Прости меня, папа!

Состояние сна мгновенно изменилось на состояние бодрствования от ярко мелькнувшей мысли: у моего отца сегодня , 1 декабря, день рождения. Он умер одиннадцать лет назад. А я все веду с ним внутренние диалоги. И нет им конца.

Я не любила своего отца. Вот увидела эту строчку и осознала, что это ложь. Любила. Сильно. До мурашек в глазах. До дрожи в области анахаты. И так же сильно любил меня он. Не умел эту любовь выразить. Не умел и боялся. Как боятся многие мужчины, считая, что выражение любви и нежности – это слабость. А он же весь такой сильный и несгибаемый.

Мой отец- весельчак, балагур, авантюрист, любимец женщин. Это именно о нем сказал Высоцкий: « У него в любой деревне две-три бабы точно есть!» Где бы он не оказался, он всегда был в центре. Далеко не красавец, невысокого для мужчины роста, он тянул на себя всеобщее внимание, как магнит иголки.

Как он был со мною строг! Ни разу в жизни отец не наказал меня физически. Но одного его взгляда было достаточно, чтобы я захотела стать невидимой. Я замораживалась внутренне и желала только одного: не быть. Никогда и нигде. Он не объяснял, чем я виновата, что сделала не так. Суровый взгляд и каменное лицо. Мне, книжной девочке, казалось, что именно с такими лицами бросались люди во время войны на амбразуры. Вот такая изощренная форма эмоционального насилия.

Он не разрешал мне и маме стричь косы. Мама сделала это лет в сорок, убедив отца, что у нее голова болит от тяжести волос. Я же, самоуверенная нахалка, состригла косы едва став студенткой. Это был мой манифест свободы. Когда я ехала домой на каникулы, сочувствовать знакомые мне уже начали в рейсовом автобусе: « Ну батька тебе задаст, точно ремня схватишь!» Ха! Как бедна их фантазия! В системе ценностей отца я мгновенно оказалась в номинации «****и». Не больше, не меньше.

Когда появились мальчики, лихо газующие у нашего дома на мотоциклах, любимой фразой отца стало: « Если что узнаю, убью!» Я, запуганная его террором до хронического обморока, не могла взять в толк: а что это –ЧТО? И на всякий случай выставила себе ограничения во всем.

И это еще цветочки. Мой отец был алкоголик. Буйный и жестокий. Я выросла в атмосфере ругани и драк. Все детство у меня в голове с утра до вечера, как воробей о стекло, билась одна единственная мысль: какой он будет сегодня? Все остальное несущественно. Ибо состояние отца формировало не только атмосферу в доме, но и корректировало все наши с мамой действия. Хотела рисовать бумажных кукол? Нет, нужно уйти из дома, чтобы отцу не с кем было разговаривать и он быстрее уснул.

И был другой отец. Он брал меня с собой на рыбалку и охоту. Я знала названия всей флоры и фауны нашего края. Я сидела с ним в засаде, завороженная звуками ночного весеннего леса. И точно знала: такого не было ни у кого из моих друзей, только у меня! Отец едва слышно комментировал : « Это вальдшнеп орет. А это глухари разошлись». Мы возвращались домой бездорожьем. Моя ручка тонула в огромной ручище отца, а сердце танцевало ритмический фокстрот с замысловатыми шагами. Папа был именно таким, каким мне хотелось его видеть.

Возвращаясь из командировок, он вываливал на меня ворох красивых вещей и хитро щурился над моими восторгами. Он не знал меры в количестве конфет. Они вносились в дом килограммами. Самые вкусные и самые дорогие. Зимой на веранде стояли коробки с мороженым. Я и сейчас чувствую вкус этих вафельных стаканчиков с цветочками из масляного крема наверху.

Бюджет на книги и журналы всегда был неограниченным. Ни разу! Никогда я не слышала от отца, что на это нет денег. От мамы, кстати, тоже. Я имела все журналы того времени: « Новый мир», «Знамя», « Роман-газету», « Юность», затем и « Иностранную литературу». Это был единственный контекст, где родители объединялись. На осуждения знакомых, что много денег тратят на ерунду, родители отвечали одинаково: « Читает- и слава Богу!»

Я обожала ходить с ним в столовую. В отличие от мамы, он разрешал мне съесть, все, что захочу. Я выбирала недожаренные оладьи со сметаной, отец хохотал: « Да уж! Нашла, что взять! Мать делает в сто раз лучше!» Я останавливалась на котлете с макаронами, отец комментировал: « Ну давай, давай! Котлета из хлеба -очень вкусно!» Это было так весело и радостно. Его шуточки, мой выбор. И вся столовская еда казалась шедевром кулинарного искусства.

Когда отец и мама начинали играть в молчанку, мама готовила то, что отец категорически не ест. Я жарила ему глазунью. И даже варила какао. Не знаю, что там выходило на раздачу у десятилетнего ребенка. Но отец ел! И очень меня хвалил. А мне так его было жалко!

Он очень долго называл меня Галинкой. Никто никогда меня больше так не называл. Когда я уже совсем выросла и стала настолько сильной, что могла защищаться, я стала Галькой. Ему было тяжело смирится с тем, что я уже не в его власти. Я набиваю сейчас строчки , а в носу щекочет. Тихие слезы уже рядышком. Тихие и умиротворяющие.

Мы редко виделись крайние годы его жизни. Даже навещая маму, я не всегда заходила к отцу. Они уже жили отдельно. Во время наших редких встреч мы ругались. Страшно и много. Его коронной фразой стали слова « Вырастешь - поймешь». Я считала, что это от бессилия и недостатка аргументов.

Я совсем забыла его, второго. И держала в голове только главного, основного: жесткого и жестокого, властного, ввергающего в страх, нетрезвого. Я бесконечно его обвиняла. Я была тверда в своих убеждениях, как скала: он сломал жизнь маме. Ну и мне, в какой-то мере.

Я вижу его таким, каким он был в нашу конечную встречу. В августе 2004 году умерла мама. Мы садимся в машину, чтобы ехать домой. Отец стоит рядом: совсем старый, маленький, худой, беззубый, в зимней ушанке. Морщинистое лицо мокро от слез. Он утирает их рукавом нечистой рубахи. Он хочет что-то сказать, но я начинаю раньше:
- Ты знаешь, мне тебя не жалко. Нисколько. Ты сам выбрал такую жизнь. Ты сделал все, чтобы мы от тебя отвернулись. Я тебя ненавижу. И самое главное: ты на меня не рассчитывай. У тебя уже давно нет дочери.

Через шесть месяцев его не стало. Он умер в одиночестве, в своем доме. Его нашел мой двоюродный брат. Отец стоял на коленях около дивана. Рядом валялась миска с остатками щей. Очевидно, он хотел обедать. Я не хоронила его. Я только через месяц узнала, что он умер. Что я тогда ощутила? Да ничего. Ну умер и умер…

И все одиннадцать лет я веду с ним беседы. Все одиннадцать лет я доказываю ему, что я дочь своего отца. И я ни разу не сожалела о своих словах , сказанных во время расставания с ним. А вот сейчас что-то сдвинулось. Ну как же туманно в глазах! И буквы на клавиатуре совсем не видно. Сегодня сменилась тональность моих высказываний. И смысл сменился.

Прости меня, папа! Я раскаиваюсь. Я очень раскаиваюсь в своей жестокости. Сегодня я точно знаю, что ты был самым лучшим папой для меня. Я выросла. И я – поняла.


Рецензии
Галина! Очень проникновенно написано. Видно от всей души. Я тоже многое не успел сказать своему отцу и хотя с его смерти прошло уже 27 лет, я очень часто его вспоминаю. Веду беседы с ним, задавая вопросы в пустоту. Я Вас понимаю. Спасибо за творчество.

Алексей Бакалдин   23.08.2018 15:04     Заявить о нарушении
На это произведение написаны 4 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.