Виолончелистка

Надо вечно петь и плакать этим струнам, звонким струнам
Вечно должен биться, виться обезумевший смычок,
И под солнцем, и под вьюгой, под белеющим бураном,
И когда пылает запад и когда горит восток.

Ты устанешь и замедлишь, и на миг прервется пенье,
И уж ты не сможешь крикнуть, шевельнуться и вздохнуть, -
Тотчас бешеные волки в кровожадном исступленьи
В горло вцепятся зубами, встанут лапами на грудь.

Н. Гумилёв «Волшебная скрипка».

Смычок легко порхал над струнами виолончели, точно бабочка – над полюбившемся ею цветком; натруженные, мозолистые руки исполнительницы двигались, словно совершая какой-то колдовской ритуал, сияя бледными тонкими запястьями с синими, вздувшимися от напряжения венами, и укрощая музыку, как заклинатель укрощает змею. Виолончель молила о чем-то неведомого собеседника, жалуясь тонким, сиплым голосом глухо и надрывно, а затем зарыдала, захлебываясь громкими, звонкими, диссонирующими звуками; наконец, музыка смолкла, растворяясь в тишине зала, и исполнительница в последний раз провела смычком по струнам, завершая свою скорбную песнь о любви и смерти. Виолончелистка встала – и зал взорвался рукоплесканиями. Мужчины, женщины и дети вскакивали с мест, хлопая и на все лады повторяя имя музыкантши: «Жаклин, Жаклин, Жаклин»… Исполнительница стояла посреди сцены, улыбаясь скромно и бледно, а ее красное, как закат, платье шелестело складками, точно паруса корабля в шторм. Глядя на эту беснующуюся толпу у своих ног, слушая восхваления, то затихающие, то нарастающие, точно рокот волн жарким южным днём, она рассеянно гладила гриф виолончели - и чудилось, будто инструмент отвечает на нежные прикосновения хозяйки глухим, утробным урчанием.

- Ваша девочка необыкновенна. Вы родили гения.
Учитель музыки, крепкий лысоватый мужчина с бледными сизыми глазами, мягкими руками и крючковатым носом, смотрел на мать Жаклин, подслеповато щурясь и отстукивая ритм своих слов по столешнице узловатым пальцем.
- Если она будет заниматься, все мировые сцены будут соревноваться за право принять её, а лучшие исполнители почтут за честь сыграть с ней дуэтом, - веско сказал он, и мать Жаклин приняла это к сведению. С того дня Жаклин ходила в музыкальную школу три раза в неделю, самостоятельно преодолевая расстояние длиной в несколько километров на автобусе, а на уроках математики в школе обычной вместо решения задач играла на линейке, вскидывая её к плечу и представляя, что пальцы передвигаются по струнам, а не по шероховатой деревянной поверхности.

Учитель, месье Рено, говорил глухим голосом, двигался порывисто и резко, как кузнечик, но прикосновения его были легки и приятны, а манера вести себя с учениками – удивительно деликатной. Если какой-нибудь ребенок проявлял непослушание, этот высокий, сухощавый человек мягко отчитывал его, если ученик не понимал, как играть тот или иной пассаж, - объяснял заново с терпением, которого не хватало многим учителям. Но и похвалу от него получить было непросто: он процеживал её сквозь зубы едва слышным шёпотом, точно одаривая ученика лучшей в мире драгоценностью. Месье Рено никогда не расточал похвалы посредственностям: для того, чтобы пробудить в его сердце добрые чувства, у человека должны были быть предрасположенность или талант к музыкальным искусствам.

Когда учитель ставил ей руки, приучая к тому, как надо держать виолончель, Жаклин чувствовала волнение; когда она проводила руками по деревянной гудящей поверхности, юной музыкантше казалось, что она слышит одобряющее поскрипывание старого инструмента. Она играла, отдавая музыке всю себя, всю свою чистую, ещё не запятнанную страхом и ложью, почти младенческую душу, - и читала в глазах месье Рено одобрение, лучше всяких слов говорящее ей, что так и следует поступать, если хочешь стать хорошим музыкантом. Она улыбалась, с волнением прикасаясь к смычку неловкими дрожащими пальцами, а месье Рено улыбался ей в ответ, через мгновение спохватываясь и стараясь придать лицу выражение, приличествующее строгому педагогу.

Она выигрывала все детские конкурсы, в которых принимала участие; стоя на сцене, до боли сжимала в руках бока виолончели, словно та придавала ей храбрости одним своим присутствием. Жаклин выслушивала бесконечные похвалы педагогов и зрителей, сыплющиеся на неё, как из рога изобилия и мило улыбалась, не чувствуя, однако, радости или гордости, точно все эти громкие красивые слова не имели смысла или относились не к ней. Однако её учитель был преисполнен гордости: месье Рено ни слова не сказал Жаклин, но после одного из выступлений принес подарок в твердом потертом футляре с застежками в виде позолоченных змеиных голов. Жаклин смеялась, видя, как медленно и торжественно учитель распаковывает его.
- Эта виолончель подарит тебе все сцены мира, - сказал учитель, с благоговением касаясь лицевой поверхности отполированного деревянного медно-красного корпуса. – Береги её.

Это была виолончель Страдивари.

***


Учитель не солгал: виолончель и вправду подарила Жаклин все сцены мира. Лучшие концертные залы соревновались за право принять её; великие театры распахнули перед ней свои двери, и знаменитые импресарио наперебой заваливали музыкантшу приглашениями и предложениями; известные исполнители почитали за честь сыграть с ней дуэтом. Рим, Мадрид, Гаага… Венская опера, Парижская опера, Берлинская опера, Московский зал консерватории… Запах дороги тянулся за Жаклин, точно флёр духов; она ночевала в придорожных трактирах и дорогих гостиницах, и обычным делом было вечером отыграть концерт в Санкт-Петербурге, а утром следующего дня уже сидеть в какой-нибудь кофейне в центре Парижа, глядя на величественные мраморные своды Оперы Гарнье. Виолончелистка завтракала в ресторанах и пабах, гуляла в скверах и парках, разъезжала на автомобилях, которым позавидовали бы и самые ревностные автолюбители, пила лучшее вино, выдержанное столетиями в миланских и гасконских погребах. И лишь одно обстоятельство казалось Жаклин досадным: ни один город она не могла назвать своим домом. Города сменялись, как меняются картинки в калейдоскопе, так быстро, что музыкантша не успевала почувствовать их дыхание и уловить их настроение. Даже знаменитые концертные залы, поражающие туристов великолепием и роскошью, слились в одно красно-золотое мраморное пятно. Аплодисменты восторженных зрителей больше не вызывали ответного восторга и той горячей благодарности, которую Жаклин ощущала в самом начале своей музыкальной карьеры; теперь после концертов виолончелистка испытывала лишь тупую усталость, которая не проходила даже тогда, когда её вкусовые рецепторы дразнил аромат лучшего в мире алкоголя. Иногда Жаклин мерещилось, что она Вечный жид, обреченный на вечное скитание – из города в город, из страны в страну.

Иногда в аэропортах и вокзалах музыкантша от бессилия пинала виолончель, представляя, как деревянные медно-красные бока ломаются от её натиска; она оставляла инструмент в залах ожидания, гостиницах и придорожных кофейнях, но он всегда возвращался к ней: издевательски поблескивающий, отполированный, точно мастер только что выпустил его из рук, древний и мудрый. Ночами Жаклин чудилось, будто струны виолончели поют сами по себе, и эта тихая, заунывная, погребальная песня не принесет ей ничего, кроме боли и гибели. Инструмент скрипел, точно недовольный дребезжащий старик, обвиняя её в недостаточной отдаче и пренебрежении своим талантом, и успокаивался только тогда, когда Жаклин брала его в руки и вновь проводила смычком по гудящим струнам.

Порой виолончелистке казалось, что она ненавидит музыку, и что кто-то другой, не спросясь, выбрал за неё этот путь. Путь, по которому она теперь вынуждена идти с закрытыми глазами, слушая тихий, ненавистный голос виолончели. У неё было всё: слава, признание, международные контракты, талант, благодарные зрители, но Жаклин всё чаще ловила себя на мысли, что ей хочется просто побыть женщиной. Жить в деревне, заботиться о саде, иметь детей, любить мужа… У сестры Жаклин было всё это: её муж, профессиональный музыкант и дирижер, бросил музыку и переселился в деревню вместе с женой; сейчас они выращивают цыплят на ферме, сажают буки и клены и растят детей. Они смогли сбросить с себя цепи музыки, оплетающие и гибкие, будто лианы или дикий виноград, и жить, как обычные, нормальные люди, а ей, Жаклин, это так и не удалось.

Однажды на одном из концертов Жаклин встретила Даниэля – гениального пианиста, покорившего все сцены мира; его курчавые каштановые волосы и худое смуглое лицо напоминали музыкантше картинки в русских журналах с изображением Александра Пушкина. Глаза пианиста блестели, как черный агат, а улыбка, обнажающая ровные белые зубы, придавала сосредоточенному лицу озорное, мальчишеское выражение. Они играли дуэтом и пели; на их концерты съезжались лучшие музыканты и сливки общества, аристократы и люди, считающие себя ценителями музыки - пускай даже для того, чтобы попасть туда, нужно было объехать пол земного шара.

Однажды Жаклин спросила Даниэля, гладя его по курчавым волосам и глядя на мужчину умиротворенным, светлым взглядом:
- Скажи, ты мог бы полюбить меня, если б я не занималась музыкой?
- Но ты и музыка неразделимы, разве нет? Как можно отделить друг от друга то, что неотделимо и представить то, чего не может быть? Собирайся на концерт, дорогая – вечером мы играем в Вене.
Жаклин отыграла концерт вместе с мужем, а затем исчезла, забрав лишь пару-тройку вещей, с которыми не расставалась в дороге, любимые духи и виолончель Страдивари.

***


Жаклин сидела в поместье на окраине Парижа, глядя на платье, в котором отыграла свой первый большой концерт, когда ей было восемнадцать – руки у манекена пообтрепались, однако ткань ещё сохраняла форму и яркость цвета, алого, как морской закат. Рядом в темном футляре лежала виолончель, и застежки-змеи зловеще поблескивали в темноте злыми глазами-рубинами. Даниэль больше не звонил – когда Жаклин набирала его номер, до неё доносились долгие гудки, прерывающиеся невнятным бормотанием и робкими извинениями; где-то на заднем плане Жаклин слышала громкий плач ребенка, и потому не задавала вопросов.

Диагноз – рассеянный склероз – давал о себе знать: она уже не могла ходить и держаться прямо, и потому передвигалась на инвалидном кресле; тело знаменитой виолончелистки то и дело сотрясала нервная дрожь, а руки, когда-то покорившие целые залы, теперь едва сгибались. Жаклин слепла и неминуемо теряла слух: когда сиделка ставила ей некогда любимые музыкальные пластинки, вместо музыки до музыкантши доносились едва разборчивые, прерывистые шипящие звуки, похожие на шипение рассерженной змеи. В конце концов, Жаклин уже не могла контролировать свои действия, и даже кормить её удавалось с трудом.

Когда её похоронили, на могиле знаменитой виолончелистки сделали надпись: «здесь лежит Жаклин Дю Пре, дочь, жена и мать музыки».*

Примечания:
* Надпись вымышленная, на реальной могиле Жаклин высечены другие слова. Но, как я уже говорила, это вольная интерпретация жизни великой виолончелистки.
На эту работу меня вдохновила жизнь Жаклин Дю Пре и весьма вольный биографический фильм о ней - "Хилари и Джеки". Рассказ тоже весьма вольно интерпретирует жизнь знаменитой виолончелистки - возможно, мне даже следовало бы изменить имена, но я не стала этого делать.


Рецензии
Прочь сомнения. Несмотря на грустный конец, рассказ несет много позитива. Я порадовалась за Вас. Удачи вам в творчестве. Лена Широкова.

Лена Широкова   04.12.2018 21:35     Заявить о нарушении
Огромное Вам спасибо. Очень рада, что Вам понравилось.

Ульяна Скибина   04.12.2018 22:15   Заявить о нарушении
На это произведение написано 5 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.