Другая жизнь

В моменты, когда меня посещает вдохновение, где-то в поле зрения обычно колышется занавеска. Сейчас вместо неё под прикосновениями тихого веяния покачивается кусочек натянутой на окно безразмерной сетки от мух. Моё вдохновение похоже на сегодняшнюю меня - оно усталое и ни смеяться, ни плакать не может. Оно лишь ждёт, чтобы я позволила ему спускаться по строкам слабой тоненькой струйкой. Я включаю ноутбук, открываю текстовый редактор и сдвигаю лежачий камень. Пусть течёт.

Уже почти два месяца мы живём другой жизнью где-то между частным жилым сектором и шумным картинговым стадионом - на дюжине соток дачного кооператива с постсоветским названием "Армеец". Жаркой июньской ночью эта накормленная досыта земля, обнесённая зелёным штакетником и уставленная застенчивыми бытовками да ароматными сараями, осталась без хозяина. Он просто случайно выключил своё изношенное сердце и ушёл.

Я не знала, как это бывает. Выяснилось, что и никто не знал. Нам всем казалось, это не о нас. Уж во всяком случае, не сейчас, не завтра, и даже не в этой пятилетке... Могу поспорить: вы все тоже так думаете. Только у каждого однажды наступает ночь на вторник - в темноте раздаётся телефонный звонок и кто-то встревоженный говорит твоему мужчине, взрослому и очень сильному: "Андрюша, беда! Твой папа умер".

Переступив через оцепенение и ощущение искажённой реальности, в одно мгновение вы вместе становитесь осиротевшими детьми. Но, дожив до утра, понимаете, что остальные осиротели тоже. И среди целой армии людей вы двое вынуждены быть самыми крепкими. Не только сегодня и завтра (пока будут барахтаться, захлёбываясь, в горе, все вокруг), чтобы вытаскивать тонущих за чубы из пучины. Но и после (когда разойдутся по домам и обо всём забудут сочувствовавшие), - чтобы ровно нести в этих ладонях кристальную память и поить понемногу ею и себя, и других. Чтобы жить, одним словом. Кто-то ведь должен.

Кто-то должен держать за плечи оглушённую и разбитую этим абсурдом мать. Кто-то должен чесать за ухом привыкшую к нежностям кошку. Кто-то должен починять автомобиль, обкашивать газон, носить тяжести, съедать обеды, распоряжаться и вселять надежду. Кто-то должен продолжать начатое тобою. И хорошо, если ты родил и вырастил сына в нужной тебе системе координат. Тогда он и станет этим кем-то.

... Мы переехали на следующий после похорон день. А через неделю перевезли из города своих котов. И теперь нас здесь очень много - за пятьдесят голов, считая кошачьи и человечьи, а также кроличьи, утиные и курьи. Плюс состоящая на охране перечисленного поголовья одна собачья. И если на этом сосредотачиваться, то можно запросто потерять свою. Поэтому мы не концентрируемся, а действуем, что называется, по наитию. Нашли, например, жара да мухи - а мы пооткрывали настежь окна и сетки на них, вот, смастерили. Колышутся.

Мама. Так я называю свекровь. С нею сложнее всего в моменты, когда она плачет. Однажды я видела другие её слёзы - на нашей свадьбе. С теми мне тоже было некомфортно. Сегодня кажется, это была не она, и... это была не я. Прошло больше десятка лет. Теперь я очень достоверно ощущаю себя собой. Словно из тогдашней обвешанной побрякушками куклы я превратилась в тёплое живое существо, которое всей душой, до тончайших её волокон, жаждет прекрасного.

Я препарирую события и явления, извлекая из них плюсы всех мастей и размеров. Бриллианты самой жизни. Мне, как будто, больше ничего и не нужно - я научилась дышать и питаться ими. Но из её сегодняшних слёз, из этих прогорклых потоков, вытекающих из недавней утраты самого близкого человека, - из них я, конечно же, ничего не могу добыть. Ни крошечной толики позитива.

И тогда я начинаю отдавать ей свой. Мама, посмотрите, радуга! Ноль. Мам, Вам так здорово с этой чёлкой! Снова ничего... Мама, я Вас умоляю, вспомните, какие у Вас замечательные сыновья! Как об стенку горох.

У меня наступает истощение - и вдруг улыбка. Спугнуть её страшно едва ли не до обморока. Я останавливаю себе дыхание. Молчу. Почти что не существую. И вот в этот искусственный вакуум начинает попадать кислород - она произносит:
- Пойдём, покажу что-то...
Крадусь за нею по натоптаной дачной тропе. Доходим до сарая. Она проникает внутрь и возвращается через две секунды, неся на ладони утиное яйцо.
- Приложи к уху, послушай.
Горячая серая скорлупа словно пульсирует. Закрыв глаза, я слушаю тихие щелчки, а внутри себя, что есть мочи, удерживаю собственный слёзный вентиль. Только что она, сама того не ведая, вернула мне моё прекрасное сторицей.

Иногда случаются монологи: она выкладывает секреты. О том, как когда-то ей было невыносимо с собственной свекровью, и что теперь это смешно. Или о любви, например:
- Мне же в молодости батько нагадался. Надо было на крещение откусить от ломтика хлеба и положить под подушку, а по приснившемуся понять, с кем буду доедать этот хлеб. Он и приснился. Я ещё удивилась - у меня тогда много кавалеров было, некоторые такие красивые! А батько ж мне не так и нравился... Я вообще не знаю, правда ли, что о любви говорят. Не было у нас такого, чтоб до сумасшествия. Хотя последнее время нам так добрэ было вдвох...

У мамы свой собственный тезаурус. Повторить все его переливы я не могу. И понять - тоже не всегда. Недавно спрашивала, что такое шипка. Глупая, могла бы догадаться - у неё ж всё вертится вокруг сельскохозяйственного. В шипке до самой крыши уложено на хранение сено. Или вот ещё: "Пахачи! Змотлошилы и пошелэстилы". Внемлю с открытым ртом. Так лучше всего. Намного, намного лучше, чем когда плачет.

Эгоистка. Я думаю о собственных чувствах и не спрашиваю, о том, а ей-то со мной - как? Кто я ей? Пустое приложение к старшему сыну? Или всё-таки кто-то, кто роднее и содержательнее? Но - зачем? Нам всем друг с другом то легко, то сложно. Потому что мы разные. И это то прекрасное, которое отныне всегда со мной.