лице.
Как и в любой воинской части в помещении кафедры находился пост дежурного. Я не имею в виду вход на кафедру – там дежурили офицеры-сотрудники. Этот же представлял собой тумбочку в середине коридора, у которой постоянно исполнял службу один из курсантов. Не помню, присутствовало ли на посту знамя кафедры, но даже и без него чувство ответственности за возложенное доверие у дежурных, как правило, зашкаливало.
В течение всего срока пребывания на кафедре мне как-то удавалось избегать этой почетной обязанности, но однажды, видимо утратив бдительность, я все-таки оказался на «тумбочке». Повязка дежурного заняла свое место на рукаве, я же в свою очередь занял место рядом с тумбочкой. На моем темени красовалась видавшая виды военно-морская беретка, предоставлявшая мне право, приняв стойку «смирно» отдавать честь проходящим мимо поста офицерам, хотя это самое козыряние входило в мои обязанности.
Призывный звонок, сообщивший о начале занятий, опустошил коридоры, и я остался один наедине с тумбочкой. Несколько раз козырнул проходящим мимо преподавателям, но заметив в глазах офицеров иронические нотки, оценил степень формальности своего занятия.
Время поползло в совершенно пустом коридоре. Минут через двадцать, изучив содержимое плакатов на противоположной стене, я повернулся на 180 градусов. Многочисленные листки информационной доски, со всевозможными инструкциями, графиками, приказами и прочей административной чушью, хотя и не представляли для меня интереса, но гарантировали какое-то ускорение хода времени.
– Товарищ курсант, Вы почему не отдали честь старшему по званию?
Медленно оборачиваясь, я опустил взгляд со своих метр восемьдесят пять на полтора метра карасартовского роста. По-кошачьи бесшумно, он подкрался ко мне в пустынном коридоре, чтобы застать врасплох и теперь сверлил насквозь парой неподвижных глаз. В доли секунды собравшись, я вскинул правую ладонь кончиком пальцев к виску и четко доложил:
– Виноват, товарищ капитан I ранга! Не заметил.
В безжизненном взгляде Карасартова промелькнула искра гнева, а может удивления. Молча покатав несколько секунд желваками скул, он пошел по коридору. Даже фамилии не спросил….
Присяга Родине
В начале главы я обещал пояснить, каким образом я продолжал нести службу в запасе и даже получал очередные звания, так и не присягнув на верность Родине. Не знаю, каким образом следовала за мной информация об отдаче мною гражданского долга, но в ноябре восьмидесятого Министерство Обороны присвоило мне воинское звание лейтенанта. Тем временем я уже трудился во благо Родины и моей семьи инженером, а в марте восемьдесят первого в военкомате по месту учета мне вручили военный билет офицера запаса.
На закономерный вопрос, каким образом я смогу присягнуть Родине, чтобы проставить в военном билете самую важную запись, военком, не задумываясь, ответил:
– На ближайших сборах.
Эти самые ближайшие сборы произошли через пару лет. Ближе к концу очередной проверки боеготовности я снова обратился к главнокомандующему города, чтобы получить ответ на злободневный для меня вопрос: доколе я могу считать себя офицером запаса, не присягнувшим Отечеству.
Выслушав мою историю, почему я не сделал это вовремя, как все нормальные люди и внимательно изучив страницу, где информация о моих обязательствах перед Родиной отсутствовала, он пришел в легкое замешательство. По глазам полковника, смотрящим на меня в упор, угадывалось, что мозг его в данный момент занят какой-то неразрешимой проблемой, что-то типа поиска решения теоремы Ферма.
После продолжительных раздумий взгляд его неожиданно наполнился неким осмысленным свечением и, протягивая мне военный билет, безапелляционно произнес лаконичное, прозвучавшее как Соломоново решение:
– Потом.
Потом, лет через пять, на очередных военных сборах я не стал напрягать военкома, понимая, что моя присяга на верность Родине, составляет для его драгоценной головы серьезный геморрой.
Потом – еще через несколько лет не стало и Родины, в верности которой я так и не успел присягнуть. Ее просто упразднили.
Так я и прослужил в запасе.
Офицер без присяги.
Универсальный солдат.
Глава 17. Оклахома, как она была
Студенческая жизнь многогранна. Сравнительно недавние дети, привыкшие вести подконтрольный родителям образ жизни, сегодня уже самостоятельные люди, обустраивающие свой быт, планирующие время на обучение, личное время, да что там говорить – планирующие собственную жизнь. Это люди уже привыкшие брать на себя ответственность за принятие решений и, фактически, живущие своей жизнью. Так, во всяком случае, складывалось в наши времена.
Если жизнь среднестатистического студента ТРТИ второй половины семидесятых годов прошлого столетия положить на шкалу времени, то получим следующий расклад или, как сейчас принято говорить, рейтинг:
– Первое место, безусловно, занимал быт. Основное количество времени проводили по месту жительства: дом, квартира, общежитие, в общем – тратили на отдых, в том числе и ночной сон. Думаю сюда же следует отнести временные затраты на питание, гигиену, то есть все то, без чего немыслимо нормальное физическое существование человека;
– Второе место можно смело отвести процессу обучения. Это время, проведенное в институте, потраченное на подготовку к занятиям, библиотеки, поиски конспектов и прочее;
– Третье место заслуженно занимала Оклахома. Конечно же, для обитателей общежитий существовали и другие места проведения досуга, Трамвайчик например, но Оклахома для нас оказывалась ближе всех.
Остальные места «рейтинговой таблицы» делили между собой: пляж, парки, походы по гостям, кинотеатры, шабашки и пр.
Еще в те далекие времена никто толком не мог сказать, кому и чем обязана своим названием эта пивнушка, расположенная на Богудонии, в трех минутах ходьбы от института. Однако этому месту паломничества студентов ТРТИ, посвящались даже песни. Название она «понесла» после выхода на советские экраны американского фильма: «Оклахома, как она есть», но что связало их вместе, для всех оставалось тайной.
Пивной ларек с длинной деревянной стойкой под открытым небом, вплотную примыкал к ограде нынешней Никольской церкви, построенной еще в конце XVIII столетия. В советские времена храм с разрушенными куполами использовался в качестве складских помещений, а студенты института и местные браконьеры Богудонии составляли основной «приход» этих таганрогских святынь.
Выше я неоднократно упоминал таганрогское пиво, как нечто, чем могли бы гордиться жители тогдашнего города, теперь настал момент, для более подробного знакомства с этим удивительным напитком и живительным оазисом в знойной пустыне города, носившим гордое заграничное название Оклахома.
Конечно же, в Таганроге существовали и другие места, куда стремились за утолением жажды любители пива, например «Труба», расположившаяся в тенистых аллеях парка Горького и прозванная так якобы благодаря трубопроводу, проложенному напрямую от пивного завода, или тот же «Трамвайчик». Но Оклахома составляла часть института, его отдельную аудиторию, представляя собой грудь Альма-матер, вскармливающую живительной влагой, измученные жаждой, пересохшие уста студентов.
Главной достопримечательностью пивнушки считалось безупречное качество пива. В принципе пивной завод выпускал напиток одного качества, а индивидуальные свойства он приобретал уже в местах потребления, как правило, путем купажирования пива водой. У прихожан Оклахомы с ее хозяйкой существовала договоренность: той официально разрешался недолив, но разбавлять божественный напиток – ни в коем случае, поэтому пиво здесь считалось эталонным.
Следует отметить, чтобы попасть в учебные корпуса института, заскочив на Оклахому, приходилось описывать некоторый крюк, тем не менее, дорога в институт и обратно пролегала исключительно через эти «места паломничества». Утром, пропустив по паре кружек пенистого напитка, мы брели в институт. Во второй половине дня отдав долг образовательному процессу, вновь оказывались у заветной стойки, и процедура повторялась, ну и, конечно же, вечером, возвращаясь после ужина, непременно запивали его пивом.
Сложившегося ежедневного ритуала мы старались не нарушать, но если кто-то выступал с инициативой попить пивка, тогда приходилось придерживаться уже другого, требовавшего определенной подготовки. С этой целью собиралась компания в несколько человек. Все вместе шли на рынок и выбирали вяленого судака, либо чехонь. Когда не возникала желание тащиться на базар, на закуску к пиву тут же в магазине покупали «копсеного» (копченую ставриду, спинки минтая или в редких случаях рыбную мелочь) и устраивались на Оклахоме.
Одному из присутствовавших приходилось угощать остальную компанию, то есть брать каждому по две кружки пива. Утолив жажду угощением, как правило, на это уходило несколько минут, компания единодушно принимала решение «вступить в прения». Следующий участник, стоящий, скажем, по часовой стрелке за угощавшим собирал кружки и шел к ларьку повторять, а дальше все элементарно дуплицировалось другими, иногда и не по одному кругу.
Через брусчатый проулок, напротив пивнушки, находились развалины старого дома, время от времени они помогали избавляться от излишков жидкости в организме. Начиная где-то с шестой или седьмой кружки выпитого пива, мы поочередно посещали руины после каждой последующей. Рекордом потребления напитка в таком режиме считалось двадцать (!) кружек на одного человека, весь процесс требовал пять-шесть часов мирной беседы с изучением анатомического строения вяленой рыбы и интеллектуальных попыток решить проблемы человечества.
Однажды свидетелем подобного марафона оказался сухонький старичок небольшого роста. Опираясь на трость, он взял себе бокал и пристроился у стойки рядом с нами. Медленно, с удовольствием потягивая холодный напиток, он внимательно слушал нашу оживленную беседу, наблюдая, как мы непрерывно повторяем кружку за кружкой. Простояв так минут сорок и неторопливо опустошив свою емкость, он хмыкнул и, оглядев веселую компанию, заявил, обращаясь ко всем сразу и ни к кому конкретно:
– И незаметно старость подойдет, – сказал и пошел, а фраза врезалась в память на всю жизнь.
Иногда Матрос, недюжинный организм которого трудно одурманить и десятью литрами пива, выступал с предложением заглянцевать (как вариации: навести глянец, заполировать, полирнуть) – выпить после пива портвейна, но так как подобная процедура значительно отягощала последствия и портила весь кайф от ритуала, мы ее предпочитали не практиковать.
Спасение Заборина
Конечно же, не стоит однозначно утверждать, что для многих из нас Оклахома стала «родным домом», как это пелось в одной из студенческих песенок, положенной на мотив битловской «Yellow Submarine». Развлечений нам хватало предостаточно, вне зависимости от времени года. Не следует забывать, что практически о порог дома разбивались волны Азовского моря, да и оказавшись на квартире у Нестеровны, мы не превратились в отшельников, временами распахивая двери нашего гостеприимного жилища. Но Оклахома казалась особенным местом – местом силы: недаром всего в полутора-двух десятках метров некогда был возведен храм. Оклахома служила своеобразным Гайд Парком для обитателей Богудонии.
Однажды, накануне летней сессии в компании с Колей Забориным мы обсуждали важные проблемы за кружкой пива. Полуденная духота плавила мозги вялотекущим разговором ни о чем, изредка взбадриваемые глотком неспешно потягиваемого напитка. Перед каждым участником компании стояла вторая непочатая кружка, и терпеливо ожидая своей участи, теряла толщину пены. Немного напрягали горы мусора на столе, оставленные перед нами предыдущей компанией и не столько очистки раков и вяленой рыбы, сколько мухи и осы, которых остатки «пиршества» привлекали.
«Пропустив по первой», не прерывая беседы, мы потянули руки за вторыми кружками. Внезапно выводя компанию из состояния полуоцепенения, Заборин вскрикнул и, злобно матерясь, закрыл рукой рот – из пены отставленной им кружки вылетела оса. Когда Коля убрал руку, пред нашими взорами возникла ужасающая картина: прямо на глазах, как в ускоренной киносъемке увеличиваясь в размерах, распухала ужаленная осой верхняя губа.
Поражая неожиданными познаниями, Вова Суторма глубокомысленно заявил, что лучшим средством от укусов насекомых народная медицина признает какие-то «сердечные капли» (корвалол или валерьянку), которые должны лежать у нас дома. Осушив залпом остатки пива, мы помчались к Нестеровне. Через минуту, потраченную на дорогу, Колина губа, покачиваясь при каждом шаге, распухла до такой степени, что выступала дальше его носа, которому мог бы позавидовать Сирано де Бержерак.
Вова заскочил в дом, а мы остались покурить на смотровой площадке. Через минуту он появился, но не с лекарством, поскольку того не оказалось, а с фотоаппаратом и поставил меня с Колей фотографироваться. Наводя фокус, папарацци вдруг сорвался с места и снова исчез в дверном проеме, вернувшись с… сигарой, которую уже несколько месяцев берег для подходящего момента.
В память о том случае у меня долго хранился уникальный снимок, который мы поочередно сделали с Забориным: я стою в обнимку с Колей, у которого из под огромной, нависшей козырьком, верхней губы, торчит сигара.
Свой «боевой трофей», с нескрываемой гордостью Николай носил несколько дней, пока отечность от яда насекомого не оставила его губу в покое.
Вова Писин
Студенчество – особенный период в жизни человека и студенческая дружба, несравнима ни с какой другой. Студенческая дружба – это самостоятельный выбор. Выпадая на наиболее продуктивный период жизни человека, она цементируется совместным преодолением лишений и преград, радостью побед. И пусть окончание института безжалостно разлучает друзей на долгие годы, зачастую навсегда, студенческая дружба остается незыблемой, сохраняя в душе теплые воспоминания.
Разными путями находили люди друг друга. Наш коллектив сплотили приключения в Прогрессе и возникшую в колхозе дружбу, мы пронесли на протяжении всех пяти лет обучения. Кого-то связали тесными дружескими узами годы проживания в одной общаге. Третьи сдружились в иных условия, но случалось и такое.
Теплый летний день клонился к исходу. Своей обычной компанией мы занимались привычным делом на Оклахоме…. Рядом пристроился малоприметный, худощавый паренек. Медленно потягивая пиво, он внимательно разглядывал нас и заинтересованно слушал, о чем мы говорили. Парень учился на нашем факультете, мы часто встречались с ним на лекциях, но, ни к какой известной группировке не примыкал.
Паренек обладал настолько нейтральной внешностью, что в попытке составить фоторобот даже профессиональный художник-портретист потерпел бы фиаско. Точнее сказать у него внешность отсутствовала вообще, именно такими виделись, в идеале, ниндзя, воры-карманники или резиденты иностранных разведок. Его внешность составляла некий фон и в дальнейшем, влившись в наш коллектив, он неотлучно присутствовал с нами во всех предприятиях, однако, на момент разборов полетов, никто толком не мог вспомнить участвовал ли он в них или нет.
В тот день мы как обычно, медленно, никуда не торопясь цедили пиво, сосредоточенно разделывая кусочки тонко нарезанного вяленого судака, смачно обсасывая каждый его фрагмент. Иногда Матрос, под общий одобряющий хохот, приветствовал окружающий мир, громкой, похожей на призывный зов слона в брачный период, отрыжкой – ему это удавалось делать лучше всех.
Как всегда беседовали ни о чем, но очень увлеченно. Наконец, не в силах скрыть стеснения, парень робко спросил:
– Ребята, а можно мне с вами дружить?
Матрос, сделав очередной глоток, оторвался от кружки и, произведя на свет очередной внутриутробный звук, обескуражил соискателя дружбы неожиданным вопросом:
– А ты рыгать и пердеть умеешь?
– Не знаю, – глупо улыбнувшись, пролепетал парень, пожимая плечами.
– А зовут тебя, как,– продолжал допрос Шура.
– Вова,– промямлил тот и, еще больше смущаясь, добавил, – Писин.
– Х…ев? – полувопросительно, полуутвердительно вмешался Граф, не отрываясь от препарирования судака.
– Н-е-е-т. П-и-с-и-н, – протяжно уточнил Вова, поочередно вопросительно заглядывая в глаза каждому из присутствующих.
Вот так в нашей компании появился Вова Писин, неразлучно сопровождавший нас вплоть до четвертого курса. На четвертом, он неожиданно «забил» на учебный процесс и, все наши попытки «реанимировать» парня, к непосредственности которого уже все успели привязаться, не дали никакого результата.
Писина отчислили за непосещения, если мне не изменяет память, Военной подготовки. Всеобщее мнение свидетельствовало о странном, малообъяснимом отношении к самому непритязательному предмету – регулярно посещай кафедру и спокойно продвигайся к дипломному проекту. В чрезмерном пацифизме Вова замечен не был, скорее всего, бедолагу сразил банальный пофигизм. Он перестал посещать занятия по «военке» вообще и мы его потеряли.
Наилучшим образом Вову Писина характеризовали слова Владимира Семеновича Высоцкого:
Пользы было с него, как с козла молока,
Но и вреда, однако ж, тоже никакого.
Глава 18. Второй курс
С наступлением осеннего семестра жизнь на квартире у Нестеровны протекала спокойно и размеренно. Постепенно сходил морской загар, оставляя лишь воспоминания о приключениях минувшего лета. В отличие от прошлогодних первокурсников, мы вступали в новый этап обучения без опаски.
Практичность и рассудительность Петра Иваныча, их с Вовой привычка взвешивать и оценивать наши силы, давало неплохие результаты, гарантируя предсказуемость и адекватность событий. Дни мы проводили в институте, иногда устраивали походы на пиво, хотя занятие это с приближением зимних холодов, становилось все менее комфортным нежели летом, а вечера проводили за «зеленым сукном» кухонного стола, устраивая турниры игры в карты или домино.
После Дивноморска, к нашей компании примкнули ростовчанин Женя Цатуров, с которым мы познакомились еще на арбузах в «Прогрессе», и Витя Синегубов, уроженец деревни Синявка под Ростовом. И если Женька органично влился в наш коллектив, то Витя синявский держался с нами как-то особняком. Нет, он не сторонился нашего общества, но самостоятельно никогда не проявлял инициативы и его голос носил исключительно совещательный характер. Это лишний раз подтверждало концепцию, что дружба рождалась при первом контакте, о чем я уже упоминал, например, когда речь шла о сплоченности учебных групп. Витя – единственным из нас не прошел школы «Прогресса».
Главной особенностью Витиного характера являлось постоянное стремление на «малую» Родину, находившуюся в часе езды электричкой в сторону Ростова, а возникал приступ ностальгии, как правило, после принятия алкоголя. Понятно, что причины этого таились в каких-то скрытых комплексах, идущих из глубин детства. Витя жаловался, что мать его постоянно пилит за то, что он выпивает, но, тем не менее, стоило ему «обзавестись» запахом перегара, не обращая внимания на наши доводы и убеждения отложить поездку до завтра, непутевый сын собирался и мчался к маме. А по возвращении сетовал, что та опять его ругала.
По установившейся новой традиции, в конце каждой недели мы устраивали уикенд. В овощном магазине по улице Ленина продавалась недорогая украинская водка: «Зверобой», «Зубровка», «Перцовка», «Петровская» …, на закуску обычно шли пельмени по сорок девять копеек за полукилограммовую пачку. Несколько бутылок водки с пельменями в пропорции один к одному составляли основу застолья, а высокоинтеллектуальные беседы и азартные игры позволяли расслабиться в конце недели. Подобные вечеринки Женька называл «хождением по Бухаресту». Иногда нашу компанию разделяли Коля Заборин, Алик Лесненко и Бога.
Сын директора или главного инженера крупного таганрогского завода, Сережа Богуш, по меркам того времени, принадлежал плеяде мальчиков-мажоров, воспетых Юрием Шевчуком, в середине восьмидесятых. По-моему, учился он в одной группе с Вовой Сутормой, а к нам «прибился» по причине каких-то ему одному понятных симпатий. Получив от нас короткое и лаконичное прозвище Бога, он принял его как награду и с гордостью пронес до окончания института.
Бога имел один физический недостаток – он страшно заикался, причем, чем большее волнение он испытывал, тем больше заикание тормозило его речь. Однако Бога пел. Иногда он приносил с собой гитару и пел песни собственного сочинения. Простые и бесхитростные слова полностью овладевали чувствами барда, и физический недостаток Боги в такие минуты полностью исчезал – пел он без заикания.
В институтской среде Алик Лесненко прослыл художником-карикатуристом, поэтому попасть ему на кончик карандаша, оказавшись героем очередного шаржа, большой сложности не представляло. Природа наделила его развитым чувством юмора, возможно, это и лежало в основе творческих амбиций Алика.
Комнату Лесненко снимал напротив памятника Петру I, что позволяло ему в качестве развлечения знакомиться в городе с девчонками и назначать им свидание напротив своего дома, сразу нескольким, в одно и то же время. А потом, сидя у окна, наблюдать за их поведенческими реакциями иногда фиксируя «подсмотренное из жизни» на бумаге. Появлялся у нас Алик с неизменным комплектом: портвейном «Кавказ» и консервной банкой «колбасного фарша из китового мяса».
Временами Нестеровна выражала недовольство по поводу нашего гостеприимства и застолий, правда ничего поделать с нами не могла, поскольку мы неукоснительно выполняли главное условие конвенции – не пили вместе с дядей Колей. Иногда, в моменты обострения конфликта, приходилось усаживать старушку за стол, чтобы зарабатывая очередную индульгенцию, опрокинуть вместе с ней стопочку-другую.
Установленный с вечера на нужном фрагменте кассеты, магнитофон Петра Иваныча, будил нас по утрам, мотивирующим звоном денег из известной композиции «Money» группы Pink Floyd. По мнению Вовы, эта идея, кстати, им же и предложенная, обеспечивала нас непрерывным притоком денег, хотя они не переводились и без «Обратной стороны Луны». Как только чувствовалось облегчение в карманах, мы шли на очередную шабашку – пополнить «закрома».
А где же море?
Чувствовалось неизбежное приближение зимы. Натопленное с вечера помещение к утру еще сохраняло остатки тепла. Мы собирались и покидали комфорт домашнего очага, отправляясь за знаниями в неуютную промозглую осень. Когда Нестеровна колдовала над печкой, мы практически не замечали, но возвращались к жарко пылающему очагу.
Морозами и снегом еще «не пахло», однако досаждала сырость, сопровождаемая жутким, незатихающим ветром. Многолетние наблюдения показывали, что от таганрогских ветров зависело и состояние воды в заливе: если ветер дул с моря, уровень воды повышался, если с берега – наоборот падал.
Однажды утром, на границе осени и зимы нас разбудил возбужденный возглас Петра Иваныча:
– Господа просыпайтесь – моря нет!
На протяжении нескольких дней с берега дул непрерывный ветер. К вечеру предыдущего дня и без того сильный, он набрал еще большую мощь, вытесняя воду из мелководного залива. Разумеется, за ночь ее полностью выдуло, только вдали, практически у горизонта блестела полоса воды глубокого судоходного канала.
Взорам прильнувших к окнам студентов представала полуфантастическая картина: по черной пустыне дна бродили несколько человек, явно, что- то собирая. Догадливый Петр Иваныч предположил, что объектом их внимания являются раки. Недолго раздумывая, мы приняли решение отдать предпочтение охотничьему инстинкту, правда, в ущерб качеству знаний. День нас ждал лекционный, а пропускать лекции считалось в порядке вещей. Сам Петр Иваныч, сославшись на необходимость присутствия в институте, с нами не пошел. Мы же с Вовой и Цатуровым, испив на скорую руку чаю и впопыхах собравшись, спустились на дно залива.
Нас несло по голому песчаному дну, местами покрывавшемуся под студеным ветром коркой льда. В попадавшихся на пути, еще не затянутых морозным «стеклом» лужах стояли сонные от холода бычки, а уже замороженных их собратьев катило по замерзшему дну ветром, раки не встречались. Околевшие от холода, мы пришли к единодушному мнению, что раки – это просто иллюзия, фонтом, плод воображения истосковавшегося по экзотической закуске Петра Иваныча, и решили возвращаться назад.
Однако, развернувшись, мы с удивлением обнаружили, что следовать в обратном направлении, возможности нет. Ледяной ветер не позволял сделать ни шага, при этом оказывалось практически невозможным дышать и держать открытыми слезящиеся глаза.
Отнесенные на полкилометра от берега мы понимали, что передвигаться обратно можно разве что галсами, перпендикулярно направлению ветра. В итоге берега мы достигли в районе центрального пляжа, в нескольких километрах от того места, где начали свое приключение. Частично экранируемые от ветра высоким обрывистым берегом, с промокшими ногами, оттуда мы неспешно пробрались домой.
Встреченные хлопотавшей у разгоравшейся печки Нестеровной и слегка отогревшись, мы поделились с ней своими злоключениями. Старушка подняла нас на смех и поведала, что раков здесь отродясь не бывало, а интерес собирателей, бродивших с утра по обнаженному дну, представляли бычки.
К середине декабря, когда ветер с берега стих, вода в залив вернулась в виде приползшего ледяного панциря.
Дорогое шампанское
Каждый из праздников имеет устоявшуюся с годами символику. Букетик тюльпанов всегда ассоциировался с Международным женским днем, ветка сирени с майскими праздниками, крашеные яйца и куличи с Пасхой, но чемпионом среди праздников по угадываемой символике, безусловно, считался Новый Год. Дед Мороз со Снегурочкой, Елка, игрушки, мишура, мандарины и даже шампанское – все эти атрибуты вместе и по отдельности непременно напомнят вам об этом, любимом с детства празднике.
Накануне Нового семьдесят седьмого года мы с Вовой Сутормой ждали в гости подруг. Разумеется, нас мало интересовали и герои утренников и сама елка, даже мандарины, казались излишеством на новогоднем столе, но шампанское…. Однако, чтобы достать в ту пору в Таганроге игристый напиток, особенно в канун этого шампаноемкого праздника, требовалось обладать, по крайней мере, способностями факира. Другой, более доступный вариант – по двойной цене купить его в одном из ресторанов города. Разумеется, творить чудеса мы не умели, а переплачивать из скудного студенческого бюджета, элементарно «душила жаба».
Деликатно предоставляя в наше с Вовой распоряжение всю территорию, компания разъехалась праздновать по домам, поэтому и хлопоты о праздничном столе ложились исключительно на наши плечи. Перед отъездом Цатуров поведал, что в Ростове шампанское продается свободно, и в один из предпраздничных дней в пригородной электричке мы направлялись в областной центр.
Центральная улица Энгельса (ныне Большая Садовая) в то время не отличалась чрезмерной транспортной загруженностью, поравнявшись с целью нашего визита в город на Дону магазином «Донские Вина», расположенном на противоположной стороне улицы, мы решили пересечь Энгельса прямо здесь, не тащиться же до ближайшего перекрестка. Уже практически ступая на тротуар, мы вдруг услышали резкий оклик:
– Молодые люди, подойдите сюда.
Метрах в сорока от нас, на краю тротуара стоял сержант милиции и, глядя в нашу сторону, манил жестами. Я Вове предложил никоим образом не реагировать на призыв, сделать вид, что мы не слышим, вряд ли представитель закона, бросив «клеевое место» увязался бы в погоню за двумя студентами. Но Вова, свято веривший в справедливость этого самого закона и в нашу непогрешимость перед ним, уже двигался в сторону сержанта, мне ничего не оставалось делать, как последовать за ним. Предъявленные в качестве документов студенческие билеты в мгновенье ока перекочевали в нагрудный карман блюстителя правопорядка, таким образом, мы с Вовой оказались в отделении милиции через пару кварталов от «Донских Вин», куда тот доставил свой «улов».
Из непродолжительной беседы с приветливым лейтенантом мы поняли, что хотя как приезжие мы можем плохо ориентироваться в городе, но как люди взрослые должны знать правила дорожного движения. Совершенное нарушение могло привести к серьезному дорожно-транспортному происшествию, резюмировал лейтенант и со счастливой улыбкой на лице, а так же пожеланиями всех благ в новом году вместе со студенческими билетами вручил две квитанции на уплату штрафа.
По десять рублей на брата, в десятидневный срок…. Как выяснилось впоследствии – мы получили максимальное административное наказание для пешеходов за более серьезные нарушения ПДД. Но оспаривать результаты беседы в отделении милиции смысла не было, правосудие свершилось. В эпоху планового хозяйствования милиция имела свой план, а здесь конец года.
Остается подвести итог. Благодаря гипертрофированной законопослушности Вовы, к стоимости бутылки шампанского (3 рубля 67 копеек) добавилась сумма штрафа двадцать рублей на двоих, да транспортные расходы не стоит сбрасывать со счетов. На эти деньги мы без проблем могли бы купить три-четыре бутылки шампанского в любом ресторане Таганрога.
Глава 19. Про Богу и зубило
Мальчики-мажоры, окрещенные звучным именем представители «золотой» молодежи выделялись всегда и в любом обществе. Мой приятель, папа которого в советские годы возглавлял крупный горно-обогатительный комбинат одной из среднеазиатских республик, рассказывал, как во времена «могущественного правления» его отца, он с друзьями мог запросто арендовать самолет, чтобы на выходные дни смотаться за тысячи километров и «оттянуться» на пляжах Сочи.
Страдающие дефицитом желаний, дети богатых родителей, с детства лишались каких либо ограничений. Разумеется, отличие от основной массы сверстников, отпрысков родителей среднего и тем более не высокого достатка, создавало между прослойками непреодолимую пропасть, вынуждая «избранных» сбиваться в кланы и вести обособленный образ жизни.
Хотя внешние признаки однозначно выделяли Богу среди однокурсников, с нами он держался просто, ничем не выказывая разницы социального положения, правда, ему трудно было скрывать свою оригинальность и манеры поведения.
Однажды собравшись половить рыбы на Мертвом Донце, одним из выходных мы сидели в электричке «Таганрог-Ростов-на-Дону». По нашему красноречивому виду, трудно было ошибиться в определении цели нашей поездки: одежда, что поплоше, рюкзаки, удочки и прочие рыбацкие атрибуты. Сережа должен был присоединиться к компании по пути. На станции «Таганрог-1» дверь в вагон электрички открывается и в проеме появляется он, в выглаженном костюме, с телескопической удочкой-тростью в одной руке и рыжим замшевым дипломатом в другой….
Появление Боги у Нестеровны с гитарой превращало традиционные застолья в вечера авторской песни. Многообразие репертуара не позволяло скучать ни под знаменитые аккорды «Into the fire» (Deep Purple) песни «Про муху», ни под произведения, в которых слова автора звучали на мотивы его же оригинальной музыки.
Излюбленной композицией компании считалась незамысловатая песенка о любви. Сейчас, не помню, сам ли Бога являлся автором стихов или бессмертные строки начертал кто-то из «классиков», но благодаря безрезультатному поиску подходящей рифмы, творение содержало весьма нелепую фразу: «Хоть землю проруби зубилом…», олицетворявшую муки, ожидавшие несчастного влюбленного на пути к счастью.
Апогей песни представляли слова:
И на пути к любви обильной,
Наградой будешь только ты.
Последние Бога не пел, а с каким-то внутренним душевным надрывом «выплакивал», нас же тупиковая фраза, наоборот, приводила в состояние безудержного веселья.
Однажды, разомлевшие от натопленной печи и портвейна, заслышав знакомые аккорды, мы приготовились единодушным вниманием возблагодарить исполнителя. Увлеченный задушевным пением Бога подбирался к наиболее сильному моменту шедевра, и только он, исполнив «И на пути к любви обильной…», приготовился сделать глоток воздуха, чтобы выдохнуть «награду …», Цатуров, удачно поймав секундную паузу, хладнокровно вставил: «… лежит зубило».
Кухню Нестеровны буквально разорвало ревом восторга. Публика неистовствовала, а негодованию Боги не хватало границ. Оскорбленный в самых искренних чувствах, он даже предпринял неудачную попытку разбить о Женькину голову гитару, но все обошлось, а, песня обрела свое истинное название – «Про зубило».
***
Вдали от берега целостность бескрайнего ледяного поля нарушало большое нагромождение льдов. Исчезнувшее в конце ноября море возвращалось в виде готового ледяного покрова. Натыкаясь на отмель, оставшуюся согласно одной из легенд на месте разрушенной тюрьмы лед ломался, становился, подпираемый надвигающейся толщей, вертикально, образовывая настоящие торосы.
Холодным зимним днем, когда хороший хозяин и собаку на улицу не решится выгнать, на пороге появился Бога и с ходу, не раздеваясь, выпалил:
– А пойдем в торосы.
На наш немой вопрос, он открыл свой замшевый дипломат, в котором оказалось две бутылки водки, стаканы, большой шмат сала и луковица с хлебом.
– У меня все есть.
Двадцатиградусный мороз многократно усиливался ветром, который, казалось, не имеет направления. Промерзшие до костей, почти бегом достигнув пункта назначения, мы укрылись во льдах. Частично защищая от порывов ветра, ненадежное ледяное укрытие, тем не менее, не спасало от мороза, поэтому, даже не помышляя об отдыхе, мы на скорую реку выпили водку, закусывая ее салом с уже успевшим замерзнуть луком.
Даже в такой экстремальной ситуации Бога блистал оригинальностью. Он брал сало двумя пальцами и отправлял его в рот, сопровождая кусочками лука и хлеба. Конечно же, в его действиях трудно было усмотреть нечто смешное, если бы не одно обстоятельство – производил он эти манипуляции, не снимая замшевых перчаток. Преодолев обратный путь с той же скоростью, экстремалы вернулись домой к жарко натопленной печи.
Алексеевский лес
Рассказывать о Богуше, не упомянув о походе в Алексеевский лес, все равно, что не говорить ни об одном, ни о другом. Располагался он недалеко от границы Ростовской области с Украиной в пойме реки Миус, берущей начало на Украине и, пройдя через Ростовскую область, впадающую в Таганрогский залив.
Не знаю, когда до нас сложилась эта традиция, но ежегодное посещение Алексеевского леса передавалось студентами ТРТИ «из поколения в поколение». Возможно, означенное мероприятие проводилось в рамках программы по физическому воспитанию под патронажем одноименной кафедры, я уже не помню. Также не сохранилось в памяти – сопровождали ли нас преподаватели, но необходимость надзора за участниками отсутствовала, поскольку в поход шли исключительно совершеннолетние люди.
Добираться до пункта назначения требовалось сначала электричкой, а затем несколько километров пешком. В двухдневный поход с ночевкой брали палатки, гитары, запас провизии со всеми атрибутами походной жизни и, конечно же, необходимое количество спиртного, которого, правда, никогда не оказывалось достаточно.
Достигнув живописной поляны, на берегу Миуса, не широкой, но довольно глубокой речушки с тихим течением и невысоким в этом месте, обрывистым берегом, представители сильного пола занялись исключительно мужскими делами: разбивка лагеря, постановка палаток, а женская часть приступила к приготовлению пищи. Далее следовал пикник на природе, плавно переходящий в ужин у костра, с песнями, рассказами и прочей романтикой походной жизни.
Разумеется, активный отдых сопровождался принятием алкогольных напитков, что раскрепощало, стимулировало настроение и приводило в некое благостное состояние. Постепенно количество присутствующих у костра таяло: утомленные переходом и эмоциями минувшего дня участники похода отходили ко сну, занимая места в палатках. В конце концов, нас у костра оказалось несколько человек.
Не помню, пел ли в тот вечер Бога про зубило, и пел ли вообще, но к моменту, когда отход ко сну уже и мы сочли наиболее рациональным действием, он предложил добавить еще. Изрядно выпившие к тому времени, мы не проявили особенного желания поддержать товарища в этом начинании, тем более выпивки уже не осталось, на когда это обстоятельство мы привели Боге в качестве аргумента, он безапелляционно заявил:
– У наших баб есть спирт, я сейчас, ¬– и скрылся по направлению к палатке, куда ушли спать девчонки его группы. Через минуту оттуда в ночной тишине послышалась, какая-то возня и следом возбужденный непродолжительный диалог:
– Сережа не надо, что ты делаешь, не надо…, – голос принадлежал симпатичной калмычке, уже не помню, как ее звали, но ростом она была на голову выше Боги, да и комплекцией крупнее его. Думаю, Сереже повезло, что контакт ограничился лишь разговором.
– Да, зачем ты мне нужна, спирт давай, – пытаясь дистанцировать от сексуальных притязаний цель своего позднего визита, конкретизировал Бога. Остаток их беседы утонул в нашем хохоте. Еще через пару минут, горе-парламентарий сидел рядом с нами и после непродолжительных сосредоточенных размышлений, вдруг заявил:
– Я понял, они его спрятали в лесу.
Не заинтересованные в дальнейших изысканиях, мы оставили угасающий костер, переместившись в палатку. Последними звуками в тишине ночного леса, проникающими в угасающее сознание доносились Богины сопенье и возня.
Утром туристов разбудил дикий безудержный хохот Цатурова. Покинув палатку вслед за ним, я обомлел – травяной покров вокруг нашего лагеря оказался взрытым, будто всю ночь его осаждали голодные кабаны. Бога, изрядно поработавший ночью, спал крепким беспробудным сном младенца.
После пробуждения всего лагеря и завтрака, в ходе которого были уничтожены остатки еды и, случайно сохранившейся у кого-нибудь выпивки, народ предался отдыху. Часть разбрелось по лесу, отдавшись наслаждению в общении с природой, другие просто отдыхали.
Наша компания, образовав круг, играла на большой поляне, расположенной прямо на берегу реки в волейбол. После очередного удара, мяч, не встретив сопротивления игроков, упал прямо в воду. В мгновение ока, не раздумывая, Бога последовал вслед за ним, и исчез под водой. Глядя на, одиноко качавшийся на воде, мяч Цатуров задумчиво прокомментировал:
– А ведь Бога не умеет плавать, – и мгновенно бросился ему на помощь. В течение двух-трех секунд еще несколько человек последовали Женькиному примеру, в результате чего оба (и мяч тоже) оказались на берегу. Отвечая на вопрос, зачем он прыгнул в воду, Бога насуплено заявил, что испугался за мяч.
Кстати, когда я летом семьдесят седьмого женился, Бога выступал в качестве нашего личного шофера на красных папиных «Жигулях» последней модели.
Глава 20. Цатуров
Он единственный оказался рядом в момент моего прощания с Таганрогом, все остальные, рассчитываясь по долгам с Родиной, находились на военных сборах где-то на базе Балтийского флота. Встречались мы с Женей Цатуровым и позднее, год спустя, когда его после защиты диплома занесло ко мне на РАТАН-600, где я обосновался после распределения, а потом расстались на долгие десятилетия.
Уроженец Ростова-на-Дону, Женька органично влился в наш коллектив. Воспитанный в интеллигентной семье, он обладал недюжинным интеллектом и безграничным чувством юмора, что и явилось главной причиной сближения всех под одной крышей. Тогда же, в далеком семьдесят шестом, пребывая в каком-то психологическом кризисе, он надумал уйти в академический отпуск и, в канун наступающего Нового Года обрадовал своим решением родителей.
Только по одному ему известным причинам в Ростов новоиспеченный «академик» перебираться не стал, и, вернувшись по окончании новогодних праздников к Нестеровне, обосновался с нами в новом статусе.
Январь всегда считался голодным месяцем. После обильных застолий и небывалого в остальные времена года количества выпитого алкоголя, звон монет в карманах стихает. А пополнить запасы живительной наличности невозможно из-за двухнедельного летаргического сна потенциальных работодателей. Кроме того, новогоднее гостеприимство (в том числе и незапланированные затраты на шампанское) лишило нас с Вовой средств к существованию, поэтому мы охотно отозвались на инициативу Петра Иваныча сдать пустые бутылки.
Надо отметить, на приемный пункт посуда просилась давно. За неполных полгода нашего проживания у Нестеровны, на веранде скопилось огромное количество стеклотары. Сложенные «поленницей» пустые бутылки, не то чтобы затрудняли проход, цепляя за ноги проходящих, они постоянно цепляли взгляды гостей и Нестеровну за язык. Конвертация же стеклотары в деньги, сулила возможность устроить приличную пирушку.
С утра мы собрали все, что могло послужить тарой для транспортирования бутылок и поудобнее устроившись на веранде, принялись их сортировать. Когда уже значительная часть посуды перекочевала в сумки, но еще изрядное количество ждало своей очереди, дверь веранды неожиданно отворилась и в проеме появилась пожилая супружеская пара. Мы поздоровались, а Женька, растянувшись в приветливой улыбке, с возгласом «мама», пригласил их пройти в комнату.
Тщательно выбирая, свободные от бутылок островки, как по болотным кочкам родители Женьки, пробрались в тепло комнаты, при этом мама обронила многозначительное:
– Да, понятно, – будто на нее неожиданно опустилось озарение, подсказавшее ответ на вопрос, ради которого они собственно и приехали: почему сын бросил учебу и ушел в академический отпуск?
Женька знал что говорить – это не вызывало никакого сомнения. На подобный случай в компании существовала джентльменская договоренность, если к кому-нибудь приезжали родители, то инспектируемый мог смело открещиваться от очевидных фактов. Дескать, пустые бутылки принадлежат не ему, а ребятам, которые пьют в то время, когда он отдает лучшие годы занятиям в библиотеке. Не знаю, поверили ли его родители, но побудительной причиной этого вранья служили исключительно благие намерения.
На вырученные от сдачи бутылок деньги, мы устроили очередную «прогулку по Бухаресту», обмывая столь удачное примирение Женьки с родителями.
Еще до института, школьником Цатуров профессионально занимался плаванием. Застольную болтовню время от времени Женька разбавлял курьезными воспоминаниями из своей спортивной карьеры, мы же в его способностях могли убедиться еще в совхозе «Прогресс», где на местном ставке, небольшом пруду на окраине села, он непринужденно продемонстрировал великолепный брасс.
Возможно, именно это школьное увлечение воспитало в Женьке непреодолимую тягу к воде, независимо в каком агрегатном состоянии она в тот момент находилась, особенно эта зависимость проявлялась после «прогулок по Бухаресту». Влекомый приобретенным рефлексом, он, в свою очередь тянул, к объекту вожделения и нас.
Достигнув необходимой кондиции, мы выходили на лед Таганрогского залива. Цатуров, единственный из всей компании, обладал коньками, остальные обувались во что придется. Излюбленным занятием таких вылазок считался гибрид хоккея и футбола, эдакий футбол на льду.
Пока, увлеченные азартом, мы гоняли какой-нибудь обломок кирпича, портвейн «Кавказ» взятый с собой «для сугреву», остывал на морозном ветру до такой степени, что, принимая желеобразную консистенцию «отказывался» покидать бутылку. После игры, изрядно замерзнув и протрезвев на холоде, мы мчались домой, чтобы вблизи горячей печки отогреться самим и отогрев бутылки с заветной жидкостью, заставить их содержимое, явиться на свет божий.
Роковой заплыв
Летними вечерами мы частенько спускались к морю. Знойное солнце на несколько часов покидало белый свет, оставляя после себя прохладу ночи и теплую, ласкающую воду залива. Я хотя и не мог соревноваться с другими в скорости и технике плаванья, но, научившись держаться на воде еще с детства, рядом с Женькой, профессиональным пловцом, чувствовал себя спокойно и уверенно.
В тот вечер, слегка «заглянув на улочки Бухареста», мы с Цатуровым и Забориным решили пойти поплавать. Оставив одежду на пляже рыбозавода, вошли в воду. В стартовом рывке мы с Женькой оторвались далеко вперед, а Коля, отстав, задержался у берега. Неспешно проплыв метров 400 – 500, мы обернулись от какого – то странного предчувствия, что мы увидели дальше, привело в состояние легкого ужаса. Поглощая все возможные ориентиры, кромешная тьма скрывала берег, словом мы не увидели ровным счетом ничего.
В результате какой-то глобальной аварии, во всем Таганроге отключилась электроэнергия, ни единый огонек не указывал направления к берегу, отсутствовали даже красные огни на трубах металлургического завода. В душу постепенно вползало омерзительно-липкое чувство панического ужаса.
Первым пришел в себя Цатуров, он приказал перевернуться на спину и успокоиться. Выравнивая на спине начавшее было теряться с надвигающейся паникой состояние плавучести, мы устремили свои взоры в безоблачное звездное небо, извлекая из памяти остатки школьных знаний по астрономии.
Сориентировавшись по звездам и определив, направление дальнейшего движения, мы не спеша направились к берегу. Плыли долго, периодически чередуя стили, чтобы дать передышку отдельным группам мышц, иногда отдыхали лежа на спине, время от времени останавливаясь и осуществляя контрольные замеры глубины. Наконец ноги нащупали дно, мы вышли на берег в районе центрального пляжа, сделав по воде крюк в два-три километра.
Затем в кромешной темноте мы долго шли, спотыкаясь босыми ногами о камни и прочий мусор, в изрядном количестве покрывавший береговую линию. Минуло много времени, прежде чем мы наткнулись на сиротливо сидевшего и стерегшего одежду Николая. Поведав ему о наших злоключениях, в ответ мы услышали признание Заборина, что увидеть нас живыми он уже практически не надеялся.
Последние часы
Слегка забегая вперед книги, невольно вспоминаются последние дни пребывания в Таганроге. На квартире у Нестеровны остались только мы с Цатуровым. С утра я пошел в институт соблюсти необходимые формальности. В отличие от школьного аттестата, врученного под звуки праздничного туша в торжественной обстановке, диплом и значок инженера мне просто выдали, в отделе кадров под расписку, даже без дежурного: «Поздравляю».
Получив в кассе «подъемные», я вдруг ясно осознал – вот они, последние часы пребывания в институте, что это и есть итог минувших пяти лет моей жизни, яркой и насыщенной, трудной и разбитной. Не испытывая радости, в размышлениях я добрел домой и растормошив спящего Женьку, предложил ему отметить знаменательное событие. Устраивать тривиальную пьянку дома желания не возникало, поэтому мы двинулись «куда глаза глядят».
Отметившись на Оклахоме, и побродив в окрестностях института, мы приобрели в каком-то из магазинов несколько бутылок вина и осели в кафе «Мороженое», расположенном в угловой части «тошниловки» – так во времена нашего обучения окрестили студенческую столовую. С нескрываемой грустью, вспоминая прошедшие годы, мы наливались вином, закусывая его мороженым. Столь экстравагантная закуска по нашему мнению хоть как-то могла компенсировать недовольство персонала кафе, мотивацией которому служила выставленная на видном месте табличка: «Приносить и распивать спиртные напитки ЗАПРЕЩЕНО».
Провоевав несколько часов с девчонками-официантками, настаивавшими на неукоснительном исполнении правил, установленных вышеупомянутым запретом и категорически отказывавшимися понять всю логику происходящего (не мороженое же мы пришли есть в предпоследний день моего пребывания в Таганроге), все же одолев содержимое «винных погребов», мы покинули кафе.
Настроение заметно поправилось, жизнь вновь казалась прекрасной, а главное чертовски перспективной. Спускаясь по Некрасовскому, мы вдруг вспомнили про Графа, который, как и я имел освобождение от долгов Родине. Логово его лежало на пути к Нестеровне, поэтому не зайти к нему мы сочли дурным тоном. Шумно планируя предстоящую встречу, проходя мимо корпуса «Д» родного института, услышали неожиданный оклик:
– Ребята, как дела?
Медленно оглядываясь по сторонам, пытаясь собрать в кучу разбегающиеся диоптрии, мы неожиданно «поймали» в сектор обзора, стоявший в трех-четырех метрах от нас милицейский УАЗик, из окон которого выглядывали растянувшиеся в улыбках лица милиционеров.
– Нормально! – дружно ответили мы, пытаясь выполнить воображаемую команду «Смирно!», но поскольку у нас этого явно не получалось, они попробовали уточнить:
– Домой дойдете? – и, получив утвердительный ответ, со смехом поехали дальше. В этом и заключалась специфика Богудонии. В любом другом районе Таганрога нам вряд ли удалось избежать гостеприимного приглашения в вытрезвитель, но здесь все обстояло иначе.
Через пару минут веселая компания толклась у ворот жилища Графа. Весело поругиваясь, мы пытались выманить его из дома, цитируя героев известного мультика:
– Граф выходи. Выходи подлый трус.
Оказавшись внутри «Шереметьевского дворца», не сбавляя тона, мы наперебой продолжали, делиться с Валеркой веселым настроением, зачастую сдабривая свое повествование здоровым матерком. Большой любитель крепкого словца, Граф, ссылаясь на присутствии женщины, просил нас материться потише. В результате, восприняв его просьбу буквально, мы продолжали свой рассказ, но когда повествование требовало подкрепления матерным словцом, мы выделяли его из общего текста громким шепотом.
На следующий день, мучимые диким похмельным синдромом, мы бетонировали Нестеровне проходивший через весь двор ливневый сток. Напрочь отметая желание поправить здоровье на Оклахоме, мы истязали себя трудотерапией, поскольку вечером мне предстояло сесть в поезд и навсегда покинуть этот город….
Год спустя в обеденный перерыв, подходя к нашему коттеджу в рабочем поселке на РАТАНе, я вдруг заметил силуэт человека, одиноко сидящего на веранде у закрытых дверей. Издалека угадывался Женька Цатуров. Несколькими часами позже, потягивая армянский коньячок с ветчинкой, под моросящий дождь, мы наслаждались видами ущелья Большого Зеленчука и с теплой грустью вспоминали студенческие годы, а потом всю ночь проболтали на веранде.
Далее мы потеряли друг друга из вида на два с половиной десятка лет.
Глава 21. Заборин
Мое повествование об однокашниках вряд ли окажется полным, если я не скажу пару слов о Заборине. Впервые появившись в нашей компании еще в «Прогрессе», на протяжении всех пяти лет обучения он являлся неотъемлемым ее спутником.
Николай снимал койку у какой то старушки, возможно тут же на Богудонии. Я никогда не посещал его жилища, но, по-моему, у нее он был единственным квартирантом. Не удивительно, что чувство одиночества, которое ему ничем не могла заменить дряхлеющая хозяйка, гнало Колю из дома в поисках приключений. Альтернативой могла служить только учеба, но этого свободолюбивый кавказский парень позволить себе не мог.
Конечно же, называть Заборина «душой коллектива» выглядело бы явным преувеличением, однако, в сравнении с Вовой Писиным незримым фантомом сопровождающего нас в любых мероприятиях, Коля всегда оставался на виду, время от времени своим участием оставляя рубцующиеся следы в памяти товарищей. Одна оса в пивной кружке чего стоит.
Независимый как кот, без предупреждения он появлялся на пороге нашего дома, как правило, не с пустыми руками. Портвейн «Кавказ» или эквивалентные ему напитки взбадривали обстановку, но следует отметить, не брезговал Николай и обыкновенным чаем.
Тем осенним промозглым вечером мы сидели у теплой печки, стуча костями домино. Запасы спиртного подошли к концу, но горьких сожалений по этому поводу мы не испытывали, да и внутренний хронометр подсказывал, что пора подумать о приближении сна. Неожиданно, гостивший в тот вечер, Заборин встрепенулся:
- Я скоро, успею добежать до «Котельщика».
Мы принялись было останавливать Николая. Какой «Котельщик»? На часах уже без двадцати одиннадцать, но дверь за ним захлопнулась.
«Котельщиком» прозвали магазин на Октябрьской площади, в отличие от большинства таганрогских магазинов, работавший до двадцати трех часов. Не удивительно, что винно-водочный отдел его считался излюбленной точкой «дозаправки» студентов всего студенческого городка. Теоретически Коля мог успеть, но особенных надежд на положительный исход мы не возлагали.
Через час появилось легкое ощущение тревоги. Даже неспешным шагом можно было дойти от «Котельщика» минут за пятнадцать, а уже после его закрытия минуло сорок. Отдуплившись Петр Иваныч высказал предположение, что возможно Николай опоздал к закрытию магазина и подался за добавкой в ресторан «Волна».
После полуночи и эта версия Петра Иваныча уже казалась не состоятельной, за полтора часа можно было обойти полгорода, но Заборин так и не появился, и только около часа ночи на веранде послышался топот Колиных ног.
– Я в яму упал, – как бы оправдываясь, с порога заявил гонец.
Это вынужденное отступление поможет разобраться в подробностях события. Уже несколько недель по улице Шевченко вели ветку городского коллектора. Для обеспечения естественного стока бетонная труба метрового диаметра закладывалась под углом, поэтому в нашем районе глубина траншеи уже составляла метров восемь-девять, а это высота трехэтажного дома.
При дневном свете глубина траншеи, поражая воображение, вызывала чувство трепета, поэтому при упоминании ямы, понимая которую он имеет в виду, мы дружно усомнились в правдивости Колиного рассказа. Предъявленные перепачканные глиной ботинки и такого же цвета потертости на заднице щупленького, как и сам хозяин пальтеца, выглядели не достаточно убедительными аргументами на фоне запечатлевшейся в мозгу каждого глубины траншеи.
¬Он бежал по слякотной, не освещенной улице. На глаза попался темный, без блеска грязи, участок земли:
– Вот сухое место, – машинально подумал Николай и прыгнул….
Дальше, по его словам, перед глазами замелькало, пока он не уперся ногами в рыхлую глину. Сориентировавшись в пространстве и постепенно осознавая, где он оказался Заборин предположил что, как рукотворное создание траншея когда-нибудь должна закончиться.
Пробираться по рыхлому дну, да еще в кромешной темноте пришлось долго, пока несостоявшийся гонец не обнаружил третью стенку траншеи перед собой, оказывается все это время Николай шел в направлении экскаватора. В противоположном траншея заканчивалась уже уложенными и присыпанными трубами канализации, по насыпи можно было выбраться из неожиданной ловушки.
Не смотря на видимую правдивость рассказа, утром по дороге в институт мы все-таки прошли по пути следования Заборина в «Котельщик». На дне траншеи отчетливо виднелись глубокие отпечатки Колиных ботинок, а в обе стороны от них, простирались следы заблудшего.
Да, недаром говорят, что пьяного бог защищает.
Глава 22. Метод Джейрана
Не знаю истинных причин, но на первых курсах в нашей студенческой среде считалось престижным не оплачивать проезд в общественном транспорте, это даже представляло некую браваду и носило дух состязательности. Не скажу, что платить пару раз в день по три копейки представляло значительную угрозу для бюджета, но пока я не женился, а женитьба, безусловно, сделала меня степеннее, также как и все, старался в трамвае не платить. Иногда это заканчивалось конфликтными ситуациями, но мне всегда удавалось выкручиваться из них без каких либо материальных потерь.
Выручал или оторванный в последний момент билет в автоматической кассе или пробитый компостером в последнюю секунду перед контролером талончик. Можно было долго искать проездной документ по карманам или вокруг себя, демонстрируя удивление и досаду от случайной утраты последнего, но выглядело это не солидно, как-то по детски, а главное не всегда работало.
Существовали более эффектные и рабочие варианты. Например, достать из специального кармана пальто или куртки горсть из трех-четырех десятков старых билетов и предложить контролеру поискать нужный среди них. Однако и этот способ имел свои недостатки: во-первых, он, как и предыдущий, привлекал много внимания посторонних, а во-вторых, контролер сам мог выступить с встречным предложением – поискать нужный билет втроем с милиционером.
Несколько раз ближе к полуночи возвращаясь домой, мы с Вовой Сутормой оказывались под бдительным контролем водителя пустого трамвая. Наблюдавшая за нами всю дорогу вагоновожатая, отказывалась открывать двери вагона, сопровождая свои действия требованием подойти к ней и показать билеты. В таких случаях нам приходили на помощь кнопки или рычажки с табличкой «Экстренное открывание дверей». Оказавшись неподконтрольными водителю, они распахивались, а мы под аккомпанемент ее матюгов и проклятий, триумфально покидали вагон трамвая.
Но больше всего в искусстве экономить на поездках в трамвае, всех превзошел Джейран – парень, учившийся на нашем курсе. Высокий, худощавый, в очках – он ничем особенным кроме своей внешности не выделялся в общей массе сокурсников, а известность приобрел благодаря своему «Know how».
Будучи человеком внимательным и не лишенным логики, он первым обратил внимание, что код компостера – неповторимая комбинация дырочек на пробитом талоне никогда не меняется. Поэтому, чтобы спокойно ехать в трамвае скажем №147 – это номер не трамвайного маршрута (в Таганроге столько не насчитывалось), а вагона, под которым он числится в трамвайном парке, достаточно иметь талончик, когда либо, прокомпостированный в этом вагоне.
При нем всегда находился карманный англо-русский словарик, в котором между страниц, идентифицированных с номерами Таганрогских трамваев, лежали пробитые в них талоны. В случае если попадался контролер, он доставал талончик с соответствующей страницы, а вместо порванного, заменял его новым, свежепробитым или поднятым с пола этого же вагона.
Единственным недостатком «метода Джейрана» считалась необходимость при посадке в трамвай запоминать на время поездки его номер, что, безусловно, дополнительно нагружало мозг, но если рассматривать его с точки зрения тренировок, то недостаток быстро трансформировался в достоинство.
Глава 23. На безрыбье и сам «раком» встанешь
«У колодца да не напиться», следуя этой мудрости, жить у моря и не ловить рыбу, казалось бы, странным для нашего коллектива. Тем более, что меня этой страстью еще в детстве «заразил» отец, да и мои друзья легко отличали крючок от поплавка. Однако та рыбалка, которая нас ждала практически у дома, скорее напоминала промысловый лов. Вдвоем или втроем за час-полтора на донные удочки мы «натаскивали» до ведра бычков. В завяленном виде эта рыбешка, уже несколько дней спустя, представляла прекрасную закуску к пиву, достаточно было наломать с вязанок подвешенных на веранде нужное количество перед походом на Оклахому.
Но все это носило какой-то будничный характер. Что за рыбалка практически у порога дома, а поездка на Мертвый Донец уже могла смело претендовать на отдых выходного дня. Сейчас не помню, каким составом оказались в тот день на рыбалке, попробую восстановить его, следуя элементарной логике. Я присутствовал – точно, иначе как бы я смог писать эти строки; Петр Иваныч тоже – ведь это он в нужный момент бросил клич – «На безрыбье и рак рыба»; Коля Заборин – поскольку именно его ноги оказались ночью в воде, в связи с поднятием ее уровня в реке; Женька Цатуров – кто как не он смог бы поймать на спиннинг здоровенного линя, оказавшегося украшением ухи и Вова Суторма, сделавший сенсационное, достойное внимания господ из Нобелевского комитета, открытие, что холерный вибрион при кипячении погибает. Может, с нами ездил еще кто-то, я не помню, но перечисленные участвовали – это точно.
После полудня мы обосновались на реке, проходившей в непосредственной близости от железнодорожного полотна. Перекусив и выпив, как говаривал дядя Коля – «для фантазии», мы искупались, а к вечеру принялись ловить рыбу. Клев был неважный но, тем не менее, Женьке удалось вытащить приличных размеров линя на спиннинг, а мне поймать на донку окуня чуть поменьше, остальной общий улов состоял из достаточного для ухи количества разноперой мелочи.
В вечерних сумерках мы развели костер и взялись за приготовление ухи. Яркий огонь пылающего костра освещал наш бесхитростный лагерь, слепил глаза, но содержимое кастрюли с ухой, стоявшей на костре, оставалось абсолютно не освещенным. Тем не менее, практически на ощупь, уха была сварена, как положено – тройная, и тут пришел черед очередному открытию. Оказывается, впопыхах сборов мы прихватили для ухи все …, кроме ложек.
Здесь на помощь пришла смекалка Заборина. Выросший на море и, возможно неоднократно оказывавшийся в подобной ситуации, Коля насобирал по берегу раковин мидий и насадил их на прутики. Получились замечательные столовые ложки, правда рабочая часть у них оказалась сориентированной не вдоль, а поперек.
Сама же уха удалась отменная. Расслабившись после ужина, мы долго лежали, смотрели в звездное небо и мирно беседовали, рискуя получить по голове бутылкой, выброшенной из открытых окон изредка проходивших мимо поездов. Среди ночи меня разбудил Суторма и сказал, что Заборин тонет. Несколькими метрами в стороне мы нашли Николая. Свернувшись «калачиком», оказавшись по колено в воде, поднявшейся в течение несколько часов реки, он спал беспробудным сном ребенка. Вытащив бедолагу на сухое место и, еще немного, подремав до рассвета, мы поднялись, опасаясь пропустить клев на утренней зорьке.
Возможно, в атмосфере произошли какие-то перемены, а может из-за изменения направления течения, благодаря которому мы чуть не потеряли ночью Заборина, но клев отсутствовал полностью, не порадовав нас, ни на утренней зорьке, ни позже. Мы сидели на берегу и, наверстывая упущенное за ночь, дремали с удочками в руках. Из состояния оцепенения горе-рыболовов вывел голос Петра Иваныча:
– Господа, на безрыбье и рак рыба, – он стоял в мокрых плавках, подняв руки, как немец под Сталинградом, в каждой из которых находилось по паре средних размеров, угрожающе шевелящих клешнями раков. Мгновенно мы вернулись к жизни. Петр Иваныч, ввел нас в курс дела и, показав, как следует ловить раков, привел нас на «клевое место».
Технология ловли членистоногих особенной сложности не представляла. Рак, как и большинство хищников, охотился ночью, а днем, компактно сложившись, спал на мелководье. Следуя инструкциям Петра Иваныча, видимо в качестве маскировки, охотнику требовалось передвигаться в аналогичной позе, то есть «раком» с растопыренными около дна веером пальцами. Как только ладонь натыкалась на что-либо, требовалось резко хватать, если препятствием оказывался рак, то просыпался он уже в кулаке. Иногда хищник вырывался и мстительно хватал острыми клешнями за что придется, ощущения не из приятных, но не смертельные, а главное они позволяли быстрее вырабатываться навыкам раколова.
Через час, добыв ведра полтора раков, мы стали подумывать о завтраке. Когда вода в кастрюле уже закипала, в акватории реки появилась быстроходная моторная лодка. Промчавшись мимо нас, она развернулась и направилась к берегу. В лодке сидел лейтенант милиции и еще один в штатском. Заглушив у берега мотор, тот который в штатском, приказал нам собраться и покинуть берег, так как река закрыта на карантин – в воде найден холерный вибрион. Наши робкие попытки договориться утонули в реве мотора, и лодка скрылась в том направлении, откуда прибыла.
В животе похолодело. Молчание нарушил Женька. На правах местного жителя и знатока региона, он поведал, что карантин здесь объявляется ежегодно, независимо от того есть ли в реке вибрион или нет – так проще. Рассудительный Вова, принялся за лекцию о том, что при кипячении вибрион погибает, и вареные раки никоим образом не могут быть переносчиками этого страшного заболевания. Колдовавший у кастрюли Петр Иваныч изрек в пространство очередную мудрость, что нам должно быть все равно – заразимся ли мы холерой от раков, сваренных в речной воде, или нет, поскольку основу вчерашней ухи составляла та же жидкость и, посолив кипяток, стал запускать в него обреченных животных.
Управившись с первой кастрюлей деликатеса, мы уже стали подумывать о второй, как вдалеке опять послышался звук знакомого мотора. На этот раз лейтенант оказался менее приветлив и, угрожая мерами, приказал немедленно исчезнуть из его поля зрения, заводя мотор, тот, что в штатском обронил:
– Вы хотя бы прячьтесь.
Последнюю фразу мы восприняли как компромиссное решение проблемы нашего отдыха. Лодка патрулировала реку ежечасно и мы, умудренные жизненным опытом, при ее приближении прятались в прибрежных кустах, причем, если в этот момент на костре стояла кастрюля с раками, мы ее не убирали. Стражей порядка она не привлекала – кастрюли не болеют холерой.
Накупавшись, отдохнув и наевшись раков, к вечеру мы вернулись домой. На ужин нас ждали опять раки. А утром, отварив самых крупных, сохраненных в мокрой тряпке живыми, мы отправились на Оклахому – пить с ними пиво!
Глава 24. Экзамен
Студенческая жизнь. Если пытаться построить объективное мнение об этом, не побоюсь использовать это слово, явлении, из средств массовой культуры советских времен, вряд ли получится сколько-нибудь объективная картина. Инфантильный Шурик из «Операции «Ы»» не самый удачный пример советского студента. На страницах этой книги я достаточно коснулся бытовых проблем студенчества, но существовала еще и проблема обучения, как самая главная с точки зрения дилетанта.
Процесс обучения в ТРТИ восьмидесятых годов прошлого столетия включал в себя два основных, циклически повторяющихся этапа: семестр и сессию. Семестр представлял собой три-четыре месяца спокойной размеренной повседневной жизни, состоящей из лекций, семинаров и лабораторных работ, нацеленных непосредственно на процесс обучения. Причем лекционным временем частенько пренебрегали, отдавая предпочтение более важным делам, например, добыванию средств к существованию.
Формальным назначением сессии являлась проверка качества образования, полученного студентом во время семестра, она включала четыре-шесть экзамена и длилась три-четыре недели. Промежуточным этапом, эдакой клеевой прослойкой, скреплявшей два упомянутых отрезка времени считалась зачетная сессия или зачетная неделя, временной отрезок, размеры которого понятны из названия. Не следует недооценивать ее важности, так как именно в эту неделю решался вопрос о допуске студента к экзаменам.
Напряженные подготовки к каждому экзамену, на которые выделялось четыре-пять дней, представляли характерную черту каждой сессии. За этот отрезок времени предстояло «отойти» от подготовки и сдачи предыдущего экзамена, как правило, этого добивались коллективной пьянкой. А, поскольку, все мы учились по разным группам и экзамены не совпадали по датам, то процесс снятия напряжения мог занимать два-три дня, а это означало, что на подготовку к очередному испытанию оставалось не более двух дней, словом все надежды возлагались на ночь перед экзаменом.
Запомнить материал семестра за столь непродолжительный срок не представлялось никакой возможности, поэтому возникала необходимость прибегнуть к дополнительным материалам. Как правило, их представляли шпаргалки – маленькие клочки или сложенные гармошкой полоски бумаги, где в лаконичной, тезисной форме излагался основной материал предмета – формулы, важные константы, графики и прочее, словом материалы, которые студент обязан помнить наизусть.
Еще одно важное средство представляли так называемые «бомбы», у нас больше прижился синоним «медведи» – листы бумаги с готовым ответом на вопрос билета. Однако и шпаргалки и «медведи» имели главный недостаток – их самих требовалось готовить, а это и времени стоило и знания всей дисциплины, поэтому комплекты этих материалов передавались из группы в группу, от студента к студенту. Кроме того, от медведей существовала элементарная защита: для подготовки экзаменуемому выдавался чистый лист, подписанный экзаменатором – все просто. А для того, чтобы никто не списывал, аудитория во время подготовки находилась под его пристальным наблюдением.
Словом если дистанцироваться от высоких целей приобретения знаний, главной целью студента всегда считалось задвинуть сессию, в буквальном смысле сдать ее любой ценой. Я предпочитал сдавать экзамены на шару (наобум, на бирю – студенческий слэнг восьмидесятых), то есть, рассчитывая исключительно на везение.
Вся подготовка к грядущему испытанию выпадала на последний день, а главное ночь перед ним. За столь непродолжительный отрезок времени прочитывалось максимальное количество материала, которое благодаря невероятным усилиям мозговой активности, запоминалось в оперативной памяти, а после сдачи экзамена благополучно забывалось. Таким образом, удавалось сдать экзамен, потратив на его подготовку не более суток.
В летнюю сессию после второго курса, в самом ее начале, я пропустил три экзамена из-за подготовки к собственной женитьбе, а потом в описанном режиме за 6 (!) дней я сдал два текущих и три пропущенных экзамена.
Особенно в памяти врезался экзамен по электродинамике и распространению радиоволн (ЭДиРРВ), пришедшийся на упомянутую сессию, правда, именно его я сдавал вовремя со всей группой. В кинофильмах семидесятых, в качестве одной из самых сложных дисциплин вузовского образования, муссировался легендарный «сопромат», так вот этот самый сопромат по отношению к ЭДиРРВ казался арифметикой в сравнении с высшей математикой. Вел ее Борис Михалыч Петров, молодой доктор технических наук – представляя свою дисциплину, он любил говорить:
– На «отлично» электродинамику знает только господь бог, я знаю на «хорошо», вы же ее, в лучшем случае, можете знать на «удовлетворительно».
Кроме того, беспрецедентная бдительность Петрова исключала возможность воспользоваться конспектом, шпаргалками или иными сторонними источниками информации, словом списать у него на экзамене не предоставлялось никакой возможности. Именно по этой причине сдавали его предмет с первого раза от силы половина группы.
Это единственная дисциплина, лекций которой я старался не пропускать, поскольку одним из условий успешной сдачи экзамена, выставленных еще в начале семестра, считалось посещение лекций. После многочасового поглощения информации, крепкого чая и сигарет, часа в 4 утра я решил остановиться. За окном уже рассвело и я, внимательно изучив и запомнив матрицу электрической проницаемости, осознал, что это последнее, что я в состоянии запомнить. На всякий случай, перевернув страницу конспекта, я увидел матрицу магнитной проницаемости:
– Надо же, то же самое, только буква другая, вместо греческой «эпсилон», в матрице везде стояла «мю», – отметилось в мозгу, и я закрыл конспект.
Теплым июньским утром я выбрался во двор. На востоке у красноватой полосы восхода, появилась золотистая корона восходящего солнца. Обложившись обломками кирпичей, я уютно обосновался на дяди Коленом троне – старом стуле на краю обрыва и, закурив, принялся любоваться восходом солнца.
Внизу, оккупировав кучи мусора, деловито и суетливо возились крупные, размерами с кошку крысы. Занятые своими делами, они практически не обращали внимания на меня, сидящего в нескольких метрах от их возни. Иногда они с визгом выясняли отношения, но мое вмешательство посредством «оружия пролетариата» выравнивало шансы дерущихся.
Посидев, наблюдая за крысами и несколько раз выступив в роли арбитра в их взаимоотношениях, я спустился к морю. Расслабившись в теплой, как парное молоко, воде и взбодрившись от утренней прохлады, я оделся и направился побродить по Богудонии и, отметившись у памятника Петру I, вернулся собираться на экзамен. При такой подготовке, пока не утрачена бодрость, я всегда заходил в первой партии.
Мне достался счастливый билет, нет, я конечно же не имею в виду его номер. Первого вопроса я не помню, у меня на него оказался «медведь», задачу я не решил, но второй запомнился на всю жизнь, это оказалась она, «матрица магнитной проницаемости». Понимая, что ничего уже добавить к ответу на билет не могу, я вызвался отвечать первым.
По дороге к столу экзаменатора, мне невольно пришлось замедлить ход, так как пакет «медведей» прикрытый пиджаком начал вываливаться из-за пояса брюк. Слегка прихрамывая, я подошел к столу и плюхнулся на стул рядом с Петровым. Посмотрев на то, что я написал и, задав пару вопросов, Борис Михалыч открыл мою зачетку и вывел в ней «высшую» студенческую оценку – «удовлетворительно».
Поблагодарив его, я встал и на негнущихся ногах добрался до двери. Оказавшись в коридоре под испытывающими взглядами однокурсников, я почувствовал, как из-за пояса, осенним листопадом сыплются уже не нужные мне «медведи».
Двое из группы сдали на «хорошо», человек двенадцать на «удовлетворительно», остальным предстояла пересдача.
Уважаемый Борис Михалыч! Если вам попадутся на глаза эти строки, а я не исключаю такой возможности, приношу извинения за то, что мне пришлось тогда, летом семьдесят седьмого, фальсифицировать свои знания по электродинамике и распространению радиоволн. И хотя мне удалось прожить свою жизнь, ни разу не испытав сожаления о недостатке знаний по этой дисциплине, я все таки пронес через нее память о матрицах электрической и магнитной проницаемости.
Глава 25. Бельгийский костюм
С окончанием летней сессии, как правило, наступал прекрасный повод для подведения итогов минувшего года. Разобравшись с экзаменами, основная масса студентов разъезжалась по домам, очередными «успехами» порадовать родителей, отчитаться за авансы доверия перед ними. В знойном городе Таганроге задерживалась та часть студентов, в планы которых поездка на малую Родину по каким-то причинам не вписывалась. Безжалостно круша устоявшиеся компании, временная разлука толкала оставшихся в городе на вынужденное создание новых альянсов.
Вова Суторма с Петром Иванычем и Витей отбыли восвояси, в то время как мы с Цатуровым, спасаясь от назойливой жары, пережидали ее в относительной прохладе Нестеровныного дома. Ленивую полудрему жаркого дня неожиданно прервал топот нескольких пар ног на веранде, и в прохладу жилища занося с собой клубы знойного воздуха перемешанного с запахом перегара, ввалилась полупьяная компания. Валерка Граф и Шура Рашпиль, он же Матрос, придерживали неуверенно стоящего на ногах Вову Горбачева, с которым я учился в одной группе, правда, стаж его обучения оказывался несравнимо больше моего.
Побрякивая стеклом запасов алкоголя в сумке, Граф доложил, что они обмывают новый бельгийский костюм Горбачева, и нам следует, не медля присоединиться к их компании. Как бы иллюстрируя его слова, не смотря на летнюю жару, Вова был облачен в новенький элегантный костюм «с иголочки». Во избежание очередного конфликта с Нестеровной, мы тут же предложили продолжить банкет у моря на территории пляжа рыбозавода.
Спустившись к воде по крутой тропинке, проходившей среди гор мусора, нам предстояло преодолеть еще одно препятствие на пути к пляжу, высокую каменную стену, построенную неизвестно когда и непонятно с какой целью. Перпендикулярная береговой линии, она слегка вдавалась в море и, когда уровень воды в заливе повышался, оказывалась естественным препятствием, разделявшим береговую полосу. Когда же вода отступала, ее вообще обходили посуху.
Обогнув стену вброд, спустя сотню метров, компания расположилась на пляже рыбозавода. Ближе к вечеру, уничтожив запасы спиртного, мы выдвинулась по направлению к дому. Я с Женькой пребывал в нормальном состоянии легкого подпития, в отличие от Графа с Матросом, уже пришедших к нам изрядно навеселе. Счастливый же обладатель новенького бельгийского костюма Вова Горбачев, расслабился до такой степени, что самостоятельно перемещался с великим трудом.
При преодолении первого препятствия – стены, Граф выступил с оригинальным предложением взять ее приступом, выражаясь языком гражданским, просто перелезть. Матрос, как самый сильный, ловко вскарабкался наверх и велел подавать Горбачева. Мы втроем подсадили щуплого Вову, а Матрос, ухватив его за руку, стал подтягивать на себя. Когда ноги Горбачева достигли края стены, и он уже практически стоял наверху, Матрос попытался перехватить его руку. В этот момент Вова умудрился каким-то образом вывернуться и плашмя, спиной вниз полетел в воду. Полетел, в чем был, прямо в бельгийском костюме. Выловив его, мы более не стали экспериментировать, обошли стену по воде и выдвинулись с Горбачевым, в мокром бельгийском костюме, навстречу очередному препятствию.
Первыми по тропинке Матрос с Графом потащили Горбачева, который после падения в воду с трехметровой высоты, утратил способность разговаривать и с трудом шевелил ногами. Мы с Цатуровым, еще находясь под впечатлением его падения, замешкались и поднимались значительно ниже авангарда. Поэтому когда Вова, вырвавшись из цепких рук Графа и Матроса, подкатывался к нам, он развил достаточно высокую скорость и мы, рискуя быть сбитыми с ног, даже слегка расступились, уступая дорогу телу. После скоростного спуска Горбачев утратил остатки двигательных функций и, поэтому, затащить его на гору получилось только волоком. Дома мы сняли с пострадавшего новый бельгийский костюм и уложили на свободную кровать.
Утром мы проснулись от матюков Горбачева. Он стоял в трусах посреди комнаты и держал в руках явно нуждающиеся в стирке брюки. Затем мы долго искали остальные его составляющие, пока наше внимание не привлекла лежавшая у порога тряпка, в которой с трудом угадывался пиджак от нового бельгийского костюма.
Снабдив Вову всем необходимым для стирки и объяснив где брать воду, мы продолжили утренний сон. Ближе к полудню появились Граф с Матросом и, подождав, пока Вова выгладит уже высохший в лучах утреннего солнца бельгийский костюм, отправились на Оклахому.
Быстренько поправив несколькими кружками пива здоровье, мы поддались на провокационное предложение Матроса заполировать. Рашпиль отлучился в магазин и принес портвейна. Спустя некоторое время, мы с Цатуровым, достигнув оптимальной кондиции, пребывали в прекрасном настроении, а Граф с Матросом, приняв полировку на «старые дрожжи», радостно обсуждали события предыдущего дня.
В какой-то момент все вдруг спохватились Горбачева, за стойкой его с нами не было. Однако долго Вову искать не пришлось, в новеньком, свежевыглаженном бельгийском костюме, он валялся в позе эмбриона между киоском и забором. Вова крепко спал.
Утром следующего дня Горбачев снова стирал новый бельгийский костюм. Жизнь продолжалась….
Глава 26. Свадебные туфли
Как опрометчива порою молодость. Юношеский максимализм лишает действительность любой объективной оценки, подменяя мудрые и взвешенные решения мгновенным, сиюминутным давлением эмоций. О том, чтобы следовать советам старших, безусловно, более опытных людей не может быть и речи. Словом в августе семьдесят седьмого я впервые женился. Сейчас рассматривая этот шаг с высоты прожитых лет…, впрочем, я отвлекся – пишу то об обуви.
Мероприятие предстояло скромное, студенческое и для окончательной укомплектованности прикида жениха, не хватало только обуви. Просмотрев ресурсы обувных магазинов Таганрога, я убедился, что все они представлены скудным ассортиментом, а пальма первенства по «крутизне» принадлежит обуви ленинградской фабрики «Скороход». Разумеется, пришлось расширить радиус своих поисков за пределы городской черты.
Логичнее казалось смотаться в родной Прохладный, где на воскресной сельской ярмарке можно прикупить приличный «Саламандер», рублей за шестьдесят-шестьдесят пять. Однако, если к стоимости обуви добавить затраты на поездку за шестьсот с лишним километров, то покупка их на месте у фарцовщиков обошлась бы мне дешевле и без лишних хлопот.
Расцвет развитого социализма – времена тотального дефицита, когда на прилавках магазинов, лежало всякое барахло в огромном количестве и скудном ассортименте, а прилавки продовольственных магазинов сплошь заставлены кабачковой икрой.
Но базар моего родного города, каким-то парадоксальным образом, напоминал магазин сети «Березка», только за советские рубли. В воскресный день сюда съезжались автолавки со всех окрестных сел и аулов, в которых удавалось купить по государственным ценам – в два-три раза ниже спекулятивных практически все. Американские джинсы, канадские куртки, швейцарские пуховики, немецкая обувь, японские зонты-автоматы, французская парфюмерия и косметика и многое другое, не говоря уже о товарах стран социалистического лагеря, спокойно лежали на прилавках автомагазинов в ожидании настоящих ценителей.
Причина подобного изобилия таилась в советской системе распределения. Все эти товары предназначались для жителей села, где испокон веков предпочтения отдавались стоимости товара. Кому, например, на селе нужна куртка, стоимостью с десяток телогреек, духи, вместо флакона которых можно купить два десятка «Красной Москвы», да и зачем отдавать за пару туфель «Salamander» 62 рубля, если на эти деньги можно спокойно купить двадцать пар галош. Вот и валялся дефицит на запыленных прилавках сельмагов, трепетно ожидая выездной торговли выходного дня, в надежде обрести хозяина из райцентра.
Еще существовала чисто теоретическая надежда найти дефицитные товары в крупных городах, ближайшим из которых оказался Ростов-на-Дону, это наталкивало на мысль о компромиссном варианте – смотаться именно туда.
Прослонявшись полдня по всем известным мне магазинам, покидая центральный универмаг, я начал отчетливо понимать, что придется возвращаться в Таганрог, так и не достигнув цели своего визита. Именно в этот момент от небольшой группы людей, расположившихся у въезда во двор универмага, как стайка сурикатов настороженно оглядывающихся по сторонам, отделилось лицо кавказской национальности и направилось в мою сторону.
Приветливо поздоровавшись, он поинтересовался – что я ищу. Когда я поведал о своей проблеме, мой собеседник пригласил еще одно лицо той же национальности, с которым мы проследовали в пустынный двор. Там незнакомец продемонстрировал модель туфель, которые если не сказать, что сразу пришлись по душе, то могли поставить жирную точку на дальнейших поисках.
В принципе они подходили мне и по фасону и по размеру, но цена показалась чрезмерно высокой. Взвешивая все за и против покупки, я вертел одну из них в руках, пытаясь найти изъяны, и постепенно склоняясь к их приобретению. Правда, когда я попытался согнуть туфлю в руках, мой продавец неожиданно закричал на меня, что я делаю, кто так покупает обувь и я, устыдившись своего невежества, завершил сделку, даже что-то выторговав напоследок. В тот момент я не придал никакого значения столь эмоциональной реакции продавца, однако возможность оценить ее появилась позже.
Отгуляв свадьбу, я отложил туфли до осени в угол, жарковато носить такие в августе. А когда в октябре, прохладным солнечным днем, замечательным «бабьим летом» мы отправились с женой на прогулку, мои свадебные туфли неожиданно развалились. Сразу оба, с интервалом в сотню метров. Эта очаровательная «платформа» отвалилась сначала у одной туфли, а затем у другой. Привязав их к верхней части родными шнурками, я с трудом добрался домой.
Вот тогда открылись глаза на искренний испуг продавца и смысл его эмоциональной реакции. Он опасался, что туфли развалятся у меня в руках до момента совершения сделки.
Глава 27. Виноград, бормотуха и Конституция
С колхозной повинностью нашему курсу несказанно везло. Арбузы в совхозе «Прогресс» перед первым курсом, виноград с бархатным сезоном в Дивноморске перед вторым представлялись скорее отдыхом, нежели работой. Медовый месяц перед третьим курсом поглотил воспоминания осеннего семестра, но именно в том году в наших рабочих руках никто не нуждался. И вот в конце сентября семьдесят восьмого наш факультет отправили на очередную уборку винограда, на сей раз в Семикаракорский район.
Как выяснилось по прибытии, нас привезли в большой виноградарский совхоз, в состав которого входили необъятные площади виноградников, солидное село и крупный, стоявший особняком, завод шампанских вин, по слухам именно тот, где производилось знаменитое «Цимлянское». Незадолго до нашего отъезда Женька Цатуров, на правах местного жителя и краеведа поведал, что в прошлом году в этом совхозе побывали его знакомые. По их рассказам в каждом дворе можно купить дешевое вино, по рублю за литр, поскольку все его жители так или иначе связаны с виноградарством или виноделием. Сам Женька уже учился курсом младше, следовательно, ехать нам предстояло без него.
Женатого к тому времени, долг главы семьи обязывал меня выступать в роли добытчика, поэтому, подумывая о запасах, я прихватил с собой огромную сумку и пару полиэтиленовых цементных мешков, рассчитывая привезти винограда. Денег с собой брали немного, поскольку вино там можно купить в каждом дворе по рублю за литр.
Добирались до заветного совхоза долго, почти полдня и, покинув Таганрог часов в десять утра, на месте оказались далеко за полдень. Разместившись в общежитии и сытно пообедав в большой совхозной столовой, мы дружно пришли к выводу, что пора и винца испить. Так как ни у одного двора в перспективе улицы баллонов с вином не стояло, нам пришлось постучать в ближайшую калитку. Выглянувшая на стук хозяйка заявила, что никакого вина у нее нет, а на вопрос у кого в таком случае мы сможем им разжиться, недоуменно пожала плечами.
Далее мы стучались во многие дворы и пытались объяснить выходившим хозяевам, что мы к ним не просто так, а по рекомендации Цатурова, утверждавшего, что у них есть вино по рублю за литр. Через час уже все село знало, что приехало человек сто студентов, и рыщут по дворам в поисках дешевого домашнего вина. Возможно, оно у них и имелось и, скорее всего да, потому, что в последующие дни, ежедневно выходя на поле, нам навстречу шли уже выполнившие дневную норму сборщицы винограда, и каждая несла по два ведра этой божественной ягоды. Трудно представить, куда могло уходить такое количество сырья, если не на производство вина, но продавать его студентам местные отказывались.
К вечеру определились, что никто из аборигенов нам не собирается продать ни литра вожделенного напитка. Обстоятельства загоняли нас в местный сельмаг, но на его прилавках кроме дорогого коньяка мы ничего не обнаружили. Это лишний раз доказывало: либо в этом селе не пьют вина совсем, что выглядело совершенно невероятным на фоне исключительно русского населения, либо его никто не покупает, поскольку в каждом доме достаточно своего.
Побродив еще немного по неприветливым дворам и не раз, вспомнив Цатурова «добрым словом», недалеко от общежития мы наткнулись на небольшой киоск, в котором оказалось марочное вино, по три рубля за бутылку. Не совсем эквивалентная замена тому, к чему готовились еще в Таганроге, мало радовала, но отсутствие альтернативы не оставляла выбора. Прихватив по бутылке на брата, мы расположились на уютной «полянке» у оросительного канала.
Неспешно потягивая сладкую жидкость, злые как собаки и на местных жителей и на Женьку, предоставившего нам ценную информацию, но упустившего самую малость, как можно ею воспользоваться, мы понимали – если употреблять этот напиток, денег не хватит и на часть нашего срока обитания в совхозе.
Смеркалось. Местные комары пытались доказать нам превосходство над городскими, причем этих оказалось значительно больше. Когда мы с Вовой Сутормой собрались отлучиться по большой нужде и выбрали уютные кустики невдалеке, Вова, предпочитавший подходить к этому занятию с расстановкой, сигаретой и без излишней спешки, матерился, на чем свет стоит, причем его возвышенная, чувственная речь непрерывно сопровождалась звуками, похожими на пощечины.
Бормотуха
Весь следующий день, проковырявшись на поле и, сытно пообедав в столовой, мы бесперспективно лежали в общежитии с единой мыслью, что делать дальше. Но, кроме того, чтобы обойти последние дворы, ничего в голову не приходило. Неожиданно в дверь ворвался всклокоченный Граф:
– Господа, в магазин вино завезли, продавщица подсуетилась.
Через три минуты мы уже стояли в сельмаге, перед пятидесятилитровой эмалированной кастрюлей, до краев налитой светло-коричневой жидкостью, пытаясь решить нелегкую задачу, каким образом вино можно переместить в общежитие. Вова уже помчался за пустыми бутылками, которые мы вчера оставили у канала, но их емкости явно не хватало.
Граф предложил скинуться и забрать его из магазина вместе с кастрюлей, призывая наше воображение представить, как стоит она посреди комнаты, а мы кружками черпаем и пьем его, сколько хотим. Решение пришло само собой, купив несколько трехлитровых баллонов недорогого яблочного сока, мы, что смогли, выпили и, вылив недопитые остатки с порожков магазина, наполнили тару вместе со вчерашними бутылками вином. Правда, баллоны наполнялась какой-то, плодово-ягодной бормотухой, копеек по восемьдесят за литр, но выбора нам не оставалось, жизнь начинала обретать краски.
Ежедневно, отработав на поле и пообедав, мы мчались в магазин наполнять имеющиеся в наличие емкости. Наблюдая, как постепенно падает в кастрюле уровень жидкости, Граф встревожено поинтересовался у продавщицы, по поводу дальнейших перспектив, на что она уверенно заявила, что нам хватит. Больше этот вопрос никого не тревожил.
Штурм завода
С первого дня появления в совхозе, стоявший обособлено от села, винзавод приковывал наше внимание. Измученные безрезультатными поисками первых дней, подтравленные низкокачественной бормотухой, мы свято верили в приближение светлого будущего и нас, измученных тяготами лишений в перспективе ждет целительный родник вкусного благородного напитка. Одним из вечеров была создана разведывательно-диверсионная группа в составе добровольцев: Вовы Слюсарева, Димы Юдина и предприимчивого Графа.
Отправив смельчаков на задание, мы сидели в общаге за колодой карт и давились уже изрядно надоевшей бормотухой. Неожиданно в комнату влетел запыхавшийся Граф. Узнав от него, что наших «повязали», а он спасся один стоя на стреме, мы помчались в сторону завода.
Хорошо освещенный, со всех сторон окруженный свежевспаханным полем, местами подсвеченным прожекторами, завод нас встретил зловещей тишиной. Понимая, что так просто к объекту не подберешься и, опасаясь оказаться замеченными, мы не решились идти в полный рост, а приблизились к проходной ползком по пашне. Остановившись метрах в пятнадцати от заводских ворот, по поведению охранников мы заключили, что на заводе все спокойно.
Не придумав ничего, что могло бы помочь нашим, угодившим в беду товарищам, мы пришли к единодушному мнению, что соваться в таком виде на объект нельзя, и разумнее всего любые возможные действия с нашей стороны отложить до утра. С этой мыслью мы вернулись в общагу и легли спать.
Посреди ночи я проснулся от какого-то шума. Это наши разведчики вырвались из плена и делились пережитым в неволе. Когда, каким-то образом, им удалось перебраться через ограду, их тут же стреножили рабочие, чему и оказался свидетелем, стоявший на стреме Граф. А поскольку ни с нашей стороны, ни со стороны заводских трезвых не оказалось, то возникшая поначалу потасовка, быстро переросла в братание. Закончилось все длительной экскурсией по цеху розлива, после которой Диму с Вовой отпустили на волю.
Проблема с освобождением пострадавших за общее дело решилась сама по себе, но вот надежды на светлое будущее оборвались на корню. Завод оказался столь же неприступным, как и сердца местного населения.
Бои местного значения
Далее следуют события, произошедшие шестого октября. Почему мне запомнилась эта дата и продержалась в памяти столько лет? Потому что на следующий день выпадал праздник – День брежневской Конституции СССР, принятой за год до описываемых событий. Утвержденный как официальный праздник и выходной день в нашей глубоко-политизированной стране, седьмое октября праздновался впервые.
Накануне праздника руководство совхоза, совместно с нашими преподавателями, как представителями руководства института решило устроить во Дворце культуры дискотеку или как тогда говорили танцы. Не скажу, что нам понравилась эта идея, тем более что мне, Петру Иванычу, Вове Суторме, Васе Ахтырскому и еще нескольким студентам покрепче поручили следить за правопорядком, выдав красные повязки дружинников.
Большой Дворец культуры, построенный совхозом миллионером в разгар развитого социализма, вмещал довольно много народа: приезжих студентов с преподавателями человек сто и человек сто пятьдесят-двести местных, в основном молодняка. Тусовка складывалась на редкость скучная, дам на всех не хватало, а те, что скрашивали толпы мужиков либо не представляли особого интереса, либо использовали возможные контакты в провокационных целях, пытаясь вызвать ревность местных кавалеров.
Время от времени мы отлучались в общежитие на дозаправку настроения. По возвращении нам, стражам правопорядка, все чаще приходилось принимать участие в «криминальных» разборках, которые местные пытались устроить из-за своих низкопробных самок. В свою очередь они тоже где-то дозаправлялись, поэтому по мере продвижения времени уровень напряженности в толпе возрастал.
В разгар вечеринки, у нас, наконец, появилась возможность оценить спортивное мастерство Васи Ахтырского, именно того Васи, который устраивал нам родео в совхозе «Прогресс» перед первым курсом. Уже тогда ни для кого не оставалось секретом, что он занимается боксом, но оценить его мастерство мы смогли только сейчас – несколько лет спустя.
Сложилась классическая ситуация: Вася потоптался в медленном танце, с какой-то девчонкой и тут же оказался вызван на улицу ее кавалером, парнем лет двадцати пяти, по всем признакам, занимавшим лидерские позиции среди местной шпаны. Однозначно авторитет лидера держался на службе в погранвойсках, о чем он сразу доложил Васе, видимо предупреждая о возможном применении против того некоего секретного боевого оружия.
Вася же, наоборот, в отличие от своего оппонента, абсолютно трезвый с приветливой улыбкой на лице скромно молчал и ничем не афишировал своих занятий боксом. Заметив, что он вместе с пограничником и двумя его товарищами отправился на улицу, мы тут же последовали вслед за ними и не столько из опасения за товарища, сколько из любопытства.
Пограничник оказался человеком слова и, очутившись на свежем воздухе, на освещенном участке перед Дворцом культуры, без лишних угроз и демонстрации бравады приступил к исполнению перед Васей какого-то танца, более всего напоминавшего ритуал некоего секретного боевого искусства. Вася, несколько раз подпрыгнув как на пружинах в боксерской стойке, поприветствовал соперника мощным апперкотом, от которого тот очутился в кустах.
Мигом сгруппировавшийся пограничник, невысокий, жилистый и крепкий, с боевым кличем пулей вылетев из кустов, ринулся навстречу не перестававшему скакать Ахтырскому и, с оборвавшимся на полумате возгласом, снова оказался в зарослях сирени. Группа поддержки лидера, не рискуя в нашем присутствии прийти ему на помощь, в оцепенении стояла и наблюдала, как с каждым падением пограничника падает и его авторитет.
Мы не вмешивались, восхищенные Васиной техникой ведения боя. В глазах его не наблюдалось ни ненависти, ни злости. Вася демонстрировал не драку, а поединок, в котором явно одерживал верх. Казалось, что вот-вот прозвучит гонг и они, на секунду обнявшись, разойдутся по своим углам. Предприняв еще несколько попыток реабилитироваться в глазах своей паствы, пограничник ослабел и, отдавшись в руки подхвативших его товарищей, исчез в темноте. Однако несломленный дух бывшего защитника отечества, осыпал нас непрекращающейся бранью и угрозами, что, сейчас всем нам он что-то покажет.
Выразив Васе свое восхищение, мы с Вовой и Петром Иванычем отправились на дозаправку. Полагая, что самое интересное уже произошло и, полностью утратив интерес к дискотеке, мы сидели и, потягивая бормотуху, обсуждали подробности поединка, когда в комнату ворвался преподаватель с криком:
– Вы тут сидите и пьете, а там наших бьют, – эту фразу он заканчивал уже на бегу, шумно дыша нам в спину. Через минуту мы оказались на большой, хорошо освещенной площади перед Дворцом культуры, утопавшей в клубах пыли, поднятой сошедшимися в бою дружинами.
Оказывается, пока мы «пополняли топливные баки», пограничник совершил новую попытку восстановить свой авторитет и, в считанные минуты, собрав народное ополчение, человек сто пятьдесят незрелых юношей, многие из которых пьяные притащились с дискотеки, как князь Пожарский, повел его в бой. Противостояло этому плохо обученному крестьянскому войску, высокоинтеллектуальная, закаленная в традициях военно-морской кафедры, грамотная армия из сотни студентов.
Между бьющимися, на поле брани сновали несколько преподавателей, пытавшихся прекратить побоище, иногда, попадая под горячую руку, самих получавших по шее. В центре Вася, доказывал свою правоту, слабеющему, но не сдающемуся пограничнику.
Не стану утверждать, что наше появление переломило ход сражения, но нам удалось оттеснить молодняк противника от деревенского забора, который те уже принялись разбирать на штакетины, и предотвратить вооружение местных. Со стороны побоище напоминало битву медвежьей стаи, со слегка превышающей ее количественно собачьей сворой.
Самому молодому из нас исполнилось двадцать, в то время как нам противостояла войско из вовсе юных, одурманенных пограничником байками про Карацупу, пацанов от тринадцати, до восемнадцати лет, которых элементарный поджопник надолго лишал боевого духа.
Милиция отсутствовала, о ней на селе знали только из кинофильмов.
Убедившись, что количественное преимущество селян ничего им не дает, «ополченцы» потихоньку начинали покидать поле брани и пускаться в бегство, мы же, переполненные милостью победителей, духовно сломленного противника не преследовали.
Вечеринка, посвященная предстоящему дню Конституции, подходила к концу. Добрую половину оставшейся ночи, мы посвятили празднованию победы, расправляясь с остатками бормотухи.
Стачка
Следующим утром преподаватели заявили, что директор совхоза требует, нашего выхода на работу. Больные от вчерашних возлияний головы отказывались понимать, как можно в день Конституции, так грубо нарушать одно из наших конституционных прав – право на отдых в праздничный день. Напряженные переговоры привели к компромиссному для данного случая решению: на поле выйти, но от работы демонстративно отказаться.
Томимые похмельным синдромом мы выдвинулись в направлении виноградников и, проходя мимо киоска, где в первый день покупали вино, вдруг обнаружили пиво. На мгновенье вспыхнувшая радость быстро сменилась разочарованием. Пиво оказалось несвежим, сильно пенилось, и здорово кислило на вкус. В советские времена не знали, что такое пастеризованное пиво и срок годности бутилированного напитка составлял всего неделю, а наше приобретение согласно дате на этикетке уже отметило месячный юбилей. Тем не менее, большинство из страждущих не собирались упускать шанса, поправить здоровье и, вооружившись по паре бутылок каждый, на поле вышли относительно здоровыми людьми.
Расположившись среди виноградных лоз, мы предались пассивному отдыху: наслаждались вызревшим виноградом, играли в карты, пели, болтали. Иногда воевали с беременной бригадиршей, пытавшейся склонить нас к труду, но мы неуклонно следовали единожды принятому решению, до конца отстаивать свои конституционные права.
Эта акция протеста не прошла для нас даром. Появившись к концу дня у дверей столовой, мы с удивлением обнаружили, что она закрыта, а представитель дирекции совхоза, объявил, что сегодня нас кормить не будут. Назревал конфликт. Голодные преподаватели, до настоящего момента занимавшие неопределенную позицию, приняли нашу сторону.
Вечером мы все-таки поужинали, купив в сельмаге вместе с бормотухой и еды, но днем нам неожиданно стало не до нее. При подходе к общежитию, многие почувствовали резкие позывы в туалет, причем остатки пути преодолевались бегом. Все, лечившиеся утром пивом, человек двадцать, расположились табором на лужайке перед туалетом, рассчитанным на шесть посадочных мест, и по очереди по мере появления свободных, забегали в него. Аппетит появился только к вечеру.
Минувшая забастовка напрочь испортила и без того шаткие отношения с администрацией совхоза. Несколько последующих дней лишенных трудового героизма мы возились на винограднике, однако ощутимая близость финала не покидала нас ни на минуту. Лично передо мной вырисовывалась вполне конкретная задача – набрать домой винограда. В один из дней я наполнил большую дорожную сумку отборным ркацители, но, решив, что все равно из него делать вино смело придавил содержимое, и на следующий день туда поместилось столько же.
Через пару дней директор совхоза заявил, что обратно автобусы нас не повезут и студентам предстоит возвращаться своим ходом на проходящем рейсовом транспорте. С этой целью нам выделили некоторые суммы денег, достаточные для приобретения билетов на обратный проезд. Подобная инициатива вызвала бурю негодования в наших рядах, мало того, что самодурство директора, явилось нарушением всех правил, оно оказывалось невыполнимым практически, это какие проходящие автобусы, могли прихватить сразу сотню человек?
У меня под кроватью уже третий день бродили двадцать килограммов винограда, поэтому общим решением меня отпустили на проходящем автобусе. Простояв четыре с лишним часа в проходе «Икаруса», ночью я добрался домой.
Все остальные оставались в совхозе. А поскольку совхозная столовая наглухо закрыла двери перед голодными студентами, выданные на обратную дорогу деньги пустили на пропитание и пропой, приобретаемые в сельмаге. Три дня спустя акция подошла к завершению. Взбешенная дирекция, не имея возможности иначе избавиться от изрядно надоевших студентов, наконец, предоставила транспорт, и несостоявшиеся виноградари вернулись в Таганрог.
В годовщину Октябрьской революции мой праздничный стол украшало молодое сухое вино собственного изготовления.
Глава 28. Сёмики и английский язык
Приняв на себя ответственность семьянина, сразу после женитьбы я кинулся на поиски жилья. За неделю, квартира нашлась, правда далековато от института в районе Дубков, практически напротив магазина «Океан». Сдаваемая часть дома с хозяевами во дворе состояла из двух секций по две комнаты, объединенные общим коридором, представляющим некоторое подобие кухни с электроплитой для приготовления пищи. Каждая из секций сдавалась отдельной семье.
Соседями нашими оказались Сёмики: Женя и его жена Рита с пятилетней дочерью по фамилии Сёмик. Оба старше меня и даже моей жены, после окончания ТРТИ они работали в каком-то НИИ. Однако разница в возрасте не мешала нам, найти общие интересы и тесно общаться. Общение это в основном заключалось в совместном отмечании знаменательных дат и праздников, вечеринок и ночных посиделок за карточным столом.
Сёмики обучили нас игре в преферанс, а поскольку и сами играли неплохо, то в нашем лице они сначала нашли достойных учеников, а потом и соперников. Уже через месяц мы засиживались, расписывая «пульку», как и положено, до утра. Из непродолжительных визитов на Родину (Азов или Керчь, уже не помню) Сёмик привозил вкусное домашнее вино. Совместные ночные посиделки, сдобренные букетом «Изабеллы» частенько сопровождались длительными интеллектуальными беседами. Ритка играла на гитаре и оба они неплохо исполняли бардовские песни.
Хорошо разбираясь в электронике, Сёмик оказывал мне поддержку, в техническом плане, когда я делал начальные шаги, думаю, он вправе считать себя моим первым учителем. Запомнился мне наш первый совместный проект в области модной сейчас темы энергосбережения. Пользуясь электроплитами для приготовления пищи и подогрева воды, нам приходилось ежемесячно отстегивать немалые суммы за электроэнергию. Это не могло не волновать пытливые умы, и однажды Женька явил на свет некое устройство, с виду трансформатор, из которого выходило всего три провода. Устройство он назвал важным словом «фазовращатель».
На самом деле, я уже не знаю как там с фазой, но он с поразительной наглядностью вращал диск электросчетчика в обратном направлении, сматывая с его показаний три киловатта в час. Необходимым условием применения данного устройства являлась секретность, так как в случае провала его использование каралось значительными штрафами, поэтому включать приставку к счетчику приходилось ночами.
А попались мы в праздничный день. Тогда сидя за столом и отмечая день Великой Октябрьской революции, мы расслабились и включили фазовращатель, в надежде, что в этот-то день никто к нам не пожалует. В дверь постучали и мы, утратив бдительность и оставив включенным энергосберегающее устройство, ее открыли.
На пороге стояла «эсерка Каплан» и, тыкая одной рукой в лицо Женьке удостоверение контролера электросетей, а указательным пальцем другой в сторону фазовращателя, предательски расположившегося прямо напротив входной двери, что-то злобно декларировала. Окончилось это происшествие протоколом, а вся история штрафом в двести рублей, суммой эквивалентной студенческой стипендии за пять месяцев.
Таким образом, мы прожили под одной крышей с Сёмиками целых два года. В июне семьдесят девятого я отправил свою беременную жену домой к родителям, а сам отбыл в Ленинград на практику. После практики, актуальность отдельной квартиры для меня, студента пятого курса, превратившегося на время в холостяка, отпала, и я переуступил жилье вместе с частью совместно нажитого имущества Вове Суторме, надумавшему к тому времени жениться.
В результате рокировки в сентябре он со своей будущей женой переместился в Дубки, а я занял его освободившееся место у Нестеровны на Богудонии.
Английский язык
А тогда, к концу моего обучения на четвертом курсе у нас с Сёмиками сложились очень теплые, дружеские отношения. К лету неизбежно приближалась сессия, отличительной особенностью которой на этот раз являлись несколько государственных экзаменов. Наступал ответственный момент, момент истины, когда следовало отчитаться за годы обучения, что называется ответить за все. И если госкзамен по Марксистско-Ленинской философии или там политэкономии не вызывали особенных опасений, то проверка знаний по английскому языку в высочайшей инстанции вызывала по меньшей мере трепет.
Как назло за день до назначенного экзамена у Женьки Сёмика случился день рождения и не просто день рождения, а судя по количеству приглашенных юбилей. Я просто не смог ему отказать и не откликнуться на приглашение принять участие в застолье. Кроме нас за столом присутствовали ранее не знакомые нам с женой люди, тем не менее, все знали, что кроме именинника второй по важности за столом я, поскольку завтра мне предстояло сдавать государственный экзамен по английскому.
Разработанный мною, безобидный, до гениальности простой план, увязывал эти два, безусловно, важных события в единую цепочку. Выпив за здоровье именинника пару стопок, а это не то количество, которое могло воспрепятствовать подготовке к предстоящему экзамену и уж тем более его сдаче, оставить в заложники жену и, покинув застолье и идти заниматься. Предстояло за один вечер повторить ключевые моменты дисциплины, которой я посвятил девять лет, но толком не мог связать и пары слов на языке Шекспира.
Первые два тоста пошли под холодные закуски. Чувствуя, что алкоголю никак не удается начать овладевать ни моим телом, ни моим разумом, я подумал, что неплохо покушать горячего мясного блюда, запахи которого уже доносились с кухни, а третья стопка, просто растворится в его калориях. Присутствующие за столом, тоже понимали, чтобы у меня завтра не возникло проблем с английским, следует скушать горячего….
После шестой рюмки я попытался предпринять последнюю попытку покинуть дружелюбное застолье, но споткнулся о следующую, сопровождающую пафосный тост и остался, дабы не провоцировать обид со стороны хозяев….
В три часа ночи, когда участники застолья расправились с запасами водки и вина, а губы сами по себе тянулись к заготовленному на утро пиву, мы пошли провожать гостей. Следуя нестойкой походкой по улице Дзержинского мимо гостиницы Таганрог, мы орали песню про казака, взявшего саблю востру и зарезавшего самого себя. К четырем часам утра, вернувшись домой, Сёмик робко предложил продолжить пить пиво, но я из последних сил отказался. У него несколько раз в голосе мелькала озабоченность моей уже сегодняшней сдачей экзамена, хотя до последнего оставалось меньше четырех часов, на что я только широко, по-доброму улыбался и молчал….
Неожиданно и вероломно в мою жизнь ворвался будильник. Выключив, я попытался проигнорировать сигнал, но тут, позицию будильника приняла жена и, быстро проинструктировав меня в дальнейших действиях, вытолкнула из постели.
Без пяти минут восемь, нарушая все инструкции Огурцовой, настоятельно рекомендовавшей прийти за полчаса, я ввалился в аудиторию. Процедив сквозь зубы «здрасте», взглядом опытного гроссмейстера оценил ситуацию «на доске». Стараясь не качаться и не дышать, прошел в конец аудитории и плюхнулся на свободное место рядом с Колей Овчинниковым. Он знал английский не хуже самого Уильяма или какого-нибудь там Джерома К. Джерома, уж он не откажет в помощи. К нам подбежала взволнованная Валерия Константиновна и растерянно пробормотала, что-то типа, «вы сегодня все как джентльмены», на что я тупо поинтересовался:
– Почему?
– Выглажены, выбриты и слегка пахнет спиртным, – явно покривив душой, пояснила она. Куда там «слегка», благодаря преследующему меня амбре, атмосферой аудитория напоминала дешевую пивнушку.
Затем вышла председатель экзаменационной комиссии и предложила тем, кто сидит вместе с одногруппниками, пересесть на другие места. Без надежд на реакцию пилота, мой автопилот включил двигатели, и я, поднимаясь от спасительного Овчинникова, пересел на свободное место. Оглядев тяжелым взглядом аудиторию и наткнувшись по пути на перепуганный, обреченный взгляд Огурцовой, убедился, что подобный маневр, сделал я один и надеяться следует теперь только на собственные силы.
Предстоял письменный тест, с минимальными требованиями хотя бы на «удовлетворительно», потому что предшествовавший ему устный экзамен я сдал на такую же оценку, а чтобы получить суммарный «хорошо», мне следовало задвинуть тест аж на «отлично», что не имело реальных предпосылок даже в трезвом виде.
Ответив на все вопросы теста и, дождавшись финального звонка, я выбрался из аудитории. В глазах потемнело и, прислонившись к стенке, я начал потихоньку по ней «стекать» вниз. Заметив мое состояние, несколько одногруппников, вместе с Вовой Слюсаревым, подхватили меня и буквально под руки потащили на Оклахому. Там, пройдя реанимационные мероприятия, в виде четырех-пяти кружек пива, и немного возвратившись в себя, я отправился домой.
– Сдал? – спросила, разбуженная мной жена.
– Сдал, – буркнул я и уткнулся в подушку….
– Беляковы просыпайтесь, – в тяжелый, обремененный излишками промилле, сон безжалостно ворвался бодрый Риткин голос, стучавшей и заглядывающей в приоткрытую дверь, – давайте похмеляться.
– А мой уже экзамен сдал, – похвалилась жена, подымаясь с постели.
Я тоже встал. Состояние, благодаря «живой воде» с Оклахомы, казалось намного лучше, чем при утреннем пробуждении, но душу сжимало чувство дискомфорта от внутренней тревоги, вызванной внезапно наступившей амнезией. Дело в том, что я не только не помнил, как написал тест, но и как писал его. Из памяти даже стерлось – появлялся ли я вообще в институте, ведь утверждения жены о том, что я ездил на экзамены, только косвенно свидетельствовали об этом. Правда, при встрече на следующий день с однокурсниками я со стопроцентной достоверностью смог уточнить, что на экзамене я, все-таки, присутствовал, но спокойствия мне это не добавило, а наоборот еще больше усилило тревогу за его результаты.
В таком состоянии неопределенности я находился более недели, пока мы не встретились с Огурцовой. С укором заглядывая в глаза, она заявила, что если бы я постарался, то мог бы показать лучшие результаты, а так всего тридцать девять баллов. Всего! На «хорошо» следовало набрать сорок, а на «удовлетворительно» хватило бы и тридцати. С души свалился камень, наконец, я смог искренне порадоваться, что день рождения Сёмика так хорошо, а главное эффектно закончился.
Да – талант не пропьешь!
Глава 29. Ленинград
Летом по окончании очередного курса нам предстояло прохождение производственной практики. И если программа обучения в институте как могла, создавала из нас будущих специалистов в области радиотехники и электроники, то практики приучали нас к условиям, в которых знания эти нам предстояло применять. Одновременно на практиках мы привыкали к будущим производственным отношениям таким как: производственная дисциплина, план, субординация, режим, труд и прочее. В том числе и неформальным: празднование знаменательных дат в рабочее время, бартерные обмены, вынос материальных ценностей за пределы завода и т.д.
Иначе как можно объяснить то что, готовясь, стать радиоинженером, я на заводе «Гидропресс» месяц растачивал на токарном станке, ревущем как МИГ-25 на старте, внутреннюю поверхность цилиндров гидроприводов. А на заводе «Прибой» производившим гидролокационное оборудование, трудился разнорабочим, стропальщиком, фрезеровщиком.
Наиболее приближенной к будущей профессии, считалась практика после четвертого курса, когда наш факультет разбросало по городам и весям Советского Союза. Часть попала в Ригу, на радиозавод производивший радиоприемники ВЭФ, часть в Киев, Воронеж и еще куда-то, нас же занесло в Ленинград, на завод имени Козицкого – родину дефицитного в ту пору, цветного телевизора «Радуга».
Дорога в Ленинград
Жарким днем в середине июня, мы оккупировали целый плацкартный вагон поезда «Кисловодск-Ленинград». По мере того как поезд прибавлял ходу, ко мне подошел Вова Кешабян и предложил перебраться в купе, он договорился с проводницей за дополнительную оплату, поселиться на предстоящие полтора суток в купейном вагоне. Стоял июнь месяц – пора начала летних отпусков. Отправиться в южном направлении, зачастую, не представлялось возможности, зато в северном поезда следовали полупустыми.
Переместиться в соседний вагон не составило большого труда, тем более что в Ленинград мы ехали налегке, в отличие от дороги обратной. Это возвращался я обремененный багажом: подарками для родственников, радиоприемником «Ленинград», купленным за треть цены (как некондиционный) и сумкой «сувениров» от Козицкого – радиодеталей и материалов, вынесенных с завода. Кроме того, на обратном пути я вез личные вещи, нескольких бутылок португальского портвейна, для коллекции бара и разные мелочи.
Водки мы прихватили в достаточном количестве еще из Таганрога. Добравшись через пару часов до станции «Иловайской», расположенной уже на территории Украины, загрузились предлагаемыми прямо у поезда продуктами: горячей вареной картошкой с маслом и укропом, малосольными огурцами, домашней колбасой, сыром, хлебом и прочей снедью. Вернувшись в купе, не мешкая, приступили к трапезе.
Компанию нам с Кешей составили Витя Иваненко наш одногруппник и Эдик, друг детства Вовы, рослый под два метра, армянин из Гагры, студент какого-то ростовского института, ехавший в город на Неве отдохнуть и развеяться. Застолье, сопровождаемое интеллектуальной беседой, продолжилось до вечера, пока мы под стук колес не отошли ко сну.
Наутро, подсчитав оставшиеся ресурсы, мы пришли к единодушному заключению: водки еще достаточно, еды не очень, но в первом приближении хватит, а вот хлеб закончился. Поезд неспешно подходил к какой то станции, оказавшейся Ржевом. Здесь я впервые столкнулся с действительностью советской глубинки – отсутствием еды.
Невольно вспомнились буфеты наших Кавказских железнодорожных станций. Даже в родном Прохладном любой проезжающий мог не только утолить чувство голода, но и затариться в дорогу: горы вареных курятины и яиц, жареные рыба и цыплята, пирожки, чебуреки, колбасы, сыры, бутерброды, ассортимент напитков, всего не перечесть. В буфете железнодорожного вокзала города Ржева глаз радовали только коржики и чай, хлеб отсутствовал, как отсутствовала и прочая еда, такое «изобилие» привокзального буфета я, выросший на Кавказе, встречал впервые. Поезд стоял недолго, поэтому искать излюбленный российский продукт, где-либо в другом месте, мы не рискнули и купили булку хлеба в вагоне-ресторане.
В Ленинграде поезд появился поздно вечером, и приветливая проводница выступила с очередной инициативой – если мы ей немного доплатим, то можем переночевать в вагоне до утра, как выяснилось впоследствии, это оказалось верным решением. Выспавшись в вагоне стоявшего на запасных путях Московского вокзала поезда, утром мы без спешки добрались в общежитие политехнического института на Лесном проспекте.
Наши однокурсники, отправившиеся туда еще вечером, всю ночь проспали в просторном фойе на чемоданах, так как комендант и те, кто мог расселить приезжих по комнатам, уже отсутствовали. Целесообразность наших затрат на сон в стоящем на запасных путях поезде, не вызывала сомнений, тем более, что доплатили мы всего по рублю. Комнату на четверых мы заняли тем же составом.
Завод
Через день практиканты оформлялись на одном из старейших приборостроительных предприятий страны – заводе им. Козицкого, прошли необходимые инструктажи и получили распределение по сменам в сборочный цех. Итак, мы подходим к интересному моменту, характерному для советской экономики, а точнее плановому хозяйствованию.
Люди моего поколения и старше должны помнить, как в далекие советские времена приобреталась радиоаппаратура и прочая бытовая техника. При покупке в первую очередь открывался технический паспорт, и будущий обладатель телевизора или холодильника искал дату изготовления. Если предстоящая покупка произведена в начале месяца, он утвердительно кивал головой и уверенно двигался в кассу, если в середине – задумывался, но когда изготовление объекта покупки выпадало на конец месяца, покупатель хмурил брови и после долгих раздумий зачастую отказывался от приобретения.
Этот, казалось бы парадоксальный момент, имел простое для того времени объяснение, а поскольку мы попали на завод во второй половине месяца, он переходил на трехсменную работу.
При социалистической экономике священным для любого производителя считался план. Но если учитывать, что разгильдяйство, в отсутствие рыночных отношений, пронизывало производство на всех этапах, то выполнение месячного плана у всех смещалось ближе к окончанию отведенного срока, в том числе и у смежников-поставщиков, полностью заканчивавших комплектацию также к концу месяца.
Теперь рассмотрим конвейер, представлявший собой микромодель всей экономики. Это длинная, движущаяся во времени и пространстве лента, вдоль которой располагались рабочие места, рассчитанные на определенную операцию. На первом рабочем месте, на конвейер ставился футляр телевизора, вместе с кинескопом и металлический ящик с комплектующими его блоками, на последнем, готовый аппарат в рабочем состоянии снимался и упаковывался в транспортную коробку. Интервал передвижения, или то время, в течение которого телевизор находился на выполнении одной операции, назывался шагом конвейера.
Расчетный шаг конвейера на Козицкого, составлял примерно минуту, а так как в начале месяца комплектующих не хватало, он увеличивался до полутора – двух, чтобы хоть как-то обеспечить занятость рабочих на одну-две смены. В конце месяца, когда с одной стороны подпирали смежники, заваливая склады и цеха комплектации своими поставками, а с другой давила необходимость выполнения плана в срок, вводилась третья смена, и шаг конвейера сокращался до двадцати секунд. Рабочие успевали воткнуть в нужное место свой блок, но некоторые операции, как правило, связанные с наладкой, выполнить не удавалось.
Мне доводилось работать на разных операциях, в том числе и наладочных. Так вот, когда я в такой момент попал на регулировку высокого напряжения на кинескопе, операция очень важная в плане дальнейшего долгожительства телевизора, я просто сидел и читал книгу. Технологический процесс требовал до сорока секунд, поскольку на переходные процессы в только что включенном аппарате уходило около тридцати, но никак не двадцать. То же касалось и остальных настроек, которые в конце месяца просто не производились.
Если телевизор, хоть как то начинал работать сразу, он упаковывался, а остальные складировались у стен в огромные стопы, ожидая начала месяца, чтобы в неспешной обстановке пройти реанимационные мероприятия.
Благодаря высокому росту, мне чаще всего приходилось работать съемщиком. В начале конвейера, мимо моего рабочего места проходило две подвесных дороги, похожих на канатную дорогу какого-нибудь лыжного курорта, только вместо лыжников по одной из них приближался футляр будущего телевизора с уже установленными кинескопом и динамиками, а с другой ящик с потрохами (комплектующими блоками для телевизора).
В мои обязанности входило снять и то и другое и поставить на конвейер. Учитывая, что телевизор «Радуга» в сборе весил более шестидесяти кило, то работать мне приходилось «от души», особенно когда шаг конвейера сокращался до двадцати секунд. В таком режиме, кинескопы иногда получали смертельные увечья, в виде отломанных лапами микролифта горловин.
Микролифт предназначался для съема футляров и комплектующих с «канатной дороги», им и в обычном режиме пользоваться не всегда было удобно, а на максимальной скорости просто не возможно. Футляры с «погибшими» кинескопами снимались и ставились у стенки, и к концу практики у меня образовалось приличное «личное кладбище».
Зато в начале месяца мы кайфовали. Работа практически останавливалась. Я сидел и поглядывал то под потолок, ожидая, что оттуда нет-нет да вынырнет комплект будущего телевизора, то на декольте пышногрудой Тамары. Тома, именно так предпочитавшая чтобы ее называли, сидела на первой, после съемки, операции. Тридцатилетняя сексапильная брюнетка, внешностью, легко могла составить конкуренцию тогдашнему секссимволу страны Светлане Светличной, сыгравшей в фильме «Бриллиантовая рука». Она непрерывно болтала на разные темы, а я сидел и слушал ее, иногда исполняя свои производственные обязанности, мечтательно перемещаясь с Томой-Тамарой в интимную обстановку, но она не предлагала, а я не спрашивал.
Именно от Тамары я узнал, что есть на заводе некая «дырка», где можно купить футляр телевизора всего за сотню рублей, а, добрав самостоятельно все остальное, дома собрать телевизор и продать уже за пятьсот. Она уже собрала и продала пять штук. Идея, безусловно, хорошая мало мотивировала, поскольку мы на заводе люди временные, хотя я прекрасно понимал, что подобное занятие имеет двойную выгоду: во-первых, повышает квалификацию рабочего; во-вторых, пополняет семейный бюджет.
Вдохновленные ситуацией со свободой доступа к социалистической собственности, мы тоже приобщились к великому движению. Тем более что источники находились непосредственно в цеху: высокочастотные динамики и блоки к телевизору, много всякой всячины, не говоря уже о ручках, кнопках и прочей фурнитуре, в бесчисленном количестве в виде мусора валявшихся на полу огромного цеха. Динамики, например, легко выносились под брюками, привязанные к ногам у щиколоток, кнопки в карманах, а фольгированный стеклотекстолит, который мы выменивали на блоки к телевизору в конструкторском бюро, за поясом брюк на спине.
На проходной дежурили охранники – крупные женщины, внешностью напоминавшие вертухаев на женской зоне, имевшие полномочия беспрепятственно выдергивать любого человека из толпы проходящих, чтобы обыскать его в специальной комнате. Их многолетний опыт позволял уже по взгляду покидавшего родной завод видеть – этот что-то выносит. Мое «Know how» заключалось в том, чтобы на проходной чем-то отвлечь их внимание от моих глаз, а главное отвлечься самому. Действовало:
– с кем-нибудь оживленно беседовать;
– рыться по карманам с озабоченным видом, будто что-то ищешь;
– доставать из пачки сигарету, чтобы прикурить и много похожих приемов.
Иногда при выносе особо важных предметов, мы пускали впереди себя Кешабяна. Тот заворачивал в бумагу «колбаску» из ручек настройки сантиметров пятнадцать-восемнадцать в длину и три в диаметре и вставлял ее себе в брюки ниже пояса, имитируя состояние крайней сексуальной озабоченности. Только один раз охранница неосторожно спросила его, что там такое, и тут же, неожиданно покраснев, махнула рукой «проходи».
Данное явление имело на заводе, да и во всей стране настолько массовый характер, что однажды сидя на перекуре в ожидании окончания обеденного перерыва во дворе завода, мы слушали байки местных о том, кто и сколько выносил и каких габаритов. Неожиданно мы предложили местным спор, что вынесем восьмиметровую металлическую трубу, одну из тех, что стопкой лежали у стены напротив курилки. Ценою спора выступил литр спирта.
В обеденный перерыв следующего дня перед проходной появилась группа рабочих завода. Двое из них несли восьмиметровую трубу, поочередно прикладывая ее к асфальту, третий мелом отмечал на асфальте отрезки, делая какие-то пометки в блокноте, четвертый просто наблюдал – это был представитель местных. Приблизившись к автоматическим воротам, тот, что с мелом крикнул с любопытством наблюдающему охраннику:
– Ну что смотришь, открывай.
Промерив трубой еще несколько отрезков до угла заводской стены, они с триумфальным видом вернулись на завод. Полностью рассчитались с нами местные на следующий день, потому, что в намеченный, один из выносивших проигранный спирт, попался со своей бутылкой на проходной.
Витя и «голубые»
В первый же выходной я собрался навестить подругу моей матери. Она с сыном оказалась в отъезде, но дома оставался муж, с которым я пять лет назад ходил за грибами и нашел метеорит. Мои же соседи по комнате Вова, Витя и Эдик решили отправиться или за город или в ЦПКО с какими-то девчонками. Побродив днем по городу, к вечеру я явился к дяде Алику, так звали мужа подруги матери. Мы посидели, распили бутылочку коньяка и, выбрав книг для чтива, я вернулся в общагу.
Все оказались дома, причем Витя лежал на кровати с загипсованной рукой. Внутри гипса оказался закрытый перелом. Ребята, как и планировали, поехали с подругами за город. Там их спутницы спровоцировали на велосипедную прогулку, оказавшейся для Вити роковой. Окончилось приключение в травматологии.
Получив временную нетрудоспособность, Иваненко больше не смог проходить практику. Не помню точно, сам ли Витя остался, или его оставили, обязав иногда посещать завод, но Ленинград он не покинул, хотя и на завод больше «носа не казал». Днями он бродил по городу, изучал достопримечательности, а вечерами мы частенько сиживая за столом, разделяя Витины впечатления.
Однажды, вернувшись со смены, мы застали его в крайне возбужденном состоянии. Накрыли на стол. Пригубив и расслабившись после «успокоительного», Иваненко поведал нам страшную историю.
Прогуливаясь по Невскому проспекту, временно нетрудоспособный практикант забрел в скверик у памятника Екатерине II. Удобно примостившись на лавочке, и предавшись благостному расслаблению, Витя наслаждался жизнью. Неожиданно компанию его разделил какой-то мужичок, словоохотливый, интересный собеседник и, поинтересовавшись, есть ли у того время, пригласил к себе в гости на Васильевский остров. По дороге новые знакомые прихватили пива.
По мере распития, Витя начал замечать не совсем естественный интерес собеседника к собственной персоне, а когда после нескольких бутылок ему понадобилось избавиться от излишков жидкости в организме, поведение нового знакомого приняло настолько красноречивый характер, что до Вити, наконец, дошло, он в гостях у гомосексуалиста. Придя в ярость от своей догадки, Иваненко, спортивного телосложения парень, метр девяносто ростом, чуть было не прибил щуплого голубого, но сдержавшись, покинул его территорию.
Потягивая водочку и закусывая ее соленым сулугуни, столь гармоничному сочетанию научил нас Кеша, Витя сокрушался, что не «вломил этому пидору» и не прихватил о нем на память пару антикварных вещиц из квартиры. Тут он явно кривил душой, думаю, память об этом визите у Иваненко сохранилась на всю жизнь и без статуэток.
Мне же его рассказ ответил на давно интересовавший меня вопрос. Я бывал в Ленинграде уже не первый раз и Невский с его достопримечательностями всегда привлекал мое внимание. Мне постоянно бросалось в глаза, что скверик у памятника Екатерине II полон посетителей, и что характерно преимущественно мужчин.
Заканчивались семидесятые, еще оставался в силе Уголовный кодекс РСФСР от 1960 года, 121 статья которого карала за мужеложство тех, как говорил Хазанов, «которые с которыми». Тогда еще не могли и предполагать, что, наступят времена, когда этот поганый «андеграунд» выползет на свет божий и пропаганда нетрадиционных сексуальных отношений окажется такой же мощной, как реклама пива.
Пиво всегда считалось моим любимым напитком, но теперь, когда врачи мне выставили на него категорический запрет, видя на экране телевизора запотевший бокал пенистого напитка, я чувствую собственную неполноценность. Так что прикажете чувствовать, когда на экране того же телевизора появляется Боря Моисеев или ведется репортаж с гейпарада? Хорошо, что пока только гадливую брезгливость…
Я понимаю, что на протяжении всей истории человечества «голубые» составляли неотъемлемую часть любого общества, Боккаччо и Апулея я прочел еще в юности, понимаю, что Ленинград служил «окном в Европу», в которое лезли все кому не лень, но хорошо когда в далеких семидесятых на телевидении голубым оставался только «Голубой Огонек».
Белорусы
Общежитие политехнического института мы обживали уже вторую неделю и чувствовали себя если не хозяевами его, то долгожителями – это уж точно. Вечерами, не занятые во вторую или третью смену, мы сиживали за дружеским столом или ходили, друг к другу в гости. Вова с Эдиком иногда пускались «по бабам», но как сетовал Кешабян, у них не всегда это получалось. Причина таилась в Эдике, точнее в анатомических особенностях его тела. При росте парня под два метра, местами он оказывался еще крупнее, чем это предполагалось, поэтому не все подруги решались вступать с ним в контакт, а от этого «лишения» терпели оба.
Однажды вернувшись утром после ночной смены, мы увидели картину, аналогичную той, что встретила нас в первое утро по приезду в Ленинград. Полное фойе девчонок да с десяток ребят, сидели на чемоданах в ожидании, коменданта, кастелянши и других чинов, ответственных за расселение приезжих.
Вова Кешабян мгновенно наладил контакт с девчонками и уже через минуту мы знали, что перед нами студенты Минского строительного института, будущие архитекторы, приехавшие на практику – рисовать город. Этот контакт не понравился их парням и через пару минут, уже возникла полемика, чуть было не переросшая в потасовку. Выручила дипломатия Кешабяна и, самого страшного удалось избежать. Уже спустя несколько дней наши взаимоотношения носили мирный, исключительно дружественный характер. Минчане приветливо переуступали нам права на общение со своими подружками, а мы …, мы им не решались в этом отказать.
Среди минских девчонок нашлось две, кому удалось отыскать местечко в моей памяти. Одна из них Инна – веселая разбитная толстушка, девушка без комплексов, с которой я познакомился «надравшись шмурдяка» в комнате у «горячих белорусских парней» на вечеринке, посвященной нашему примирению.
Если мы пили преимущественно водку, то наши минские друзья отдавали предпочтение исключительно шмурдяку или бормотухе, под названием «Искорка» – спиртосодержащей жидкости насыщенного темно красного цвета, которой в пору было красить кумачи. На вечеринке я танцевал медляки с этой знойной женщиной, как говорил Остап Бендер «мечтой поэта» и вне всяких сомнений, ее готовность оказаться с кем угодно и как угодно, не столько привлекала, сколько настораживала, поэтому пришлось ограничиться исключительно танцами. Тем более что полные женщины для меня всегда уступали в привлекательности остальным типажам. Инна еще встретится на страницах этой книги.
Вторую девушку звали Анной. Худенькая, миниатюрная, с точеной фигуркой, она сидела на вечеринке и молчала, внешностью и поведением напоминая Настеньку, героиню советской киносказки «Морозко». Своей скромностью и явно выраженной непорочностью, она мгновенно покорила сердце Вити Якина, по прозвищу Пикассо. Не скрою, понравилась она и мне.
Девушка представляла настолько явно выраженный антипод порочной Инне, что если та, очень быстро практически мгновенно вызывала настороженность и отторжение, то к Анне начинали простираться невидимые нити непонятного, томительного расположения, обвивающие паутиной страсти и желания. Это были Небо и Земля, Инь и Янь, короче Инна и Анна.
Пикассо
Это прозвище Витя получил благодаря своему таланту – он прекрасно рисовал. В силу своей сдержанной скромности, он практически не выделялся на фоне однокурсников, но талантливого парня нельзя было назвать замкнутым или малообщительным. И, не смотря на то, что в тесных кругах его частенько звали уменьшительно-ласкательным Пикасюнчиком или неопределенно Пикалёзо, Витя всегда заслуживал уважения.
Не удивительно, что когда Пикассо поделился сокровенным желанием нарисовать холодную красавицу Анну, мы безропотно уступили ему нашу комнату, напросившись на ночлег к соседям. Нас нисколько не смущали временные неудобства, которые предстояло испытать самим, ведь именно так должны поступать настоящие друзья, правда, каждый из нас попросил Пикассо не рисовать Анну на его кровати. Хозяева других комнат гостеприимно пустили нас к себе, предоставляя койки работающих в третью смену, потому, что понимали – мы принесли в жертву свое жилище, срочно понадобившееся влюбленному Пикассо, чтобы нарисовать красавицу Анну.
Весь вечер мы переживали за влюбленного художника, сможет ли он нарисовать Анну, не подведет ли его карандаш. Утром, заскочив в свою комнату, чтобы переодеться перед уходом на работу, мы с удивлением обнаружили, его дрыхнувшего в одиночку на кровати Кешабяна. Поскольку на работу следовало идти и Пикассо, мы его растолкали и пристально посмотрели в его глаза с немым вопросом:
– Ну, как?
Придя в себя, Витя, оправдываясь, несвязанно принялся бормотать о том, что сначала хотел нарисовать Анну традиционным способом – на бумаге. Надо понимать, в ход шел его индивидуальный метод соблазнения женского пола, но или вдохновение покинуло Пикассо в этот вечер, а может, он ее очень хотел, как женщину – портрет не получался. Нервничая, он рвал лист и начинал рисовать заново, опять не получалось, снова рвал…, пока в четыре утра модель, сославшись на желание спать, не ушла к себе в комнату.
Как бы в подтверждение Витиных слов, по всей комнате валялись скомканные обрывки ватмана. Мы сочувственно поддержали бедолагу, уверенно успокаивая, что в следующий раз все непременно получится, надо только начинать не с рисования, правда, слегка забегая вперед, добавлю, что с Анной у него следующего раза уже не случилось.
Кеша на работу не пошел, возможно, сославшись на недомогание, или на предстоящую ночную смену. Вечером того же дня, вернувшись с завода, мы встретили счастливого Кешабяна. Он и Пикассо давненько водили дружбу, поэтому, хорошо зная друг друга, Витя насторожился. Открытый характер Вовы не позволял ему долго держать состояние счастья в себе, и он со всем присущим ему кавказским темпераментом, поделился им с нами.
Оказалось в наше отсутствие, учитывая творческие ошибки Пикассо, не умея толком держать в руках карандаша, он очень быстро «нарисовал» Анну. На Якина страшно было смотреть, даже я, не принимавший участия в этих художествах, начинал чувствовать перед ним вину за Кешабяна. Собрав всю волю в кулак, чтобы не броситься на своего обидчика, оскорбленный художник процедил сквозь зубы, что у него больше нет друга по фамилии Кешабян и он никогда не подаст предателю руки, правда, спустя несколько дней они помирились, но об этом несколько позже.
Яйца Аполлона
Кешабян, безусловно, демонстрировал лидерские качества не только в нашей группе, но и в любой компании, где бы, ни оказался. Быстрый ум, непринужденная общительность, кавказский темперамент, уверенность в себе и хорошо «подвешенный» язык, мгновенно выставляли его душой любого коллектива.
Знакомые с первого курса (учились то в одной группе), мы с Вовой не могли похвастать очень тесными дружескими отношениями. Он жил в общаге, а я на квартире, кроме того, разница в возрасте (Кеша на три-четыре года оказался старше меня) тоже играла свою роль в формировании дружеских отношений, поэтому, впервые более менее тесными, они проявились только на практике.
Лидер, по сути, он никогда не пытался формализовать свой статус, хотя куратор нашей группы Огурцова, неоднократно пыталась использовать его авторитет в коллективе и не теряла надежды, возвести Кещабяна на пост старосты группы. Чувствовалось, что ему этого не нужно. Все его качества и организаторские способности как из рога изобилия изливались из Вовы спонтанно, и, учитывая его кавказский темперамент, частенько имели ярко выраженную сексуальную подоплеку. Это проявилось уже на первом курсе, когда в рамках встреч с интересными людьми, Кешабян устроил таковую с главврачом таганрогского кожно-венерического диспансера. Да и в нынешней ситуации своей сломанной рукой Витя Иваненко опосредованно оказался обязан тоже ему, потому, что инициатором злосчастной поездки оказался именно Вова.
В Ленинграде культурно-массовая работа проводилась Кешабяном по его личному почину, без каких либо выборов, мандатов или назначений. Больше половины всех наших телодвижений происходило по его инициативе, неугомонный, он не давал покоя и нам. Именно он таскал нас, то в пригороды, то в ЦПКО, то в музеи. Благодаря Кешабяну, я единственный раз в жизни прокатился на «Американских горках» и искренне ему благодарен за неповторимые, сохранившиеся на всю жизнь впечатления.
Правда, в силу того, что в Ленинграде я находился не первый раз, многих экскурсий мне удавалось избежать. Отправляясь по намеченному маршруту самостоятельно, из каждой поездки он привозил массу впечатлений, которыми охотно делился. Иногда эти впечатления поражали своей неожиданностью. Побывав, например, в Павловске, на знаменитой аллее Аполлонов, он мне вечером заявил:
- Женя, сегодня видел статую Аполлона, у него такие же яйца как у меня.
Именно Вова научил нас закусывать водку соленым сыром сулугуни. Я не ожидал, что это сочетание настолько гармонично. Армянин, выросший в солнечной Абхазии, он показал нам замечательную альтернативу, русскому соленому огурцу или селедке.
А еще на Вову никто не мог обижаться. Все, что он ни делал, оказывалось настолько искренним и непосредственным, происходивших из глубин его кавказской души, что даже если оно внешне выглядело, не совсем достойно, на самом деле оказывалось глубоким проявлением настоящих дружеских чувств. Так случилось и с Пикассо.
Когда Вова «нарисовал» красавицу Анну, Витя, даже обладая проницательным взглядом художника, увидел в его поступке исключительно проявление коварства, предательства дружбы и кто его знает, что еще, когда сказал, что друга по фамилии Кешабян у него больше нет. Он ходил с этой уверенностью до тех пор, пока не узнал, что тот для него на самом деле сделал, события развивались таким образом.
Несколько дней спустя, после известных художеств, очередное посещение туалета привело Вову в явное замешательство. Ожидая поддержки, он пожаловался, что «там» у него не все в порядке. Далее, в поисках истины, под нашим давлением Вова начал давать признательные показания о той встрече с Анной, которая, как теперь оказалось, стала для него роковой. Девчонка долго сопротивлялась, не позволяя, чтобы «на холст лег первый мазок кисти», но долго противостоять «творческому напору художника-самозванства» не смогла и сдалась:
– То-то, я думаю, почему она так сказала – «Ну смотри сам», – задумчиво подытожил Вова, вспоминая подробности пылкой встречи.
Мы поинтересовались, почему он не пользовался презервативами, которыми его снабдила таганрогская подруга, кстати, работавшая в кожно-венерическом диспансере.
– Боялся, что они окажутся бракованными, не рискнул, – нервно заявил Вова и, конечно же, солгал.
Точно солгал потому, что еще неделю назад, он, с ребячьей радостью, надувал их и делал из, столь необходимых во взаимоотношениях малознакомых людей, защитных средств «гидравлические бомбы», наполняя презервативы водой, чтобы с четвертого этажа пугать прохожих. Конечно же, понадеялся на авось….
Ничего хорошего в этой ситуации конечно не просматривалось. Мы, искренне сочувствуя Вове, пытались давать ему советы, но все они в конечном итоге сводились к одному – необходимо идти к специалисту.
Единственный в сложившейся ситуации позитивный момент оказался в том, что она опять помирила старых друзей. Пикассо, узнав, что случилось с Кешабяном, вдруг, наконец, оценил, тот подвиг, который ради него же совершил Вова. Частью своего тела он, фактически заслонил доверчивого Витю от неминуемой беды и, проходив несколько дней хмурым как тень, он, прощением друга, вернул себе радость жизни.
Через день, прогрессирующая болезнь все-таки вынудила Вову обратиться к специалисту, но, как иногороднего, его не приняли, потребовав справку от коменданта общежития. Не знаю, каким образом ему удалось уговорить эту властную хозяйку «горы медной», только, за бутылку коньяка и коробку конфет, проблема разрешилась.
Столичные светила от медицины, исследовав Вовины анализы, вынесли оправдательный вердикт – Кешабян по линии «дурных» заболеваний здоров, хотя физические ощущения красноречиво свидетельствовали об обратном. Пропив для успокоения какие-то таблетки, он до конца практики оказался озабочен одной проблемой, как ему возвращаться в Таганрог, ведь если что, лечиться тайком от подруги там ему возможности не представится.
Белые ночи
Это явление, привычное жителями «высоких» широт с детства, нами южанами воспринимается как некоторое чудо, пусть и объяснимое, но завораживающее, мистическое и фантасмагоричное. Поначалу сбивающие жизненный ритм, ночи с закатом, плавно трансформирующимся в рассвет, постепенно вызывают привыкание, сохраняя, тем не менее, свои очарование и притягательность. Пик явления приходится на день летнего солнцестояния, когда и без того короткие ночи в северном полушарии в городе на Неве отсутствуют полностью, именно в эти дни население города отмечает традиционный праздник.
Уже не помню, каким образом узнал, что в Ленинграде в этот момент находится в командировке мой родной дядька, брат матери – дядя Вова. Скорее всего, телефон его мне передали родители при очередных переговорах с домом, я созвонился с ним и договорился о встрече. В намеченный день, я работал во вторую смену, заканчивавшуюся в десять часов вечера, поэтому мы назначили свидание в 22-30 у Дворцового моста со стороны одноименной набережной.
После работы, я пешком направился к месту встречи. Оказавшись на мосту, с удивлением обнаружил, что я не один, а все вокруг заполнено, толпами людей – десятки тысяч человек. Так случайно я попал на ежегодный праздник белых ночей, с романтичным названием «Алые паруса».
Пробродив в толпе пару часов и так и не встретившись с дядькой, я невольно оказался свидетелем грандиозного зрелища – разведения мостов. Завораживающая картина особенно впечатлительна, когда стоишь на самом мосту. Огромный отрезок дорожного полотна с трамвайными опорами, фонарями и рельсовыми путями медленно подымается и становится практически вертикально.
«Разведя» мосты, я физически оказался отрезан от своей койки в общежитии до утра. Шел второй час ночи, метро закрылось, а мосты, предоставлявшие теоретическую возможность добраться до общежития на такси, оказались разведены мною же. Постояв еще некоторое время, наблюдая как по открывшемуся фарватеру Невы проходят суда, я направился по Невскому к дядькиной гостинице. Улицы опустели, но по главному проспекту города еще бродили люди.
Корона слегка притаившегося за горизонтом солнца медленно ползла по направлению к Востоку, а его лучи освещали опустевший ночной город, оставляя за собой длинные тени. Дяди Вовы в номере не оказалось, а может быть, меня к нему не пустили, уже не помню, но встретиться нам с ним тогда в Ленинграде так и не довелось. Хотя Ленинград это такой город, где непременно встречаются знакомые люди, правда, случайным образом. Уже потом, спустя полтора десятка лет, очень часто оказываясь по делам в этом городе, переименованным к тому времени в Санкт-Петербург, подобное со мной происходило неоднократно, то в переходах метро, то на Невском проспекте.
Покинув «Октябрьскую», я почувствовал, что изрядно проголодался. Ждать предстояло до пяти утра, пока не откроется метро, поэтому единственно разумным направлением представлялся Московский вокзал, в надежде перекусить и пристроиться на отдых. Протолкавшись после смены на заводе, несколько часов на ногах, я уже практически с них валился, но ни в зале ожидания, ни на открытом воздухе, свободных мест не находилось. Направившись в буфет, я выстоял длинную очередь. Взял себе что-то перекусить и, расположившись недалеко у столика, принялся не спеша поглощать пищу – торопиться не куда.
Толстая, полусонная буфетчица, сомнамбулически плавала у прилавка, явно не оправдывая возложенные на нее надежды очереди. Разношерстную толпу проголодавшихся составляли пассажиры и провожающие; такие как я, застрявшие на другом берегу реки и явно бомжеватый народ, для которого вокзал оказывался домом родным.
Советский Ленинград считался наиболее открытым городом для иностранцев, поэтому бомжи здесь чувствовали себя спокойнее и вольготнее, чем скажем на вокзалах южных городов, где при виде милиционера, бродяги мгновенно разбегались по щелям как тараканы. Именно на плечи ленинградских бомжей Родина возлагала почетную обязанность формировать мнение западных борцов за права человека, об этих самых правах в Советском Союзе.
Очередь от зоны плавания буфетчицы отделяла высокая стойка, уставленная подносами с едой, накрытыми большими полупрозрачными салфетками. Медленно сканируя пеструю толпу очереди, мой скучающий взгляд выделил крупного, бомжеватой внешности парня лет двадцати пяти. С наглым видом, осматриваясь вокруг, тот искоса поглядывал на сонную буфетчицу.
Приподняв одну из салфеток, накрывавшую поднос с вареной курятиной, оценивая содержимое взглядом, парень выбрал куриную ножку приличных размеров. Продолжая наблюдать за буфетчицей, никого не таясь, он управился с курятиной, отправив кости под прилавок стойки. Вытерев руки о салфетку следующего подноса, он выбрал стакан сметаны и, выпив его, поставил на место. Оплатив в подошедшей очереди стакан чая и булочку, парень отошел к столику. Судя по профессионализму, с которым он подзаправился, подобный способ пропитания выручал бродягу постоянно, стоило только дождаться сомнамбулического состояния буфетчицы.
Остаток ночи, до пяти утра, я провел, читая книгу, среди спящих вповалку, на ступеньках одной из служебных лестниц.
День рождения
Следует отметить, что поводов для застолья мы никогда не искали, стоило, кому-нибудь, бросить клич, как при отзыве на него не менее пятидесяти процентов голосов, повод являлся миру. Но в тот раз повод для выпивки оказался, самый что, ни есть настоящий, сразу два дня рождения – у Вовы Слюсарева и, по-моему, у Валеры Михайленко . Столь знаменательное событие решили объединить в единое застолье, в котором, правда, принимали участие не все практиканты, а человек шестнадцать-восемнадцать.
Предстоял типичный студенческий день рождения. Чтобы хотя бы частично оградить именинников от бремени затрат, каждый гость прихватил с собою по бутылке водки, которая служила и входным билетом и подарком одновременно, да и виновники торжества запаслись «беленькой», а вот с закуской, как всегда, не разгуляться. Девчонки с нашего факультета нажарили две сковороды картошки, настрогали целый таз салата из капусты, сыр, колбаса, консервы – вот и все «обилие» явств. Правда, середину стола украшал торт – большой настоящий торт, ожидавший предполагаемого чаепития.
Веселая, непринужденная обстановка за столом располагала к дружеской пирушке, добродушные и приветливые здравницы утопали в звоне стаканов и возгласах всеобщего одобрения, однако основные события развивались в окружающем пространстве. Иногда покидая стол, чтобы покурить и освежиться, мы невольно попадали в реалии злого, неприветливого и завистливого мира.
В один из перекуров, я обнаружил, что небольшая группа абитуриентов, расселявшихся этажом выше, пытается спровоцировать щуплого Михайленко, на противоправные в отношении них действия. Явно обиженный тем, что столь несправедливые инсинуации происходят в столь знаменательный день, Валера рвался в открытое столкновение со своими обидчиками.
Пацифист по натуре, я заблокировал его у открытого окна, чтобы тот успокоился. В этот момент, оживленно жестикулируя руками, Михайленко зацепил окно. На звон стекла, выскочили наши и, убедив абитуриентов подняться к себе на этаж, погасили конфликт в зачаточном состоянии. Восстановив мир на этаже, мы направились продолжать застолье, однако по дороге меня остановила однокурсница.
Ужас в глазах, с которым она смотрела на мои руки, в свою очередь переключил на них и мое внимание, я невольно содрогнулся. Обе ладони, как у душегуба-мясника после свершенного преступления, оказались в крови. В туалете под проточной водой она помогла мне отмыться, на ладонях отчетливо просматривались две оставленные осколками стекла царапины, от которых, пока мы восстанавливали правопорядок, я чуть не истек кровью.
Позже мы вдвоем с Вовой Слюсаревым ходили к абитуриентам разбираться – чем им помешал Михайленко, который и мухи не обидит. Даже немного подрались в их комнате, но зла на них не держали – абитуриенты, молодые, несмышленые еще.
Задержавшийся, на обратном пути Вова, вернулся не один. Компанию ему составлял рослый, приветливо улыбающийся белозубой улыбкой, иссиня-черный негр, из какой-то центральноафриканской страны. Называя своего нового знакомого Болей (вероятно, полное имя Боливар), Вова предложил ему выпить за здоровье именинников, но тот попытался саботировать тост и отрицающей жестикуляцией ввести нас в заблуждение.
Тогда Слюсарев тоном, не допускающим возражений, добавил:
– Пей!
Боля, выпил полстакана водки, крякнул и с улыбкой, не закусывая, не моргая, уставился на нас. С легкой иронией, он наблюдал, как Вова налил вторую порцию водки и с тем же угрожающим «пей», поднял свой стакан. Закусывать африканец опять не стал. Окинув нас немигающим взглядом, снова вызывающе уставился на Вову. Тот, восприняв поведение африканца как вызов, налил по третьей.
Опустошив третий стакан, Боливар поднял к потолку глаза и из недр его черного тела вырвался какой-то нечеловеческий вопль, с которым он, возможно, привык преследовать дикого зверя в поисках пищи у себя на Родине. Затем, сложив пальцы правой руки неким подобием ковша экскаватора, погрузил ее в еще не разрезанный торт. Отхватив приличный кусок десерта, он принялся закусывать, оставляя на черном лице, следы белого крема. Воспользовавшись паузой, пока Слюсарев отвлекся на разговор с кем-то, Боливар тихонько исчез из-за стола.
Ближе к вечеру я почувствовал желание освежиться на улице, но, проходя мимо открытой комнаты с белорусами, я оказался за их скудным по сравнению с нашим столом, на котором, однако, стояла их любимая «Искорка». Никаких моих аргументов не хватило, чтобы отказаться от угощения шмурдяком. На меня эта гадость мгновенно подействовала как снотворное и, вместо того, чтобы идти гулять, я добрался до своей койки и провалился в бездну небытия.
Несколько часов спустя, среди ночи, я вновь оказался за столом. Нас сидело человек пять, все остальные «отрубились», в том числе и именинники. Слегка опомнившись ото сна, я снова поднял тему застолья, а поскольку Вова Слюсарев лежал на кровати, практически на глазах, то ничего другого в голову не пришло, как посетовать, что неудобно получилось, вот так – без подарка.
Остановившись на мнении, что ничего кроме белорусской Инны подарить ему уже не сможем, мы отправились на ее поиски. Несколько часов назад она тоже отмечалась за столом, но как-то быстро его покинула. Нашли мы «подарок» в комнате горячих белорусских парней. Они сидели, изрядно осовевшие от своей «Искорки» и играли в карты, а Инна, голая спала на одной из кроватей. Мы изложили цель своего позднего визита, на что их старший заявил:
– Без проблем, забирайте, – и, увидев нашу озабоченность ее нетранспортабельностью, добавил, – прямо с матрацем забирайте, завтра вернете, – не понятно, что, имея в виду: постельную принадлежность или Инну.
Нести пухленькую девушку было нелегко, уцепившись вчетвером за выскальзывающие из рук углы матраца, мы тащили его по коридору. Приподняв, как умирающая лебедь, раскачивающуюся голову, она спросила:
– Куда вы меня несете?
– Спи. В подарок, – зашикали мы и она, уронив голову на матрац, спокойно заснула.
Вова никак не отреагировал на искренность нашего порыва, поэтому мы уложили их рядом, в надежде, что он очень обрадуется, когда проснется….
Наутро, а началось оно ближе к полудню, мы устроились на ближайшей пивной. Постепенно приходя в себя от холодного пенного напитка, которое в Ленинграде оказалось тоже неплохим, мы пытались восстановить в памяти события вчерашнего застолья. Каждый из нас оказался носителем обрывков какой-то информации о вчерашнем событии, поэтому проинтегрировав ее отдельные фрагменты, нам удалось получить наиболее полную картину.
Так, например, за рамками моего повествования оказалась сцена, когда практически в начале застолья, Дима Юдин попытался оказать Инне знаки внимания, а та вдруг вскочила на подоконник открытого окна, четвертого этажа общаги и истерически прибегла к шантажу:
– Только тронь, выброшусь.
Зная ее как девушку отзывчивую, мы просто оторопели от удивления, а Дима, сгребая в правую руку нож и привставая, угрожающе прошипел:
– Выбросишься, говоришь...? А ну прыгай.
После этой драматической сценки Инна покинула застолье.
Поглотив в течение нескольких часов невероятное, по мнению испытавшей состояние шока «управляющей» пивнушкой, количество пива, мы отправились в направлении общежития, отдыхать. Праздник заканчивался – завтра снова на работу.
Этот день рождения имел некий резонанс. Драка с абитуриентами, разбитое окно не смогли остаться втайне от коменданта, не упустившей случая доложить об этом в письменном виде в деканат института, но чем она могла нам навредить – мы уже были фактически на пятом курсе.
Общежитие на Лесном
Общага политехнического на Лесном проспекте представляла собой общежитие смешанного типа, смешанного не только по половому, но и по национальному признаку. Ленинградский политех готовил огромное количество специалистов для экономик развивающихся стран, или, выражаясь западными штампами, для стран третьего мира. Главным вопросом инструктажа, с которым мы столкнулись в день нашего заселения, собственно в нем и таился смысл самого инструктажа – рассматривалась дружба населявших общежитие народов и солидарность учащихся всех стран.
Причина столь пристального внимания вопросу дружеских отношений между далеко не братскими народами таилась в возможных последствиях локальных конфликтов для нашей хлебосольной державы. К примеру, если обижали соотечественника, тот бежал к друзьям, что могло привести к массовой потасовке, в которой по большому счету никто не страдал. А вот притесненный иностранец сразу «несся» в свое посольство, где официальный и уполномоченный с удовольствием хватался за любой прецедент, чтобы с его помощью, лишний раз выхлопотать какую-нибудь привилегию для своей маленькой, но гордой страны, которая итак была должна Советскому Союзу «как земля колхозу».
В этом случае поджопник, отпущенный выходцу из Зимбабве или Чада мог нанести нашей стране вполне ощутимые моральные и материальные потери, в виде, например, дополнительной бесплатной поставки запасных частей к проданным ранее танкам. Это чисто теоретическое предположение, но, тем не менее, судите сами – амбициозный поджопник и многомиллионные поставки дармовых запчастей, это равносильно измене Родине.
Следовательно, когда Вова Слюсарев в безапелляционной форме «угощал» Боливара водкой, он здорово рисковал сам и нас подвергал риску оказаться под пристальным вниманием КГБ.
Когда на следующее после дня рождения утро, склонив над раковиной умывальника больную голову, я сосредоточенно размышлял на тему, как нашим славянским братьям белорусам может нравиться этот высокотоксичный напиток «Искорка», вдруг услышал дружелюбное:
– Пливет!
Подняв тяжелый взгляд по направлению голоса, я увидел широкую, белозубую улыбку Боливара и сразу понял, что дипломатические отношения между Советским Союзом и его развивающейся державой, риску оказаться испорченными с нашей стороны, абсолютно не подвержены. Впоследствии Боля оказался частым гостем в нашей комнате. Мы все, кроме Кешабяна, отличались достаточно высоким ростом, вполне возможно, что, не смотря на цвет кожи, среди нас африканец чувствовал себя «как в своей стае».
Однажды заглянув к нам в комнату, Боля, принялся что-то просить. В результате длительного допроса Вове удалось выяснить, что тому нужна сковорода, доставшаяся нам в наследство от предыдущих обитателей комнаты. Слова благодарности Боливара утонули в грохоте этой самой сковороды, отвалившейся от съемной ручки:
– Ну вот. Техника в руках обезьяны – груда железа, – автоматически прокомментировал я происшедшее, лежа затылком к присутствующим.
Внезапно возникший хохот заставил меня обернуться. Громче всех над шуткой смеялся Боливар – не знаю, дошел ли до него смысл или просто за компанию.
Как-то Кешабян привел с собой парня, неплохо говорящего по-русски, а внешностью напоминавшего выходца с Кавказа. Знакомый с Кешиными способностями, благодаря гипертрофированной общительности всюду находить земляков, я, предположил, что это его очередной друг детства, тем более что гость представился каким-то «международным» именем, типа Артур.
Спустя несколько минут мы уже были в курсе, что «забрался» к нам Артур из более отдаленных мест, нежели Кавказ. Его Родиной оказалась Коста-Рика, небольшая латиноамериканская страна. Не имея представления, где она находится, я интуитивно понимал, что где-то там, где рождаются ежедневные сюжеты для теленовостей и политинформаций в той высоко-политизированной действительности. Впервые увидев живого, как мне казалось, борца за свободу трудящихся латинской Америки, меня потянуло на политические рассуждения.
Артур наоборот особого интереса к навязываемой ему теме разговора не проявлял и, в конечном итоге, наша беседа превратилась в откровенный допрос. Меня интересовало, как там борются за свои права трудящиеся, доводилось ли ему выступать на баррикадах, какие позиции занимает коммунистическая партия и когда они перейдут к революционным формам освободительного движения. А что мне оставалось обсуждать с ним, если мне десять лет кружили голову этой идеологией.
В раж я вошел, когда по случайным, уклончивым ответам гостя, понял, что его отец работает на сахарном заводе. Моему красноречию в тот момент мог позавидовать сам Че Гевара. Я как мог, хаял проклятых капиталистов, приспешников мирового империализма, эксплуататоров и угнетателей, гнобивших простых костариканцев. А когда Артур признался, что его отец работает на сахарном заводе… хозяином, я вспомнил, что давно не курил и отправился в туалет.
Когда я вернулся, гостя в комнате и след простыл.
Путь домой
В начале августа ленинградская практика подходила к концу. За окном вечерние сумерки неизбежно сменялись ночной темнотой и, хотя ненадолго, ночь начинала принимать привычный для глаз южанина облик.
Плацкартный вагон на обратном пути попался не проходной. Первый или последний в составе он заканчивался тупиковым тамбуром, поэтому шаркающих туда и обратно пассажиров мы не наблюдали. Всю дорогу мы пили, пели, играли в преферанс. Окна вагона, раскрытые настежь, хорошо вентилировали крайний отсек, поэтому мы позволяли себе курить прямо в вагоне. Несмотря на то, что в пути пробыли день и две ночи, спали немного только в первую ночь, вторую провели за карточным столом.
«Хмельной вагон» появился в Таганроге рано утром. Спать уже не хотелось и, в поисках попутчиков на дальнейшую дорогу в Пятигорск, я направился в общежитие. Удалось застать Вову Заворотнева, вернувшегося с практики из Риги, вместе с ним направились к Нестеровне, где застали скучающего Петра Иваныча. Домой ехать тот не собирался, но с удовольствием согласился нас с Вовой проводить.
Проводы затянулись более чем на сутки, говорить оказалось, есть о чем, все-таки втроем вернулись с практики и все трое из разных мест. Просидев ночь у меня на квартире, и отгуляв еще день, мы с Вовой погрузились в проходящий поезд. Как всегда на поезда в южном направлении, билетов в кассе не оказалось, но это нас особенно не тревожило, поскольку отсутствие билетов в кассе, совсем не означало, что отсутствуют места в вагоне.
В Советском Союзе существовало множество «престижных» профессий, таких, где можно было не делать ставку только на зарплату. Одно из лидирующих мест занимала романтическая профессия проводника поездов дальнего следования. Конечно же, легкой ее не назовешь, полжизни на колесах не всякий выдержит, однако неудобства эти с лихвой компенсировались доходами проводника.
Работая, например, по маршруту «Кисловодск-Ленинград», за четырехдневную поездку, человек имел две-три месячных зарплаты инженера. Все это достигалось путем манипуляций со свободными местами. Следовательно, сомневаться в том, что мы не уедем, нам не приходилось. Уехали мы и в тот раз, правда в поезд сели «стоя», то есть он оказался заполненным до такой степени, что не хватало даже «сидячих» мест.
В подобных случаях мы обычно пристраивали свои пожитки проводнику в служебном купе и брели с Вовой в вагон-ресторан. Наслаждаясь прохладой кондиционеров, мы брали сухое вино с легкой закуской и продолжали свой путь в непринужденной обстановке ресторана. Так случилось и на этот раз, пока ближе к полуночи вагон-ресторан не закрылся, и нам не пришлось переместиться в свой вагон. Проведя оставшиеся шесть часов пути, и свою третью бессонную ночь на ногах в тамбуре, я прибыл в пункт назначения. Иногда сознание отключалось и мне как лошади приходилось дремать стоя.
Вечером следующего дня, после более чем восьмидесяти бессонных часов, оказавшись в постели, я, наконец, заснул. Проснулся только через сутки.
Глава 30. Свадьба Сутормы
С Вовой Сутормой мы в общей сложности прожили под одной крышей целых два года, два насыщенных событиями года, в течение которых приходилось делить не только кров, но зачастую и кусок хлеба. Вместе мы переносили тяготы лишений и скитания по квартирам, рисковали свободой и несли бремя сексуальных воздержаний. И кто его знает, возможно, так и терлись бы друг о друга все пять лет обучения, если бы не женщины.
Первым откололся я. В августе семьдесят седьмого года я, очертя голову шагнул в семейную жизнь и свидетелем у меня на свадьбе оказался, никто иной как, Вова. Последующие два года он часто гостил на моей «семейной» квартире, да и я время от времени захаживал на огонек к Нестеровне на Богудонию. И вот осенью семьдесят девятого настал черед жениться Вове.
Еще в конце августа мы с ним «поменялись» койками. Он с невестой переселился на мою квартиру, а я, взяв на год академический отпуск от семейной жизни, поскольку моя беременная жена уехала к родителям, занял его койку у Нестеровны. Отучившись, последний семестр, мне предстояло заняться дипломным проектом.
Могу и ошибаться но, по-моему, заканчивался октябрь, а может это случилось и в начале ноября. На улицах уже вовсю кружился листопад, и дворники сгребали опавшее великолепие крон в огромные кучи. Накануне вечером появился Вова. Он принес с собой выпивки, немного закуски и свадебные кольца. Нет не те, которые молодожены надевают друг другу на безымянный палец, а те кольца, которые крепят на крыше автомобиля с женихом и невестой. Понятно, что последние оказались формальным предлогом, для того, чтобы оправдать перед невестой свое отсутствие, якобы чтобы отполировать их, имевшейся у нас пастой ГОИ. Гораздо проще было взять у нас кусочек пасты, чем тащить громоздкую конструкцию через весь город. Скромно пропив Вовину свободу, мы пообещали завтра вовремя быть на торжестве.
Вечером мы обсудили свое поведение на предстоящей свадьбе. Дело в том, что о будущей женитьбе Вовы мы знали давно, еще в августе, и по мере приближения этой даты, все еще не получая приглашения, наша обида на Вову накапливалась:
– Так я вас завтра жду, – обронил Вова, уже в дверях.
Получив приглашение в самый последний момент, мы решили, что наш друг заслуживает какого-то наказания, а поскольку по большому счету особого зла на него никто не держал, приняли единогласное решение Вову на свадьбе объесть, а главное обпить.
Мудрый Петр Иваныч профессионально изложил план, как грамотно это сделать. С первых минут свадебного застолья, не налегая на спиртное, плотно подзаправиться жирной мясной пищей. А уж потом с полными желудками, ограничения на спиртное снималось.
Сейчас не помню, присутствовали ли мы на регистрации в загсе, слишком много времени утекло, мои воспоминания о Вовиной свадьбе начинаются в кафе металлургического завода, недалеко от бывшего моего, а теперь Вовиного дома.
Итак, оказавшись за свадебным столом, мы, не мешкая, приступили к намеченному плану возмездия. Кроме родственников со стороны жениха и невесты, за столом присутствовали друзья и подруги с обеих сторон. Вместе с нами, сидели одногруппники жениха, с которыми мы были знакомы, но в планы наши их не посвящали. Именно поэтому те очень быстро «повыпадали из седел».
Мы же, сгруппировавшись в кулак, в считанные минуты, уничтожив на расстоянии вытянутых рук все холодные закуски и двух запеченных фаршированных уток, стали чинно ожидать горячих блюд. Не скажу, что мы пропускали тосты, но и не злоупотребляли в отличие от своих однокурсников. На некоторое время стол вокруг нас опустел, и мы вынужденно обращались к соседям с просьбой, передать какую-нибудь тарелку. Со стороны для людей не посвященных, мы выглядели просто голодными студентами.
Жених восседал на положенном ему месте и думал думу, практически ничего не ел и не пил, чувствовался неусыпный контроль над обреченным со стороны молодой жены. Через час-полтора застолья, глядя на уже «хороших» одногруппников жениха и расправившись с горячим мясным блюдом, Петр Иваныч сыто откинувшись на спинку стула, окинув нас лукавым взглядом, кивнул Цатурову, чтобы тот наливал и негромко скомандовал:
– Пора.
Далее следовали тосты за здоровье молодых, «горько», вальс новобрачных, танцы – культурная программа началась. Время от времени «наскакавшись» в зале, мы оседали на свободные места и под обреченный взгляд теряющего свободу Вовы поднимали здравницы за здоровье молодых.
Цатуров поведал мне, что ему приглянулась одна из подруг невесты, студентка нашего института только с другого факультета, я пожелал ему дерзать, но уже через полчаса она, плотно прижимаясь трепетным телом, танцевала со мной. Не скажу, что мною двигало желание насолить Женьке или отбить у него девчонку, скорее всего та сама остановила свой выбор на мне, поскольку на безымянном пальце правой руки у меня провокационно блестело широкое обручальное кольцо.
Ангажированный ею на «Белый танец» я остаток торжества провел в обществе новой знакомой. Мне было чертовски приятно танцевать с ней, пить на брудершафт и принимать пищу с ее рук. Иногда внезапно возникавшее чувство вины, влекло меня с извинениями к Цатурову, но тот с нескрываемой грустью говорил, что все в порядке.
Понимая, что это далеко не так, я предложил ему совместный проект, который мог хоть как-то сгладить «острые углы». Женька встрепенулся и мы решили, что интересным дополнением к запланированным ранее свадебным мероприятиям, как добрая русская традиция, окажется кража водки со свадебного стола. Но поскольку на столе стояли только открытые бутылки, я вовлек в исполнение замысла свою новую подругу, а когда она вынесла из кухни две запечатанных бутылки, мы под предлогом перекура, вынесли и зарыли их в куче опавших листьев.
Ближе к окончанию вечеринки, жених не выдержал и навалился на еду, запивая ее, то водкой, то шампанским. Напоследок, подсев к нему, мы выпили на «посошок», подведя итог нашей мужской дружбы, и я отправился провожать свою новую подругу.
Жила она далеко. Периодически останавливаясь при виде пустой скамейки, мы отдыхали, курили, страстно целовались. Последний такой привал оказался на скамейке сквера нового железнодорожного вокзала. Чувство вины перед Цатуровым как то незаметно рассосалось, вытесненное другим – нежеланием расставаться со своей пассией.
Уже за полночь, при подходе к ее дому, нам преградила дорогу группа парней, на правах соседей пытавшихся блюсти нравственность подруги детства. В этот момент я явственно осознал, насколько близки, порою оказываются такие понятия, как хорошо и плохо и как незрима, грань их разделяющая. Предприняв, робкую попытку напроситься в гости, и, получив мотивированный отказ – дома родители, я отправился восвояси.
Странно, но на обратном пути блюстители местных нравов, почему-то беспрепятственно пропустили меня, хотя я готовился к иному варианту развития событий и, покинув недружелюбный переулок, на дороге поймал такси. Через полчаса, ухватившись за ручку кухонной двери, я почувствовал в нее удар с внутренней стороны. На уровне моей головы красовался еще вибрировавший кухонный нож, ловко брошенный сидевшим Женькой. Петр Иваныч спал. А украденную водку Цатуров все-таки принес.
Спустя восемь лет после описанных событий, Вова Суторма, отдыхая в одном из санаториев Кисловодска, заскочил ко мне в гости. Мы посидели вечерок, вспоминали прошлое, поговорили о настоящем. К тому времени он уже дослужился до чина майора КГБ, облысел, стал отцом троих детей и жил на Украине.
Эта наша встреча оказалась последней.
Глава 31. В застенках ОБХСС
Не скажу, что увлечение радиолюбительством на нашем факультете имело повальный характер, но назвать его массовым можно без преувеличения. Я сам на протяжении многих лет выписывал журнал «Радио» и «отхватив» где-то с рук новенький лентопротяжный механизм от магнитофона «Ростов-102», готовился сделать из него супер аппарат. К тому времени уже звучали мои самодельные супер колонки, в общем, владеть уникальной аппаратурой собственного изготовления на радиотехническом факультете мечтал, чуть ли не каждый второй.
Одним из домашних визитов я забрел в пятигорский магазин «Юный техник». Здесь совершенно случайно обнаружил дефицитную радиокомпоненту: ферритовое кольцо с самыми ходовыми параметрами. Такое кольцо использовалось в доброй трети всех поделок из журналов «Радио». Мне и самому требовались именно такие для одного из узлов будущего магнитофона, однако платить за каждое по рублю спекулянтам на рынке заедала жаба (на эти деньги можно было кормиться целый день), здесь же они лежали по двадцать копеек. Легко ощутимая разница в деньгах натолкнула на мысль о возможности скорой наживы, и я на все оказавшиеся в кармане деньги приобрел дефицитных колец.
Первая партия разошлась очень быстро по знакомым и друзьям. Правда я не ломил за них цену рынка, совесть не позволяла, а вот сорок-пятьдесят копеек, оставляя вполне ощутимый навар, представляли более привлекательную цену, чем рыночная. В следующую поездку домой я снова затарился кольцами, но спрос на «товар» постепенно начал падать. Это понятно – удовлетворяя потребности окружения, я неизбежно лишал себя потенциального покупателя, следовало выходить на рынок.
В ближайший выходной я присмотрел свободное место рыночного прилавка и разложил товар. Ассортимент «оживили» радиокомпоненты и фурнитура, в изрядном количестве привезенные с завода им. Козицкого, но главные коммерческие надежды я, конечно же, возлагал на ферритовые кольца.
Через пару часов вялотекущей торговли у моего прилавка задержался «радиолюбитель» средних лет. Что-то выбрал, слегка поторговавшись, расплатился, а когда в завершение расчетных манипуляций я положил деньги в карман, неожиданно сунул мне под нос корочку капитана ОБХСС. В мозгу неожиданно явственно забрезжил фантом уже изрядно подзабытого дела «О зеленом горошеке»…. Мой новый знакомый подождал, пока я соберу свои нехитрые пожитки, и мы направились в Управление Внутренних Дел.
Отдел борьбы с хищениями социалистической собственности (ОБХСС) во времена развитого социализма, когда собственно создавалась и преумножалась эта самая социалистическая собственность, считался довольно серьезным подразделением внутренних органов. В отличие от обыкновенных воришек, лишающих собственности своих соплеменников, расхитители социалистической посягали на святая святых – экономические основы социализма, по сути своей, замахиваясь на саму систему, а это уже влекло за собой более серьезные наказания, вплоть до расстрельных статей….
Конечно же я не испытывал опасений, что за попытку спекулировать ферритовыми кольцами или сбыть с целью наживы украденные на заводе Козицкого клавиши для кнопок, хрустевшие под ногами в цеху мне «намажут лоб зеленкой», но и перспектива распрощаться с Альма Матер за полгода до защиты диплома, тоже выглядела малопривлекательной.
Оказавшись внутри мрачного кабинета, я интуитивно понимал, что откровенные ответы мне вряд ли смогут навредить, тем более что следователь пока ограничивался только беседой. Не стал я от него таить, что проживаю на квартире, что через пару месяцев готовлюсь, стать отцом, да и отсутствие стипендии могло хоть как-то реабилитировать меня в глазах строгой, но справедливой законности.
Следует отдать должное мой собеседник оказался добрее, а главное порядочнее того лейтенантишки в трех баночках зеленого горошка узревшего скорейшее продвижение по службе. На столе, за которым наверняка была сломлена не одна сотня судеб так и не появились ни бумага, ни ручка. Мы ограничились лишь длительной беседой, как говориться «по душам».
Удовлетворив любопытство ответами на свои вопросы, капитан провел назидательную беседу о предстоящей жизни и о том, как легко споткнуться в самом начале пути. На прощание, заручившись клятвенными заверениями, что я больше никогда и ни за что, отпустил меня с миром.
Глава 32. Мясо с сахаром
Разрушая стереотипы об аскетической студенческой жизни, могу заверить, что мне как таковой вкусить не пришлось за исключением редких случаев, которые можно скорее рассматривать как случайности. Первый семестр меня еще радовал стипендией, да столько же присылали родители, шиковать не приходилось, но на жизнь хватало, даже не взирая на то, что проживание в частном секторе требовало дополнительных затрат в сравнении с живущими в бесплатном общежитии.
Начиная с первой сессии, мне так и не удавалось избежать хотя бы одной тройки при сдаче экзаменов, поэтому все остальные годы обучения приходилось лишь хранить теплые воспоминания о государственном вспомоществовании под названием стипендия.
Разумеется, чтобы обеспечить себе безбедное существование, деньги приходилось регулярно зарабатывать. Это не требовало иметь «семь пядей во лбу», желание и отсутствие, каких либо амбиций, мешавших многим из моих однокурсников иметь дополнительные доходы – вот и вся премудрость студенческого благополучия.
В нашей группе учился мой земляк Мухаммед – кабардинец из небогатой, многодетной семьи. Родители не имели возможности помогать парню и, принимая во внимание его тяжелое материальное положение, мы неоднократно приглашали Мухаммеда с собой на шабашки, но по непонятным причинам тот всегда отказывался. Всего лишь одна тройка в сессию на втором курсе вынудила его оставить институт из-за отсутствия средств к существованию.
Иногда зарабатывали официально, устроившись на полставки лаборантом, на какой-нибудь кафедре – рублей сорок в месяц, однако удавалось найти такое место далеко не каждому: во-первых, существовало их немного; а во-вторых, в лаборанты брали преимущественно старшекурсников. На третьем-четвертом курсе мне довелось проработать пару месяцев лаборантом в институтском НИИ, где-то на улице Ленина, но этот период никаких следов в памяти не оставил.
Предпочтение отдавалось разовым «контрактам» – шабашкам. Разнарядки отличались, как по трудозатратам, так и по оплате этого самого труда. Простейшие – разгрузка табачных изделий: один вагон на четыре человека полтора часа работы и по пятнадцать рублей в кармане каждого. Однако случались и тяжелые, например, цемент, хорошо, если он попадался в мешках, но случался и россыпью. Доводилось работать в трамвайном управлении по расчистке и замене трамвайных путей – работа преимущественно ночная, когда прекращалось движение транспорта.
Словом зарабатывать приходилось разными путями, кто как устроится, но без этой вынужденной меры выжить не предоставлялось возможности. Кроме того, третий курс я встретил уже женатым человеком и, хотя моя супруга устроилась работать учителем в соседнюю с домом школу и даже приносила в дом рублей восемьдесят денег, мне все равно приходилось подрабатывать на стороне. Наиболее запомнившимися по тяжести шабашками оказались две: первая на Таганрогском мясокомбинате, а вторая на сахарных складах города.
Карнофобия
Как-то сложилась ситуация, что в моем семейном бюджете образовалась брешь, деньги отсутствовали полностью, и требовалось предпринимать экстренные меры. Следуя проторенной дорожкой, я направился в общежитие №1, в надежде, что кто ни будь, позвонит и предложит работу. Субботний день шансов на удачу практически не оставлял, просидев до полудня, претенденты постепенно начали расходиться, неожиданно позвонили с мясокомбината, есть работа для двенадцати человек.
Нам предстояло разгрузить четыре железнодорожных рефрижератора с мясом. В два часа дня разделившись на две бригады, мы приступили к разгрузке сразу двух вагонов. Нас ждали полутуши свинины, говядины и конины, замороженные до такой степени, что стучали как деревянные – это создавало определенные удобства при погрузке. Минусом оказался вес. Если со свиной полутушей вполне мог справиться один человек, то с конскими, весом до двухсот-двухсот пятидесяти килограмм, еле управлялись впятером.
Мясо грузили на телеги и отвозили в морозильные камеры комбината. Расправившись с первыми двумя вагонами, мы устроили часовой перерыв. В комнату отдыха работницы мясокомбината принесли большую кастрюлю с шулюмом – калорийным супом, состоявшим наполовину из вареного мяса с луком и специями, а наполовину из насыщенного бульона. Плотно покушав и с часок передохнув, мы приступили к оставшимся вагонам.
Лично для меня поездка на мясокомбинат представляла серьезную психологическую проблему. Я с детства страдал карнофобией, по-моему, так называется патологическая боязнь сырого мяса и никогда к нему не прикасался. Не питая особых иллюзий по поводу того, чем мне придется заниматься, всю дорогу я старался как можно меньше думать о предстоящем. Естественно на мясокомбинате, мне пришлось совершить невероятные усилия над собой, прежде чем я поднял первую полутушу.
Приступая ко второму вагону, я уже абсолютно не думал о том, что тяжелая ноша, есть ни что иное, нежели сырое мясо, одновременно решая еще одну проблему. Долгие годы своим хобби я считал кулинарию, а терзаемый с детства недуг обеднял его на такой мощный пласт, как мясные блюда. Поэтому сразу, на следующий день после этой шабашки, я приступил и к его освоению.
Таская «деревянные» полутуши свинины, я случайно уронил одну. От удара о пол у нее отломилась передняя рулька килограмма на полтора весом. Недолго раздумывая, кинул ее в портфель, в котором носил по шабашкам сменные вещи. Чуть позже продемонстрировал этот источник дополнительного заработка своим коллегам, однако они подняли меня на смех, дескать, нам итак обещали дать по окончании работы мяса.
Его нам, конечно же, дали – килограммов пятнадцать-двадцать вырезки. При дележе коллеги даже попытались «зажать» мою долю, мотивируя тем, что я итак его себе «наломал». Однако мне удалось переубедить коллектив: то, что я «наломал» – это вопрос моей совести, а что мы сейчас делим – это поощрение всего коллектива за ударный труд и делить его необходимо поровну.
Когда закончились вторые два вагона, мы еле передвигали ноги. Вымотавшись за десять часов тяжелого труда, мы покинули территорию мясокомбината во втором часу ночи. Бухгалтерия и касса, разумеется, в это время не работали, поэтому за деньгами нам предстояло наведаться на будущей неделе. В отсутствии денег на такси, мне пришлось идти полгорода пешком, от мясокомбината, до магазина «Океан» в районе Дубков.
В пятом часу утра я постучал в дверь. Жена не спала. Еще вечером она звонила в общагу Заворотневу. Тот подтвердил мое пребывание в фойе в первой половине дня, далее информация обо мне у Вовочки обрывалась. Сотовых в ту пору еще не изобрели, да и проводные телефоны не в каждом доме присутствовали. Словом сообщить о себе возможности не представлялось.
В портфеле, донести который стоило невероятных усилий, на радость хозяйки оказалось пять рулек, общим весом килограммов восемь и полтора килограмма вырезки. Сбросив верхнюю одежду, я заснул прямо на стуле. Через пару дней я смотался на мясокомбинат и получил заработанные за десять часов деньги – месячную зарплату жены.
Сладкая шабашка
Эта шабашка оказалась самой тяжелой за время моего пребывания в институте, да и в последующей жизни так напрягаться физически мне больше не доводилось. Глубокой осенью на пятом курсе, в наше жилище неожиданно ввалился Граф и доложил, что есть работа на пять дней, за которую обещано заплатить по двести пятьдесят рублей на нос. Из всех присутствовавших на квартире, я больше всего нуждался в деньгах, поскольку через полтора-два месяца, планировал стать отцом, поэтому и отозвался на его призыв только я.
Оставалась одна проблема – учеба заканчивалась и просто так выпасть из сложного графика на пять дней, не удавалось. На следующий день, энергично покашливая, я сидел в медпункте и сеансом самовнушения поднимал себе температуру тела. Градусник показал тридцать восемь и, получив справку – освобождение на пять дней с диагнозом ОРЗ, днем позже я вышел на работу.
В районе старой каменной лестницы, в дореволюционных постройках, похожих на бывшие конюшни, располагались склады с городскими запасами сахара-песка – около полутора тысяч тонн. Помещения освобождались, и нам предстояло отгрузить весь этот сахар за пять дней.
Графу удалось сколотить бригаду из четырнадцати человек, мы разбились пополам и работали по следующей схеме: забравшись в кузов машины, двое принимали и укладывали пятидесятикилограммовые мешки, один помогал брать их со стопы, а остальные таскали от стоп к машинам. Машины подавались сразу к двум входам склада практически непрерывно, поэтому и работали мы без отдыха, только с перерывом на обед.
В один из перекуров, первого дня мы провели мини-семинар, выяснив, что сахар является одним из наиболее энергоемких продуктов и быстрее всего восстанавливает энергетические ресурсы организма. Работая, мы периодически отправляли в рот горсти сахара, для быстрого восстановления сил. Заканчивая трудиться, я медленно брел домой, заходил в столовую, ужинал, приходил и вырубался, чтобы утром опять вернуться к мешкам.
Шел третий день трудового подвига. Машины следовали непрерывным потоком, не оставляя нам времени даже на перекуры. По приблизительным подсчетам в тот день на мои студенческие плечи пришлось порядка сорока пяти тонн сахара – девятьсот пятидесятикилограммовых мешков. Путь домой, от старой лестницы до Нестеровныного дома, при самой неторопливой ходьбе занимавший не более получаса, я «одолел» за полтора. Не находя сил даже на столовую, я купил по дороге несколько бутылок пива, в надежде, что его калории хоть как-то восстановят мои силы, но, добравшись до постели, мгновенно уснул.
Все-таки мы справились со всем объемом сахара в срок. Правда, получить заработанные деньги оказалось труднее, чем их заработать. Протянув пару недель, Горторг Таганрога заплатил нам положенное, правда, не обещанные двести пятьдесят на брата, а рублей по сто восемьдесят. Что поделаешь – студента обидит каждый.
Глава 33. Новый восьмидесятый
Приближался восьмидесятый год, отметившийся важными вехами в моей жизни, год моего становления отцом, год моего окончания института и год начала продолжительной трудовой деятельности. В наступающем восьмидесятом мне предстояло написать и защитить диплом, поменять место жительства и приступить к главному периоду в жизни каждого человека – периоду созидательному.
Но все это будет потом, а пока предстоял Новый Год. Домой я ехать не собирался. Что меня ждало там? Жена на последнем месяце беременности, праздничное застолье в тесном семейном кругу густонаселенной квартирки. Возможно, мешали и другие причины, например приближающаяся заключительная сессия – уже не помню, но я остался в Таганроге.
В отличие от меня остальные обитатели нашего жилья разъехались по домам и, для того чтобы не встретить излюбленный народный праздник в гордом одиночестве, утром тридцать первого я подался в общежитие. Место новогоднего застолья я нашел практически мгновенно, комната Вовочки Заворотнева с радостью распахнула передо мной гостеприимные двери. Оговорив все формальности предстоявшего застолья, мы попрощались до вечера.
Покидая общагу я заглянул в комнату Войкина, учившегося на нашем или параллельном курсе. Откуда я был с ним знаком, уже не помню, да это и не суть важно, главное, что Войкин мне оставался должен бутылку шампанского, которую проспорил накануне и сегодня подворачивался уникальный повод рассчитаться по долгам. Войкин оказался не рад моему визиту, впрочем, судя по его измятому виду и специфическому запаху перегара, его и жизнь мало радовала в этот момент. В общем, о шампанском к праздничному столу мне пришлось позаботиться самостоятельно.
К назначенному сроку я усаживался за новогодний стол. Широкий, раздвинутый стол, хотя и не блистал кулинарными изысками, но для студенческой пирушки выглядел очень богато. Следует учитывать, что большинство студентов к праздникам получали посылки из дома, стол оказался буквально завален домашней едой.
Шумно провожая год уходящий, время от времени мы покидали застолье и спускались в фойе общежития, принимая участие в традиционной дискотеке. Активные упражнения поднимали настроение и не дозволяли алкоголю излишне овладевать нашим разумом. Так мы добрались до полуночи.
Звон курантов с дружным неистовством поддержанный звоном наполненных игристым напитком стаканами и громогласным ура ознаменовал наступление Нового Года. Мы, как были со стаканами в руках, вывалились из своей норы. В шумном коридоре собиралось население всех комнат. Под восторженные крики, выстрелы хлопушек и искры бенгальских огней мы целовались с кем попало, подставляли стаканы под струи шампанского, предаваясь синергии всеобщего ликования. Когда восторги первых минут Нового Года слегка поутихли, все разбрелись по своим кельям продолжать отмечать праздник.
Через час-полтора участники застолья вновь спустились в фойе. Предаваясь веселому волшебству новогодней ночи, я охотно отзывался на ангажементы девчонок, да и сам подумывал пригласить кого-то, пока неожиданно не оказался ангажирован…. пьяным Войкиным. Нет, он не звал меня танцевать, а неловкой походкой повел в конец коридора.
– Пойдем, хочу рассчитаться с долгом, – буркнул он заплетающимся голосом.
Подойдя к открытой кубовой, комнаты для постирушек кажется, на полголовы ниже ростом, но коренастый Войкин пропустил меня вперед. Ничего, не подозревая, я сделал пару шагов, прежде чем почувствовал, как на моем горле стальными тисками смыкаются его руки. Мгновенно сконцентрировавшись, я схватил Войкина за кисти рук и в развороте слившихся тел, вложив в силу удара всю массу своего «припечатал» обидчика к стене. Войкин крякнул и, уставившись на меня удивленным немигающим взглядом, начал медленно оседать на кафель кубовой.
Полагая, что на этом разговор окончен, разворачиваясь к двери, я вдруг почувствовал, как тот клещом вцепился в рукав моего пиджака….
Праздничное настроение исчезло, как не бывало. Я поднимался в комнату Заворотнева пытаясь оценить степень ущерба, причиненного этим уродом моему костюму. Я глубоко сожалел, что вместо того, чтобы добить поверженного противника, попытался выдернуть из его цепких клешней рукав пиджака и вот теперь тот, оторванный по шву, безжизненно болтался на «нескольких нитках».
Пытаясь выяснить, кто столь вероломным образом посягнул на неприкосновенность праздничного гостя, хозяева комнаты устроили мне допрос с пристрастием, но я молчал, во избежание возможных неприятностей в общаге. Да и Войкин, по моему мнению, получил достаточно адекватный ответ на свою глупость. В общем «накатив на посошок», еще раз поздравив всех с наступившим, я покинул гостеприимную компанию.
Пугая на обратном пути редких прохожих своими искренними поздравлениями, я добрался до дома и, не включая телевизора, отошел ко сну. К вечеру появился Цатуров. Степенно доставая из сумки домашнюю провизию и выпивку, он готовил праздничное застолье.
Жизнь снова обретала краски…
Глава 34. Дипломный проект
Вначале восьмидесятого мы фактически перестали существовать как студенты. Все необходимые экзамены, подтверждающие качество знаний сданы, в том числе государственные и нам предстояло заняться дипломным проектом. Наш статус менялся – перестав именоваться студентами, мы становились дипломниками.
В феврале мне назначили тему дипломного проекта, его руководителя и определены мои дальнейшие шаги, все это называлось работой над дипломным проектом.
Темой диплома, оказался: «Управляемый радиолокационный отражатель». На закат брежневской эпохи пришлись годы разгара «холодной войны». Вооружений, в том числе и самых современных – немерено, бей врага – не хочу, и очередной задачей гонки вооружений выступила актуальность научиться прятаться от средств обнаружения противника.
Американцы подняли в воздух свой первый самолет-невидимку F117, а мы с моим руководителем им в ответ приступили к работе над отражающей поверхностью, способной отклонять луч радара в сторону от его приемника и, тем самым теоретически превращать цель в невидимку.
Руководителем моего проекта оказался молодой кандидат технических наук, а означенная тема, возможно коррелировала с темой его диссертации. С высокой степенью вероятности звали его Валерий Васильевич Петренко, иначе, откуда тогда я знаю эту фамилию.
Согласно совместной договоренности, практической реализацией нашего взаимовыгодного сотрудничества, считалось, что он предоставляет мне теоретическую часть, являющуюся основным материалом пояснительной записки к дипломному проекту, а я в свою очередь:
– просчитываю и строю диаграммы и графики, согласно формуле, предоставленной в теоретической части;
– создаю рабочий макет установки;
– ставлю эксперимент – снимаю характеристики с работающего макета;
– строю графики по реальным данным, полученным в ходе эксперимента;
– оформляю все это в виде дипломного проекта и защищаю его.
На все про все мне выделялось четыре-пять месяцев. Прекрасно понимая, что на этот раз ограничиться формальным подходом не удастся, я приступил к работе.
Теория
Теоретическая часть выглядела «мутной» и абсолютно непонятной, напоминавшей несколько глав из книжки под названием «Электродинамика и распространение радиоволн». Центральную ее часть представляла четырехэтажная формула, длиной на ширину страницы печатного листа. В мои обязанности входило просчитать ее и построить по расчетным данным диаграмму, призванную показать гипотетические изменения направления отраженного луча, в зависимости от изменений параметров отражаемой поверхности.
Наиболее рациональным решением задачи напрашивался вариант запрограммировать формулу и просчитать ее на институтской ЭВМ, но зачет по вычислительной технике сдавался года два назад, а так как я и на момент сдачи не знал, как это делается на примере менее сложной задачи, то программирование этой выходило за рамки возможного. Сжатые сроки сокращали вариативность решений, и я пришел к выводу, что просчитать формулу на обычном калькуляторе получится гораздо быстрее.
Через две недели закончив с расчетами и, построив по полученным данным диаграммы, я с удивлением обнаружил, что вопреки ожидаемым результатам никаких отклонений не произошло. Промучившись пару дней над проверками, внутренне отрицая возможную ошибку руководителя и, убедившись, что полученные результаты все-таки верны, я отправился к Петренко.
Первое, что он сделал, это поднял меня на смех, дескать, яйца курицу не учат, а мне следовало в назначенное время, не пиво жрать, а учиться программировать на БЭСМ-4, чтобы накануне окончания института не считать на калькуляторе – еще бы счеты в руки взял! Однако, понимая что отступать мне не куда, я сумел доказать свою правоту, тем более что сделать это не составило огромного труда, слишком очевидно просматривалась ошибка.
Спустя несколько дней он предоставил мне новую редакцию формулы, а еще через неделю кривая диаграммы отклонилась при расчетах в нужную сторону.
Эксперимент
Не стану подробно останавливаться на макете, это могло представлять интерес только американским спецслужбам, да и то сорокалетней давности. Вкратце он представлял собой плазменную поверхность с переменными параметрами плазмы. Реализовывалась последняя при помощи полутора десятков газоразрядных трубок. Побочным эффектом работы макета являлось мощное высокочастотное излучение, непонятным образом влиявшее на организм, я например, после дипломного проекта лет пятнадцать не мог появляться на солнце без солнцезащитных очков, болели глаза.
Для проведения эксперимента, в лаборатории кафедры АФУ мне приходилось выбирать окна – промежутки в занятиях, когда в помещении отсутствовали посторонние. Да и сам макет не предполагал долгого включения, поскольку за счет высокой температуры его раскаляющихся компонентов, вскоре после включения он начинал дымиться. Тем не менее, все параметры удалось снять, на чем экспериментальная часть успешно завершилась.
Весна перевалила через среднюю отметку. Все необходимые работы по теоретической и практической части закончились и остальная работа над проектом, заключалась в обработке данных и документальном его оформлении. До защиты оставалось месяца два, торопиться не куда…
Защита
Днями мы отдыхали, загорали на море, посещали Оклахому, короче занимались обычным времяпровождением, а вечером я потихоньку корпел над пояснительной запиской. В институте практически не появлялся, за исключением редких консультаций с руководителем. Требования к оформлению проекта не позволяли расслабляться, все: чертежи, схемы, графики, таблицы, да и сама записка – объемом в сто пятьдесят страниц рукописного текста выполнялись с учетом ГОСТов, так называемых государственных стандартов.
Кроме того, при оформлении записки следовало указывать ГОСТы на все компоненты, используемые при изготовлении макета. В этом случае мы двигались по проторенному пути, «натоптанному» еще при работе над курсовыми проектами. Во избежание необходимости днями напролет рыться в библиотеке мы присваивали им столь необходимые ГОСТы, списывая их со всех окружающих предметов. В ход шли спичечные коробки, сигареты, пачки от пельменей и многое другое. Так, например, по настоящий момент помнится ГОСТ 1938-73 («чай грузинский, черный, байховый, 1 сорт»).
К концу мая работа над пояснительной запиской подошла к завершению. Оставалось получить рецензию руководителя и можно отправляться на защиту, правда еще требовалось подготовить графический материал, но эта часть работы как всегда откладывалась на последний момент.
Записавшись к защите, на середину июня, я попытался отыскать Петренко, но тот как сквозь землю провалился. Время шло, преподаватель не находился, перестраховываясь, я начал подумывать о переносе защиты.
К середине июня, наконец, удалось отловить пропавшего и, всучив ему пояснительную записку, я принялся ожидать рецензии. Практически ежедневно тревожил его по этому поводу, но записки он мне не предоставлял. Обезоруженный, я и сам не мог без последней ни подготовить плакаты к защите, ни подготовиться к ней сам. Но сюрпризы на этом не закончились – дня за три до намеченной даты он снова исчез. Моего руководителя не находилось ни дома, ни на кафедре, телефон его не отвечал. Мне ничего не оставалось делать, как снова податься в деканат.
Состояние напряженности зашкаливало, по вечерам мы снимали стресс традиционным способом, а потом шли на море купаться, принимая «лунный» загар. За три дня до последней назначенной даты, записка с рецензией руководителя практики, все-таки оказалась у меня на руках. Последний плакат я рисовал тушью на листе ватмана под утро, за четыре часа до защиты.
Проведя свой привычный ритуал, после бессонной ночи, с чаем и сигаретами, восходом у моря, крысиной возней, купанием и прогулкой, я отправился ставить точку на процессе пятилетнего обучения.
По многолетней привычке, защищался первым. Поздоровавшись с членами комиссии, принялся развешивать на доске и стендах плакаты, призванные иллюстрировать мой доклад. В центре этой галереи я поместил плакат со знаменитой формулой, на которой я уже «собаку съел» и знал, благодаря какой переменной будет отклоняться пик диаграммы направленности.
Защита прошла спокойно и буднично. Сложная для неискушенного стороннего наблюдателя тема, не мотивировала членов комиссии на генерацию дополнительных вопросов. Только один пожилой член комиссии, попытался выступить в роли оппонента, но я умело связал ответы на его вопросы с формулой, авторитетный вид которой, мгновенно отбивал желание дальнейших расспросов.
Через полчаса после начала защиты, я покинул душную, не смотря на ранний час, аудиторию и вместе с робким чувством удовлетворения оказался на улице. Пространство в глубине души постепенно заполняла какая-то бездонная пустота.
Несколько дней спустя мы с Женькой Цатуровым провели прощальное турне по Богудонии, закончившееся в кафе студенческой столовой. Впрочем, об этом я уже писал…
Вот и все
Семь лет назад я оказался по делам в Ростове. Управившись c ними в первой половине дня, слонялся по городу, не зная как убить время до вечера, автобус домой отправлялся в 21-00. Не возлагая на свои попытки особых надежд, я подал в Горсправку заявку на поиск телефона Евгения Цатурова. Через час мне выдали несколько номеров с подходящими фамилиями.
Позвонив по первому из них, я услышал женский голос. На мой вопрос:
– Можно ли мне услышать Евгения Анатольевича? – голос с удивлением ответил, что он давно здесь не живет, но в данный момент чисто случайно у нее оказался. Я набрал квартиру его родителей, нет ничего странного, что мужик в сорок семь лет не живет с матерью и отцом, но в тот момент он оказался у телефона видимо для того, чтобы нарваться на мой звонок.
Через несколько секунд, услышав в трубке его «Алло», я спросил, не хочет ли он попить пивка двадцать лет спустя. Чувствуя, по молчанию, что Женька не понимает, кто на другом конце провода, я представился….
Полчаса спустя мы уже обнимались на автовокзале. Нам предстояла прогулка по Дону, вверх по течению, на каком-то речном трамвайчике с кафе-баром на борту. Под водочку с нехитрой закуской, мы рассказывали друг другу о прожитых годах, вспоминали прошлое. Женька поведал мне о том, что Бога стал большим начальником, а Витя Синегубов «пробился» по линии МВД. Даже построили планы на ближайшие два года, чтобы отметить предстоящее двадцатипятилетие, с этой целью решили разыскать Вову Суторму и Петра Иваныча. Правда, реализовать их так и не удалось, опять затянули дела, иллюзорные представления о ценностях. Закончив вечеринку пивом в парке в центре города, он проводил меня на автобус.
Потом мы с Цатуровым встречались еще пару раз, но встречи эти проходили в суете. Как правило, в Ростове я оказывался не один и взаимного общения достичь не удавалось.
Года два тому назад я как-то плотно «завяз» в социальных сетях, в которых и нашел несколько «заплутавшихся» однокурсников, практически все они, встречаются на страницах этой книги. С помощью «Моего Мира», я встретил Витю Якина, он же Пикассо, Леню Шугарова, обнаружил Васю Ахтырского в Молдове, пытаюсь «вычислить» Графа. «Одноклассники» подарили мне контакт с Вовой Кешабяном, он сейчас живет в своей родной Абхазии и работает при миссии ООН. Там же мы общаемся с Тофиком Юсуфовым, учившимся в одной группе с Петром Иванычем, и Геной Могилевским, но о них более подробно в моей следующей книге. Больших усилий мне стоило «затянуть» туда Вову Заворотнева. «Вконтакте», отыскался Анатолий Лазарев, который в институте все время держался особняком. Единственный круг его общения составляли девочка из нашей группы, с которой они, в конечном итоге, поженились и гитара. С гитарой он на фото и сейчас.
Эта же социалка дала мне и контакт с Забориным, причем произошел он очень интересным, даже странным до мистического образом. Это случилось в середине января, сильное обледенение рвало провода на улице. Весь день из-за аварии у поставщика услуги, я не мог попасть в интернет, поэтому сидел и писал одну из глав, посвященную в частности Заборину. Вечером, когда обрыв был устранен, я принялся читать почту. Перейдя по ссылкам, споткнулся о сообщение на своей странице «Вконтакте» от Анастасии Забориной:
– Заборин Николай просит вас перезвонить ему, номер 9ХХ-ХХХ-ХХ-Х2.
Это первый контакт за 30 лет!
К сожалению ни одна социальная сеть не имеет данных ни о Вове Суторме, ни о Петре Иваныче – вот бы с кем хотелось пообщаться.
10 июля на площади Ленина в Таганроге, у первого общежития, состоится встреча выпускников радиотехнического факультета восьмидесятого года выпуска. Если не подведет здоровье, то обязательно поеду на встречу с прошлым. Обязались появиться Вова Кешабян, Вова Заворотнев, Тофик Юсуфов и многие другие герои этой книги. Сегодня позвонил Тофику, он сообщил, что из Молдовы приедет Вася Ахтырский, тот самый любитель коней и друг пограничников. С собой захвачу несколько десятков копий этой книги, думаю, будет, кому подарить.
P.S.
Сегодня практически весь день сидел и редактировал этот материал, приводил книгу в конечный вид, в тот вид, который все это время находился перед вашими глазами. К вечеру в правом, нижнем углу экрана, замелькал значок нового письма в почтовом ящике. Открыв его, я долго сидел и думал. Книга еще не вышла в свет в полном, пригодном для чтения виде, а только фрагментарно на сайте, а уже интересна, а главное нужна людям.
Привожу это письмо полностью, без купюр и комментариев, оно пришло со страницы «Контакты» моего сайта
Ваше имя: Хабаров Владимир
Email: ……._......@ukr.net
Сайт: http://
Сообщение: Прочитал все с огромным удовольствием, все всплыло в памяти, как в те годы. Спасибо за правдивые описания, во всем с Вами абсолютно согласен, пережил все те же ощущения. Я учился на год позже, с 1976 по 1981, група Р-46. Заканчивал вместе с Женей Цатуровым. К сожалению живу далеко, в Таган выбирался лишь один раз в 1990 году.
Эпилог
Поезд тихонько отошел от платформы Пятигорского вокзала, и я набрал Вову Заворотнева, собиравшегося присоединиться ко мне в Минеральных Водах. Я с интересом разглядывал сидевшую напротив шестнадцатилетнюю девушку, впервые ехавшую, без родителей к родственникам в Гомель и думал о том, что же меня ждет через шестьсот километров пути.
Следовали мы с Вовой в Таганрог на встречу выпускников Радиотехнического факультета восьмидесятого года выпуска, родного Альма-матер – Таганрогского радиотехнического института. Полгода назад я уже имел аналогичный опыт общения с прошлым, когда встречались выпускники класса на тридцатипятилетний юбилей окончания школы. Сейчас настораживало ожидание чего-то неопределенного, мы направлялись в город, где прошли лучшие годы нашей жизни, город в котором практически не появлялись тридцать лет.
Дорога до Минеральных Вод коротка и уже через сорок минут мы с Вовой оживленно разговаривали на платформе вокзала. Не смотря на то, что последний раз виделись в феврале, темы для разговоров находились.
***
В апреле месяце, дописывая книгу, я ковырялся в интернете и случайно наткнулся на сайт выпускников института, где и нашел приглашение на июльскую встречу. Кстати только, сейчас, уточнил – и инициатор встречи, которого, на ней не оказалось и я, посетили сайт в один день, что это? Возможно судьба.
Связался с Вовой Заворотневым, Тофиком Юсуфовым, Вовой Кешабяном и Геной Могилевским, как и я, разумеется, не подозревавшими о встрече. Заручившись их намерениями, я предпринял попытки найти друзей через социальные сети, свой сайт и другие средства коммуникаций.
С Заворотневым, Тофиком и Геной мы встречались и раньше, правда, не так часто как хотелось бы. В начале восьмидесятых, после окончания института, мы разными путями, оказались на РАТАН-600, крупнейшем в то время радиотелескопе в мире. Тофик и Гена по распределению института через академию наук СССР, я же был откомандирован туда через СКУПМР «Каскад» (позднее «Контур»). Спустя год или полтора, случайно встретив Вову на автовокзале Черкесска, в то время он работал на заводе в Медногорске, я перетащил на РАТАН и его.
В восемьдесят четвертом, желание покончить с кочевой жизнью, вернуло меня в Пятигорск и пути наши вновь разошлись. Встречи носили чисто случайный характер, а дальше, когда начавшаяся перестройка переросла в перманентные, непрерывно чередующиеся кризисы, революции и прочие социальные потрясения, на время мы вовсе потеряли друг друга из виду.
Заворотнев после «Каскада» долгое время работал на железной дороге в нашем родном Прохладном. Довелось ему принять участие и в восстановлении Чечни, потом, столкнувшись с деструктивными процессами в руководстве, ушел на завод, где работает и по настоящий момент.
Гена после РАТАНа занимался коммерцией, затем попал в систему Энергетики. Тогда в девяностых мы встречались с ним несколько раз. В моей памяти даже сохранились фрагменты встречи у него дома, маленький ребенок, дверца в комнату, как в «салуне» и ушастая спаниель, вот и все, что у меня от нее осталось. Впоследствии, восстанавливая события, мы уточнили – это случилось при моем возвращении из Харькова в девяносто пятом.
В девяносто седьмом, оказавшись в Ростове на ярмарке по тематике своего бизнеса, я снова его нашел, и закончилась встреча в кафе недалеко от места его работы. С тех пор мы не виделись, хотя много лет время от времени я продолжал попытки восстановить с Геной контакты. И только в ноябре прошлого года встретил его на сайте одноклассников. Сейчас он адвокат Ростовской коллегии адвокатов.
Вову Кешабяна нашел зимой этого года, опять же через одноклассников. Живет у себя на родине в Гаграх. Долгое время работал при миссии ООН, сначала в Косово, потом у себя в Абхазии.
Тофик после РАТАНа, осел в Черкесске и занимается бизнесом. Некоторое время мы не имели с ним никаких контактов, но с начала двухтысячных, регулярно – редко встречаемся на караванных путях торговли.
Приглашал в Таганрог-2010 я и многих других, но по разным причинам они приехать не смогли. Пикасо – сослался на нехватку времени, Коле Заборину – далеко ехать. Лев Гордиенко, тоже нашел причину. Все-таки нашедшийся, благодаря моей книге, буквально за десять дней до встречи, Вова Суторма должен был присутствовать на свадьбе своей племянницы, дата которой случайно совпала с датой события.
Жалко, что многие не приехали, потому что, энергетический обмен, коснувшийся всех присутствовавших на встрече, стоит действительно многого. Позитивная энергия, излучаемая каждым из выпускников, переплетаясь отдельными гармониками, вступала в резонанс, многократно увеличивая амплитуду энергии каждого участника. Эта последняя фраза, «мутноватая» для обывательского слуха, будет понятна каждому, кто учился на радиотехническом факультете. Но я отвлекся от последовательности повествования.
***
Мне не удалось сомкнуть глаз на протяжении всей ночи, может, это оказалось следствием того, что я уже давно не делал попыток заснуть в поезде, тем более в таком душном вагоне, может, волновала предстоящая встреча.
На перроне вокзала Таганрог-1, хотя часы и показывали пять утра, оставалось сумеречно. По небу ползли черные тучи, пару часов назад оставившие на земле большие лужи. Все предвещало прохладный ветреный день, однако в последствие эти ожидания не оправдались.
Дождавшись первого трамвая, мы с Вовой направились к институту. Главное впечатление от увиденного по дороге – город практически не изменился, даже несколько состарился. И только деревья, особенно в центре, поднялись значительно выше, хотя многим из них, исчезнувшим с земли, явно не повезло.
Не коснулись изменения и внешнего облика корпусов института, а о времени, в котором мы находимся в настоящий момент, говорили только пластиковые двери корпуса «Г», да густо облепленные кондиционерами стены.
В город своей юности я направлялся с огромным желанием посетить Багудонию, и запечатлеть изображение мест, с которыми так много связано в молодости. Однако в попытке проникнуть в переулок, проходивший мимо дома, где обитал Граф, и ведущий в конечном итоге к дому Нестеровны, откуда открывался великолепный вид на залив, мы столкнулись с непреодолимым препятствием….
Как и город, Богудония сохранила облик тридцатилетней давности: те же кривые улочки, те же сгрудившиеся домики. Кое-где уже отстроены новые, но от нее прежней отличало лишь наличие практически у каждого дома, новеньких и не очень автомобилей, в основном иномарок.
Понятно, из-за скученности территории, дворов на Богудонии нет, поэтому фрагмент переулка перед домом – это единственное место, где можно оставить на ночь автомобиль. И каждый из них снабжался одним или несколькими «противоугонными устройствами» – собакой, которую хозяева выгоняют на ночь, на улицу охранять машину. Эта неприветливая свора тут же усмотрела в нашем лице потенциальных злоумышленников.
Вова сразу предположил, что они нас не пустят, но во мне боролись противоречивые чувства. К желанию получить уникальные фото, добавилось нежелание знакомства с собаками, которых я не люблю с детства, да и они, честно говоря, частенько отвечают мне взаимностью. Предприняв аналогичную попытку проникнуть в другой переулок, с тем же результатом, мы покинули Богудонию.
По дороге, ведущей мимо Никольской церкви, с единственным сохранившимся в Таганроге фрагментом старинной брусчатки, я остановился и с ностальгическими воспоминаниями сфотографировал Оклахому, точнее место, где она, когда то радовала студентов.
Как в последствие объяснил Гена Могилевский – нет, не только Оклахомы, нет уже и пивзавода (построенного в середине XIX столетия), нет и самого Таганрогского пива, о котором написано так много строк. Эту новость я воспринял с огорчением, поскольку, не употребляя этого напитка уже больше года, ни глотка после инфаркта, я ехал с мыслью позволить себе выпить бокал таганрогского пива.
Несостоятельной оказалась и надежда попробовать знаменитой таганрогской воды, опять же Гена поведал, что с приходом в город цивилизации, ее пьют только отфильтрованной. В подтверждение его слов, я увидел как в магазине на Октябрьской площади (бывший «Котельщик»), куда мы отправились, чтобы прикупить минералки, водопроводная вода, минуя систему фильтров, продается по рублю за литр.
Задержавшись на некоторое время у корпуса «И» института, на месте которого, в котловане, тридцать с лишним лет назад стройотрядовцами рубили отбойными молотками сваи, выравнивая их по высоте, и ставили опалубку под фундамент, мы переместились к памятнику Петру I. Отметившись у «Пети», как мы называли это местечко в далекие студенческие годы, понаблюдав за работой портальных кранов, мы с Вовой отправились на место встречи – к памятнику Ленина на Октябрьской площади.
У появившихся слишком рано «ветеранов», само по себе напрашивалось желание «прошвырнуться» по улице Ленина, ныне Петровской. Во внешнем облике общей захирелости, некогда оживленного «Бродвея», вырисовывались прежние воспоминания. Не находили знакомых кинотеатров «Смена» и «Рот Фронт», один лишь «Комсомолец» зиял пустыми глазницами окон. Много чего исчезло с улицы нашей юности. Даже магазин «Сувениры», в котором работала Ленка, разбился на несколько бутиков. Убив еще некоторое количество времени и слегка утомившись, мы решили вернуться к месту встречи и ждать.
Наконец ответил телефон Тофика, появившегося в Таганроге еще вчера. Голос по телефону красноречиво говорил о том, что количество спиртного, как потом выяснилось – шампанского, выпитого с крупного телосложения Юрой Афанасьевым, несколько превысило потенциальные возможности щуплого Тофика, следовательно, появился он на месте встречи довольно поздно.
Следующим после нас на площадь подошел Вова Кешабян. Вместо прежнего, сохранившегося в памяти худощавого парня, к нам подходил солидный, умудренный возрастом мужчина, с легко узнаваемыми «Кешиными» чертами лица, живыми веселыми глазами и полной оптимизма улыбкой. Не успели мы с ним толком поговорить, как начали подтягиваться остальные.
Кто-то узнавался сразу, кто-то нет. Запомнилась встреча с Валерой Ляговым, с ним мы на пятом курсе год прожили у Нестеровны на квартире, однако когда я писал книгу, это обстоятельство полностью стерлось в моей памяти. Валера мои тебе извинения. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, и образы тридцатилетней давности стали выбираться из «запасников» подсознания.
Практически не изменился Вася Ахтырский, тот самый, с кем ловили птицу в совхозе «Прогресс» перед первым курсом и наслаждались лошадиным сексом. Тот самый Вася, который спустя три года боксировал накануне дня конституции в Семикаракорском районе. Сейчас он живет в Молдове.
Не изменился и Игорь Котенко, от него я с радостью узнал, что жив его отец Александр Иванович, бывший у нас куратором на военной кафедре и оставивший в моей памяти самые светлые воспоминания. Мы с ним часто встречались уже после сдачи государственного экзамена по военке, и он всегда участливо интересовался моими делами. Передал ему через Игоря привет, может, вспомнит. Сам же Котенко младший живет в Таганроге и работает в порту.
Появился Гена Могилевский – сухощавый, подтянутый, он практически не изменился за те 13 лет, которые мы с ним не виделись, даже, по-моему, немного похудел, вот только профессия наложила отпечаток на его манеру разговора. На первый взгляд излишне культурная, для данного случая, она выдавала в нем адвоката. Безусловно, это не мешало общению, однако бросалась в глаза. А может так и должно, быть, просто, мы огрубели? Но, скорее всего, вызвано подсознательным желанием казаться похожими на нас тех, прежних, какими мы выглядели тогда, тридцать с лишним лет назад – молодыми, бесшабашными и разбитными.
Подъехали ростовчане, среди них в памяти сразу восстановились лица Димы Юдина и Саши Занудько. Народ прибывал, хотя местных кроме Гены практически не было. Взявшись за телефоны, некоторых удалось вызвонить. К полудню на площади собралось человек сорок – сорок пять.
Саша Соколов оказался неплохим организатором. Предложив пройти и сфотографироваться у корпуса «А», он дал команду определяться, кто поедет на неофициальную часть мероприятия – турбазу на Павло-Очаковской косе, что находится примерно напротив Таганрога, но на противоположном берегу залива. Ехать на косу собирались не все, в основном отказниками оказались местные, мотивируя конфликтом с их планами. Только Гена ненадолго отлучившись, смог «разрулить» дела и к нашей с Вовой радости, вырваться на косу.
Закончив фото-сессию у корпуса «А», определившись с организаторами в наших потребностях и попрощавшись с остающимися, на восьми автомобилях мы отправились в сторону пункта назначения. Я, Заворотнев и Кешабян оказались в Nissan-е Могилевского. На всякий случай перед отъездом Гена узнал дорогу. Ему предложили ехать за одной из машин, сидящий за рулем которой знал, как проехать к косе, однако когда мы выехали за пределы города, Гена начал нервничать. Наш ведущий пристроился в хвост колонне и шел с ее скоростью, недолго раздумывая, со словами:
– Нет, я так ехать не могу, – Гена пошел на обгон.
Дорога до косы составляла километров сто пятьдесят, минуя Ростов-на-Дону и Азов, но благодаря японскому автопрому и мастерству водителя мы через полтора часа оказались на месте, остановившись только раз, на какой-то заправке, чтобы узнать, не проскочили ли нужный поворот. Длину пути сокращали воспоминания. Некоторые для меня оказались откровением, например, я впервые узнал, что Заворотнев был дружком на свадьбе у Гены. Рассказывал о себе и Вова Кешабян, показывал фотографии….
***
Вывалившись из Nissan-а, в сорокоградусную жару мы, наконец, оценили преимущества кондиционера. Турбаза «Взморье» представляла собой с десяток коттеджей, построенных еще в советские времена и расположенных вдоль длинной аллеи из тополей. Слегка обветшавшие снаружи домики, оказались вполне аккуратными и уютными внутри, с новой мебелью и, что наиболее актуально в такую жару – холодильниками. Правда, внутри я находился всего несколько часов во время непродолжительного сна. Заканчивалась аллея в нескольких метрах у кромки воды. Чуть правее, метрах в пятнадцати-двадцати от берега расположился длинный навес, защищавший от солнца и такой же длинный стол, со скамьями, оказавшийся ареной последующих событий.
Саша Соколов с помощниками отправился готовить уху, а мы занялись приготовлением стола. Шашлык предложили оставить на следующий день. К нарезанной, привезенной с собой закуске, добавилось несколько подносов с рыбой горячего копчения и два ведра солений, застолье началось. Чуть позже на столе появилась уха – настоящая казацкая уха, такую я ел впервые в жизни.
Вообще первоначально Саша объяснил, в чем различие ухи и супа из рыбы, а потом, проведя определенный ритуал, рыбный суп, в статусе ухи, появился перед каждым из присутствующих. На десерт предложили вареных раков.
Время перестало существовать. Мы ели, поднимали тосты, разговаривали, время от времени, погружаясь в теплую, воду мелководного залива, продолжая разговаривать и там, далее повторялось все снова и снова. Незаметно стемнело, но общение продолжалось. Говорили обо всем, вспоминали институт, о себе, как прожили эти годы. Вспоминали тех, кого с нами нет.
Тридцать лет срок большой, по сути это целая жизнь. Еще по дороге в Таганрог вызывало опасение, что среди присутствовавших может проявиться «клановость», то есть доминировать будет общение одногруппников, однако ничего подобного не произошло – все мы считались выпускниками Радиотехнического факультета. Поэтому никаких психологических барьеров в общении не возникало.
Побродив некоторое время по ночному лагерю, я полностью потерялся во времени, все-таки это была уже вторая бессонная ночь. Выпив чая в уже закрывавшемся кафе, я как мотылек побрел на свет. Вновь очутившись за столом под навесом, я оказался в компании нескольких человек – самых крепких. Разошлись мы ближе к утру.
Утро началось с купания. Вова Заворотнев раздобыл две бутылки ледяного пива, а Гена поставил ностальгическую музыку, на которую тут же появились Вася Ахтырский и Валера Лягов. Начинался новый круг. После очередного «заплыва», занялись приготовлением завтрака. Саша Соколов отправился варить уху, Гена взявшись за топор, принялся рубить дрова для шашлыка – неофициальная часть встречи продолжалась.
Уха и шашлык поспели одновременно. Произносимые тосты изменили свою тематику и оттенки. Если вчера мы пили в основном за нас, за наше совместное прошлое и в лучшем случае за настоящее, то сейчас их поднимали за наше будущее, за то, чтобы собраться снова через пять лет. Причем Вова Кешабян настоятельно предлагал, чтобы эта встреча произошла именно у него дома, в Гаграх.
В очередной раз, пребывая в воде, мы заметили машущего с берега Гену, сразу стало понятно – лимит времени, выделенный в его тесном графике, заканчивался, пора возвращаться. На обратном пути к нам примкнул Тофик. С ним и Заворотневым мы вышли недалеко от железнодорожного вокзала Ростова, попрощавшись с Геной и Кешабяном, следовавшим дальше в Таганрог. Через полчаса я уже расставался и с ними, занявшими очередь за билетами в кассах.
Мне же предстояло найти прохладное место, чтобы спрятаться от жары, было сорок с лишним градусов в тени. Обосновавшись в кафе с кондиционером у автовокзала, я позвонил Жене Цатурову. С ним мы и провели остаток дня.
Из-за проблемы с билетами, уехать у меня получилось только пять утра, следующего дня.
Отзывы
Первый отзыв я прочел еще, когда дописывал последние страницы и формировал все «до кучи», он и вошел в последние строки первой редакции книги. Было неожиданно и очень приятно.
Когда я корпел над книгой, жена, видимо ревнуя меня к компьютеру, а может к воспоминаниям о прошлом, частенько задавала мне вопрос:
– Зачем тебе это нужно?
Тогда, увлеченный процессом жизнеописания, я считал, что пишу только для себя, кайфуя от энергетики молодых лет, от теплых чувств вызванных воспоминаниями. Однако когда я начал получать отзывы, стало ясно, что нужно это не только мне.
Первый поступил от Пикассо. Привожу его дословно без купюр. Удивило то, что содержимое двух десятков его строк, полностью «вылетело» из моей памяти и когда я описывал день рождения в Ленинграде, напрочь забыл о Вите Иваненко и о том как он встречал жену.
"Привет, книгу почти прочёл. Кстати про Ленинград, Инну звали Иннеса она литовка, День рожденья был у меня и Слюсарева. У Вити Иваненко жена, (Таней звать по моему) должна была приехать в этот день и он должен был её встретить, Посидел немного с нами, костюмчик там галстучек одел, цветочки и поехал, а так как сидел на «разливе», у него под столом тазик с водкой стоял, подумал, что когда приедет, водку всю выпьют. Тогда он заглотал по быстрому бутылки полторы, если я не ошибаюсь и поехал на метро встречать жену. Очнулся ночью в ментовке, на Финляндском вокзале в заблёванной камере, с болью в голове и ещё во многих местах, пришли менты, ещё вломили и сказали, что пока всё не отмоет, отсюда не выйдет. Не знаю, правда, всё это, я с его слов пишу. И представь картину, просыпаюсь утром у девчонок в комнате, потому что меня кто-то трясёт за плечо, открываю глаза, Таня, ... немая сцена. И представь моё состояние, страшное похмелье, а у неё естественно истерика началась. Витя приехал только под вечер, вид - бомж с Финляндского вокзала. По-моему драку с абитурой затеял Валера Михайленко, и кто-то из наших палец в этой драке сломал, бил в абитуриента, а попал в стену и ещё кто-то не помню, всё со стола в окно выбросил, посуду, вилки, ложки, стаканы. Нас тогда выгнать хотели, но студсовет уладил. А как мы завод остановили, когда увольнялись, ну не завод, но два цеха это точно. Мы с Валерой грузчиками работали в самом начале конвейера. Народ там пил исключительно «агдам» и «белое крепкое» в бутылках по 0.8л, и стоило это в районе двух рублей. Мы купили ящик и конвейер «встал». Ну ладно, извини, читал твою книгу и тут в голову «вдарили вспоминания»"
Далее приходили отзывы от однокурсников и абсолютно незнакомых мне людей, в те или иные годы учившихся в ТРТИ. Каким образом они находили книгу или заходили на мой сайт я уже не знаю. Кому-то я сам скидывал ее по электронке, например Тофику Юсуфову и Пикассо, кто-то находил ее сам.
Привожу несколько из них, контактные данные по понятным причинам не указываю:
"Привет! Здесь Алексей. гр Р104.
Добрый день Женя. Я учился в ТРТИ с 1974 по 1977 в гр Р104 105 на РТФ. Недавно был в Таганроге на встречах выпускников. Кстати наши собираются 12 июня. Мы общаемся в чате гр Р104 по СКАЙПУ. Присоединяйся. Пиши …@rambler.ru
Спасибо за книгу!!!!!
 Я как будто снова прожил студенческие годы в ТРТИ."
***
"Добрый день!!!!
Случайно набрел на Ваш сайт и вот второй день перечитываю все главы и не могу оторваться. Я тоже учился в ТРТИ с1985 по 1992 (армия отгрызла пару лет). Все Ваши воспоминания так знакомы мне, ведь я тоже жил в тех же местах, ходил по тем же улицам, пил пиво в тех же пивнушках))). Острое чувство ностальгии не покидает меня при чтении Ваших воспоминаний. У меня сейчас, наверное, как раз тот самый злополучный кризис среднего возраста (мне 42 года), все кажется неудавшимся и бесперспективным, жизнь течет, как попало самотеком. В общем, Ваш сайт как глоток свежего воздуха из тех лет. Спасибо!!!!!!!
 Мой адрес …_viktor@mail.ru"
Владимир Фурса, учился в ТРТИ годом раньше, вместе работали на РАТАНе:
"Привет Ричард-Евгений! Книгу просмотрел — описаны удивительные подробности. Неужели ты все это помнишь до мелких деталей? Аналогичные происшествия и т.д. происходили и в моей студ. жизни. Как прошла встреча?"
Тофик Юсуфов:
"Здравствуй Ричард!
Недавно я был в Пятигорске встретил Женьку Белякова, я думаю ты его знаешь.
Когда будешь ехать на встречу в Таган захвати его, он замечательный парень, короче свой в доску.
Книгу я твою прочитал пока не всю, но она понравилась, пахнет приятной ностальгией.
Спасибо за неё, хоть кто-то вписал в историю маленький кусочек нашей советской, пусть обосранной нынешними дермократами, но всё-таки нашей жизни."
До встречи в славном городе Тагане.
Юрий Дацюк – однокурсник, учился в одной группе с Петром Иванычем и Тофиком, с ними же училась и его жена Таня Соловьева:
"Привет, Евгений! Скачал твою книгу. Жена на третьей минуте расплакалась. Решила ее распечатать и дочитать до конца. Я по диагонали просмотрел. Навеяла воспоминания прошедших лет.
Мы тебе желаем здровья и новых творческих успехов.
Привет Володе Заворотневу. Мы с ним одно время жили в общежитии."
Следующее письмо начиналось с цитаты, вошедшей в отчет о встрече выпускников, который и послужил эпилогом для книги:
"«В апреле месяце, дописывая книгу, я ковырялся в интернете и случайно наткнулся на сайт выпускников института, где и нашел приглашение на июльскую встречу. Кстати только, сейчас, уточнил – и инициатор встречи, которого, на ней не оказалось и я, посетили сайт в один день, что это? Возможно судьба».
Добрый день, Евгений.
Инициатором встречи был Саша Соколов, а я, по его просьбе, выставил объявление на сайте. Честно говоря, я не очень надеялся на результат, т.к. уже года четыре - пять периодически, заходил на этот сайт и не видел какой-то активности наших сокурсников. Да и встреча представлялась мне «чужой» потому, что наша специальность (Р105-Р115) привыкла собираться на год позже. Потом, обнаружив какой резонанс это вызвало, я загорелся встречей. Но тут - судьба. Дочка, благополучно разрешив свои семейные проблемы, попросила нас с женой составить ей компанию и «развеяться». И мы семьею укатили на отдых в Грецию. Как раз во время встречи. Сейчас, читая заметки о встрече, я немного грущу. Сентиментальность - признак старости.
Отдельное спасибо за книгу. Все как вчера. А ведь мы вместе жили у Нестеровны с осени 1976г. по весну 1977г. Помню, что Петина «келья» примыкала к печке и у него было всегда жарко, а мы вчетвером спали в большей прокуренной комнате с крошечной форточкой. Я, как некурящий, пытался бороться с дымом и постоянно открывал форточку и двери, а тот, кто спал возле форточки (кажется это был Цатуров), постоянно ее закрывал. Дядю Колю мы звали «Регрес», потому что считали, что он медленно, но верно деградирует. По пятницам у нас, зачастую, были «разгрузочные вечера». И, когда, однажды, ко мне приехал отец (и как только разыскал?), нам пришлось срочно решать, чей, собственно, день рождения мы празднуем... Как-то весной я встретил Вову Слюсарева и пожаловался ему, что из-за разгульного образа жизни нашей общины я могу завалить сессию. Оказалось, что он тоже недоволен своей квартирой, и мы с ним на несколько месяцев сняли комнатку у другой бабушки недалеко от памятника Петру.
Хорошо помню самобытного Графа. Мы с ним познакомились на абитуре, когда перед началом занятий собирали яблоки в каком-то совхозе. Однажды ночью, хорошенько накушавшись местного плодово-ягодного вина, Граф, который до этого служил в ГСВГ и был водителем ГАЗ-66, без труда завел оставленный в поле Беларусь, посадил всех девчат и парней в прицеп и с ветерком катал по свежевспаханному полю. Потом мы поселились в одной комнате в общежитии. Валера быстро сошелся с пятикурсниками, выучился у них «писать пулю», и, благодаря ему, одним из самых сильных воспоминаний о первом курсе у меня остался образ стола, заваленного «бычками», вокруг которого и днем и ночью сидят картежники.
Кроме «Оклахомы» у жителей 1-го общежития популярностью пользовалась пивная точка «Трамвайчик», которая располагалась недалеко, кажется на ул. Ленина.
Кафешку на набережной точно называли «Рваные паруса». В 2006 г., приехав на встречу после долгого перерыва, я с удивлением и грустью обнаружил, что пассажирского порта больше нет и боевого катера времен ВОВ на пристани, я тоже больше не увижу.
 До сих пор горжусь тем, как я сдавал матанализ. Вел его славный мужичок, имени не помню, но кличка у него была «Зоркий Сокол», из-за, говорят, стеклянного глаза. Поэтому на экзамене все старались сесть именно с этой стороны. И еще у него была привычка во время лекции, когда руки запачканы мелом, подтягивать брюки с помощью локтей и смешных подпрыгивающе-вращательных движений телом. Так вот, этот предмет и его преподаватель были виновниками большой части отчислений студентов после первой сессии. Группы, сдававшие до нас, имели чуть ли не половину двоек. Но сдавать все равно надо. Я честно прочел все его лекции и даже немного из учебника, написал небольшие шпаргалки («медведями» и «бомбами» не пользовался), но все равно понимал, что у меня есть только одна надежда - списать. Во время экзамена незаметно заглядывал в зал, тщательно выбирая место, куда я сяду. Вот замечаю, что последний стол свободен, тут же становлюсь у двери и, после выхода очередной жертвы, врываюсь в аудиторию. Беру билет и, с ужасом, замечаю, что этот последний стол вплотную придвинут к задней стене, возле него нет стула и, вообще, сесть за него невозможно. А преподаватель, улыбаясь, предлагает сесть на единственно свободное место, прямо перед ним. Ну, садиться сюда, - это верная двойка, поэтому иду ва-банк (терять все равно нечего), иду к этому заднему столу, шепотом ругаясь, угрожая, умоляя, сдвигаю два предыдущих стола вместе с их хозяевами и освобождаю для себя примерно 40 см. пространства. Точно помню, что передо мной сидел Шурик Бережной и на коленях у него был целый веер шпор, с которых он пытался списывать. Как он на меня посмотрел... Затем иду в другой конец аудитории, нахожу там свободный стул и нагло втискиваю его в освободившееся пространство, затем втискиваюсь сам. За всем этим с интересом наблюдает преподаватель. Все..., на этом этапе я одержал победу, теперь надо подумать об остальном. Естественно преподаватель все понял и постарается не выпускать меня из виду, но людей в аудитории много, очередь до меня дойдет не скоро, как-нибудь выкручусь. Для начала прочел билеты и попытался хоть что-то вспомнить по теме. Затем, немного успокоился и начал писать на листиках все, что знал по сути вопроса. При этом и я и препод все время исподтишка наблюдали друг за другом. Смотрю, он порывается встать. Ну ладно, приготовлю сюрприз. Исписанные листики художественным беспорядком раскладываю по столу, а один кладу снизу так, чтобы он чуть-чуть выглядывал уголком. В следующую минуту Зоркий Сокол срывается из-за стола и ко мне: - «А что это у Вас за листочек торчит?» - «Вот, пожалуйста, это я начал отвечать второй вопрос, а потом отложил. Сейчас занимаюсь первым вопросом.» Посмотрел с недоверием, но, вроде, успокоился, пошел к себе и занялся своими делами. –«Все, -думаю, - теперь он меня минут пять-десять не будет беспокоить, пора и за работу.» Быстро нахожу нужные шпоры и переписываю. После этого тщательно все прячу и окончательно успокаиваюсь. Теперь-то я - король. Осталась мелочь, разобраться в том, что написал. Дальше, не спеша, читаю и, кое как разбираюсь в написанном. Пройдясь пару раз по материалу, вижу, что с количеством и качеством у меня проблем не будет, но удовлетворит ли это преподавателя? Тем более что я у него на крючке. Наверняка будут дополнительные вопросы, а их мне очень не хотелось бы. Поэтому эти вопросы нужно создать самому!!! Вспоминаю, что одна из формул в учебнике выглядела несколько по-иному. Ага, вот она первая зацепка. Переписываю так, как было в учебнике. Теперь он наверняка спросит, где я брал материал и бывал ли на его лекциях. А я, тут же представлю ему его вариант. Вот молодец, - и на лекции ходит и дополнительный материал почитывает. Далее, в четко построенной логической цепочке доказательства, я убираю одну маленькую, но важную деталь. А когда он спросит: «А почему собственно?...», Я ему, сославшись на взволнованность и рассеянность, быстренько напишу. И он сразу поймет, что я не просто списал, а глубоко понимаю суть вопроса.
Таким образом я подготовил для себя штук пять-шесть маленьких ловушек, которые намеревался с блеском преодолеть. Конечно, если бы преподаватель захотел покопаться в моих знаниях, они бы его весьма разочаровали, но я надеялся, что после моих ответов у него не останется никаких сомнений относительно моей подготовки. И мои надежды блестяще подтвердились. Все прошло так, как и было задумано, были заданы именно те вопросы, которые и планировались, их было ровно столько, сколько надо. Я был одним из очень немногих счастливцев, получивших у Зоркого Сокола пять. Я не помню, сколько семестров он нам читал свой предмет, но, неизменно, пользуясь этой методикой, я получал у него пятерки, чем очень удивлял милую женщину, которая вела у нас семинары по матанализу и знала мою реальную подготовку. Имени этой женщины я не помню, но помню, что в узких кругах студентов ее прозвали «Кот в сапогах» из-за того, что она была невысокого роста и носила сапоги до колен. К сожалению, в силу каких-то причин, такой метод планирования ответов не применялся или не срабатывал на других предметах.
Да, много еще можно вспомнить, если покопаться. А все благодаря твоему сайту.
Спасибо еще раз.
Виктор Коробко Р-115"
Прочитав это длинное письмо, я долго размышлял над тем, какая странная штука – память, ведь при написании книги я забыл про Виктора, так же как и про Валеру Лягова. Лишь после этих строк, я вспомнил и неожиданный визит его отца, в разгар студенческой пирушки, когда нам пришлось на «скорую руку» принимать решение у кого же сегодня день рожденья и его, Витину борьбу с курением, посредством проветривания холодной зимой комнаты, через единственную форточку над кроватью Цатурова.
Вспомнился и «Зоркий Сокол», по фамилии Афонин, автор нетленной фразы: «вектор направлен извнутри – снаружу», хотя он у меня такого яркого следа в памяти не оставил, возможно, на экзаменах я всегда располагался с нужной стороны.
Однако самый большой сюрприз ждал меня тридцатого июня. Еще на страницах книги, я сетовал, что не могу найти следов Вовы Сутормы, который по сути дела является одним из главных персонажей книги. И вот, открывая в конце этого дня почту, я натыкаюсь на письмо:
"Владимир Суторма
Привет Жека! Спасибо за правдивое и с тонким юмором описание нашей студенческой, как по мне очень даже насыщенной жизни! На одном дыхании прочел первые 50 страниц, аж слеза накатилась, а ведь это же действительно со мной когда-то было! И с тобой тоже, Огромное спасибо."
Я был поражен. Мало того, что книга зажила своей жизнью, в поисках читателей, но и начала помогать мне находить друзей юности, чего у меня не получалось на протяжении многих лет. Книга, еще недавно служившая для меня развлечением, проводником в прошлое, постепенно превращалась в незаменимого помощника – в партнера. Ответив Вове в тот же вечер, на следующий день я получил расширенный ответ, из которого многое обретало свой смысл:
"Привет Жека!
Еще раз спасибо за книгу, я бы на такое не отважился, да и как-то не силен в эпистолярном жанре. За 2 присеста ее прочел на одном дыхании, взгрустнулось, нахлынули воспоминания, подумалось, что, а ведь было же это все со мной!
С конца 80х осел в областном центре г.Сумы, почти 10 лет на пенсии. Ссылку о предстоящей встрече выпускников на 10.07.2010 мне сбросил Гордиенко Лев из Р15. Там же я нашел ссылку на твою книгу. Мы с ним после окончания ТРТИ были распределены на работу на один завод, а потом пути разошлись. Но отношения поддерживаем.
Приехать на встречу не могу по банальной причине - 10.07.2010 еду на свадьбу старшей дочери моего брата Александра, который очень похож на Петра Ивановича. В нашем семействе это первый брак. Хотя моим старшим детям под 30, семей пока не создали. Это следствие 2х высших образований, в том числе зарубежных.
Ты Александра знаешь, он приезжал в Дивноморск. На 2 недели выданных ему денег вполне хватило нашей неформальной группировке на пропой, поскольку мы его взяли на постой и прокорм в нашей столовой. Там же в Дивноморске ты познакомился со своей первой женой, ну а я со своей очередной пассией. Какое замечательное время было! До сих пор храню гибкую пластинку с записью Демиса Руссоса "From Souvenirs To Souvenirs", которая на танцплощадках Дивноморска звучала постоянно.
Следы Петра Ивановича в начале 90х я обнаружил в Керчи, отписал в его адрес письмо, но ответа не получил, где он и как не знаю.
Огромный привет Цатурову. Сочтешь возможным - сообщи свой и его м. телефон, я перезвоню. Жму руку, надеюсь, что и встреча будет, фотки вышлю попозже."
***
Вот, пожалуй, и все, что я хотел написать в заключение книги. Спасибо ЕЙ огромное, за то, что помогла прожить последние девять месяцев более интересной, насыщенной жизнью. Спасибо что нашла старых друзей, да и помогает обретать новых.
Спасибо вам друзья юности, что Вы здоровы и живы!
Спасибо, что Вы есть!
Послесловие
Вот и закончил свою новую и, скорее всего, последнюю редакцию моей книги. В принципе, с поставленной три месяца назад задачей я справился: кое-где добавил, кое-что додумал, но главное постарался избавиться от ошибок, в последние годы так режущих глаз. Теперь она обрела вид, когда книжку не стыдно предложить прочесть, кому-либо из своих знакомых или друзей.
В общем, я доволен.
Вновь соприкасаясь с прошлым, я испытал полузабытые чувства надежд на будущее, перспектив и радость свершений. Даже пребывание в больнице, куда я лег в начале октября для прохождения очередного «техобслуживания», скрашенное стареньким, вполне пригодным для редактирования текста ноутбуком, показалось не столь утомительным.
Я умышленно не стал изменять содержания книги с учетом появившихся уточнений тех далеких событий, из отзывов Вити Якина (Пикассо), Вити Коробко и Вовы Сутормы – пусть все остается как есть, а отзывы – они просто стали частью моей книги, так же как годы, проведенные рядом с их авторами. Стали частью моей жизни и жизни этих ребят – нашей общей жизни.
***
В заключении хочу поговорить еще об одном человеке. Я долго гадал, стоит ли ему посвящать отдельную главу в новой редакции, ведь упоминание о Петре Иваныче, так же как и о Вове Суторме идет на протяжении всего повествования книги. Он незримо присутствует на многих страницах, но не сказать несколько слов о Пете, на мой взгляд, будет несправедливым, а поскольку разыскать его все-таки удалось, то остановлю свое внимание именно в этих последних строках.
Он оказался самым старшим в нашем коллективе. Скорее всего, именно это обстоятельство сформировало столь специфическое для студенческой среды обращение к нему – по имени отчеству, что, безусловно, являлось проявлением глубокого уважения. Тем не менее, Петя никогда не кичился своим превосходством, а вел себя на равных со всеми, правда, окружающие с удовольствием уступали ему пост «бугра» добровольно.
Койка Петра Иваныча находилась в отдельной келье – самой теплой комнатушке два на два метра расположенной за печкой. Но занимал он ее, не злоупотребляя своим авторитетом, а на правах долгожителя – у Нестеровны он появился раньше кого-либо из нас.
Петр Иваныч мог смело претендовать на роль лидера нашего коллектива. Веселый, общительный, обладавший тонким чувством юмора он частенько выступал автором различных инициатив, например, поиска раков на дне обезвоженного залива…. Однако не все его предложения терпели фиаско, принося коллективу вполне ощутимые дивиденды, именно он оказался инициатором ловли бычков на закуску к пиву фактически у порога дома.
Заразительный смех Петра Иваныча до сих пор сохранился в памяти, как невозможно забыть и того неподражаемого азарта с которым он отдавался практически ежевечерним турнирам в карты или домино. Кстати, на игру «обеденных перерывов», горячо любимую в общих дворах – домино, «подсадил» нас именно он.
Бывал я и у него дома. До переезда семьей в Керчь, это произошло где-то на четвертом или пятом курсе, жили они в Георгиевске – городке, расположенном между моим родным Прохладным и Пятигорском, где я «пустил корни» после женитьбы и окончания института. Так что с Петром Иванычем мы считались земляками и однажды на каникулах я воспользовался его приглашением в гости.
***
Обозначившись с Цатуровым в планах поиска друзей на той прогулке теплоходом по Дону, я неоднократно прибегал к поискам Петра Иваныча, но тщетно – все его следы терялись в Керчи. После встречи в десятом году, и общения с неожиданно отыскавшимся Вовой Сутормой, который, кстати, тоже разыскивал его, я вновь предпринял попытку поисков, правда, окончившуюся аналогичными результатами…. Искал его и Валера Лягов и Тофик Исуфов делал попытки, но все безрезультатно. Тофик даже рассказывал историю, как он случайно встретился с Петей в конце восьмидесятых или начале девяностых в туалете на Московском вокзале Ленинграда.
***
В июле четырнадцатого я неожиданно получил письмо по электронке:
Женя, привет! Это Дима Юдин. Сегодня приехал из Керчи, опоздал к Пете Шиптенко ровно на 2года. 18 июля 2012 г его не стало….
Далее следовал E-mail дочери Петра Иваныча.
Из короткой переписки с Аней я узнал, что он женился в восемьдесят восьмом, через год родилась она, затем брат, двадцать пять лет проработал в лоцманской службе «Дельта-Лоцман» в должности инженера по радионавигации и радиолокации. В две тысячи двенадцатом при плановой медкомиссии обнаружили проблемы со здоровьем, чуть позже в Киеве поставили страшный диагноз – рак. Лечение дало лишь временное облегчение и 18 июля 2013 года Пети не стало. Дима видимо от волнения перепутал даты.
Из ее же письма я узнал, что Петр Иваныч практически не поддерживал отношений ни с кем из прошлой жизни, только Саша Большаков до собственной женитьбы иногда бывал его гостем. Конечно же, такое затворничество казалось странным, поскольку с нами он всегда вел себя открыто и добродушно, правда всегда чувствовалась некая граница личного, за которую он посторонних не пускал. Возможно, тому и существовали какие-то причины, в конце концов, это было его право – защищать свой внутренний мир.
 А еще Анна прислала фотографии.
Вот она ирония судьбы! Значит, после встречи выпускников в две тысячи десятом, он прожил еще три года и у Димы имелись координаты Пети, но я не догадался спросить его об этом. А ведь мы болтали с ним о пустяках стоя по пояс в теплой воде Таганрогского залива на Павло-Очаковской косе. У меня совсем выскочило из головы, что они оба из одной группы. Оказалось, о самом главном немножко не договорили.
В общем, встретиться нам с Петром Иванычем оказалась не судьба….
***
Ход времени неумолим! Все мы потихоньку уходим. На майские праздники две тысячи четырнадцатого разговаривал по скайпу с Юрой Дацюком, тем самым Юрой, от которого получил один из отзывов. Поздравили друг друга с праздником, поболтали, а через две недели его не стало. Тогда же умер и Боря Бутко….
В январе прошлого года нашел в сети Гену Дьяченко, с которым учился в одной группе. Общались по скайпу и в «Одноклассниках», а в ноябре его жена сообщила, что сердце Гены биться перестало….
Понимаю, что смерть естественный процесс, но все-таки как больно терять друзей….
Вечная память ушедшим от нас!
Здравия и долгих лет живущим!