Часть I. Грехи отцов. Глава 5. Покаявшемуся да про

ГЛАВА ПЯТАЯ. ПОКАЯВШЕМУСЯ ДА ПОСТИТСЯ. ЗА ТРИ ГОДА ДО ПОХОРОН

Стояла зима 1823 года. Сырой но достаточно теплый ветер гнал с шотландских холмов запахи вереска и осенних цветов. По дороге петляющей вдоль границы Англии и Шотландии двигался кабриолет. В нём сидели два монаха. По покрою ряс и головных уборов в них можно было опознать православных священнослужителей. Было пасмурно. Накрапывал мелкий дождь, поэтому пришлось надвинуть козырек, лишив себя возможности созерцать великолепные виды вересковых пустошей, разделённых редкими проплешинами возделанной земли вокруг небольших ферм. Дорога была долгой. Монахи ехали уже второй день. Шутка ли, нужно было пересечь всю Великобританию от одного берега до другого, — полторы сотни с лишним вёрст. Привела их в эти края просьба одного русского помещика, а ныне шотландского лендлорда. Помещик этот получил  наследство от бездетного родственника, отец которого еще при Петре Первом обосновался на Великобритании и разбогател. В России дела помещика были плохи, а потому он воспользовался случаем, окончательно продал свое перезаложенное имение и поселился в Шотландии недалеко от городка Дамфрис. Жизнь лендлорда оказалась не такой лёгкой, как казалось из России. Арендаторами у него были сотня с лишним мелких фермеров. Ему приходилось держать для ведения путанных дел двух приказчиков и самому вникать в тонкости британского земельного права и бухгалтерии. Так что его намерение часто посещать Родину оказалось неисполнимым. Самым неприятным в этом для набожного православного была трудность в отправлении треб. В частности трое ребят, нарожденных уже в Шотландии оставались некрещёными, что его очень беспокоило. Он собирался пригласить к себе на жительство какого нибудь иерея, но пока в этом не преуспел. Православные наотрез отказывались от его предложений, переселиться в басурманскую страну. И вот теперь, послав большой вклад в монастырь он испросил себе заполучить священника хотя бы на несколько дней для крещения детей и освящения церквушки, которую поставил у себя в имении. Ему повезло. Отец Зосима, уже шесть лет подвизавшийся в этом монастыре согласился приехать к нему. Да и то, — скучна оказалась монашеская жизнь для бывшего боевого генерала и он с удовольствием ухватился за этот случай. Взяв с собой в качестве служки молодого монаха Зосима морем с попутным кораблем добрался до Брейвика, а оттуда, наняв кабриолет, направился на другую сторону острова. Теперь они тряслись по плохим дорогам британского захолустья и разговаривали.

О чем можно говорить будучи на Великобритании? Конечно о погоде. Мерзкая взвесь постоянного мелкого дождика буквально висящая в воздухе не располагала ни к каким другим темам. Говорил больше молодой монах бывший за границей впервые и все удивлявшийся странностям природы туманного Альбиона:

— Вот отец Зосима сейчас бы у нас то небось по морозцу санки скрипели резво, весело, а здесь… Одним словом бусурмания. Тут даже говеть как то скушна. Христов пост дело веселое морозное а тут… эх.

Его тираду прервал приближающийся стук копыт. За ними буквально мчался всадник, что было странно, такая спешка не была в местных обычаях. Тем больше удивились путешественники, что верховой поспешал именно за ними. Всадник поровнялся с экипажем и выкрикнул, задыхаясь:

— Пожалуйста остановитесь.

Вид у наездника был примерно такой же взмыленный, как и у его лошади. Распахнутый кафтан надетый задом наперед кепи. Весь расхлюстанный вид его выдавали чрезвычайную срочность при сборах не свойственную обычно жителям этих краев. Зосима остановил коляску. Только совершенно чрезвычайное событие могло заставить чопорного брита или не менее чопорного шотландца предпринять подобные упражнения.

— Сэр? Чем можем служить, — спросил он англичанина.

— Скажите вы ортооксы нам срочно нужен священник ортодокс. Речь идет о спасении души.

— Не торопитесь и расскажите все по порядку чтобы мы поняли можем ли мы помочь вам.

Наездник отдышавшись и немного придя в себя после стремительной скачки начал свой рассказ.

* * *

На втором этаже собственного дома, стоящего на краю тисового парка у самой дороги, в богато обставленной мебелью из черного дуба комнате в которой по стенам были развешаны портреты известных персонажей эпох прошлых и нынешних, на широкой кровати под кружевным балдахином умирал старик. Все лица на портретах казалось пристально и с состраданием смотрели на хрипло дышащее тело, вслушивались в тяжелый кашель, ловя последние слова уходящего человека. Особенно участливым был взгляд полногрудой женщины смотревшей на него с холста. Слабая и сейчас особенно красноречивая улыбка ее говорила «Что это ты совсем расклеился мой милый Джордж, где твои снадобья, что ты пытался пичкать меня столько времени». Рядом с постелью сидел священник перебирающий четки и сжимая в руках молитвенник. Исповедь подходила к концу. Когда старик наконец замолчал пастырь спросил его:

— Нет ли еще каких грехов в которых следовало покаяться?

Умирающий закашлялся и поговорил:

— Есть еще одно. Но я могу рассказать это только православному попу. Это касается России. Вам не могу открыть тот грех. Ибо совершу еще худший — клятвопреступление.
.
Священник был человеком деликатным и современным и щепетильности в вопросах исповеди не проявлял. Он прочитал разрешительную молитву и вышел, пожелав больному скорейшего выздоровления. Сам больной будучи врачом прекрасно понимал, что никакого выздоровления уже не будет. Тяжелый взгляд, которым проводил он священника красноречиво говорил од этом.

В гостиной пастора встретили домочадцы умирающего племянник средних лет мужчина служанка и пожилая дама, сидящая по обыкновению у окна. Статуса этой дамы в доме никто не знал, поэтому считали ни то приживалкой ни то сожительницей старика.

— Как он, — спросил племянник.

— Бог милостив. Но по моему он совсем плох, — священник немного подумал, а потом добавил, — он казал что у него есть грех в котором он не может покаяться передо мной, но открыть его может только русскому попу.

Племянник изумленно взглянул на клирика и сказал:

— Где же мы возьмем здесь ортодокса да еще и русского, я слышал священники ортодоксы есть в Лондоне, но это неделя, стоит ли посылать?

Тут голос подала сидящая у окна женщина:

— Вы не поверите но час назад я видела, как мимо окна проехал кэб. В нём сидели два монаха ортодокса. Я долго жила в России и могу вам сказать что они русские, более того- один из них священнического звания. И если вы, Джон, обратилась она к племяннику поторопитесь, то успеете помочь успокоить душу бедного Джорджа…

* * *

— И вот я здесь, господа и прошу вашего содействия, — всадник склонил голову в поклоне, -не откажите в исполнении просьбы умирающего.

— Как вы говорите зовут этого беднягу, спросил всадника отец Зосима, уже дергая за правый повод пары чтобы повернуть повозку.

— Джордж Роджерсон, сэр.

— Знавал я одного Роджерсона, задумчиво пробормотал иеромонах, — уже нахлестывая лошадь, побуждая ее бежать быстрее в обратном направлении.

Увидев бородатого монаха в иерейской камилавке больной оживился. Дыхание перестало быть столь безнадежно хриплым. Мутные глаза прояснились.

Зосима присел на стул, стоящий у изголовья кровати, и негромким, но сильным голосом спросил:
— Вы хотели видеть православного священника? Вот я здесь и готов выслушать вас. На вашей душе грех. Так облегчите душу.

Прерываясь, чтобы отдышаться после каждых нескольких слов старик начал свой рассказ:

— Я разлучил ребенка с матерью. Она была очень знатной дамой с богатым наследством, очень богатым, -старик изобразил на лице вымученную улыбку в которой угадывалась ирония, это далось ему тяжело и он молчал несколько минут тяжело дыша. Наконец продолжил, — Она родила двойню близнецов. так случилось, что знали об этом только я и ее свекровь.

Старик при этом поднял глаза на портрет пышногрудой женщины на стене. Следуя его взгляду посмотрел на стену и Зосима. Узнав женщину на портрете он вздрогнул и начал в вслушиваться в речь старика внимательнее.

— По приказанию свекрови я забрал одного из младенцев и отдал в чужую семью, — вот мой грех, я поклялся не рассказывать об этом никому. Но сейчас пришел мой смертный час и я не хочу уходить с таким грузом.

Зосима, стараясь сдержать волнение, с надеждой посмотрел на старика особенно впрочем не рассчитывая на откровенность ибо исповедь не требовала подробностей, спросил:

— Может быть вы акажете мне как зовут отлученного младенца теперь, чтобы я узнал судьбу его и смог сделать что о для него.

Но умирающий поднял глаза и отдышавшись ответил

— Для этого и я звал именно русского священника. Его зовут Дмитрий Масков, — он служил фельдъегерем, когда я последний раз видел его.

Отец Зосима возложил на голову старика конец, надетой прямо поверх дорожной рясы епитрахили и забасил стихи разрешительной молитвы. При последних словах которой, — «… святых славных и всехвальных апостол, и всех святых. Аминь», затаивший дыхание во время таинства старик захрипел, его глаза закатились и он впал в беспамятство…

* * *

— Погоди, не тот ли это фельдъегерь, что ушибся до смерти под Ореховым, — прервал рассказ Строганова собеседник.

— Он самый. Теперь ты знаешь почти все.

— Но он умер за несколько недель до моего бегства, как же…

— Это твой Тарасов решил что он умер. На самом деле он прожил эти недели в беспамятстве и скончался только в тот самый день, когда я пришел за тобой. Я следовал  за твоим поездом и застал его еще живым в доме местного священника. К радости хозяина я избавил его от такого хлопотного постояльца и забрал с собой в Таганрог. Когда он умер у меня и возник план, который и удалось осуществить столь блестяще.


Рецензии