Сестра дьявола

   На часах ровно два ночи. Уже не в первый раз я просыпаюсь в это время. Может, все дело в урчащем желудке? Потому что сейчас я иду к холодильнику и набиваю желудок салатами с майонезом, дешевой колбасой, запиваю лимонадом, беру несколько кусочков сала, сосиски, жареную картошку. Запихиваю все в рот и запиваю молоком. Меня начинает тошнить, но скоро это пройдет – ведь не в первый раз.
   За окном темно. Кто-то стоит во дворе возле сарая и смотрит на меня. Кажется, он пытался сбить замок на двери, но тут мудаку вроде меня захотелось пожрать. Он не испугался, когда я включил на кухне свет, ему прекрасно видно, чем я занимаюсь – не хватаю нож из ящика. А вот я его не вижу, может, у него при себе кусок арматуры или стеклянная бутылка. Кто знает.
   В одних трусах не хочется идти на мороз и проверять, как обстоят там дела, поэтому я спокойно удаляюсь вон из кухни. Нужно попытаться уснуть.
   На самом деле там никого нет. Точнее, я не знаю. Каждый раз воображение рисует мне образ бездомного в серой, испачканной темными пятнами, курточке, желтом вязаном свитере, бледно синих штанах; зловещую улыбку посреди черной бороды, несколько золотых зубов, копну сальных волос, прикрытых капюшоном. И так каждый раз. Значит ли это, что мы когда-то встречались? Не думаю. А может, это было очень давно, в детстве, я не знаю.
   Из-под двери пробивается свет, но ни единого звука. Я прислушиваюсь в надежде уловить шорох, шаги, стоны, дыхание – ничего, мертвая тишина. Чем она может там заниматься в два часа ночи? Сестра никогда не спит. Или спит очень мало. Черт ее знает. Но если я ее позову, то она тут же выйдет ко мне вся бодрая и с милой улыбкой. Точнее, мне хочется видеть ее улыбку, потому что меня пугает ее перманентная серьезность. Я даже не помню, когда это случилось, когда всякая радость и способность чувствовать себя счастливой разом покинули ее. Кажется, в последний раз она смеялась будучи еще школьницей. Хотя, я не уверен. Не помню ее в эти годы.
   Я дохожу до своей комнаты и слышу скрип двери. Какой-то мужчина лет сорока почти падает перед ней на колени, рассыпаясь в благодарностях, целуя руки. Он замечает меня в трусах, мой презрительный взгляд, и тут же становится серьезным, неспешно поднимается и еще раз, только уже сухо, говорит «спасибо». Сестра закрывает дверь в комнату, даже не удосужившись проводить гостя к выходу.
   Ей всего двадцать два, как и мне. Что она может делать ночью с мужчиной вдвое старше ее? Даже не хочу об этом думать, пытаюсь переключиться на что-нибудь другое, но перед глазами стоят мятые простыни, свечи вокруг кровати, ноги, страстно обнимающие пыхтящего любовника, ее ничего не выражающее лицо. Оно никак не вписывается, поэтому я сомневаюсь во всей картине. Не может же быть, чтобы она вела себя так только со мной, а всем остальным улыбалась и строила глазки.
   Я уже почти уснул, когда хлопнула входная дверь. Приходится встать и запереть на замок. В коридоре я сталкиваюсь с сестрой, чуть не сбиваю ее с ног. Она тут же захлопывает дверь в комнату и проворачивает ключ, который надежно прячет в кармане джинсов. Мы смотрим друг на друга, мне хочется ударить ее, прекратить эти ночные визиты, войти в ее комнату, но вместо этого я презрительно хмыкаю и возвращаюсь в кровать. Она занимает место у холодильника. Хоть в чем-то мы похожи.
   Да, после ее возвращения из колледжа я никогда не заходил в ее комнату, даже мельком не заглядывал.
***
   «Я всего лишь кусок мяса, который однажды сгниет в темной ящике под землей». Эта мысль была настолько ясной и громкой, словно ее вдолбили мне в голову духи умерших или телепаты.
   Прекрасное начало дня. Вчера было что-то похожее: «Когда-то я умру, что бы я ни делал сейчас, все превратится в прах и рассеется ветром». Слишком четко они звучат, словно мне под восемьдесят и ничего уже не изменить, словно сам жнец шепчет мне на ухо.
   Трудно сказать, когда все пошло по наклонной. С первым глотком алкоголя или первым рабочим днем. Детские иллюзии беззаботной жизни в роли взрослого разбиваются в один миг, не успеешь моргнуть. И ты не понимаешь, как мог мечтать о чем-то подобном.
   Не у каждого наступает переломный момент, когда ты прекращаешь толочь воду в ступе и начинаешь кардинально менять жизнь. У меня он наступает каждый день: я вижу пепел прошлых дней, огонь, беспощадно пожирающий время, знаю, что все движется к черту в задницу, но почему-то ничего не предпринимаю. Я привык к этим мыслям, нужно было действовать, услышав их впервые, когда они имели значение, пугали. Теперь же все это навевает тоску, не более.
   Полвосьмого. Навязчивый, нетерпеливый звонок в дверь заставляет меня одеться и впустить очередного гостя. Сестра никогда не открывает дверь, хотя и знает, что пришли к ней.
   На пороге стоит девушка, слишком худая, опавшие щеки, одежда на два размера больше. За забором снуют туда-сюда несколько мужчин, но не пересекают границ.
Я жестом приглашаю ее внутрь. Мне запрещено разговаривать с клиентами, запрещено знать, чем они занимаются, входить в комнату, ходить на работу, прогонять кого-либо. Я как выдрессированное животное: стук в дверь – открой, и проваливай кушать сахарок. Единственный выход выбраться из всего этого – съехать. Но я не могу. Сестра обеспечивает меня едой, одеждой и карманными деньгами, а я не смею сопротивляться.
   Девушка протягивает мне какие-то бумаги, руки автоматически поднимаются их принять, но в последний момент меня словно током бьет и я отскакиваю, молча веду ее за собой, три раза стукаю в дверь и иду завтракать. Сзади доносится кашель. Девушка стоит и непонимающе смотрит на меня, прислушивается к двери. Кашель стихает, и ее затягивают в комнату.
Ее лицо кажется мне знакомым. Не то чтобы видел ее несколько раз на улице или в интернете, здесь что-то большее. Она могла быть моей одноклассницей, или мы вместе учились в колледже. Я почти ничего не помню с тех времен, хотя прошло не так и много времени. Это неважно, она меня не узнала – значит никаких проблем.
   Они никогда не возвращаются – эти уроды. Иначе их не назвать: потрепанные временем, алкоголем, жизнью, наркотиками, другими людьми. Я никогда не видел дважды ни одного из них, словно они получают то, что хотят и потом умирают где-то в своем логове. Чем они занимаются? Спрашивать нельзя. Почему? Не знаю. Если я заговорю с кем-то из клиентов или, того хуже, войду в комнату – меня убьют? Сомневаюсь, но и проверять не хочу. Моя жизнь не стоит и гроша, но умирать не хочется.
   Я покидаю кухню с чашкой кофе. На полу возле комнаты сестры пятна крови, размазанные по плитке. Я возвращаюсь на кухню, беру тряпку и вытираю все начисто. Чья она я не узнаю, меня это не должно волновать, но мне не по себе. Все происходящее за этой дверью в пределах закона, я так считаю, иначе бы полиция давно накрыла эту лавочку. Я уже не опасаюсь их появления, это продолжается не первый год и никаких проблем раньше не возникало.
   До полудня она успевает обслужить еще около десяти мужчин, потом наступает затишье. Даже около двора никто не крутится. Ровно через шесть часов все начнется опять, вплоть до следующего полдня. Почему так – меня не должно это волновать. Дела сестры всегда оставались для меня загадкой и так будет продолжаться до конца веков, если я, конечно, не переборю свой страх и не попытаюсь силой ворваться в ее… кабинет? Последствия могут быть самыми ужасными, мне этого никто не говорил, не угрожал – просто я знаю. Может, нужно прекратить преувеличивать и накручивать себя? Что страшного в том, что твоя сестра продает свое тело? Почему она так скрывается от меня? Неужели предполагает, что я ни о чем не догадываюсь? Глупо.
   Иногда ко мне приходит друг. Да, мне разрешено приводить кого-либо домой. Иногда она крутится около нас, делает себе чай из каких-то трав, которые пахнут хуже помойки ампутированных конечностей под палящим солнцем, вперемешку с тяжелым ароматом плесени. Не учитывая этого варива, она в остальном прикидывается нормальным человеком, такая себе девушка хиппи с небритыми подмышками, грязными босыми ногами, густыми дредами, зафиксированными обручем. Она может перекинуться парочкой слов с моим другом. Все то же грубоватое выражение лица, но немного мягче. Это видно по глазам – они словно улыбаются. Но губы – никогда.
   Друг никогда не отзывался плохо о ней, однажды даже сказал, что не против с ней переспать, но я заверил его о нулевых шансах этой затеи.
   Она и все эти люди существуют в моем воображении, на самом деле никто не ходит ко мне домой, а комната заперта только моим сознанием. Моей сестре всегда было двадцать два, сколько я себя помню. Когда я начал понимать что к чему в этом мире, лет так в пять – она тогда выглядела так же само как и сейчас, но не жила с нами. Где она жила и чем занималась – не знаю, вроде бы была в колледже, а после окончания - вернулась домой. Выпускной припал как раз на похороны родителей. Совпадение? Черт ее знает.
   Мой друг реален, мы с ним знакомы с первого класса школы, всю жизнь бок о бок и потому никаких сомнений не возникает. Может же быть, что он подыгрывает моему психическому расстройству из-за того, что не хочет видеть меня пациентом психушки? Не исключено. Если я перережу горло своей сестре и оставлю ее труп посреди кухни в собственной крови, заметит ли он, или продолжит все так же мило общаться с ней, плодом моего воображения? Бред. Я не хожу на работу уже несколько лет, но еще не умер с голоду, или хожу но не помню об этом из-за нарушения психики и всей этой вымышленной комедии с сестрой. Бред.
   Чем сильнее мое стремление разобраться в этом, тем больше я запутываюсь и теряю из виду границы реальности. Моей сестре не двадцать два, ей где-то около сорока, но она чертовски хорошо сохранилась, и, как все девушки, любит приврать о возрасте, а еще и пошутить надо мной. Эта сплошная шутка, навеянная травкой и вышибленными сотней членов мозгами, смешна только ей самой.
Хожу за продуктами и готовлю есть естественно я. Она дает мне деньги и полностью полагается на меня. Один раз в месяц она покидает дом. Куда ходит и чем занимается – мне знать не нужно. Наверное, покупает косметику, свои травы или средства личной гигиены, потому что она ни разу не просила меня об этом. Если она пользуется чем-то подобным.
   Сегодня как раз тот день, единственный в месяце, когда постоянно витающее в доме напряжение спадает вместе с ее уходом. И сегодня я намерен узнать, что творится за этими дверьми.
***
   Как это понимать? Я не спешу радоваться, потому что ничего хорошего из этого обычно не получается. Сейчас рациональное мышление необходимо, если я хочу побывать внутри, в этой потайной комнате.
   Передо мною толстая тяжелая дверь, дубовая, может. Не скажу точно, но одно мне известно наверняка – без помощи топора, бензопилы или иного физического вмешательства не обойтись. Это слишком долго и, как мне кажется, оставит после себя много следов.
   Меня сейчас легко ассоциировать с душевнобольным – мозг посылает одновременно пару сигналов и мое лицо не знает, какому из них нужно подчиниться, поэтому вороватая ухмылка сменяется серьезной миной сноба. Я встряхиваю головой и быстро вытаскиваю ключ из двери в ее комнату. Промедление непростительно. Быстрыми шагами бегаю по дому, перерываю все ящики, тумбочки, заглядываю под диван, на шкаф. Время неумолимо бьет меня по затылку, приказывая торопиться. Но кто сможет в одно мгновение вспомнить, где у него в доме лежит пластилин и есть ли он вообще. Я забрасываю это дело, бегу в ванную и стараюсь не материться слишком громко. С каких пор я начал пользоваться жидким мылом? Если бы удалось вспомнить тот день, я бы его проклял. Под ванной валяются пустые упаковки из под стирального порошка, целлофановые пакетики, старые зубные щетки и, наконец-то, мне на глаза попадется кусок мыла. Слишком сухой и тоненький, он крошится при первой попытке сделать слепок ключа.
Я зафутболиваю весь этот мусор обратно. Нахер захлопываю дверь ванной. Пробегая мимо входной двери, останавливаюсь и заглядываю в глазок – никого. Отлично. Дважды щелкнув замком, проверяю, запер ли я дверь. На это я могу потратить немного времени.
   Опять бесконечные полки, антресоли, ящики, коробки. Один ящик вылетает из тумбочки, с него разлетаются гарантийные талоны и инструкции к бытовой технике; в другом я обнаруживаю кучу безделушек из детства, и среди этого ностальгического сокровища спрятался кусок пластилина. Я быстро делаю отпечаток обеих сторон ключа. Пластилин аккуратно отправляются обратно, ключ – в замочную скважину. Я несколько раз вытягиваю его, чтобы затереть следы пластилина. Может, это и сухая дрочка, черт его знает. Моя сестра немногим от него отличается, поэтому паранойя неизбежна.
   Проходит двадцать минут. Достаточно, чтобы успеть убрать все по своим местам и надежно спрятать пластилин. Сегодня же я отправлюсь к мастеру и закажу ключ, но немного погодя. Я должен дождаться прихода сестры, удивиться ее скорому возвращению, и проводить взглядом вон. После этого я могу выйти из дому и шляться, где мне только вздумается  до шести вечера.
   Легкий стук в дверь заставляет меня вздрогнуть, словно удар молнии.
***
   Прошло три дня. Сестра вернулась тогда, чтобы забрать ключ и больше я ее не видел. Меня одолевают сомнения. Вряд ли ее исчезновение связано со мною и слепком ключа. Она могла заметить следы пластилина, но и что с того? Лучше бы она сразу же перегрызла мне горло, вставила раскаленную кочергу в задницу или заставила устроить акт самобичевания и обсыпать потом солью. Ее пропажа пугает меня гораздо больше.
   В полдень приходит первый клиент. Ранее никто не смел заявляться в это время. Но теперь из окна видно длинную колонну людей: мужчины и женщины от сорока лет. Я открываю дверь. Нужно прогнать их всех к дьяволу, но они смеются мне в лицо, когда слышат о нем. Первый в очереди - мужик с длинными сальными волосами. Он отпихивает меня и входит в дом. За ним медленно двигаются все остальные. Всем плевать на мои крики, мои попытки вытолкать их взашей. Они слепо двигаются внутрь, к комнате, словно на неслышный мне зов. И да, в каждого из них мешки под глазами и усталый вид, будто всю последнюю неделю их заставляли разгружать металлолом без перерыва на отдых и сон.
   Я пытаюсь пробраться к дверям комнаты, меня толкают, бьют, кто-то кусает, плюет мне в лицо. В итоге я оказываюсь на улице. Из-за угла доносится какой-то стон и глухие удары. Я непонимающе пялюсь на дергающиеся ноги, которые торчат из окна, кулаки, бьющие в стену. Один из этих ненормальных попытался пролезть в окно, но голова застряла между прутьями решетки. Кровь с ободранных ушей стекает по шее на подоконник, струится по стене. Он пытается оттолкнуться ногами от воздуха, чтобы попасть внутрь. К нему подходят еще несколько человек и пытаются протолкнуть его.
   Все эти люди слишком возбуждены и счастливы, может, и пьяны, чтобы услышать мои слова. Но когда я достаю с кармана мобильник и набираю номер полиции, на меня тут же набрасываются человек пять. Я ничего не чувствую, я не вижу белого света, слышу только тихие стоны и смех убивающих меня безумцев.
Откуда-то с глубинки дома разносится победный клич. С меня спрыгивают все пятеро и стремятся попасть в дом.
   На моем теле осталась куча синяков и ссадин, но, к удивлению, все кости целы. Нужно попасть в дом и прогнать их любой ценой, потому что помощи ждать неоткуда. В двор валит все больше и больше людей, среди них я узнаю своих соседей, некоторых знакомых, продавцов из магазинчика под боком, родителей моих друзей. Эти мешки под глазами, щетина на лице. Чем, черт дери, они занимались всю последнюю неделю? Что бы там ни было, но теперь каждый хочет попасть в дом, в комнату.
   Мне приходится проталкиваться сквозь толпу, которая меня не замечает. Поэтому я хватаюсь за волосы, ноздри, рты и уши, отталкиваю и бросаю на землю каждого, кто стоит на моем пути. Мне буквально приходится лезть по головам и плечам, чтобы ускорить свое продвижение. Я должен им помешать попасть в комнату, потому что… Почему? Моя сестра бесследно пропала, словно чувствовала заблаговременно эту нашесть. Или это входило в ее планы?
Я подозревал ее не только в проституции. Вуду, худу, некромантия – любые связи с черной магией казались мне вполне возможными, хотя, я все же склонялся больше к проституции. Мне хотелось к этому склоняться.
   Они оставили свободное место около двери ее комнаты в виде полукруга. Внутри него что-то происходило, кто-то долбил дверь – было слышно по тяжелым ударам. Я лавировал среди кучи голов, пытаясь как можно меньше задевать носы, глаза, рты – эта толпа могла превратить меня в порошок за доли секунды. И вот первые руки подхватывают меня и проталкивают к двери, словно прочитав мои мысли, пытаются мне помочь. За ними подключаются другие. Я чувствую себя звездой, которая купается в признании своих поклонников, но ничего хорошего от этого ждать не стоит.
   На полпути мне открывается картина происходящего: четверо человек держат за ноги и руки пятого – такой себе таран из живой плоти. Долбят его головой об дверь, пытаясь ее снести. Несмотря на увечья, реку крови, выдернутые из суставов руки, поломанную шею, у них получается добиться своего – дверь почти выбита. Осталось несколько ударов, но у так называемого тарана сломалась ударная часть. И теперь я понимаю зачем меня на руках доставляют к двери. Я пытаюсь сопротивляться, царапаю глаза, дергаю ногами и руками, выбивая челюсти, ломая носы, но мои жалкие попытки остаются всего лишь жалкими попытками.
   Я в центре полукруга. Те же четыре человека подхватывают меня, топчась по предыдущему тарану, с размаху бьют меня головой о дверь. Что-то трещит и грохочет, яркий свет заливает все вокруг и его тут же поглощает мрак. Голоса стихают. Мир умирает для меня. Или я умираю.
Так мне казалось.
   Я открываю глаза: дверь лежит на полу в коридоре, а не в комнате. Обезумевшая толпа смиренно заглядывает внутрь, не решаясь войти.
Попытка встать отдается тупой болью в голове, и коридор пускается в пляс вокруг меня. Едва удерживаясь на ногах, я делаю неуверенные шаги к комнате и это служит сигналом к действию для всех остальных. Я опять оказываюсь на улице. Теперь меня черта с два пустят внутрь, придется ждать своей очереди. Она продвигается слишком быстро, но за мной образуется еще большая. Меня зажимают со всех сторон, давят, случайно ударяют по голове. Главное, остаться на ногах, иначе меня сровняют с землей.
   Я успеваю заметить локоть. После - отключаюсь вновь.
***
   Стоны и далекие тихие крики медленно проникают в мое сознание, становятся все громче и громче, звучат яснее и приводят меня в чувство. Я не могу понять, где нахожусь, пока не замечаю дверь на полу в коридоре.
   Что-то в этой комнате не так. В углу расположилось миниатюрное кладбище, деревянные кресты за небольшой оградой. Каждый крест установлен в маленький холмик земли. Посредине кучка костей, пустыми глазницами с нее поглядывает обтянутый иссохшей, зеленоватой кожей, череп. Он похож на человеческий. Возле «кладбища» стоят всякие принадлежности: ножи, чаши, свечи, какие-то каменные статуэтки, куклы, символы. Стены комнаты покрыты полками с кучей баночек, наполненных травами, светящимися жидкостями, кусками высушенной плоти, зубами, ногтями, хвостами. От этого зрелища меня начинает тошнить, и я блюю прямо в огромное отверстие в полу, с которого и долетают все эти стоны и крики, а еще слышится потрескивание дров.
   Внезапно на пороге появляется бездомный в серой курточке, желтом свитере и синих штанах, на голове капюшон. Это вор из моих ночных страхов, человек из раннего детства, которого я не мог вспомнить.
Он неспешно ковыляет к дыре. Я вытираю рот и иду к нему, хочу его остановить. Он отталкивает меня в сторону и я чуть не падаю в яму. Вторая попытка заканчивается тем же.
   Он стоит на самом краю, докуривая сигарету, выпуская последние в своей жизни клубы сизого дыма в потолок, говорит: «Пришло время платить». И прежде чем я успеваю открыть рот, он делает шаг вперед и безмолвно падает вниз.
– Иисус мой бог, – шепчу я и пытаюсь креститься.
   Я не услышал ни звука. Не может же эта яма быть настолько глубокой. Я бросаю туда зеленый череп и прислушиваюсь – ничего. Внезапно он вылетает оттуда и разбивается на мелкие кусочки о потолок.
   Нужно заканчивать этот акт массового самоубийства, поэтому я принимаюсь стирать символы и рисунки вокруг ямы, тушить свечи. Пока я этим занимаюсь, одинокие умалишенные с радостными лицами и смехом прыгают в яму.
Краска размазывается по полу и плохо стирается, пачкает руки, но вот наконец-то результат: яма чудным образом начинает мерцать, словно изображение в телевизоре. Еще немного и она исчезнет совсем. Это мерцание разрезает надвое или натрое, каждого, кто попадает в него.
   В нос ударяет запах мокрой земли и плесени. В дверях стоит моя сестра: как всегда босая, одетая в какие-то лохмотья.
– Пришло время расплачиваться, – говорит она.
– Я ничего у тебя не брал, не пользовался твоими… услугами, – защищаюсь я, но она только ухмыляется.
– Вот поэтому ты и не ведешь себя как остальные. Знаешь, в двенадцать лет ты мог умереть. Пикник. Ты помнишь?
– Ни черта подобного.
– Тебя понесло лазать по деревьям и все закончилось сломанным позвоночником. Когда я тебя нашла, ты уже испускал дух, и мне пришлось тебя спасти. Теперь пришло время платить, спустя десять лет.
– Нет, я не просил тебя ни о чем. Ты не можешь.
– Могу.
   Она начала приближаться ко мне. Я пятился, стремился забиться в угол, вылезть в окно, но оттуда на меня глядел застрявший в прутьях решетки труп. Осколок стекла торчал у него в шее.
– Пожалуйста, ведь мне только двадцать два, еще рано умирать.
– Прошло десять лет. – Ее властный тон подчинял.
   Мы кружили вокруг ямы. Я старался подойти к выходу, но она не подпускала меня и на шаг. Я принялся шатать решетку на окне, стремился вырвать ее с деревянной рамы, и в этот момент сестра перепрыгнула через яму ко мне. Я молниеносно отпрыгнул в сторону, залепил ей пощечину и пересек комнату. В двери я на мгновение обернулся, чтобы рассмеяться ей в лицо, но почувствовал стойкий запах перегара, и мощные руки. Громила в черной майке, трясущийся от безумного хохота, столкнул меня в яму навстречу этим стонам, навстречу вечному огню – в ад.
   Через мгновенье он отправился за мной.


Рецензии