Страсти по вулкану

СТРАСТИ ПО ВУЛКАНУ

В Неаполе, едва она вышла из вактрейна, ее охватило буйное золотое пламя. ’O Sole mio! Запахи зноя — дымящейся зелени и пылкого камня —следовали за ней и в тоннеле, который вел в соседний терминал. До отправления поезда на Тропею оставалось полчаса. Цинния вышла на открытую платформу и устроилась в тени пальмы.

Из Екатеринбурга она отбывала под проливным дождем. Говорят, хорошо уезжать в дождь. Но с этим трудно согласиться, если большую часть лета проводишь под водой. Во дворе ее дома в Брусянах расплодились слизняки и улитки, папоротники заржавели, как искореженная арматура, и преждевременно состарилась от сырости листва. Утром, когда она выезжала в город, в свинцовых тучах по обыкновению чиркала молния. Перемещаясь на короткие расстояния, Цинния редко пользовалась режимом полета, но ей хотелось успеть на вокзал до грозы. Она перешла на разгонную полосу, развернула крылья и поднялась прямо под грозовую тучу, распластавшуюся над полями огромной лиловой птицей. Сквозь ее перья по краям еще просвечивало солнце, но когда Цинния приземлилась на городской парковке, уже хлестал дождь.

В Тропею она отправилась обычной железной дорогой. Так хорошо было следить за традиционной сменой кадров после добровольного заточения в капсуле вактрейна. В Ламеции-Терме она ненадолго задремала и проснулась уже в Пиццо,  мгновенно промелькнувшем — розовая пена цветущих олеандров, оранжевые крыши, голубые просветы моря. А через несколько минут Цинния уже спускалась по виа Стакционе к улице, ведущей в центр Тропеи. Заплутаться здесь было негде. Все пути вели в старый город, угнездившийся на огромной скале почти правильной круглой формы, как будто специально созданной под него природой.

В ущельных улочках ветер гонял лилово-красные лепестки бугенвиллеи. Плети ее свешивались со всех балкончиков, вились по стенам — растрескавшимся и выцветшим. Однако состариться домам здесь позволяли лишь настолько, чтобы им не грозило разрушение. Цинния выбрала гостиницу в палаццо восемнадцатого века. Дешево и сердито, как говорил ее любимый прадед. Ей никогда не нравились мегаотели в форме языков пламени, лижущих небо, или яйца динозавра, или торчащей из моря ракушки, как здесь, в Тропее. Все эти останцы эпохи гигантизма с сервисами, предупреждающими каждое твое желание, в том числе те, которых нет. 

Цинния была солидарна с поэтом, который утверждал, что кроме свежевымытой сорочки ему больше ничего не нужно. Есть теплая вода и чистая постель — вполне достаточно, чтобы переночевать с комфортом. А ей в придачу достался еще чудный вид на море. На голубую полусферу, трепещущую между небом и землей.
Оставив вещи, Цинния отправилась на пляж у подножия Вилетта-дель-Изоло. Oh, Il mio mare! Она заплыла далеко, в глубокую синеву, сквозь которую все же просвечивало дно, и на время освободилась от тела, сбросив его в воду, как змея сбрасывает кожу.

Поужинав в траттории на краю отвесной скалы, она собралась было вызвать Фабио, чтобы напомнить о завтрашней встрече. Но передумала — вдруг он взбрыкнет и откажется от интервью. Уж лучше просто поставить его перед фактом, явившись в назначенный день.

Цинния говорила с художником только один раз. Она знала, что он избегает технических новшеств. Это ей достаточно вполголоса произнести имя абонента, и на его номер, хранящийся в памяти ее z-фона, вмонтированного в левое ухо подобно крохотной сережке, пойдет сигнал. А у Фабио Ульбано, наверно, зазвонит старинный телефонный аппарат.

Тогда она не сразу включила транслейтер и в первые секунды слушала:

— Pronto! Pronto!! Che diavolo!

Ее почему-то взволновали звуки его речи. Бывают проникающие  ранения. У Фабио Ульбано был глубоко проникающий голос.

Цинния активировала транслейтер. Если бы она еще помедлила и не зазвучала на его языке, он бы отключился. Она назвала всемирно известный журнал, с которым сотрудничала уже два года, и сказала, что хотела бы взять у него интервью. 

— Я не даю интервью.
— Я знаю. Однако прошу вас сделать исключение.
— Ok, va bene. — Она снова на долю минуты отключила транслейтер, чтобы послушать его натуральные голос и интонацию. — Исключения я люблю.
Фабио назначил день аудиенции:
— Через неделю.
— 23 августа? — уточнила Цинния.
— Понятия не имею. Я не знаю, какое сегодня число.

Цинния подумала, что Фабио Ульбано все же лукавит. И транслейтером он, конечно, пользуется. Иначе он не смог бы общаться с покупателями или их агентами — а картины его продавались по всему миру, висели в музеях и в частных коллекциях. И как бы истово он ни изображал отшельника, он вынужден был выставлять в сети свои работы. 

Интересно, насколько строго держит Фабио свой пост? И что она у него застанет? Полуразрушенную виллу, жесткое ретро, колодец во дворе, ржавое ведро, которым он черпает оттуда воду? Если у них на острове вообще есть пресная вода. А может, его отшельничество и аскетизм — самый что ни на есть искусный бренд? И за растрескавшимися стенами фасада все отделано по высшему разряду, как в ласточкиных гнездах на скалах Тропеи.

Цинния допивала кофе на террасе. У линии горизонта сгустились облака, в их пепельной золе тлел алый уголек солнца. Цинния всему присваивала цвет или цвета — времени суток и временам года, городам и странам. Этот августовский вечер на излете века был дымчатым, розовато-оранжевым. Сложного оттенка чайной розы.

Говорят, в ясную погоду с побережья можно видеть очертания Липарских островов, в том числе конус Стромболи, куда она отправится завтра утром. Ибо Фабио Ульбано живет на острове-вулкане. Где еще может обитать художник, демонстрирующий отказ от благ технократической цивилизации и от излишнего внимания к своей персоне.
И все же в числе других неординарных личностей он согласился стать героем последнего в этом столетии выпуска журнала с простым и емким  названием «Homo». Идея принадлежала, конечно  же, Мерабу, главному редактору, и фигурантов выбирал он сам.

Мераб бесспорно обладает исключительным талантом запускать успешные проекты. Несколько лет назад он вызвал из небытия оригинального философа начала века, случайно обнаружив его эссе в ходе раскопок на периферии сети. Все же у файла, запущенного в виртуальное пространство, гораздо больше шансов дойти до адресата, чем у послания, запечатанного в бутылку. Автор дал человечеству столь же простой, сколь и невыполнимый рецепт — отказаться от любых политических идей, а идеологов и политиков вынести за скобки, создать вокруг них вакуум, всем миром объявив бойкот.

Мераб не только сделал текст всеобщим достоянием, но и снабдил своими комментариями, доведя и без того утопические мысли автора до абсурда. Алчущих власти он предложил ссылать в благоустроенные резервации и погружать там в виртуальную реальность. Конечно, гражданам придется отстегивать большие деньги на их содержание, в особенности на создание иллюзии, будто они управляют миром, но зато человечество избавится от кровавых потрясений.

Он дал эссе и новое название — Ideafree, и текст вместе с его автором, а заодно и Мерабом приобрел всемирную известность. Нельзя сказать, чтобы эта соблазнительная утопия воплотилась в жизнь хотя бы частично. Однако некоторые признаки капсулизации алчных мира налицо. Все больше тех, кто не подвержен заражению великими идеями, — ideafree. И даже избежать большой войны в нынешнем веке все же удалось, в отличие от предыдущего, который Цине представлялся обуглившейся по краям страницей.

О Фабио в сети сведений было мало. Зато кое-что нашлось о его семье. Фамилия Ульбано оказалась метаморфозой украинской Бульбы. Сначала она превратилась в Бульбано, потом от нее отпала первая буква, наверняка намеренно. Дед Фабио бежал из Украины, спасаясь от военного призыва. Начал в Неаполе официантом, женился на итальянке, а к финишу пришел владельцем ресторана. Эстафету принял его сын — отец Фабио, плотно застроивший отелями все побережье Калабрии, где тридцать лет назад еще можно было отыскать уединенный пляж.

Картин Ульбано в сетевой галерее тоже было немного. В основном пейзажи и несколько знаковых полотен,  чтобы обозначить бренд. Автопортрет «Художник курит» — запрокинув голову, Фабио-вулкан выбрасывает в небо столб дыма с алыми прожилками огня. Ну и, конечно, знаменитый диптих «Ноев отель».

Цинния изучила и досье острова Стромболи, где художник приобрел виллу вскоре после того, как от некой экзотической инфекции погибла его жена. Стромболи — исключение в семье земных вулканов. Он постоянно извергается уже несколько тысяч лет, но гораздо менее агрессивен, чем его собратья. Жители строят виллы на относительно безопасных восточном и южном склонах, принимают гостей со всего мира, пекут пиццу, растят детей, в то время как над ними клубится розовое облако и по западному склону сбегает лава.

Ночью Цинния проснулась от внезапной вспышки, ослепившей ее сквозь сомкнутые веки. Как будто в комнате вдруг сам собой зажегся и погас свет. Вспышка была беззвучной, и лишь когда ее догнало клокотанье грома, Цинния поняла, что над Тирренским морем разразилась гроза. Она открыла окно — лиловые горы туч шли белыми искрящимися трещинами, как на картине Фабио Ульбано, а ее палаццо, росший из скалы над морем, оказался в эпицентре раздираемого молниями неба.

Утром за окном змеился дождь. Совсем не итальянский. Ей было видно пристань, откуда отправлялись суда на Липарские острова. Море катило к берегу крутые волны, пристань была пуста. Наверняка все рейсы отменили. Конечно, можно было бы найти какое-нибудь частное авиатакси, однако лететь над вспененной стихией Циннии не хотелось.

Она ненадолго вышла, прогулялась под зонтиком по узкой улочке, в углах которой мокли бурые лепестки бугенвиллеи, и вернулась в отель. И тут, в Италии настиг ее дождь.

Она активировала экран, сидя у окна, и пока он обретал плотность, глядела сквозь него на море. На серую полусферу, сливавшуюся с другой такой же бледно-серой полусферой — небом.

В почте было два сообщения: от Мераба и от Алекса. Мераб прислал короткое деловое письмо. Он редко прибегал к визуальному общению, считая его навязчивым и излишним.

А вот Алекс, стоило Циннии его кликнуть, тотчас явился собственной персоной. Цинния поговорила с ним недолго, сославшись на срочную работу. Она была готова иногда общаться с бывшим мужем, но по-настоящему дружить с ним, как он того желал бы, не могла.

Есть люди природы, есть люди культуры. Цивилизации, точнее. Цинния принадлежала к первым. Ей нужно было чувствовать под собой близкую землю, а не спускаться до нее в скоростном лифте с десятого, тем более с пятидесятого этажа. Зимой хотелось снега, а летом солнца и большой воды, в которой можно ощутить себя бесплотной рыбой, отпущенной в родную стихию.

Алексу это было все равно. Живи он за Полярным кругом, лето ему бы заменил субтропический парк под стеклянным куполом, как в Салехарде — городе многоэтажных башен-сталагмитов. Он никогда не понимал, чем заболел, рези в желудке мог принять за боль в спине, потому что был глух к тонким сигналам собственного тела; зато он чувствовал самые незначительные сбои в работе своего возлюбленного авиамобиля, тем более z-фона.

Но основной инстинкт у него был силен и избирателен. Он безошибочно выбрал Циннию, не задумываясь, почему. Их тела сами собой притянулись друг к другу, и обнаружилось их почти идеальное соответствие; конечно, когда они узнали друг друга лучше в обычном смысле, нашлось множество несовпадений, но с этим поначалу легко было мириться.

Из-за пренебрежения телесностью Алекс не был привязан к месту и не пускал корни в землю. Получив приглашение поработать в Абу-Даби, он сразу дал согласие, даже не задумавшись, как быть с семьей — на тот момент у них росла семилетняя дочь. А Цинния отказалась ехать в Эмираты наотрез.

Он был ошеломлен. От Цины Алекс надолго отрываться не любил. Всякий раз, уезжая по делам, он создавал для себя ее копию, и ей пытался навязать на время своего отсутствия виртуального двойника. Впервые он сделал это тайно: установил программу на ее z-фоне, которая сработала сама собой, как только Цинния ответила на его вызов. С ней рядом тотчас же образовался видимый, обоняемый и осязаемый Алекс, озвученный  его голосом, в то время как его физическое тело находилось на обратной стороне земного шара.

Ее пробил страх. Леденящий онтологический ужас, как будто поменялись все основания бытия. А Алекс очень удивился, когда, судорожно сглотнув, она попросила его оставить только голос.

— Но почему, малыш? Многие пары этим пользуются. И далеко не только чтобы поболтать. Нельзя же никогда не расставаться.

Можно, подумала тогда Цинния. Ее родители всегда держались вместе за исключением нескольких месяцев, когда отца призывали в космические войска. Их поколение вообще особенное — те, кто в ранней молодости пережил коллективный психоз под названием Астероид. Они умеют ценить каждый день и час и, кстати, могут понять живущих у подножия вулкана.

А дождь в Тропее тем временем кончился, вышло солнце, мгновенно испарило лужи и даже высушило песок на пляже. К трем часам море немного успокоилось, волны лишились пенных гребешков. И Цинния пошла на пристань.

Рейсовый кораблик скользил над водой, почти не касаясь ее поверхности и оставляя позади плавно удаляющуюся панораму города на скале. Над ними пролетели несколько авиамобилей. Издалека они напоминали фантастических гигантских насекомых. Хотя почему же фантастических — просто древних, ведь в эпоху карбона размах крыльев стрекозы достигал почти метра.

Цинния родилась вскоре после того, как Астероид пронесся мимо, причем на безопасном расстоянии от Земли, и не понадобилась многоуровневая система защиты, в которую дееспособные страны вложили поистине астрономические средства. То ли ученые ошиблись, то ли сознательно преувеличили опасность в угоду исполнителям проекта. Однако эта величайшая мистификация двадцать первого века сплотила население планеты и ненадолго отвлекла от междоусобиц.

В эпоху эйфории появилась мода на цветочные имена — во многих семьях росли Фиалки, Лилии и Астры. Но Циннии, несмотря на жизнеутверждающее имя, не давалась легкость бытия. Она лишь научилась минимизировать риски разных печалей. Пережив расставание с Алексом, она не хотела, чтобы он возвращался. Алекс, напротив, ждал, что жена передумает, первые полгода возникал каждые две недели, ежедневно звонил, и даже когда у него завелась подружка, при встрече с Циннией жаждал близости. Он говорил о памяти тела по аналогии с памятью формы, которой обладает металл, и Цинния иногда уступала его желанию, воспринимая его самого как двойника, которого он ей присылал когда-то.

Конечно,  полностью стерилизовать жизнь не получалось — ведь у нее были пожилые родители и дочь, которую придется скоро отпускать в самостоятельное плавание, а теперь еще и друг дочери. Когда у них родятся  дети, начнутся ежедневные тревоги, уколы в сердце и ожоги.

Но от любых переживаний, вызываемых противоположным полом, Цинния застраховалась навсегда. С очередным мужчиной она встречалась только раз и требовала одного — неукоснительного соблюдения правил гигиены. О том, что продолжения не будет, предупреждала сразу и никогда не оставалась до утра. Обычно на ее условия мужчины шли охотно. И лишь один, увидев, как она поспешно одевается, спросил с надеждой:

— А поговорить?
— А смысл?

С тем одноразовым партнером у нее нашлась бы тема для беседы, но Цинния не хотела даже начинать. Зачем? Хотя потом не раз вспоминала о нем с сожалением. Вот ведь трусливая курица, не может отважиться даже на самую малость.

А ее бывший муж Алекс из Абу-Даби переместился сначала в Шанхай, потом в Канаду, а теперь в город Дарвин в Северной Австралии на берегу Тиморского моря, в котором нельзя купаться — там обитает множество акул и даже морские крокодилы. И лето отличается от зимы только количеством дождей.

Вскоре у линии горизонта проступил бледно-серый треугольник Стромболи, как будто вышла из воды египетская пирамида. Солнце уже переместилось к западу, свет его обтекал остров сзади, и подробности восточного склона терялись в глубокой предвечерней тени. На тех, кто шел с моря, медленно, но неодолимо надвигался мерцающий конус, над которым висело розовато-оранжевое дымное облако.

Когда они приблизились к острову, оказалось, что Стромболи — вовсе не правильной конической формы, у него несколько вершин. Стали видны тусклые пятна зелени на склоне, напоминавшие узор лишайника, белые виллы, собор с башенкой-колокольней, пристань и уходящие от нее в обе стороны черные полоски пляжей. Слева торчал из моря рукотворный конус — отель-вулкан из матового темного стекла, и над его вершиной вился декоративный дым, а у подножия стайками белых чаек покачивались яхты. 

Цинния решила первым делом искупаться и сразу с пристани свернула на пляж.
Сухой песок был темно-пепельный со слюдяными блестками. Она взяла немного в горсть и просыпала сквозь пальцы. На ладони осталось несколько лиловых ноздреватых камушков, напоминавших ягоды ежевики. Такими же ноздреватыми были и бурые глыбы на берегу — комья застывшей лавы.

Влажный песок был угольно-черный. И вода казалась черной, потому что сквозь нее не просвечивало дно, скрытое слоем вулканической золы. Цинния проплыла немного в этом бездонном море — черной дыре, готовой поглотить любое живое существо, и вернулась на берег. Она шла босиком по раскаленной гальке, как по угольям — послеполуденное солнце создавало по контуру камней алые блики.

Цинния поднялась в город и направилась к вилле Фабио, следуя указаниям навигатора. Он вел ее улочками такими узкими, что несколько человек не разошлись бы. Однако ей встретился крошечный красный автомобильчик. В проулке-коридорчике катались на велосипедах дети. Из пепельной земли в уютных двориках росли лимонные и бергамотовые деревца. А из открытого окна Pizzeria da Luciano хозяин, собственноручно месивший тесто, властно зазывал прохожих: Very nice pizza! В то время как по соседнему склону Стромболи алыми струйками сбегала лава.

Улочка кончилась, а дорога шла выше в гору. По сторонам ее вились, цепляясь за ветки кустарника, плети ежевики. Цинния сорвала несколько лилово-черных ягод — съежившихся угольков. У них был терпкий горьковатый вкус. Отсюда, если обернуться, открывался чудный вид на море — бледно-голубое — и на алый, воспламененный солнцем островок Стромболиччио — осколок древнего вулкана.

Вилла художника на склоне была последней. Полуразрушенная каменная ограда, запущенный сад, апельсиновые деревья со сморщенными плодами. Прутья кованой решетки заржавели, а калитка была закрыта на висячий замок, каких она давно не видела. Замок указывал на то, что хозяин куда-то ушел, и, вероятно, надолго. Но по каким-то неуловимым признакам Цинния чувствовала, что он в доме.

К калитке проволокой был прикручен грубый латунный колокольчик, позаимствованный, очевидно, из музея позапрошлого века. Цинния потрясла его, и он издал на редкость мелодичный звон. Ждать пришлось долго. Наконец, дверь дома отворилась, и на пороге появился Фабио Ульбано.

По тем двум фото, что Цинния с трудом нашла в Сети, она могла бы его и не узнать. Зато автопортрет был точен. Одно плечо выше другого, угловатое лицо, черты которого как будто сходят со своих мест и наезжают друг на друга. Разновеликие глаза. На самом деле одинаковые, но так казалось. Черная майка с беспорядочными разноцветными мазками — похоже, художник использовал ее вместо палитры для смешивания красок. Или просто вытирал о нее руки.

— Buon giorno! — приветствовала его Цинния.

Фабио покрутил головой, скривил рот. Он вышел явно без транслейтера, если вообще им пользовался. Но так легко ему не отделаться. Цинния активировала у себя функцию перевода на итальянский. И ее верный помощник доложил Ульбано на его языке:

— Цинния Летова, журнал «Homo». Я вам звонила неделю назад.
— Si, mi ricordo. Да, я помню, — получила Цинния мгновенно преобразованный ответ.
— Мы договорились встретиться сегодня.
— А какое нынче число?

Ну, конечно, Фабио Ульбано не следит за календарем. Или притворяется, что не следит.

— 23 августа.
— Scusi, но я принять вас не смогу.

Однако он не собирался уходить. Застыл у калитки, смотрел разновеликими глазами, кривил губы. Ждал, клюнет ли она на провокацию:  попытается его уговорить или же настойчиво потребует аудиенции. Но Цинния решила, что поддаваться не следует. В конце концов, почему она должна терпеть его выходки? Такое бывает — люди отказываются от интервью. Ну, и пусть, они с Мерабом найдут другого кандидата в герои конца века. Вместо этого слабонервного провокатора, который, похоже, сам себе не рад.

Цинния развернулась и пошла назад по лиловой тропинке. Но тут же услышала вслед:

— У меня умирает собака. Il mio cane muore.

Она остановилась. Не оборачиваясь, спросила вежливо, но безлично, как спрашивают покупателя, выбирающего товар или споткнувшегося прохожего:

— Могу я чем-то вам помочь?
— Никто не может помочь.

И Цинния вернулась. Фабио открыл калитку и провел ее в дом.

С порога ее обступили картины: осьминог с лицом художника, морская раковина, из которой вместо усиков моллюска торчало жало, деревья с перевитыми стволами и тончайшим кружевом листвы. Полуразрушенный остров в море — Колизей: в арочных проемах, как в витринах выставлены на продажу бюсты, пицца, гроздья винограда, модели парусников и авиамобилей.

И всюду конус Стромболи на заднем плане.

Цинния прошла мимо картин, глянув на них лишь мельком. Но даже не поднимая глаз, она чувствовала их присутствие, как чувствуешь присутствие живых существ в доме, пусть и не видишь их.

В углу залы лежала на подстилке большая беспородная собака в белой попоне с завязками на спине и смотрела на хозяина смертельно больными карими глазами. Она была угольно-черной, видимо, тоже вулканического происхождения, как все на этом острове. Фабио погладил собаку, едва касаясь шерсти, а та лизнула ему руку. Язык был темно-красный.

— Что с ней случилось? — спросила Цинния.
— Девочка, хочешь пить? — вместо ответа спросил он у собаки.

Та не издала ни звука, но Циннии показалось, что она чуть покачала головой.

— При ней не буду говорить. Она все понимает. Да, Веста? Да, ciao piccola, тебе ведь не нужна эта штука — транслейтер. А ты, — велел он Циннии, — смотри пока картины.

Мало того что он давал ей указания, так еще и самовольно перешел на «ты». Однако Цинния не стала с этим спорить. Бесполезно ждать, тем более требовать от Фабио Ульбано соблюдения норм цивилизованного общения. И она стала кружить по зале, распахнув глаза, как ворота, чтобы впускать в себя его картины одну за другой.

Эскиз к большому диптиху, выставленному в сетевой галерее: отель-ракушка днем и ночью. В светлое время из узких окон свисают флаги, высовываются головы — звериные и птичьи. А из витков ракушки торчат деревья, почти безлистые и с перекрученными, как провода стволами. В темное время светится голубоватой венозной окантовкой грот, куда причаливают катера и яхты. «Ноев отель». Ну, и, конечно, на горизонте маячит Стромболи: днем он тихонько пышет розоватым сукровичным дымом, ночью его тело сводят пламенные судороги.

А дальше дама в венецианском платье. Сидит на камне, как на троне посреди пляжа с пепельным песком, с Везувием и краем Неаполитанского залива на заднем плане. По композиции — то ли аллюзия к Джоконде, то ли пародия на нее. Лицо как будто рисовала детская рука. Рот — алое сердечко, глаза — две рыбины с зелеными зрачками, волосы — спутанные плети знойного растения. Вместо цветков — головки змей с раскрытой пастью, тычинки — жала. 

Глядя на это, дилетант мог бы решить, что Фабио Ульбано просто не умеет рисовать, что, кстати, справедливо по отношению к некоторым знаменитостям, воспроизводящим позапрошлые идеи. Условно говоря, черный квадрат. Но Цинния видела, что Фабио — прекрасный рисовальщик, и линия его точна и гибка, а краски пульсируют и дышат, как живые.

— Моя первая жена, — сказал он, стоя у Циннии за спиной. — Она умерла.

Цинния молчала, он явно ждал продолжения темы. Не выдержал, наконец:

— Тебе неинтересно, кто будет моей второй женой?

И, снова не дождавшись от Циннии ответа:

- Ты.

Фабио сообщил это безо всякого вызова, как будущий факт. Стоя у нее за спиной. Не касаясь ее. Но его голос не только пронизывал ее насквозь, но и помимо ее воли что-то еще делал с ее телом, как будто бы менял его состав.

Цинния резко обернулась, хотела было дать ему отпор, но осеклась. Фабио кротко улыбался. Ей вспомнилась цитата, которую вставлял повсюду ее любимый прадед: «Он не знал нюансов языка и говорил сразу: О, я хотел бы видеть вас голой». Это из дневника писателя — современника поэта, которому ничего не нужно было, кроме свежевымытой сорочки.

Фабио Ульбано безмятежно улыбался. Но не потому, что не понимал нюансов языка. Просто считал, что нужно прямо говорить о своих желаниях, особенно если чувствуешь, что они совпадают с желанием другого.

И Цинния снова не стала возражать художнику. Зачем? Лучше пойти написанной им дорогой к жерлу вулкана. Колорит вокруг нежный и тревожный: пыльная зелень с лиловыми угольками ежевики, бледно-оранжевое облако над дымящейся раной. Цвета дневного Стромболи: пепельный, тускло-зеленый, чайной розы. 

— Пейзажи с вулканом улетают со свистом. Все остальное продается плохо, — сказал Фабио из-за ее плеча.

Она постояла перед очередным его автопортретом — художник с разновеликими глазами прикуривает от крошечного Стромболи, держа его на ладони, — и снова пошла вдоль стен, медленно кружа по зале. Фабио следовал за ней по пятам. Вот он остановился у нее за спиной, взял за руку и развернул к себе:

— Эй, скажи уже хоть что-нибудь, а то ведь у художника может случиться разрыв сердца!

Кривая ухмылка. Зигзаг, перекосивший лицо. Другая бы испугалась, оттолкнула его или отскочила. Но Цинния не шевельнулась и не отстранилась. Потому что у него были глаза собаки. Одинокой, неоднократно битой собаки.

— Зачем? Сам знаешь — картинам не нужны слова. На них надо смотреть, как смотришь на огонь и воду. 
— Brava!

Цинния и в самом деле любила живопись безрассудно и даже обращалась к высшим силам, чтобы в следующей жизни ей была дарована возможность стать художником.

Они вышли на солнечный воздух, сели в тени на теплую каменную скамью, вокруг которой цвели нежные, но неухоженные розы.

— Ну, и о чем тогда мы будем говорить?— спросил Фабио. — О том, что я думаю об этом мире? Но моя философия ничего не стоит, раз я погубил свою собаку. У Весты опухоль.

— А ты чем виноват? Это сто лет, как лечат. И у людей, и у зверей.

— Я понял, что с ней, слишком поздно. Сначала было крохотное семечко. Я его нащупал под шерстью на груди. Но к ветеринару Весту не повел.

— Поскольку избегаешь докторов, — продолжила за него Цинния.

— На это у меня есть веские причины. Ты знаешь, как умерла моя жена? Она удовлетворяла медицинское любопытство за свой счет. А счет у нее был с двенадцатью нулями. Вот уж medici были рады — отслеживали каждый мельчайший сбой. Сначала заменили обе груди, потом взялись за внутренние органы. Случайно занесли какую-то инфекцию, а спасти не успели. Они ужасно бдительны по пустякам и странно благодушны, когда дело принимает серьезный оборот.

— В общем, к ветеринару ты Вестину не повел.

— Нет, не повел. Да и забыл совсем про семечко, пока вдруг не заметил кровь. А семечко тем временем пустило корни в мышцу. Опухоль вырезали, но вскоре на том же месте она проросла снова. Доктор сказал, что лучше больше ничего трогать. А когда станет совсем плохо, вызвать его, чтобы избавить Весту от мучений.

Фабио Ульбано завладел ее рукой.

— Я не повел Вестину в клинику, потому что я трусливая свинья. Боялся узнать правду. Услышать: скоро ты потеряешь свою собаку.

— Да, ты трусливая свинья, — сказала Цинния и отняла у него руку.— А еще упрямая свинья, ты доводишь свои принципы до абсурда.

Они вернулись в дом, к Вестине. Фабио сказал:

— Нам нужно сделать перевязку.
— Давай, я помогу.
— O, grazie.

Цинния подошла к большой черной собаке и погладила ее без опаски. Но когда она попыталась развязать тесемки попоны, Вестина глухо заворчала, и Фабио хотел было надеть на нее намордник.

— На всякий случай, — сказал он. — Она нечаянно может укусить.

— Не надо, — сказала Цинния и снова погладила собаку, — просто завяжем ей бинтиком пасть. Да, ciao piccola?

Фабио приподнял Вестину, и она с трудом встала на лапы. Цинния сняла с нее попону с уже проступившими красными пятнами, и Фабио опустил собаку на здоровый бок. Они убрали набухшие бурые прокладки, и открылась опухоль — огромная, бугристая, изрытая кратерами, из которых сочилась кровь. Цинния сбрызнула ранки обезболивающим раствором и стала осторожно промывать их. Собака почти не шевелилась, не вздрагивала и не подавала голоса. Видимо, эти манипуляции приносили ей хоть какое-то облегчение. Цинния потрогала ее шею и обнаружила под шерстью два больших узла. Oh, mio Dio!  И внутри у нее наверняка росли узлы и грубо разрывали ткани.

Они закрепили новые прокладки, надели чистую попону, и Цинния поставила укол. Веста не дрогнула. А Фабио смотрел на них с нежностью.

— И где ты была раньше, женщина? Гляди, Вестина улыбается тебе. Может, у нас еще есть время?

Он продолжал себя обманывать. Щадить. И он совсем не понимал свою собаку, которая прекрасно понимала его. Давно пора изобрести транслейтер, преобразующий язык животных для непонятливых хозяев.

— Послушай, Фабио, — сказала Цинния. — Ты мучаешь собаку. Разве не видишь, как ей плохо?

—  Но ведь она не жалуется, не скулит.

— Она не будет скулить. Зверь терпит боль молча, следуя  древнему инстинкту. Если начнешь скулить, враги или сородичи поймут, что ты ослаб, добьют и слопают. Поэтому болеть и умирать животные уходят в укромные места.

— Но у нее есть аппетит, — упрямо продолжал художник. Он положил перед Вестиной кусочек ветчины. Та отнеслась к пище безучастно. Потом посмотрела на хозяина. И через силу принялась есть.

А Циннии он сказал:

— Тебя мне угостить особо нечем. Давай поужинаем у Лучано. Ты нас отпустишь, детка?

И снова Циннии показалась, что черная собака чуть наклонила голову. Кивнула.
И они ушли.

В траттории, куда днем Циннию лукаво зазывал хозяин в поварском колпаке, кроме них посетителей не было. Фабио заказал пирог «Стромболи», и Лучано подал его с пылу с жару — помидорная начинка кипела внутри, как лава в жерле вулкана и извергалась сквозь отверстия в тесте наружу.

Фабио к еде почти не прикасался. Он смотрел на Циннию во все свои разновеликие глаза, так что сначала ей было неловко. Однако она проголодалась и вскоре стала с аппетитом поглощать мучное тело вулкана. Он вдруг спросил: 

— А там, где ты живешь, есть снег?

— Еще бы — у нас пять месяцев зимы. Но не бывает катаклизмов. Ни извержений, ни цунами, ни торнадо.

— Давай жить лето здесь, а зиму у тебя. Терпеть не могу здешнюю зиму. Слякоть.

С какой это стати им жить где-то вместе, подумала Цинния. Но вслух сказала: 

— А двор от снега ты будешь чистить?

— О, с превеликим удовольствием.

Она тут же представила, как Фабио Ульбано разгребает сугробы в старом тулупчике ее прадеда, выбросить который у нее не поднялась рука. Внушает он ей, что ли, эти картинки!

А Фабио вдруг встрепенулся:

— Какое, ты говорила, сегодня число?
— 23 августа.
— А, Вулканалии. День хромоногого Вулкана. Сейчас отправимся смотреть на его дела.

И Цинния в который уже раз не стала возражать.

Они пришли на пристань, куда ее доставил днем кораблик. У Фабио Ульбано там был припаркован катер. Он завел мотор, и они полетели над слегка взволнованным морем, почти не касаясь воды.

— А я-то думала, ты ходишь по морю на веслах.

— До западного побережья на лодке не добраться — волны. Но лодка у меня тоже есть. 

Когда они отчаливали от пристани, еще был синий вечер, на берегу мерцали золотые свечки — колеблющиеся огоньки Сан-Бартоло и Сан-Винченцо. Но как только катер обогнул остров, наступила бездонная фиолетовая ночь с полной луной, плывущей в волнах дыма, стелющегося над вулканом.

С его вершины, по угольно-черному, почти неразличимому склону пунктирным ручейком стекала лава. Алая струйка прерывалась на полпути к подножию, но редкие искры все же достигали берега и гасли в море.

Ульбано заглушил мотор. Остался только беспокойный плеск волн. Лава изливалась из горла вулкана беззвучно.

— Фабио, ему же больно, — сказала Цинния, — он  тысячелетиями истекает кровью.

— Скажи еще, что его нужно пожалеть. Или приручить, как домашнее животное. Нет, Цина, нет. Стромболи должен чувствовать, что мы трепещем перед ним. Иначе сбросит нас в геенну огненную, какое бы уютное гнездо мы над ней ни свили. 

От берега, где капли крови срывались в море, змеились по волнам две длинные дорожки — красноватая от зарева вулкана и серебряная от Луны. Фабио развернул катер, и они пошли обратно вдоль невидимого берега. Лунный фонарь скрыла гора. Цвета ночного Стромболи — алый и черный.

Вскоре из моря прямо перед ними возник отель-вулкан. Над его жерлом аккуратной струйкой вился дым, и через равные промежутки времени вспыхивал красный факел.

— Боюсь, наш Стромболи это соседство долго не потерпит, — сказал художник.

— А сам ты не боишься с ним шутить? Ведь ты прикуриваешь от его огня.

— У Стромболи есть чувство юмора, он это понимает.

Они поднимались к вилле Фабио по тускло освещенным улочкам, а потом и вовсе в темноте. Цинния собиралась взять свои вещи и пойти в гостиницу, где накануне забронировала номер, но Фабио сказал:

— Нам надо сделать перевязку, а у тебя это отлично получается.

И Циннии нечего было возразить.

Большая черная собака поднялась со своей подстилки ей навстречу и даже слабо повиляла хвостом. Как будто улыбнулась. Как будто у нее появилась надежда. Но когда Цинния развязала тесемки, сняла попону и убрала прокладки, из самого большого кратера разбухшей опухоли извергся ком бурой загустевшей крови. Пришлось все же надеть на Весту намордник — невозможно было безболезненно остановить кровотечение и как следует обработать раны. Когда они закончили, Фабио спросил:

— Думаешь, пора dottore вызывать?
— Давай подождем до утра.

Они еще немного посидели в зале около Вестины, выпили по бокалу вина. Цинния рассмотрела деревянную резную мебель: буфет, книжный шкаф, бюро с инкрустацией, все явно из позапрошлого века. Ей нравилось у Фабио Ульбано. Особенно если стереть с предметов вулканическую пыль и вымести песок. Домработница последней модели скучала в дальнем углу, видимо, хозяин нечасто прибегал к ее услугам. А больше никакой техники не наблюдалось.

— В палаццо моего отца в Неаполе без верного помощника нельзя было ступить и шагу, — сказал художник, — и изо всех углов присматривало за тобой электронное око. Я сыт этим по горло.

О, Циннии не надо было это объяснять. Когда ей доводилось попадать в подобные места, она тотчас же отключала функции «умная раковина» и «интеллектуальный унитаз», чтобы избавиться от соглядатаев, жаждущих — на всякий случай — сделать скан твоих внутренностей или развернутый анализ крови.

Фабио провел ее в дальнюю спальню, достал из гардероба постельное белье. Шелковое, нежное. И ванная комната у него была чистая и теплая, выложена розовато-оранжевой плиткой. Наверно, он сюда приводит одноразовых подружек. И к Циннии, конечно, явится сегодня ночью. Она подумала, что Фабио все же готовился к ее приезду. Ну, что ж, она согласна попробовать его на ощупь и на вкус.

Нельзя сказать, чтоб это было феерическое извержение вулкана. Скорее, осторожный танец двух малознакомых и опасающихся наступить друг другу на ногу людей. Ей даже показалось, что у него давно не было женщины. Фабио вошел в нее неловко, как теленок, который долго тыкается носом в вымя матери, прежде чем поймает сосок. Потом возня, рычание и всхлипы. Цинния почувствовала, как его предплечья и выпятившиеся ребра пошли под ее пальцами гусиной кожей, как у озябшего мальчишки. И поцеловала его за ухом.

А когда он овладел ею снова, их увлекло медленное, томное танго, после которого она заснула, даже не заметив, что его уже не было рядом.

Утром Цинния проснулась одна. Встала и вышла в зал. Фабио сидел на корточках перед своей собакой и держал ее за лапу, как держат за руку умирающего. Вестина вся тряслась, дышала трудно, часто, издавая судорожные всхлипы. Глаза ее были открыты, но уже не видели хозяина.

— Надо звонить dottore, — тускло сказал Ульбано. Голос его утратил проникающую силу.

— Уже не надо, — ответила Цинния.

Он махнул рукой и вышел. А Цинния осталась с Вестой. Она тихонько гладила ее и говорила какие-то слова, пока Вестина превращалась в камень. В черный вулканический камень.

Потом Фабио завернул тело в холст и погрузил на заднее сиденье миниатюрного авто. Все у него, оказывается, было — и катер, и автомобиль. Они спустились узкими улочками на пристань. Там рядом с катером качалась на темных волнах лодка.

Ульбано управлялся с веслами привычно и легко. Они прошли вдоль южной оконечности острова и причалили к узенькой полоске черного песка между комковатых бурых глыб. Фабио поднял из лодки мертвый груз, Цинния взяла лопату, и они стали карабкаться вверх по склону. Он снял сандалии, и Цинния последовала его примеру. Босыми перемещаться по камням было гораздо легче.

На выступе горы они чудом нашли плоскую площадку. Фабио срезал тонкий слой почвы с пепельной травой и сделал углубление между камней. Развернул холст, опустил туда тело своей черной собаки, и оно тотчас соединилось с черным телом вулкана.
Как говорит мудрый Мераб: хочешь конечное сделать вечным, пусти его по кругу.

Около лодки они искупались, раздевшись донага и вместе войдя в воду. А после снова побывали друг в друге на угольном песке. Только целовать Фабио она не стала.

Циннии пора было домой. Ее ждали дела издательства, да и каникулы у дочери подходили к концу, ей нужно было возвращаться в Прагу. А главное, она не станет нарушать свои же правила. Мужчина у нее бывает только одноразовым. Как шприц.

Художник сказал ей на прощанье:

— Мы встретились с тобой, чтобы похоронить мою собаку. Вовсе не для того, чтобы ты взяла у меня интервью.

И в самом деле, Цинния теперь не сможет выполнить задание Мераба — ведь отстраняют же от следствия, когда примешивается к делу что-то личное. Пускай Мераб отправит к Фабио кого-нибудь другого, к примеру, маленькую китаянку Линь. А Цинния слетает в Катманду, поговорит с непальским доктором, который, не прибегая к грубым медицинским инструментам, ставит пациенту безошибочный диагноз.
На пристань провожать ее Ульбано не пошел. Сказал:

— Addio. Мне надо поработать.

Остров Стромболи стремительно лишался подробностей. С кормы кораблика, возвращавшего ее в Тропею, не были уже видны ни черные полоски пляжей, ни колокольня собора, ни пыльный узор зелени на склоне. Лишь освещенный дневным солнцем золотистый конус, откуда на нее смотрели разновеликие глаза художника.
В вактрейне, едва они отбыли из Неаполя, Цинния сразу задремала и пошла к вилле Фабио по пепельной дороге. По сторонам за мумии кустарника цеплялась ежевика, ронявшая на землю угольки. Она поднималась все выше и выше, но виллы не было, а дымное зарево над черным остовом горы становилось все ярче и ближе. Сейчас она достигнет вершины и окажется над разверстым горлом вулкана, в котором булькает лава.

Алая вспышка — и Цинния очнулась.

В утробе капсулы, летящей под землей в безвоздушном пространстве, ничего особенного не происходило. Почти все пассажиры были огорожены прозрачными экранами, как стенами дождя. Кто-то уткнулся в бумажную книгу, кто-то спал. И только ее юный визави, чье лицо не было скрыто экраном, строго глядел сквозь нее в белую пластиковую стену.

Циннии показалась, что кожа ее попутчиков имеет неестественный, зеленовато-голубой оттенок. Может, это эффект искусственного освещения. А может, рядом с ней в вактрейне следовали чьи-то копии, а не живые люди. Она почувствовала жгучую потребность убедиться, что это все же существа из плоти. И, не прибегая к помощи транслейтера, на языке международного общения спросила у соседа, погруженного в виртуальный аквариум:

— Excuse me, please. What’s the date today? — первое, что пришло в голову.
Он вынырнул из своего экрана, дико глянул на нее, как будто она предстала перед ним голой, и снова ушел под воду, не сообразив, о чем его спросили. Если вдруг капсула разгерметизируется, и из нее уйдет весь воздух, наверно, он и не заметит. Потому что воздух ему уже не нужен.

А Циннии на совершенно незнакомом языке ответил ее строгий визави. Ее транслейтер безотказно перевел его слова:

— 24 августа. Скоро наступит конец света.

Он алчно улыбался. Цинния подумала, что этот индивид явно не принадлежит к сообществу ideafree. Впрочем, чему тут удивляться. Да, в некоторых частях мира жаждущих сражаться за идею воспринимают как тяжелобольных, а милосердие к животным признается безусловной ценностью. Что не мешает Homo Sapiens в других его частях варварски истреблять не только братьев своих меньших, но и друг друга. И эти части не могут не соприкасаться.

Никто не обратил на их короткий разговор внимания, не поднял головы. А Циннию сотряс страх. Не онтологический, не ледяной, а грубый, жаркий. Сейчас вактрейн рванет, и все они спекутся в одну лепешку из костей и мяса.
 
Но через пять минут они были в Ростове, и створки капсулы раскрылись. Внутрь быстро вошли двое, мужчина и женщина и, не касаясь ее визави, что-то с ним сделали такое, от чего он, не успев пошевелиться, обмяк и поник головой. Они взяли его под руки и вывели из капсулы. Одновременно электронный голос призвал всех оставаться на своих местах. И наступила тишина. Экраны погасли, связь пропала. В подобных случаях спецслужбы временно блокируют все электронные устройства.

Однако тем, кто оставался в капсулах, казалось, что они оглохли навсегда. Тот пассажир, что плавал под водой, схватил Циннию за рукав и, по-собачьи заглядывая ей в глаза, что-то забормотал на тюркском языке. Но Цинния его не понимала — ее транслейтер был глух и нем.

А когда связь восстановилось, первым к Циннии прорвался ее отец.
Оказывается, в вактрейне следовала группа лиц, намеревавшихся взорвать подземную трубу. В Неаполе их как-то пропустили в поезд благодушные итальянцы. Взрывчатку они везли с собой обычным багажом. Однако служба глобальной безопасности их отследила и обезвредила всех и сразу.

Потом ей позвонила дочь, Мераб, бывший муж Алекс и много кто еще. А Фабио Ульбано не звонил. Он не следит за новостями. А может, ему нет до нее дела.

В Екатеринбурге сыпал мелкий дождь, и там, куда не достигало уличное освещение, было так угольно темно, как только здесь бывает предосенней ночью. Цинния села в свою крылатую машину и покатила по пустынному шоссе, отключив автоматический режим. В Брусянах ее ждали дочь Светлана с другом Мареком, и дом светился всеми окнами — благословенный обитаемый остров в безлюдном океане.

Днем позже Цинния их отвезла в аэропорт — о том, чтобы отправить молодежь вактрейном, не было и речи. Вернувшись вечером в Брусяны, она активировала экран, посмотрела почту и хотела отключиться, как вдруг раздался неопознанный сигнал.

Она его не отклонила — и вот уже вокруг плескалось море, и прямо на островок Стромболиччио направлял свой катер Фабио Ульбано. Сейчас он врежется в скалу …

И не успев подумать, как художник, якобы, не владеющий техническими средствами, смог достичь подобного эффекта, Цинния крикнула на весь свой пустой дом:

— Нет, Фабио, нет!

И тогда он отвернул от скалы в сторону берега и исчез из виду. А волны, прежде чем погаснуть, колыхались у нее в Брусянах еще минуту.

Цинния забронировала место в капсуле на ближайший рейс, и ранним утром была в Тропее.

Море штормило, наверное, ночью опять прошла гроза. Пришлось ей взять авиатакси, которое доставило ее на пристань — больше ему негде было приземлиться. Она бежала к вилле Фабио по узким улочкам, мимо Pizzeria da Luciano, вдоль изгороди, увитой ежевикой. Бежала, как ей казалось, с той же скоростью, с какой по склону Стромболи сбегает лава.

Вот, наконец, его калитка. Цинния потрясла латунный колокольчик. Никто не вышел. Она толкнула калитку — та ее впустила. И дверь в дом тоже была не заперта.

— Фабио!

Нет ответа, но она чувствовала, что дом не пуст. Наверное, это живопись создавала эффект присутствия теплокровных существ.

— Фабио! Фабио Ульбано!

Ни звука.

В зале перед глазами у картин была раскидана одежда, запятнанная краской, и под ногами скрипел песок. Цинния вышла в одичавший сад. Там в дымной зелени своей листвы цвели какие-то кусты, под деревцами дотлевали апельсины, но пахло солнечно и нежно.

Фабио Ульбано стоял перед мольбертом к ней спиной. Но так, что Циннии был виден холст. На угольном песке полулежала, опершись на согнутую в локте руку, нагая женщина с лицом и телом цвета чайной розы. У ног ее устроилась большая черная собака с печальными разновеликими глазами, за ней светилось море.

Не оборачиваясь, Фабио сказал:

— Венера, жена Вулкана.

Цинния постояла рядом с ними — с художником и его картиной — и пошла прибираться. Хочешь обжить дом, вымой в нем пол. В наклон, руками без перчаток, чтобы почувствовать под пальцами каждый скол плитки, каждую щербинку.

Екатеринбург, 2099

***
 «Чайную розу» галерея Уффици приобретет зимой 2101 года. За месяц до того, как Стромболи вдруг взбесится и даст из жерла невиданный залп пламени и пыли. Над склоном пронесутся огненные бомбы, одна из них накроет виллу Фабио Ульбано. Они с женой вернутся из России к пепелищу. А из прибрежного отеля, притворявшегося огнедышащим вулканом, успеют всех эвакуировать. Сам же он будет полностью разрушен взметнувшейся волной.


Рецензии