Дом Кошкина. Часть 2. Степан. Глава четвертая

Глава четвертая.

Известие об очередной переписи населения, объявленной немецкой  администрацией, люди восприняли с недоверчивой осторожностью и некоторой опаской. Особенно поляки. Еще была свежа в их памяти перепись тридцать девятого года, после которой вдруг неожиданно и неизвестно куда, начали исчезать люди. В то время в городе, откуда ни возьмись, появилось несметное количество „шпионов”, „вредителей” и „диверсантов”. Еще вчера, казалось бы, милые и приветливые соседи, сослуживцы или просто знакомые, сегодня вдруг оказывались саботажниками, белополяками или скрывающимися „бывшими”. Почему-то половина из них оказались немцами или поляками, горько пожалевшими о том, что семью годами ранее при введении в новые паспорта графы „национальность” не назвались русскими или украинцами. Тогда можно было записаться кем угодно, поскольку ни в каких старых документах национальность раньше не указывалась. Только вероисповедание.

Тогда же за избиение участкового Кошкина арестовали моего отца. Суд в простую драку не поверил, и его осудили за антисоветское нападение на представителя власти. Пятнадцать лет без права переписки. Осталось еще тринадцать. Если он еще жив. Поезд умчал его вместе с арестованными поляками, немцами и другими, такими же бедолагами, как и он, куда-то на Алтай и с тех пор вестей от него не было.

Теперь же, наученные горьким опытом поляки не отвергали вновь появившуюся возможность записаться в новых документах другой национальностью, но и не особо это приветствовали. Люди смотрели на нас с подозрением, но со двора не гнали. Распространять слухи оказалось не так-то уж и легко. Нам явно не доверяли. Под конец первого дня шатаний по дворам, казалось, Степанова затея обречена на полный провал и только внезапно пришедшая в голову Казика идея, возможно, еще могла исправить ситуацию.

— Плохие из нас сплетники, — разочаровано пробубнил он, задрав голову вверх и уставившись на возвышающийся вдалеке над кронами деревьев острый верх колокольни Польского костёла, — ничего из этой затеи не получится. Да и мне самому она не нравится. Знаешь, мне кажется, записаться чужим именем или чужой национальностью — это как самого себя предать. После такого ты уже будто и не ты, а кто-то другой. Ты не думал об этом?

— Я думал о другом, Казик, — подбадривая друга, ответил я, — я думал о тех людях, которые сейчас в Еврейских Домах на Замковой горе с голоду подыхают. Как думаешь, они бы дорого отдали за возможность поменять национальность? Я думаю — все! Или почти все. Только вот им такую возможность никто не предоставил. А что, если Степан прав? Что, если завтра в то же гетто загонят поляков? И тебя с матерью тоже? Как нам вас потом оттуда вытащить? Так, как мы выкрали Машу, уже не получится! После утопленных нами полицаев, немцы берег реки  колючей проволокой обнесли, и каменный брод сами теперь охраняют. Полицаям этот пост больше не доверяют. А кусты и деревья, в которых мы прятались, вырубили и сожгли. Теперь, ближе чем на сто метров к броду даже не подползешь!

— Да я понимаю, — не отрывая взгляд от верхушки колокольни, растеряно пробормотал Казик, — только люди нам не верят. Думают, как говорит Степан, камуфлет все это. Подвох какой-то. Может у Генки с Женей лучше получится. Женька умеет убеждать. Артист. Хотя...

— Что, хотя?

— Костёл! — Казик внезапно воодушевился и несколько раз ткнул пальцем в сторону колокольни, — там же много людей сейчас собираются! И бабка Божена, первая сплетница на Малёванке и днем и ночью там торчит! Ей бы надо все это рассказать! Вот, если она в слухи поверит, тогда, может, что-то и получится!

Бабка Божена в лоснящемся от поношенности черном плюшевом пальтишке, закутанная в крест-накрест затянутый на груди и завязанный узлом на спине дырявый шерстяной платок, сидела у ворот костёла на низкой плетеной табуретке, разложив перед собой металлические крестики и деревянные иконки с образами на белой, расстеленной прямо на земле, скатёрке. 

Увидев Казика, она вскочила и, громко шлёпая по еще не высохшим лужам натянутыми на валенки калошами, подскочила к нему, схватила за руки и по-польски что-то затараторила.

— Да живой я, живой! — отмахнулся от нее Казик, — и с матерью все в порядке! Только приболела немного и у знакомой осталась. А из гестапо нас еще вчера выпустили.

— Слава Деве Марии! Слава заступнице! — повернувшись лицом к костёлу и непрестанно крестясь, она снова залепетала что-то на своем языке, непрерывно поминая Иисуса Христа и всех святых, каких вспомнила. Затем, оттянув воротник Казика сорочки и не обнаружив на шее нательного крестика, она всплеснула руками, и на ее лице отобразилось неподдельное удивление от увиденной ею подобной беспечности.

— Ох, Казимир, как же ты без креста на шее ходишь? Дева Мария вас с матерью спасла, а ты даже крест святой веры не надел! Грех это! Вот у меня, смотри, крестики. Любые есть. И деревянные и железные и, даже, серебряные! И совсем недорого! Сейчас без креста нельзя! Заступничество Девы Марии всем нужно!

— И почем серебряный? — желая заинтересовать ушлую бабку, спросил я.

— Пятнадцать рубликов всего. Дороже не берут. Безбожники все кругом. Война, смерть, а в Бога все равно верить не хотят.

— Я подумаю, — скорчив задумчивую физиономию, ответил я.

— Думай, хлопчик, думай. А то, как бы поздно не было.

— Ну, меня-то может еще и пронесет, — многозначительно посмотрев на старую торгашку, возразил я ей, — я украинец. А вот полякам, может, уже и поздно.

— Это как? — испуганно переведя взгляд с меня на Казика, вскрикнула бабка Божена, — что значит поздно?

— А вот так! Со свету сжить нас хотят! Сначала евреев, а потом нас. Если на переписи населения в немецкие аусвайсы украинцами не запишемся, в Польшу всех отправят. А доедем мы до Польши или нет — это уж неизвестно. Вон евреям тоже сказали, в Палестину отправят. Сами знаете, где она, эта Палестина.

Последние слова Казика, произнесенные мрачным, не вызывающим сомнения в серьезности сказанного, голосом, казалось, повергли бабку Божену в состояние дикого ужаса. Ей не нужно было ничего представлять в своей голове. Она видела это своими глазами. Каждый день. В ста метрах от костёла, там, где заканчивалась Кафедральная площадь, начинался район Еврейских Домов, где уже почти три недели взаперти, на маленьком клочке земли, томились пять тысяч брошенных умирать людей. И только небольшое количество счастливчиков, работающих на фабрике по пошиву солдатских одеял, получали скудный паёк.

— Что-то дурно мне, — прошептала, вдруг раскрасневшаяся бабка Божена, растягивая концы туго затянутого платка, — ничего понять не могу. Объясни еще раз и по-польски.

Казик долго и красноречиво ей что-то рассказывал, после чего бабка Божена, поспешно завернув крестики и иконки в белую скатёрку, быстро с нами попрощалась  и побежала к группе только что вышедших из костёла старушек, совершенно позабыв о том серебряном крестике, который она пыталась мне продать. Старушки-польки какое-то время ее внимательно слушали, время от времени охая и прижимая руки к груди, затем гурьбой потопали вниз по улице, где разбежались в разные стороны, каждая торопясь побыстрее добраться к себе домой и поделиться страшными новостями с соседями и знакомыми.

Через три дня уже казалось, что идея Казика сработала. Бабка Божена разнесла пущенные нами слухи по всей Малёванке, предварительно поделившись ими с церковными старушками, а те, в свою очередь, распространили их по остальному городу, в котором уже только об этом и говорили. И хотя многие к слухам отнеслись с недоверием, злая участь запертых в гетто евреев наводила на тревожные и беспокойные мысли. Некоторые, стремясь защитить себя и свои семьи от возможной беды, уже открыто заявляли, что они по крови украинцы много лет назад насильно ополяченные польскими помещиками. Про национальную гордость, во всяком случае, уже никто предпочитал не говорить. Время не то. Хотя и нашлись среди поляков молодые буйные головы, призывавшие к созданию отрядов самообороны и вооруженному сопротивлению бандеровским бандам. Но этого не требовалось. Большинство людей Бандеры, занимавших хоть какие-нибудь посты в украинской администрации, после убийства Сциборского и Сеныка были немцами арестованы, а избежавшие ареста сбежали в Галицию. Их места заняли мельниковцы.

Степан же на новой должности развил бурную деятельность, бегая по кабинетам управы с раннего утра до позднего вечера. В жилищном отделе мать составила для него списки всех улиц города и снабдила подробной, уже сделанной немцами и на немецком языке картой города, выданной ей герром Пройссом. Степан немецкие буквы знал плохо, и матери пришлось возле каждой улицы дописать ее русское название. Вернее украинское. По указу областного головы писать и говорить от сотрудников украинской администрации настоятельно требовалось исключительно на украинском языке.

Степану выделили отдельный кабинет с табличкой „Общий отдел”, куда он сразу же вызвал начальников всех полицейских участков и вручил им списки людей, зарегистрированных в отделе биржи труда, но не трудоустроенных по причине возраста или наличия легких увечий. Совместно с отделом соцобеспечения их было решено взять на работу счётчиками на время переписи населения, и полицаям было велено обеспечить их явку на инструктаж. „Пусть старички и инвалиды тоже копеечку какую заработают”, — пояснил наш новоявленный гауптинспектор.

Людей на перепись нанять нужно было много, поэтому и из отдела культуры Степан заручился обещанием предоставить актеров театра и молодежь из спортивного сообщества в помощники, а типография по его заказу уже полным ходом печатала переписные бланки на деньги, истребованные из налогового отдела.

Идею Степана об имевшем место историческом ополячивании и обрусении украинцев, подкрепленную словами, якобы сказанными паном Сциборским, интеллигенция поддержала. Вражды между соседями и лишней крови не хотел никто. С согласия городского головы, ответственными за инструктаж счётчиков в управу были наняты поляк и русский, хорошо владеющие украинским языком. У поляков, русских, а после убийства Сциборского и Сеныка и украинцев-мельниковцев теперь был общий враг — ненавистный Бандера, и люди, позабыв о разногласиях, старались сплотиться.

Степан, казалось, попал в родную стихию. Работа его заводила и, благодаря навыкам, приобретенным им на должности начальника автоколонны на пивзаводе, продвигалась быстро. Но во всей этой суматохе он никогда не забывал, хотя бы на пять минут, заскочить к бабе Гале и проведать заболевшую пани Ковальскую, которая была очень плоха. Жар никак не спадал,  и ей становилось все хуже. Сегодня Степан должен взять в управе машину, которую ему, наконец, выдали и, если Казика матери не полегчает, надо будет везти ее в больницу. Так решила баба Галя.

Пани Ковальской не полегчало. Поднявшись с Казиком к Генке домой, я тихо позвал его, но никто не ответил. Тихое всхлипывание бабы Гали доносилось из гостиной. Казик, оттолкнув меня в сторону, забежал в комнату первым и испуганно посмотрел на лежащую на кровати мать. Лицо ее было совершенно спокойным, будто бы она просто спит, но губы шептали, что-то совсем невразумительное. Баба Галя посмотрела на нас и сквозь слезы тихо сказала:

— Гена в управу за Степаном побежал. Доминику в больницу отвезти надо. Срочно. Сыпь у нее розовая на животе появилась.

— И что это значит? — взволновано спросил Казик.

— Тиф это, — навзрыд, глотая слова, еще сильнее заплакала баба Галя, крепко сжимая руку пани Ковальской в своих ладонях.

Казик опустился на колени возле изголовья кровати и, гладя волосы матери, по-польски что-то тихо на ухо ей зашептал.

— Не слышит она тебя. Бред у нее, — всхлипнула баба Галя.

— Слышит. Меня она обязательно слышит, — взглянув на нее, сказал Казик и тут же отвернулся, чтобы скрыть выступившие на глазах слёзы.

— Давно Генка за Степаном побежал? — спросил я у бабы Гали.

— Да уж час, наверное, как, — недовольно ответила она, — что же они так долго...

Степан примчался минут через десять и, оттащив от кровати Казика, бережно поднял его мать на руки.

— Что же ты так долго, Степан? — с укором в голосе спросила баба Галя, — ты же говорил, тебе машину дали.

— Не дали, а разрешили пользоваться, — зло буркнул он, продвигаясь к дверям, — машина-то не персональная. Начальник налогового отдела на ней укатил. Пришлось другую искать.

На улице у подъезда стоял открытый грузовик, в кабине которого сидели два словацких солдата. Степан аккуратно положил пани Ковальскую в кузов и сам залез в него. Взобравшись на колеса, мы запрыгнули внутрь с боков и грузовик через минуту тронулся.

Первым зданием за воротами городской больницы был морг. Одноэтажная длинная постройка с большим подвалом, где хранили мертвецов. Наверх их поднимали только перед непосредственной выдачей родственникам, которые в специальных комнатках имели возможность омыть, одеть и уложить в гроб своих безвременно усопших близких.

На крыльце морга в белом халате спиной к нам стояла женщина и курила папиросу, беседуя с каким-то пожилым человеком в измазанном сажей фартуке печника.

—  Стой! — закричал Степан, с грохотом хлопнув ладонью по крыше кабины грузовика, въехавшего через ворота на территорию больницы.

Машина остановилась, и врач обернулась на его крик. Из-под закрывающей лоб белой косынки снизу-вверх блеснул внимательный строгий взгляд молодой красивой женщины. Мама девочки Нины.

— Пани лекарка! Беда у нас! Женщина больная. Без сознания. Похоже на тиф. Помогите! Куда нам ехать? — взмолился Степан, с надеждой оглядев белый халат молодой докторши.

— В инфекционное! Дорогу я покажу, — быстро отреагировала она и, запрыгнув на подножку кабины, громко, как-то вдруг по-военному, скомандовала солдатам, — продолжать движение прямо! Weiter! Vorwaerts!

Грузовик остановился у входа в инфекционное отделение. Степан спрыгнул с машины, подбежал к кабине и, поблагодарив словаков, через окошко протянул одному из них запечатанную пачку папирос. На буханку хлеба обменять смогут, машинально подумал я и тут же осекся. Зачем им менять? Их же и так кормят! Сами, наверное, выкурят.

Степан на руках понес пани Ковальскую внутрь, мы последовали за ним, но мать девочки Нины загородила проход и, выставив руку ладонью вперед, остановила нас.

— Назад! Вам сюда нельзя!

— Я ее сын! — взбудоражено выкрикнул Казик.

— Да хоть папа Римский! — грубо оборвала его докторша и захлопнула дверь перед нашими носами.

Через несколько минут вытолкали и Степана.

— Обождать велено, — угрюмо пробурчал он.

Ждать пришлось не менее получаса. Наконец, дверь открылась, и молодая докторша вышла на крыльцо.

— Состояние тяжелое. Я дала ей необходимые лекарства и сделала соответствующие процедуры. Осталось только ждать, — сухим, привычным к подобным объяснениям голосом, сказала она.

— И сколько ждать? — взволновано, пытаясь заглянуть докторше в глаза, спросил Степан.

— Я не знаю. Может, неделю, а, может, и две. Зависит от общего состояния организма. Никаких гарантий дать не могу. Нужно быть готовыми ко всему.

— Моя мама умрет? — обеими руками крепко, до боли вцепившись в локоть докторши, дрожа всем телом, в одно мгновение побледневший лицом Казик испуганно заглянул ей в глаза.

— Пустите, молодой человек. Вы делаете мне больно, — с трудом оторвав руки Казика от себя, докторша сделала шаг назад и медленно, стараясь убедительно произнести каждое слово, повторила, — нужно ждать. Мы сделаем все, что сможем.

Ноги Казика подкосились, безвольно опустив руки, он уселся на ступеньку крыльца и, проклиная все на свете, тихо, уже никого не стесняясь, заплакал. Бедный Казик. Столько всего навалилось на него. Сначала Збигнев на фронте погиб, потом Юзика шальной пулей убило, а теперь мать при смерти. И все за каких-то два месяца! Сколько еще горя принесет нам эта война?

— Проклятые немцы, черти проклятые... Чтоб они все сдохли, — ни на кого не обращая внимания, невнятно бормотал Казик, размазывая слезы по лицу.

Докторша неожиданно смягчилась, присела рядом с ним, обняла и, нашептывая слова утешения и надежды, погладила по плечу. Затем, подняв глаза на Степана, неожиданно спросила:

— А Вы больной кем приходитесь?

— В смысле? — оторопев от неожиданности вопроса, переспросил он.

— Ну, Вы же ей не муж...

— И почему же я ей мужем быть не могу?

— Она в бреду по-польски говорила. Значит, полячка. А Вы, по всей видимости, националист, немцам служите, — указав глазами на желто-голубую повязку на Степановом рукаве и презрительно скривив губы, выдавила из себя докторша, — не брезгуете, полячку на руках носить?

— Да как Вы смеете! Как Вас там...

— Лидия Борисовна.

— Как Вы смеете меня упрекать! — возмутился Степан, — я народу Украины служу, а не немцам! А больная — она вовсе не полячка! Украинка она, ополяченная!

— Слухов наслушались? Вроде взрослый человек, а верите в такую чушь! — презрительно фыркнула Лидия Борисовна.

— А хоть бы и полячка! — разозлился Степан, — я Вам что? Бандеровец какой, чтоб людьми живыми брезговать? Всех засланных бандеровцев мы из города метлой поганой давно выгнали! Чтобы людям жилось спокойней! А то, что Вы чушью называете, может, оно и так. Только, если она украинцам, русским и полякам под знаменем Вольной Украины объединиться поможет, то я первым в нее поверю! Одна страна — один народ!

— А евреев тоже в украинцы запишете? Или сначала у немцев разрешения спрашивать побежите? — ехидно прищурив глаза, не унималась молодая докторша.

 Степан замолчал, не зная, что ответить и лишь злая обида никем непонятого человека затаилась в его глазах.

— Молчите? То-то же. Мечтатель! Сами не верите в то, что говорите, — тихим уверенным голосом продолжала Лидия Борисовна, — пока немцы здесь, на нашей земле, никого объединить Вам не удастся. Да и настоящим людям этого не надо. Настоящие люди уже давно объединились в одну страну и в один народ. В Советскую страну и в Советский народ! Только под другим знаменем! Не вашим!

— Ой, ой, ой, — замотал Степан головой, — и где же оно это ваше знамя? К Москве драпает? А? И вообще. Что это Вы, милочка, меня тут агитируете? Не боитесь, что я Вас за такие агитации под локоток возьму и, куда следует, отведу? Вас там охотно послушают.

Лидия Борисовна поднялась с крыльца, выпрямилась, засунула в карманы врачебного халата сжатые в кулачки руки и, глядя Степану прямо в глаза, сквозь зубы процедила:

— Отведете?

— Вам должно быть стыдно, Лидия Борисовна, — немного замявшись, тихим примирительным тоном ответил Степан, — пользуетесь тем, что жизнь матери этого хлопчика сейчас от Вас зависит, и разговоры провокационные со мной тут разводите. Давайте так. Вы мне ничего не говорили, а я ничего не слышал. И Доминику. Спасите ее, пожалуйста. Я Вас очень прошу.

— Как Вас зовут? — спросила она.

— Гауптинспектор Янковец. Степан Феодосьевич.

— Я сделаю все, что смогу, Степан Феодосьевич. Обещаю. Но это не для Вас. Это мой врачебный долг.

Степан поблагодарил докторшу, помог Казику подняться с крыльца и вместе мы направились к выходу из больницы.

— Надо же, — тихо возмущался он, — агитацию мне тут развела! И не боится же! Прямо большевистский агитатор! Или, может, не большевистский?

Степан вдруг изменился в лице, остановился и на секунду задумался.

— Ты чего? — спросил я его.

— Да вот, думаю. Меня три дня, как из гестапо выпустили. На должность назначили. Может, они меня проверяют? Послали гестаповского провокатора, чтоб посмотреть да послушать, что я говорю и что делаю?

— Брось, Степан! Мы же ее случайно встретили! В другой день на ее месте мог оказаться другой доктор!

— Ну да, ну да... Не сходится. Ладно, — махнул рукой он, — может просто — дура баба, несет без страха, что в голову взбредет. Главное, чтоб она Доминику на ноги поставила. За это я был бы ей благодарен.

Нет. Не похожа Лидия Борисовна на дуру бабу, как назвал ее Степан. Я видел, как она говорила о Советской стране и о Советском народе. Какое-то совершенно осмысленное бесстрашие стремительно рвалось из ее темных гневно пылающих глаз, готовых сжечь Степана, превратив его в пепел — если бы такое было возможным. Но ведь она его совсем не знает! Конечно, когда он пошел в полицаи, я сам был готов его растерзать. Но сколько добра он сделал после! Это Степан спас от расстрела двадцать человек, захваченных немцами в заложники после того, как мы с Генкой подорвали полицаев на Польском кладбище. А ведь он рисковал всем, когда спрятал расписку о том, что они получили оружие, которое потом исчезло. Это Степан знает о том, что мы убили охранников у каменного брода через Каменку. Знает и нас покрывает. А Маша, которую мы прячем? Тот же Степан нам в этом и помогает. И еще мой дядя спас мне жизнь... Если бы Лидия Борисовна могла все это знать...
 


Рецензии
Недоверие и страх, и можно спокойно управлять любым количеством людей. До сих пор работает безотказно

Идагалатея   02.12.2017 01:33     Заявить о нарушении
На это произведение написано 7 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.