Глава вторая У министра

Петре Романо хвалили на республиканских совещаниях, и даже  портрет его поместили на Доске почета в садике перед зданием министерства сельского хозяйства.

Считалось, племзавод под его руководством  вывел коневодство чуть ли не на первое место в соцстранах, кроме Советского Союза, конечно, где  этой отрасли уделяли куда больше внимания. В действительности, его вклад в развитие коневодства был совсем незначительным, все дело было в Александре Беллонеску. 

Приезд Александра в богом забытый жудец, где коневодческой фермой заведовал Петре Романо, оказался случайностью, но, как оказалось в дальнейшем, это была чистая удача, или знак судьбы.

Кто только  ни командовал хозяйством, до того как в благородный процесс увеличения лошадиного племени не вступил  Петре! Каждый из директоров понимал дело по-своему. Одни отвозили представителей чистокровных линий, например, норийской или русской орловской, на мясокомбинат для производства колбасы, другие отдавали их в работу или – того хуже – организовывали скачки с тотализатором или пытались тайком продавать производителей чехам или полякам. За это тут же летели прочь их отчаянные рисковые головы: секуритате отслеживала каждую инициативу директорского фонда республики и по-товарищески журила, точнее, карала, виновных. Правда, о своих уроках те уже никому не рассказывали.

Нельзя сказать, что в республике не осталось конезаводчиков, и лишь одни вредители социалистической собственности брались  возглавлять дышащее на ладан, почти единственное в стране коневодческое хозяйство. Конечно, были и порядочные люди, искренне желающие навести порядок в этой полезной отрасли. Однако ученые, которые смогли бы ее восстановить, напрочь  отсутствовали, а специалистов среднего звена не  хватало катастрофически, равно, как не хватало и учебных заведений, где готовили бы профессионалов этого сложного рода деятельности. Всего за пару десятилетий правления коммунистов школы племенного коневодства безвозвратно утратились.

Одиночки-энтузиасты в бедных хозяйствах, которые некому было субсидировать, на свой страх и риск стремились наладить целенаправленную работу по увеличению потомства от известных линий. К примеру, один из соратников Романо скрещивал гуцулов с породами скандинавского корня. К сожалению, ни ему, ни  его коллегам не хватило ни опыта, ни знаний, а главное – терпения. Естественно, усилия провалились.


Когда директором разоренных конюшен стал Петре, работающий до этого здесь же простым ветеринаром, он обратился в министерство с проектом расширения конезавода. Со спившимся, но порядочным экономистом они сделали кое-какие    бухгалтерские расчеты, обозначили возможности подъема отрасли и перспективы, особое внимание обратили на рентабельность разведения гуцульской и английской пород. Проект заканчивался слезной просьбой – прислать специалиста для налаживания процесса увеличения численности животных. Письмо было своевременным и попало на подготовленную почву, и в скором времени товарищ Сорин Танасе, министр сельского хозяйства, вызвал Петре Романо на прием.

Танасе был крупным хозяйственником, проверенным и опытным партработником, поэтому ему поручили возглавлять министерство сельского хозяйства, которое включало сразу две  отрасли – животноводство и виноградарство.

Так, по воле случая,  Александр Беллонеску оказался в нужное время и в том же месте – в просторном кабинете министра, в тот исторический момент, когда туда ввалился небритый, замордованный вставшими перед ним неразрешимыми хозяйственными и чисто научными проблемами Романо.

Войдя в кабинет с  французскими окнами, запыхавшийся Петре увидел знакомую фигуру толстого министра, который сидел почему-то не за своим столом в высоком кресле, а у самой двери. Обнаружив Танасе на скромном стуле, Петре аж оторопел.
-Чего это с ним? – подумал чуть ли не с испугом.

Петре знал: Танасе с нижестоящими не церемонился, считал, видимо, демократическое поведение вредным либерализмом, мешающим делу партии. А тут вдруг скромно сидит на дерматиновом стуле, на который указывал незначительным персонам, как-то:  мелким чиновникам-просителям, хозяйственникам низшего ранга, наконец,  университетским профессорам – биологам и ботаникам, которых вызывали в высшие сферы для разносов и консультаций.

С деланно приветливым, чуть ли не с елейным, выражением лица министр беседовал с незнакомым посетителем.

Стал наблюдать за обоими.
Неприступный чиновник, едва удерживаясь бочком на краешке стула, не сводил глаз с какого-то хмурого парня. На лице толстяка-начальника было разлито столь истовое  желание внимать речам гостя, что, будь его воля, он влез бы тому в рот, как муха,  и сидел бы там, дабы – не премини, Господи! – не пропустить ни единого словечка.
Незнакомец же, как сразу заметил глазастый Романо,  держал себя неподобающе для просителя: то ли безучастно, то ли слишком дерзко.
-Нагоняй, что ли получил от министра? – предположил он, наблюдая, как тот сидит, сгорбившись и уставив локти в колени.- Да нет, непохоже, - тут же поправился Петре. – Задирается, никак.

Действительно, гость терпеливо-безразлично поглядывал по сторонам, как скучающей пассажир на вокзале, вынужденный ждать подачи на платформу своего состава и сносить соседство разных, в том числе и не очень приятных, личностей.

По мнению Петре, подчиненные должны держаться в кабинете начальства со всем уважением: сидеть прямо, вытянувшись в струнку, преданно глядеть тому в лицо и соглашаться с любыми речами, энергично кивать в ответ и поддакивать. Даже если начальник – полный дурак, пьян или несет околесицу. Все равно надо терпеть.
Он осуждал любое проявление дерзости у маленьких людей в присутствии персон высшего звена.
 
А то, что незнакомый посетитель министерского кабинета, был человеком маленьким, видно было по его одежке, хоть и добротного сукна, но уже старого и выцветшего. Да и вытертые сапоги, исходившие, наверное, немало дорог, с видавшими виды белесыми джинсами, выглядывавшими из-под длиннополого одеяния, подтверждали: сидящий у двери тип - птица невысокого полета.

Однако, несмотря на малый чин гостя, Петре не уловил в том никакого почтения к высокому чиновнику, напротив, в течение всего разговора молодой человек поглядывал на министра пренебрежительно, чуть ли не с отвращением.

Это поразило впечатлительного Петре, который всю жизнь боялся начальства, и он во все глаза уставился на заезжего молодца, тем более что министр, занятый разговором, приглашающе махнул в его сторону рукой, указав на ближайший стул.

Посетитель переменил позу, убрал руки с колен и вытянул вперед длинные ноги. Время от времени он ими  нервно перебирал, когда слышал некоторые реплики министра, которые, вынужден был признать Петре, оказывались крайне поверхностными, хуже того – глупыми. К его досаде, высказывания хозяина кабинета полностью дисквалифицировали того как главу ведомства. Как бы лояльно ни относился он к министру, но на этот раз испытал стыд и разочарование. 

В какой-то из моментов беседы потерянное выражение лица парня задело отцовские струны в душе Романо. Оно  напомнило ему недавнее прошлое: точно с таким  же беспомощным выражением сидел перед ним его старший сын Андрей, когда военный комитет дал парню направление в интернациональный полк в Анголе.
Он, Петре, проморгал судьбу своего сына! Ему, упрямому дураку, надо было бы забить тревогу во все колокола: броситься по знакомым, по родственникам… В общем, за соломинку хвататься, а не дать отправить неподготовленного парня, не получившего даже начальной военной подготовки, в район военных действий! Хоть без штанов остался бы, но сунул бы  кому следует взятку в военкомате, в министерстве! Он хорошо знал: берут все.

Но в том-то и беда: взятка для честного отца была абсолютно неприемлема. Он ведь был руководителем коллектива, коммунистом! Можно было, конечно, пойти на прием к министру обороны, объяснить, что Андрей у них с женой единственный, других сыновей нет, только дочки маленькие. В ноги бы упал – не развалился! Так нет же!

Твердолобый коммуняка Петре Роману собственной рукой подписал приговор Андрею. Он бодрым тоном  даже убеждал мальчика: воевать в тех клятых горючих песках – его патриотический долг.
Крик несчастной жены, когда пришло извещение о смерти Андрея, до сих пор стоял у него в ушах. Сам он еле-еле оправился от горя, думал: все, хана!  Не выдержит сердце, разорвется! Однако ж отошел, уберег Господь! Наверно, лошади помогли выжить – не иначе!

Сына убили в одной из операций под городом Педру-да-Фейтису через четыре месяца после отправки из страны. Много их, таких неподготовленных, наспех обученных несчастных мальчиков из разных стран, не умеющих вести бой с летучими партизанскими группами арабских воинов-пустынников с американским оружием, навсегда осталось лежать там, в горючих аравийских песках.
Почему смерть за чужие, непонятные идеалы далекой страны, называлась патриотическим долгом, глубоко раскаявшийся отец так до сих пор и не уяснил – он привык доверять начальству.
 
Сейчас Петре невольно почувствовал укол жалости: хмурый и измотанный парень в кресле терпеливо слушает глупости, а ему в самый раз поесть бы да выспаться, а не нотации Сориновы  слушать.

Своим видом посетитель  министра напомнил ему истощенного жеребенка, брошенного людьми умирать, у которого только и осталось сил, что, лежа на боку, нервно вздрагивать длинными ногами.

Маленький министр между тем встал и, чуть не задевая  гостя, засеменил ногами, выводя суетливые восьмерки перед скромным стулом; ему, видно было, и самому неловко выписывать кренделя у входа в собственный кабинет, однако нечто гораздо более важное, чем соображения простого самоуважения, удерживало толстяка рядом с посетителем, он не отходил от парня, будто от того зависела его дальнейшая карьера; так случайный небесный осколок, вовлеченный в орбиту железной  планеты, поневоле становится ее спутником: он мечется и рвется из орбитального плена, но, по причине своей слабости и малости, кувыркается вблизи, оставаясь в центре ее притяжения.

Осторожный и хитрый  чиновник, Сорин Танасе вел себя с посетителем так предупредительно не случайно.
Накануне в кабинете министра зазвонил телефон внутренней правительственной связи, и испуганный Сорин, едва дыша, прижал трубку к уху. Звонил сам президент республики.
-Товарищ Танасе, - раздался знакомый строгий голос, - завтра к вам заглянет  наш близкий родственник, Александр Беллонеску…У него интересное предложение по вашей отрасли. Прошу выслушать его внимательно и помочь с выбором места будущей работы. Он редкостный специалист и, я уверен,  его зарубежный опыт пригодится республике! Лады? – по-дружески заключил глава страны.

У Танасе от страшного волнения запершило в горле:
-Лады! - только и сумел прохрипеть в ответ, ничего не соображая. Что субординацию нарушил, вспомнил лишь, когда отдышался.
И теперь министр с подобострастным вниманием внимал речам высокого гостя. Он был мало знаком с отраслью коневодства и очень боялся выдать свое невежество в разговоре с таким крупным  специалистом.

Он с непривычной предупредительностью красочно описывал места, где гость  сможет проявить таланты ученого-генетика. Министр упирал на живописность местожительства, которых в республике было всего два.

Сидевший молча Романо оказался для Танасе весомым аргументом:
-Вот, многоуважаемый товарищ Беллонеску, - произнес тот, ломая стилистику деловых переговоров и совмещая буржуазное этикетное «многоуважаемый» с маркером коммунистической доверительности  «товарищ». -  Петру Романо -   именно тот человек, с которым вы начнете интересное для вас и важное для родины  дело!

В конце фразы его голос поднялся до пафоса, но спазм в горле все испортил: министр сглотнул от перенапряжения. И, чтоб скрыть нервную дрожь в голосе, неловко замолчал.

Слегка растерянный таким стремительным поворотом событий, Петре взглянул странному незнакомцу в лицо, пытаясь прочесть на нем ответ на свой немой вопрос:
-Какого черта вам обоим от меня надо?

Но тот равнодушно покосился на  «живой аргумент» и продолжал сидеть в прежней позе, тогда как министр порхал вокруг него, взмахивая руками, словно жирная бабочка крыльями вблизи источника еды и света, и  искательно заглядывал в глаза.

Романо вскочил со своего стула – неудобно же сидеть, когда господин министр стоят. Протянул руку незнакомцу, повернувшись к нему всем корпусом. Оглядел парня с ног до головы – и чуть не сплюнул от негодования: тот вдруг напялил  на голову чудную шапчонку. Так и остался сидеть перед высоким начальником, подлец этакий!

Рука Петре сразу потянулась – сбросить шапку, чтоб не насмешничал! А незнакомец, как почувствовал: зыркнул хмуро, да еще глубже на лоб надвинул. 
-Ну, народ! Никакого почтения к начальству! – пронеслось в голове Романо. – Ввалился к самому министру в рванине, в вязанке нищенской… Да еще сидит, а начальство стой возле него! Непорядок!

На молодом человеке, поразившем впечатлительного директора странным одеянием,  действительно, было надето подобие выгоревшего лилового бешмета, а на голове нахлобучено совсем уж полное непотребство: островерхий вязаный шлем из толстых шерстяных нитей, наподобие  любезной бабьей шапочки. По бокам вязанки болтались поворозочки с кисточками.
- Вот дурило! Разве нормальный мужик наденет такой колпак? Люди засмеют! – осудил скривившийся Петре.

Сильно загорелое лицо парня было небрито, наверное, с неделю, а то и больше, щеки ввалились не то от голода, не то от бессонницы.

Министерский гость тоже повернулся в сторону Петре, но отнюдь не для того, чтобы поздороваться, а лишь бы смерить небрежным, откровенно колким взглядом. Романо даже показалось, что тот надменно на него прищурился .
-Кавказец, что ли? – подумал директор. – Те, наверное, все так одеваются. А сюда его каким ветром занесло?
-Какие породы животных находятся в распоряжении господина Романо? – раздался резкий голос.

Незнакомец, раздраженный, видимо, уже предшествующей стадией переговоров, не обратил внимания на дружески протянутую руку Петру.
– Какую материальную базу он может мне предложить, господин министр? Разворованный кооператив с истощенными животными и нищенской материальной базой? – не стесняясь, выговаривал тот.

Танасе сделал шаг назад и в испуге поджал губы. А Романо аж обожгло. Его сильно обидело пренебрежение незнакомого человека и особенно - неприятный отказ пожать протянутую  руку. Он раздраженно  буркнул:

-Какие надо, те и находятся! Вы, господин хороший, еще не показали, что умеете делать, а уже попрекаете порядочных людей и вопросы всякие обидные задаете. 

Министр сконфуженно хихикнул и неожиданно окрысился на Петре, наверное, хотел сгладить грубость своего подчиненного:
-Ну, ты осторожнее тут, Романо! Не в гостях, знаешь ли… Господин Беллонеску оказывает честь работать с нами, а ты хамишь!

Петре от неожиданности хватил ртом воздух, возмутившись  несправедливостью начальника. Хотел, было, вслух огрызнуться, но буркнул скороговоркой вполголоса:
-Да я и не собирался к вам в гости! Вы ж сами вызвали… А они, - он непочтительно ткнул пятерней в сторону высокомерного незнакомца и с непримиримым видом брякнул, - раз такие  специалисты, пускай сначала покажут, как нам надо работать!

Не смутившись репликой, незнакомец брезгливо повел бровью на обиженного Петре и на его торопливо протертые, в грязевых разводах сапоги. Беззвучно хмыкнул, дернув краем бледных губ, и невозмутимо продолжал свои провокационные вредные речи.

Однако говорил он так, будто уже побывал на заводе и видел своими глазами разоренное, убогое хозяйство, где не было ни одной  стоящей особи, на которой глаз мог бы отдохнуть, видел немногочисленный голодный и нечищеный молодняк, черные неопрятные стойла, покрытые испревшей прошлогодней соломой,  изгрызенные замусоленные кормушки и здание манежа с провалившейся сбоку крышей.

-Ах, бросьте вы: «Какие надо»! – воскликнул парень. - Ничего у вас нет. В лучшем случае, есть сравнительно небольшое число кобыл. И еще меньшее число жеребцов, которые могут передать приплоду соответствующее требованиям телосложение. Знаю я: у вас ведь молодые лошади различных полов и   пасутся совместно?

Обескураженный Петре поднял брови. Уточнил с неудовольствием:
-Ну да. А как еще они должны пасться? Раздельно, что ли? У нас для жеребцов и кобыл нет отдельных пастбищ! Это дорогое удовольствие!

Он повернулся в сторону министра за поддержкой, ожидая хотя бы понимающего кивка. Но подлец министр ничем не выказал согласия, хотя на совещаниях часто рассусоливал о недостаче пастбищ и выгонов. Так и сидел отрешенно на месте для посетителей, опустив глаза, взъерошенный, как старое чучело совы. Затем встал с неудобного стула без подлокотников и, подойдя к окну, тупо уставился в стекло, видимо, давая знак обоим своим посетителям самостоятельно выяснять отношения.

Парень сдвинул брови в сторону повернувшегося спиной министра и с еще большим презрением фыркнул. Его запавшие глаза уставились на неожиданного оппонента, он несколько секунд недовольно вглядывался в Романо, потом  заговорил гладко, как по-писанному:

-Представьте себе, господин директор конюшен! – Он сдернул с головы свой вязаный колпак и тесемками, как ногайкой, сердито хлопнул по высокому сапогу. - Они непременно должны пастись на разных участках, чтобы не   происходило неконтролируемых, преждевременных случек. В раннем возрасте для кобылы последующая беременность -  непосильный труд. Не удивлюсь, если у ваших лошадей от тяжелой работы переразвитые формы тела, неправильный постав ног, особенно задних, а мускулатура сырая, дряблая и вообще с малоразвитым аппаратом движения.

Он чеканил фразы быстро, не глядя на собеседников. Петре испытал чувство жгучего стыда: новый специалист был прав. Наверно, предварительно побывал в хозяйстве и все увидел собственными глазами. И молоденьких кусачих жеребцов, время от времени забрасывающих разъезжающиеся ноги на всех кобыл без разбору, и их уродливое, хилое потомство с провисшими животами и понурыми костистыми головами, и полупустые кормушки, и грязное месиво вместо ровного чистого покрытия в загоне. Какие там породы?! Грех один!

Неловкость почувствовал и министр. Он быстро повернулся лицом к спорящим, будто хотел сказать что-то веское и примирить обоих, но, так и не найдя нужных слов,  отошел и сел за министерский стол в большое кресло.

Да, мальчишка был специалистом. Романо понял это с первых же его фраз, произнесенных с полным знанием дела. Ему самому было далеко до такого уровня. А уж говорит как! Учитель прямо!
-Да, задал жару парнишка в страхолюдном жупане! – подумал он.

Недовольство незнакомцем как рукой сняло. Романо лишь восхищенно крутнул головой в тон своим мыслям. Обиды тоже как  не бывало!
 
-Уверен, вы употребляете лошадей в работу в весьма раннем возрасте, - не унимался парень. – А  гигиенические условия ваших конюшен и мест для выгула животных в высшей степени несоответствующие. Боюсь, что неграмотная работа с лошадьми изменяет их первоначальный тип, и они вырождается! Так? – повернулся он к Петре. 

Тот виновато кивнул, но не удержался, чтоб не огрызнуться:
-Интересно, зачем же тогда кони, если не загружать их работой? Опять же дорогое удовольствие!

 А парень в негодовании вскочил и в одно мгновенье оказался у стола Танасе.
Петре пораженно вылупил глаза. Он не заметил, как незнакомец оказался рядом с толстяком. То ли прыгнул с места, то ли пробежал из конца в конец просторного кабинета: вот только что сидел на стуле в своем халате – и через мгновенье нет его. Двадцать метров, считай, как корова языком слизнула!

А Танасе, тот даже отпрянул с испугу. Вжался в свой министерский трон, как таракан, и замолк.
-Вы что творите, господин Танасе! – возмутился незнакомец, его голос поднялся, став резким. Покраснел от гнева, и вместе с краской и молниеносным прыжком в сторону министра, казалось, тело обрело жизнь и она вернулась  на осунувшееся лицо.

Петре понял: внешность молодого человека крайне обманчива, он вовсе не был ослабленным или измученным, напротив, был очень силен, и прыти ему не занимать стать.

Министр залебезил, не глядя на собеседника:
-Простите, господин Беллонеску, но я не так давно на этом поприще…Вполне вероятно, мой предшественник что и не учел, знаете…

Лицо важного чиновника побагровело, а отвисший двойной подборок, напротив,  мертвенно побледнел. Романо с некоторой растерянностью посматривал то на одного, то на другого: в кабинете разыгрывалась какая-то непонятная ему драма. Но потом профессиональный азарт взял в бывшем ветеринаре верх и он с удовольствием вслушивался в отповедь специалиста, которую, конечно, невежественный начальник заслужил.
 
Если бы не крестьянская робость Петре, он открыто зааплодировал бы смелому парню.
-В самом деле, чиновники эти ни черта не смыслят в сельском хозяйстве, а в министры лезут, -  вынес невежливый вердикт бывший ветеринар.

-«Поприще»? – протянул парень с непонятным выражением, затем  хмыкнул. – Это не важно, господин Танасе: вы ли, ваш предшественник – но вы все загубили за короткий срок целую отрасль! Я совершенно не ожидал, что коневодству в республике намеренно не уделяется внимания. – Голос незнакомца внезапно приобрел угрожающие интонации. – Лично вы не предприняли никаких действий, чтобы спасти положение. Президента надо поставить в известность! Пусть незамедлительно принимает меры!
 
При этих словах министр смертельно побледнел и,  съежившись, как под гипнозом, уставился на  посетителя, а тот  лишь презрительно смерил взглядом сникшего Танасе.
- Думаю, вы, как честный человек, обязаны подумать об отставке, господин министр!
 
Петре аж зажмурился в ожидании начальственного рыка, как нерадивый школьник,  даже голову втянул в плечи, представляя, что после таких слов всесильный министр тут же оборвет зарвавшегося наглеца и выставит того взашей из кабинета, да и его, Петре, за компанию, как свидетеля потехи. Но ничего подобного не произошло. 

Реакция чиновника на критику оказалась совсем неожиданной. Министр сгорбился на своем троне еще сильнее и, несмотря на дорогой костюм, стал похож на круглый ком грязного тряпья, неизвестно по какой причине попавшего сюда.

Ничего товарищ Танасе не ответил ни на справедливые упреки молодого специалиста, ни на предложение покинуть пост.
-Кто ж ты такой, спец-молодец? – размышлял Петре Романо. – Неужели ж решишься докладывать об этих безобразиях Самому? По правде сказать, давно следовало бы сделать …

Беллонеску глубоко вздохнул, окинув взглядом застывшего  министра:
– К сожалению, вы не специалист…
Сделал паузу, недобро прищурился:
- Не ошибусь, если предположу: вы ведь гуманитарий по образованию, не естественник, верно?

-Да. Я историк,- замогильным тоном подтвердил Сорин Танасе.
-С ума сойти! – хмыкнул парень, потом засмеялся громко, с вызовом.- Работать следует только по специальности и занимать свое место! – Затем резко оборвал смех, тоскливое выражение вновь вернулось на лицо. Стал вышагивать, как журавль, из угла в угол. Заговорил неохотно и глухо, с трудом скрывая отвращение к обоим присутствующим.

- Заводам, какие остались в стране, необходимо принимать срочные меры по восстановлению хозяйственных и рысистых пород исключительно коннозаводским методом! Вспомните, в Румынии при Михае I разведению лошадей для кавалерии уделялось огромное внимание. Как историку, вам, Танасе, возможно, известно, что все Гогенцоллерны и Зигмарингены  считались их блестящими знатоками, они строили конюшни и создавали коневодческие хозяйства, заводили фермы и весьма способствовали развитию данной отрасли.

Танасе вскинулся было, возмущенный, хотел, наверное, возразить что-нибудь о проклятых эксплуататорах, которых доблестному пролетарскому руководителю нельзя ставить в пример.  Но  парень пренебрежительно махнул на него рукой, и министр окончательно стушевался, потупился, специалист же продолжал чесать, как лектор на собрании.

-К сожалению, вам это неизвестно,  поэтому я напоминаю:  королевские конюшни приносили не только значительное потомство, но и большие доходы, что было весьма важно для экономики нашей маленькой аграрной страны. Породы гуцульской лошади и арабской шагии являлись гордостью селекции и стоили очень дорого.

Остановился, бросил красноречивый взгляд в сторону министерского кресла:
-И идеология, господин дилетант, здесь не при чем!
И совсем уж невежливо, с ехидством уточнил у сановника:
-Позвольте полюбопытствовать, Танасе,  вам хотя бы знакома порода «шагия»?

Конечно, о шагиях тот ничего не слыхал, но и без этого провала в знаниях толстый Сорин Танасе являл жалкое зрелище.
Ответа, конечно, свалившийся с неба специалист не дождался и, возвысив голос,  продолжал просвещать:

-Одним из известных конных заводов по их разведению был Лужинский, который построили близ Радовецкого завода еще в середине XVIII века.

Петре прочистил горло на случай  возражения, а спец круто заломил бровь в его сторону.
 - Во времена правления Австро-Венгерской монархии, к вашему сведению, господин Романо, - переключился наглый мальчишка уже на Петре, - Румыния являлась регионом обитания гуцульских лошадей. Они подвергались систематической целенаправленной селекции для использования в кавалерии, и дела довольно долго шли успешно.
-Ну, знаем таких, - стараясь попасть в тон, важно вставил Петре.

Парень искривил рот, будто глотнул уксусу, и рубанул без жалости:
- Но победивший социализм разрушил все, особенно сельское хозяйство! И ни одной гуцульской лошади не осталось!

При этих словах министр вздрогнул и быстро взглянул в сторону Петре. Тот тоже молчал, ошарашенный несправедливыми наскоками, хотя и порывался высказать свое справедливое возмущение по поводу «господина Романо» и воспевания успехов эксплуататорского строя.
 
-Взятый правительством курс на механизацию привел к тому печальному результату, что ваши предшественники, господин Романо, - будто догадавшись о переживаниях собеседника, незнакомец, не разжимая губ, с ерническим выражением растянул их в ехидную ухмылку, - коневодство сочли нерентабельным, и поголовье животных сошло на нет. Лишь в жудеце Констанцы, да в вашем, - вновь кивнул он побагровевшему Петре, - остались конефермы.

-Подведем итог, господа! – Наглец вернулся к двери и уселся на прежнее место. – Индустриализация провалилась, – парень по очереди взглянул на Петре и министра, будто в этом тоже была их вина, -  и Румыния из благополучной в прошлом аграрной страны превратилась в отсталую, нищую, голодающую республику.

Оба слушателя беспокойно задвигались, не зная, как себя вести со слишком смелым специалистом, мечтая хоть как-нибудь остановить его справедливые обвинения. В кабинете повисла тягостная пауза.
Поерзав в своем кресле, Романо встал, прошел к двери и вытянулся перед рассевшимся неведомым спецом. На красном лице читалась праведная решимость поставить наглеца на место.

-А что сделали, лично вы, товарищ, чтобы республика не голодала? –  громко спросил он и направил обвиняющий перст, словно дуло пистолета, в грудь критикану.
Тот и бровью не повел. С нервами у парня, видать, тоже все было в порядке.
Конечно, реплика Романо оказалась слишком  глупой и детской, но его понесло от злости. Лицо сорокалетнего мужика стремительно порозовело, затем стало багрово-красным, и предательские ручейки пота тут же проложили дорожки от ушей до самой шеи.

-Во всяком случае, я ее не объедал, - засмеялся ему в лицо проклятущий мальчишка, ничуть не смутившись справедливым укором директора. – Я путешествовал, - легкомысленно прибавил он, с интересом разглядывая потное лицо насупившегося Петре.

Романо показалось даже, что «путешественник», будь на то его воля, взялся бы за его несчастную голову и, вертя в разные стороны, стал бы изучать ее, как географический глобус, стараясь разглядеть на поверхности что-то видное ему одному.

Беллонеску совершенно не заботился о впечатлении, какое его странные речи произведут на слушателей. Оскалил ровные зубы на Танасе, затем оборотился к Петре, потянул носом, будто принюхиваясь,  и окинул того взглядом с ног до головы. Романо почудилось, будто тот его руками обшарил.

-Кстати, вам, товарищ директор,- бросил он с непонятным выражением, ехидно подчеркивая обращение, -  рекомендую проконсультироваться у эндокринолога – у вас серьезные проблемы со щитовидной железой. И диабет впридачу…

Петре  обомлел: не сошел ли с ума министр, слушая антиправительственные вредные речи, и с какой стати он лебезит перед «путешественником»? Но министр сидел недвижно, как большая толстая лягушка, и дышал, полуоткрыв рот. Его отвисший жирный подбородок ходил вверх и вниз в такт дыханию.

Замечания в свой адрес о какой-то железе с еще чем-то оставили Романо равнодушным.

- Этот Беллонеску, - рассудил он, - наверное, решил ударить по самолюбию. Вот и говорил непонятные слова. Мальчишка!

По-детски невежливо бросил в ответ, только чтобы не остаться в долгу:
-Врач выискался! Нету у меня никакой железы!
В таких переделках Романо еще ни разу не приходилось бывать, а  наглого говоруна как прорвало.
-Итак, кони вовсе исчезли. Чтобы возродить племенное коневодство и добиться хоть каких-то успехов в области иппологии, сейчас нужны энтузиасты и настоящие работники. Или специалисты экстра-класса, способные возродить отрасль.

-Есть последние в республике? – снова обратил он риторический  вопрос к Танасе.
Тот отрицательно покачал головой.
-А наш товарищ без щитовидной железы? – Беллонеску указал на Петре.

Петре как раз в этот момент подал голос: его сознание зацепило интеллигентское словечко «иппология».
-Виноват, а что это за штука такая - «иппология», и с чем ее едят?
Он смешливо прищурился на выскочку в татарском бешмете.

Спец  хохотнул было, но тотчас же сник, и прежнее тоскливое выражение начисто стерло недавнее оживление, ощутимо состарив  лицо.
-Вопросов о специалистах больше не имею, - устало произнес он и опустил голову, уставив глаза на носки собственных сапог.

Минуту в кабинете царило напряженное молчание. Наконец, Танасе  решился-таки заговорить. Откашлявшись, просительно залопотал, вздергивая виновато бровями и опасаясь взглянуть в лицо Беллонеску:
-Да, следует признать: разведению племенных пород, селекционной практике долгие десятилетия у нас не уделялось должного внимания. И специалистов нет – тут вы тоже правы, господин Беллонеску! Вот я и прошу вас помочь нам в восстановлении поголовья чистокровной английской и арабской пород.

Парень не выдержал, вскочил с места и заметался по просторному кабинету, как лютый зверь в клетке.
-Бог мой, господин Танасе! Вряд ли вы понимаете, о чем просите.

Тот поперхнулся от обиды, покраснел так, что Романо даже жалко его стало, а мальчишка опять пошел выговаривать, будто газету перед собой держал:
- Чистокровная верховая, она же чистокровная английская, порода является одной из самых культурных рас лошадей; официальной датой создания породы считается год издания первого тома Английской племенной книги «The General Stud Book», включающей Англию и Ирландию. Нашей стране до обретения The General Stud Book далеко, как до Луны!

Незнакомец произносил непонятные заграничные словеса, коверкая язык и произнося [t]  и [r] не по-нашему. Все это показалось Петре диковинной игрой – он не понял из сказанного ни единого слова. Но министр, видимо, все-таки что-то разобрал и согласно закивал.

-Помимо пород скакунов, коих вы упомянули и разведение которых крайне дорого, хозяйствам страны необходимы  в значительной мере рабочее поголовье, западноевропейские тяжеловозы: ардены, першероны, клейдесдали, суффольки. Разведение их должно вестись во всех конских заводах, или же, между прочим, в хозяйствах.

Петре похрюкал, откашливаясь. Последние слова мальчишки были ему – ой! – как понятны! Проглотил обиду про какую-то железу и решился, наконец, высказать свое желание:

-Да, товарищ коневод правду говорит, товарищ Танасе. Мне бы такого специалиста! Мы бы вмиг наладили дело!

«Товарищ» сердито дернул плечом: видимо, не понравилось бравое «вмиг» и приглашение к коллегиальности. Вновь невежливо игнорируя Петре,  уставил холодные глаза на министра. Он глядел на чиновника с видимым отвращением, как на бесполезного жука, который, лежа на спине, мешает ходу рабочим муравьям, без толку совершая беспорядочные нелепые движения.

Министр зашевелился, подал хрипло голос:
-Что бы вы посоветовали, господин Беллонеску, чтобы завести названные вами породы?

Парень усмехнулся: искательные интонации в голосе и покорное выражение на лице толстяка были комичны. Левый уголок твердого рта презрительно пополз вверх, но ответил он вежливо и основательно:

-Самый примитивный вид завода — это содержание лошадей в табунах, где хозяин табуна не руководит подбором. Второй вид, уже более совершенный, - это содержание лошадей также в табунах, но табуны эти разбиваются на более мелкие, и в каждый из них назначается один жеребец — производитель на известное число маток. Остальных жеребцов, негодных по своему складу, силе и типу или холостят, или удаляют из табунов. Спаривание же в этих табунах произвольное. Этими двумя способами разводятся лошади в  монгольских и в русских степях. Впрочем, за последнее время второй вид завода стал принимать более культурную форму, и производителями являются уже кровные жеребцы или жеребцы улучшенного вида. А самое спаривание иногда ведется ручным способом.

Министр пугливо взглянул на ученого собеседника, не совсем точно понимая значения последних слов.

-Браво! – прищелкнул Петре языком от восторга. – Вот молодец! Давай ко мне! – Он подошел к раскрасневшемуся парню и по-дружески хлопнул того с размаху по плечу.
И чуть не ойкнул от боли. Ударил, дурак, так, что чуть руку не осушил! Под нелепой хламидой оказалась мускулатура твердая, как железо.

А парень посмотрел на него сверху вниз, как на пигмея, и пожал брезгливо плечами:
-Кажется, мы с вами не знакомы…
-Так давай познакомимся! – не обращая внимания на колючий тон Беллонеску, миролюбиво предложил Петре.

Но министерский гость отстранил его плечом и продолжал вышагивать по просторному кабинету. Двигался стремительно, но одновременно плавно, как неотвратимо надвигающийся чужой хищный парус  против гребной береговой калоши. Петре аж загляделся. Литое тело совершало на поворотах гибкие движения корпусом, как это делает акула, высматривая жертву. И следа болезни в нем не осталось.

-Хорош! – удовлетворенно подумал Петре про себя. – Вот это порода, так порода! Чистых кровей молодец!

- Я намерен заняться третьим видом конских заводов — культурным.
Он повернулся к министру, завел руки за спину, потянулся сильно и, разминаясь, несколько секунд невежливо покачивался перед ним. Тот завороженно следил за всеми движениями критически настроенного собеседника. Затем спец оборотился к Романо и конец речи произнес, уже обращаясь к нему одному:

-Подбор производится самим хозяином завода, сообразно с желанием развести известную породу, вид или тип лошадей. Здесь спаривание ведется исключительно ручным способом. Проще говоря, матку известной породы, определенной линии или типа и прочее, сводят с таким же жеребцом.

Романо насупился и буркнул нахальному мальчишке, которого снова занесло на повороте:
-Это, конечно, правильно. Слыхали… Но у нас, слава Богу, не хозяин завода, а хозяйство! Мы – коммуна!

Но парень, услышав идеологему, и не подумал извиниться или смутиться, не то что испугаться. Мгновенно, как мощная  волна, повернулся к нему и бросил:
-Вот! В этом и вся ваша беда! Нет хозяина – нет виновного!
Романо и министр лишь переглянулись в ответ на смелое обвинение.

Так Александр попал в жудец, где долгие годы ему пришлось буквально на плечах поднимать все коневодство страны.

Помнится, тогдашний министр сельского хозяйства, к которому напросился на прием неугомонный Романо, представил Александра как нового специалиста-ипполога, который проходил обучение в Монголии и в Китае. Петре, кажется, удивляло, что министр держался с ним  подобострастно, сконфуженно оправдывался, что лучших вакансий в стране пока  нет. Хвалил жудец, в котором ему предстояло работать, обещал приличные жилищные условия и оклад. Александр хмуро выслушал щедрые посулы министра. Ответил с безразличием:

-Вопросы жилья и зарплаты меня волнуют меньше всего. В Китае и Монголии мне приходилось проживать в таких условиях, которые вы, господин министр, вряд ли сочли бы приемлемыми.
Танасе задвигался, обиженно гмыкнул, но возразить не посмел. В самом деле, он ни в каких пустынях не бывал, и спал только в теплых постелях на кружевном белье.
 -Когда нам с табунщиками приходилось ночевать в предгорьях Монголии, утром волосы примерзали к земле, так что мы отдирали их с помощью кипящего бараньего жира. Что касается жилья, то долгие годы я жил в ламаистских монастырях. Это заброшенные, полуразвалившиеся постройки. Холодные и темные. Там воздержание, скудная пища и суровые условия  жизни только закаляют дух и тело, а именно это  важно для просветления души. Кроме того, прошу заметить, господин министр, я вернулся на родину, как вы понимаете, не для заработков, а для бескорыстного и честного труда на ее благо, извините за высокий стиль.

Романо понял лишь одно: специалиста, которого он наконец с трудом заполучил, побаивается само начальство, и это было для него самой блестящей аттестацией и наилучшей рекомендацией.

Хитрый бедняцкий сын Петре не ошибся в своих предположениях. Александр был не просто селекционером-коневодом, а специалистом от Бога. Он прославил их хозяйство не только в масштабах страны, но и далеко за ее пределами.

После многолетней проверки физических кондиций разведенных Александром лошадей международными комиссиями, нередко возглавляемыми лордом Бейлисом и его знаменитыми коллегами из других стран – Англии, России, Франции, Италии, даже Китая и Монголии, румынская племенная книга через десять лет получила статус «утвержденной» международным комитетом по племенным книгам – International Stud Book Commettee.

Важность этого события оказалась слишком значительной – конезавод посетило самое высокое начальство страны. Сам кондукэтор лично пожал руку Александру и поблагодарил за выдающийся вклад в развитие отечественного коневодства. А тому – хоть бы хны! Улыбался себе, да все водил президента за собой. Правда, показал ему и всей свите жеребят-гуцулов, длинноногих шагия, пышногривых  андалузов с высоким поставом ног, крепких  ахалтекинцев, похвастался новым загоном для тренировок спортивных лошадей. Даже дважды прошелся каким-то чудным аллюром, сидя верхом на самых дорогих производителях.

Александр так восхитил комиссию, что все приехавшие чиновники, вслед за Самим, аплодировали ему и его скакунам.

Конечно, Романо в этой ситуации показалось, что его незаслуженно обошли.
-Почему это вся слава досталась Беллонеску? – ревниво думал он. – Понятно, он выслуживается перед кондукэтором, забегает вперед, - в то время как я, директор, вынужден жаться где-то в хвосте… Оробел как дурак, нет, чтобы показаться высоким гостям на глаза! Обидно, честное слово!

Петре сник и плелся в стороне от высоких гостей, нацепив на лицо приличествующую ситуации  жалкую улыбку.
-Эх, Александр! – мысленно взмолился он. - Ну почему бы и меня начальству не представить?
-Я же руководил заводом, а не Беллонеску! – распалял себя обидой Петре. – Так нет же, забыл, видно, про меня, чертов спец.

Краснея и потея, Романо ходил за начальством и жалел себя. Он ведь тоже ночи не спал, бывало, когда помогал принимать роды у кобыл. Но постепенно его настроение выровнялось. Петре был по-простонародному справедлив:
-Да и то правда: это ж Александр работал сутками напролет и добился таких перемен, а  я в заводе коней мало что смыслю. Это все его ученые опыты, да поездки всякие за племенными лошадьми, то в Чехословакию, то в Венгрию, то на Кавказ, то в Англию…

-Шутка сказать: вывел-таки, шельмец, новую породу! – размышлял Петре. – Ведь только 50 из более чем 200 племенных книг разных стран имеют международный статус! И теперь наша страна в числе этих немногих!
 
Директор Романо уже понимал значение слов «Stud Book», хотя не знал ни одного английского слова. По международным правилам, участие рысистых лошадей в международных скачках или продажа дорогих пород за рубеж возможна, если кони зарегистрированы в утвержденных племкнигах. Только такие животные, по международной классификации призов, имели право выступать на всех ипподромах мира в классических скачках Первой, Второй или Третьей групп.

Все-такие Петре в конце встречи с высокими чинами повеселел:
 -Получается, теперь нам доступен весь мир! Спасибо Александру! А продажа элитных пород за рубеж… Это ж такие доходы для республики - дух занимается!


Рецензии
На это произведение написано 9 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.