Плоды просвещения

Вершинин. Ах; только бы поскорее! Если бы, знаете, к трудолюбию прибавить образование, а к образованию трудолюбие (Смотрит на часы) Мне, однако, пора…

                А.П. Чехов «Три сестры»

Ольга.    Если бы знать, если бы знать!
                Там же


В воскресенье, накануне праздника Покрова, с большой дороги на единственную улицу деревни выкатилась коляска с закрытым верхом, запряженная тройкой рослых коней. На козлах сидел кучер в черной дорожной накидке, похожий на монаха. Лица его было не видно под капюшоном.

Уже заканчивалось бабье лето. Леса стояли в золотом уборе, но травы уже пожухли, и дорогу дождями совсем развезло от краснокирпичного цвета грязи. Все полевые работы завершили. Деревню ожидала недолгая передышка в трудах. На улице людей не было. Лишь иногда в оконцах избенок отгибалась занавеска, из-за которой невидимые жители тайком наблюдали за приехавшим экипажем.

Деревня была небольшая, десятка два дворов. Коляска миновала без остановки пустой барский двухэтажный бревенчатый дом и остановилась на дальнем краю деревни на пригорке возле большого крестьянского дома. Дом был одноэтажный, но сложен из десятивершковых бревен. Видно было, что построен недавно, бревна еще не окончательно посерели. Тес на крыше тоже выглядел новым. Окна больше, чем в других крестьянских избах, и застеклены. Перед окнами был палисадник с рябиной и кустами сирени. Двор от улицы скрывался воротами с калиткой и высоким забором – странным сооружением из бревен, кольев, теса и горбыля.

Из коляски выпрыгнул очень высокий господин в серой, дорогого сукна, длинной распахнутой шинели, простой зеленой фуражке с черным околышем, в зеленом чиновничьем мундире и в до блеска начищенных высоких черных сапогах. Сапоги сразу же до голенищ погрузились в полужидкую дорожную грязь, а полы шинели покрылись красноватыми глинистыми брызгами. Господин сперва огляделся вокруг, вытащил и глянул на карманные часы, кивнул кучеру, а потом решительно зашагал к воротам и властно заколотил кулаком по доскам калитки.

В окне дернулась занавеска, мелькнуло чье-то, вроде бы, бабье лицо. Во дворе залаяла собака, и через некоторое время хлопнула дверь на крыльце, послышались шаги. Отворилась калитка, и гостю навстречу вышел нестарый мужик, десяти вершков роста, с широченными плечами. Над светло-голубыми глазами дико кустились рыжие брови. Рыжеватые усы и борода были аккуратно подстрижены, волосы же на голове были русые, не длинные и не короткие, аккуратно расчесанные на прямой пробор. Одет он был в простой серый крестьянский кафтан, на голове – картуз, на ногах чистые лапти с онучами.

- Васёнков Василий Димитриев?
- Точно так.
- Чиновник по особым поручениям. Из Петербурга! Еду из Новгорода в Петербург. Заехал к тебе, чтобы уведомить тебя о рассмотрении твоей просьбы о выделении земельного надела…

Мужик настороженно молчал. Гость продолжил:
- Ну и еще об одном деле, тебя касающемся. Разреши войти в дом.

Мужик молча посторонился, приглашая во двор. Гость вошел в калитку, пересек малый внутренний двор, огороженный высоченными поленницами, поднялся на крыльцо и через темные сени вошел в дом. Хозяин следовал за ним. В горнице приезжий снял фуражку и, чуть помедлив, перекрестился на казанский образ Божьей Матери в левом углу, потом стал оглядывать комнату, а мужик пока оглядывал гостя.

«Волоса стрижены, как после холеры, не иначе. Но морда, однако, красная, здоровая. Не похоже, чтобы недавно болел. Бакенбардов по щекам, как сейчас чиновники стали отпускать, нет, а усы такие, как еще в прошлое царствование военные носили. Чудно! Чина не назвал, а по мундиру и не разберешь, хотя, сукно тонкое... Говорит, вроде, и по-питерскому, но как-то не так… Но и не немец, не поляк… По особым поручениям, значит…»

Гость внимательно изучал обстановку. Посреди горницы стоял огромный дощатый некрашеный стол, вдоль него – лавки. Справа в комнату углом выходила огромная русская печь, рядом была загородка с занавеской, очевидно, вход на кухню. У передней стены была еще одна – малая – печь с лежанкой. Над лежанкой к стене были прилеплены какие-то раскрашенные лубочные картинки, что на них – издали не разберешь. Между печами какой-то рогожей, вроде половика, занавешен вход в другую горницу. Слева от окна, выходившего на двор, висел образ Казанской с лампадкой, а справа тикали ходики с нарисованными белокурыми ангелочками и розочками. Усевшись на лавку, гость уставился на еще одну диковинку в крестьянской избе. На стене слева от окна висела картина маслом в деревянной раме, изображающая сцену охоты. Охотник, припав на колено, стрелял по убегающим оленям, а из его ружья вылетал сноп дроби и искр. Должно быть, это была копия, сделанная с какой-то саксонской картины местным умельцем.

Мужик, сев на лавку напротив гостя, продолжал выжидательно молчать. Тот, глянув еще раз на ходики, заговорил:
- Так вот, Василь Митрич, твоя просьба о назначении тебе земельного надела по наибольшему возможному, определенному Положением, пределу и выкупе усадебного участка будет удовлетворена. Вот… Ты доволен?

Мужик молчал. Гость, чуть помедлив, продолжил:
- Ты, Василь Митрич, наверное, думаешь: зачем по такому пустяковому делу, как твоя просьба, приехал чиновник по особым поручениям из Петербурга? Правильно думаешь! Я на самом деле к тебе еще по одному, более важному делу…
 
Мужик продолжал молчать.
- Дело у меня к тебе личное. Зовут меня Иван Григорьевич, так ко мне ты и обращайся, без чинов, прошу. Дело в том, что мы с тобой родня, хотя и дальняя…
Мужик недоверчиво поднял кустистые брови.
- Ей Богу, родня! Вот те крест!

Гость еще раз перекрестился на образ.
- По какой же линии родня? – впервые открыл рот хозяин.
- Не могу тебе ответить. Я сейчас на государевой службе. Личность моя секретная.
Родни мне среди вас иметь не положено. И никто не должен знать, кто я и зачем к тебе заезжал, ясно? – в голосе приезжего зазвучал металл. – Однако, уж поверь, мы и в самом деле родня, поэтому помочь тебе хочу. Чем могу, конечно.

Мужик с сомнением поднял левую бровь.
- Денег не дам! Протекции в Петербурге тоже не дам. Да и не найдешь ты меня. Дам я тебе хороший совет. Я по долгу службы много чего знаю, что в мире творится. Потому совет мой дорогого стоит!
- И что за совет?
- Погоди, Василь Митрич, вот ты скажи сперва: вот когда постановление об освобождении крестьян вышло, ты, первым делом, кинулся землю выкупать. А зачем?
- Как зачем? Это же земля-то! Кормилица! Да где ж нам без нее жить-то! – окающая речь хозяина зазвучала так напевно, что гость заслушался.
- Да сама-то она не кормит, на ней работать надо, сколько труда вложить! А ты знаешь, что ты за свою землю чуть не вдвое переплачиваешь?

Василий Дмитриевич знал, что господа всегда норовят въехать в рай на чужом горбу, что реформу они объявили в свою пользу, что цена земли задрана немилосердно. По прошлому году в соседнем уезде начались среди крестьян такие волнения, что даже вызваны были и воинские команды. Однако, против власти бунтовать, что против ветра плевать. Сколько сказали платить, столько и будешь платить, никуда не денешься. Но с чего бы приезжему чиновнику про это выпытывать?

- А ты, барин, часом не из этих, не из нигилистов? В прошлом годе ходил у нас по деревне один. Патлатый такой. Листки раздавал, разговоры против власти вел, говорил, землю надо самим всю брать. Мужики его связали, да помощнику уездного исправника сдали.
- Да что ты, Василь Митрич! Разве я тебя бунтовать зову? Я тебе про то толкую, как деньги не зря потратить! Вот! Да и разве похож я на нигилиста?
- И верно, не похож! Тот все пытался нарочито по-мужичьи говорить, чтобы, дескать, народ его понял. Ну народ и понял. А что ты про деньги заговорил, барин? Деньги у меня не ворованные!
- Да верю, что не ворованные. Думаю, заработал ты их честно на отхожих промыслах. В Петербурге, небось. Потому что на земле ты никогда бы столько не заработал!
- Верно, извозом я занимался в Петербурге, и строили мы артельно, и торговал. Деньги не пропил, берег. Вот сейчас и пригодились. Сейчас усадьбу выкуплю и еще клин прирежу.
- Ну а дальше-то что будет? – допытывался приезжий.
- Что было, то и будет. Будем работать. Заработаем и еще земли купим. И коней. И коров еще купим. Потом еще лужок выкупим. Детям доли выделю, а главную усадьбу сыну оставлю…
- А дальше? Будут они жить, как ты?
- А куды ж они денутся? Будут жить, как я, только лучше. Если лениться не будут.
- Да не получится у них, Василь Митрич! Не выйдет! Никто скоро не сможет жить по-старому! Мир сейчас переворачивается! Кто за ним не поспеет, не спасется!
Снова у хозяина закралось подозрение: а ну как не в себе приезжий, начнет сейчас последние времена возглашать. Апокалипсис читать и по земле с воем кататься. К церкви Антония и Феодосия Печерских приходил к ним юродивый, тоже про конец света вещал, потом стал грязью и коровьим дерьмом в народ швырять. Мужики его связали и тоже сдали помощнику исправника. Так этого юродивого, говорят, в городе вылечили. Холодную воду на темя долго лили и вылечили. Однако ж, не похож приезжий и на юродивого.

Гость словно услышал мысли хозяина:
- Ты не думай, Василь Митрич, я не сектант какой! Я сейчас по науке тебе все растолкую! Вот лет десять назад построили железную дорогу из Петербурга в Москву. Изменилась здесь у вас что-нибудь?
- Конечно, изменилось. Цена на извоз. Цена на хлеб… Товару меньше у нас стали возить…
- Вот! – обрадовался гость, - А дорога та от тебя в десятках верст и всего одна! А представь, у тебя в восьми верстах здесь будет железная дорога! Будет твоя жизнь прежней? А ну как вся Россия покроется густой сетью железных дорог! Будет твоя жизнь прежней? Телеграф скоро сюда проложат…
- Покроется – не покроется… Когда еще… То ли дождик, то ли снег, то ли будет, то ли нет… Ясное дело, в Москву. А сюда зачем им дорогу-то класть?
- А про Нобиля ты слыхал? Он тут рядом завод ставит. Уже поставил! Добывает огнеупорную глину! А за ним другие потянуться, немцы, французы, бельгийцы… Все потянуться! Знаешь, сколько государству железа надо? А чугуна? А стали? А меди? Корабли сейчас будут делать целиком стальные! Домны будут ставить, плавильни… Заводы везде будут! А кирпич отсюда повезут! Будут заводы, будут железные дороги, много чего будет! И здесь будет! Не сможете вы больше по-старому жить! А главное, пойми, везде люди нужны будут! А люди разные будут: которые неграмотные, те в черную работу, землю копать, да на горбу тяжесть таскать. А которые грамотные, те будут всем управлять, жалованье большое получать! Жить будут, как баре, даже лучше. К Государю будут на доклад ходить, в Европу ездить! И в Америку!
- Ну а мы-то как при этом?
- Ну а я же тебе об этом и толкую! Подумай, дети твои, внуки, правнуки могут стать… ну как дворяне, только лучше! По-французски все заговорят! И на всех других языках! Невиданные машины будут придумывать! Весь мир повидают! Или могут никем не стать! От тебя во многом это зависит!
- Ну и что ты мне предлагаешь, Иван Григорьевич? – хозяин первый раз назвал гостя по имени-отчеству: оказалось, держал-таки в памяти!
- Ты их, Василь Митрич, учиться пошли!
- Так, грамоте сын-то, Ванька, научен уже, а девкам ни к чему оно.
- Одной грамоты мало, - втолковывал Иван Григорьевич. – В училище надо, в гимназию, потом – в университет или институт…
- А в поле кто будет работать? На кого я хозяйство оставлю? А жить с чего будем?
Иван Григорьевич озадаченно замолчал. А хозяин продолжил:
- Да и поздно ему учиться, девятнадцать лет парню, женить пора.
Иван Григорьевич нерешительно заговорил:
- А если хотя бы внуки твои, а? Василь Митрич? Внуков пошли в ученье!

Мужик задумался. Представить пока не родившихся внуков в виде господ было несравненно проще, чем сына. А ну как прав приезжий? Только не понимает он всей трудности:
- А где ж они учиться будут? Чай, в город надо отправлять?
- Сначала, в город. А потом лучше в Петербург.
- А как им там жить? У кого? И платить же надо за житье!
Гость задумался.
- А есть у тебя приятели в Петербурге? Может, у них?
- Есть… Вот Федор Иванович Грауле, немец, сапожник, Ваньку в свое время к себе в ученики звал… Сало ему отвожу, битую птицу, клюкву, яблоки моченые…
- Ну, может у него?
- Ваньку не отдам, сказал! Вот внуков, разве… А платить за учение надо?
- Конечно, надо! И много! Но поверь, Василь Митрич, оно того стоит!
- Ну где ж я возьму много?
- Землю же выкупаешь, значит, есть?

Мужик снова задумался. Долгие годы копил он деньги, серебра было зарыто в огороде  несколько горшков, за подкладкой старого кафтана зашиты ассигнации, да еще под поленницей было спрятано… Сейчас, когда он наконец решился на прыжок из видимой бедности, который долго готовил, взять, да и отказаться от всего ради каких-то несуществующих внуков?
- Земля – вот она! А внуки, когда еще будут! Да без земли нам, может, и не дожить до внуков!
Тогда гость, подумав, зашел с другой стороны:
- Василь Митрич, а ведь отнимут у тебя в конце концов землю!
- Как отнимут! – заволновался мужик, - она же будет своя собственная, законно купленная!
- Да так и отнимут! Сначала вы, крестьяне, будете долго выкупать, а потом переворот какой случится, или революция. Как, к примеру, во Франции. Вот все снова и отнимут. Ибо сказано в Писании: ««Не заботься о том, чтобы нажить богатство; оставь такие мысли твои. Устремишь глаза твои на него, и – его уже нет; потому что оно сделает себе крылья и, как орел, улетит к небу». А еще сказано в Писании: «И познаете истину, и истина сделает вас свободными». Так что, выбирай, Василь Митрич! «Имеющий уши да слышит!»

Мужик задумался, потом, припоминая, ответил медленно:
 - «Ибо что пользы человеку приобрести весь мир, а себя самого погубить или повредить себе?» Мы от века на земле живем, как Богом предписано. А все эти заводы и железные дороги – не от Бога!
Гость в душе посетовал на себя: «Так, казалось бы, удачно свернул на религиозный аргумент, а чертов мужик взял и вывернул все наизнанку! Какие все-таки эти крестьяне тупые! Не понимают своей пользы! Вот и старайся для них!»
- Не получится у вас, Василь Митрич, и век на земле прожить спокойно! Вот война будет, что вы делать будете?
- Что всегда делали. Работали и рекрут давали.
- Будет теперь в России, как в просвещенной Европе, всеобщая воинская повинность. Неграмотных, как серую скотинку, погонят на убой. А образованные будут офицерами и генералами, или в тылу отсидятся. Выбирай судьбу для внуков и правнуков!
- А когда война-то будет и с кем? Чай, опять в Польше? Али с нагличанами? Али снова с Наполеоном? – осторожно попытался выведать мужик.
- Со всеми может быть война! Война теперь такая может быть: все против всех! Может быть, правнуки твои на этой самой земле с немцами будут воевать, а может, с японцами… Не могу сказать!
- Ну с немцами-то, не будем воевать! Наш Государь с ними всегда дружит!
- Сейчас дружит… Сейчас, пока пруссаки с австрийцами цапаются. А вдруг все немцы договорятся, объединятся, да и Наполеона побьют? А если на нас пойдут?

Мужик после этих слов гостя малость подуспокоился: приезжий ничего на самом деле не знает, балаболит только. Решил про себя твердо: никого не слушать, землю выкупать!

Гость вынул карманные часы, щелкнул крышкой. Потом глянул на ходики.
- Пора мне ехать, Василь Митрич! Разговора нашего не позабудь! Про меня никому не сказывай, а вот про ученье непременно поговори и с Ванькой, и с Гришкой. Да воды дай напиться!

Мужик пошел в сени и вернулся с деревянным ковшиком воды. Пока гость жадно пил ледяную воду мелкими глотками, хозяин все силился понять, про какого Гришку шла речь.

Гость поставил недопитый ковшик на стол, глянул еще раз на ходики, быстро поднялся и вышел из избы и со двора. Коляска уже была повернута на обратную дорогу. Гость вскочил на подножку, сильно качнув коляску. Кучер щелкнул кнутом, тройка понеслась вскачь по пустой улице и вскоре исчезла за поворотом. Василий Дмитриевич долго еще прислушивался, куда она повернет из деревни: налево или направо? Но ничего не услышал.

Солнце клонилось к закату, садясь в тучу. С пастбища пастух погнал по улице деревенское стадо. Своих коров на двор загонял Ванька.
- Слышь-ко, Ванька, ты Гришку какого знаешь у нас?
- Нее, не знаю!

Василий Дмитриевич вернулся в избу, допил за гостем воду из ковшика и забыл необычного приезжего.

Ночью ударил заморозок. Все вокруг скрылось под снежным покрывалом.

***

С той поры прошло лет тридцать. Василий Дмитриевич выкупил землю, сколько было разрешено по Положению. Прикупал потом и еще. Еще брал у мира в пользование. Жил зажиточнее многих других, но не разбогател. Бог миловал его от пожаров, семью от моровых поветрий. Работать все время надо было много, земля давала мало. Были неурожайные годы, когда сидели почти без хлеба, но особо и не голодали: сено и скотина были всегда.

Пережил он и сына Ваньку. Теперь на дворе распоряжался внук Григорий. Часть земли пришлось ему выделить дочерям в приданое. Земли ему вроде бы и хватало, но земля его лежала отдельными клинами среди чужой. Поэтому большой усадьбы у него не получилось. Лошадей и коров прибавилось. Стало больше всякого железного инвентаря. Вместо лаптей чаще носили сапоги. В доме обозначился видимый достаток. Появился застекленный высоченный шкаф-сервант со вставленными цветными стеклышками, напоминавший готический собор. В серванте была выставлена посуда цветного стекла и кузнецовский фарфор, хотя щи и кашу по-прежнему все хлебали из одной миски или из чугунка. Простые самодельные лавки заменились на скамьи и стулья с точеными ножками и точеными спинками. Жили лучше многих.

Многие же другие голодали, многие бросали хозяйство и уходили на заработки в город. В городе приобретали привычки много пить и материться. Бывало, и зарабатывали много, но долго не жили, кончали плохо. Некоторые знакомцы Василия Дмитриевича начинали торговлю или иные предприятия. Иногда хвастались барышами, а потом, как правило, разорялись снова.

Василий Дмитриевич мог быть доволен собой: в трудные годы он выжил, не разорился, вырастил четверых живых детей, передал крепкое хозяйство потомкам. Но жило в душе его смутное чувство, что мог он сделать и больше, а не сделал.

***

В среду, накануне Покрова, как раз на Гришкины именины Василий Дмитриевич был нездоров и лежал в главной горнице на лежанке. Сквозь дрему услышал он, как к воротам подъехала тройка, и кто-то стал барабанить в ворота.

- Васёнков Григорий Иванов?
- Точно так!
- Чиновник по особым поручениям. Из Петербурга! Еду из Новгорода в Петербург. Заехал к тебе, чтобы уведомить тебя о рассмотрении твоей просьбы о размежевании и объединении земельных наделов… Ну и еще об одном деле, тебя касающемся. Разреши войти в дом.

«Вот какому Гришке надо было тогда рассказать!»,- подумал Василий Дмитриевич и впал в забытье. А через некоторое время, снова очнувшись, услыхал:
-  А вот про ученье непременно поговори и с Кирюхой, и с Ванькой. Да воды дай напиться!

Вскоре хлопнула калитка, потом послышался звон отъезжающей тройки. Сосредоточившись, он пытался понять, куда из деревни повернула тройка: налево или направо? Но звук затих, а он так ничего и не понял.


Рецензии