Царь Алексей Михайлович. Соляной бунт

Из романа Боярыня Морозова.

К лету 1648 года в экономике московского государства сложилась неблагоприятная обстановка. Цены на хлеб и зерно продолжали оставаться высокими.
Боярин Морозов, возглавлявший в думе «партию войны», был настроен на войну с Речью Посполитой и ратовал за возвращение Смоленска. Находясь на самой вершине государственной власти, обладая могущественным влиянием на молодого государя Алексея Михайловича, он убедил государя  начать к ней расширенную подготовку. И во внешней политике московского государства наметился коренной перелом.
Так как война  для всякого государства – дело затратное и кровавое, то и требует от всех институтов власти огромного напряжения. И первым делом нужно найти надежный и верный источник пополнения казны. Морозов предложил государю сократить жалование служилым людям, восстановив последних против себя.

 В 1646 году он предложил поднять налоги на соль для пополнения государственной казны. Однако поднятие налога не привело к ожидаемому результату. Вместо этого, в то время, как у торговцев товар залеживался, гнил или шел на корм скоту, крестьяне в отдаленных вотчинах и  посадские люди в городах – начали голодать. Увеличилось и количество смертей от голода. К тому же последние два года погода также не благоприятствовала хорошему урожаю: засушливое лето сменяла дождливая холодная осень, что приводило к обнищанию низших сословий. А с конца прошлой осени в крестьянских хозяйствах и вовсе о страхом ждали прихода зимы, и наступления весенней бескормицы.

По мнению Морозова ещё одним надежным источником пополнения казны могло послужить назначение по его рекомендации на должность судьи Земского и Начальника Полицейского приказов родственника Милославских – Левонтия Степановича Плещеева. Однако, вскоре выяснилось, что это неудачный выбор. Непомерная алчность, жестокость Плещеева, учиняемые с его прямого указания грабительские поборы купцов, рядских людей и жителей черных слобод, – послужили тем самым роковым спусковым крючком вспыхнувшего летом 1648 года народного бунта.

К лету бурление московского котла уже достигло наивысшей точки кипения, и пар вырывался из-под плохо прикрытой крышки. Рядские торговцы, ремесленники, кабатчики, да и просто зажиточные посадские люди, по несправедливому доносу схваченные плещеевскими летучими стрельцами, – в лучшем случае разорялись, в худшем – попросту бесследно исчезали, оказавшись зверски замучены и убиты в мрачных подземельях полицейского приказа. Со всех концов Москвы в приказ стекались  мирские и разбойные дела на рассмотрение. Ищейки и доносители Левонтия под видом нищих и попрошаек рыскали на всех рынках, вынюхивая, кто сколько наторговал за день, и с кого ещё можно три шкуры содрать. Разузнавали и бежали доносить всесильному хозяину. А тот велел своим дьякам стряпать дело и посылал к торговцу стрельцов. Схватят такого бедолагу среди белого дня или ночью сонного и полуодетого, привезут в приказ на допрос и начинают требовать с него в казну откупные (мыто). А если такой человек отказывается платить, или ещё хуже, спорить начнет, – то начинают избивать и пытать. И пока несчастный сам себя не оговорит, в любых смертных грехах, о которых раньше никогда и не слыхивал, – не сознается, не отпускают. Недобрые дела творились в подземельях Плещеева, а про самого судью ходили нехорошие слухи. В народе его не переносили на дух и ненавидели во всех московских слободках.

«Так его же сам царский дядька, боярин Морозов покрывает. Тоже обманом втерся в доверие к царю батюшке и теперь вместо него Москвой заправляет…..», – говорили между собой посадские люди, – разве царь-государь, заступник и милостивец обидит народ? – Во всем только ближние бояре были виноваты. Вот, и Морозов такой боярин: расставил выгодно для себя на ключевых и важных государевых постах своих людей, чтобы самому Москвой управлять: земским судьей назначил известного мздоимца Левонтия Плещеева, а думным дьяком тому в помощники ещё одного грешника Назарью Чистого.

И главными виновниками свалившихся на Москву несчастий, начиная от последствий прошлогодней летней засухи, дождливой осени, нынешней весенней бескормицы, разорения мелких торговцев и ремесленников толпа назначает боярина Морозова, а вместе с ним боярина Левонтия сына Плещеева, окольничего Петра Трахионтова и думного дьяка – Назарья Чистого.
Удивительным остается тот факт, что обычно чуткий ко всем движениям уличной толпы умный и проницательный Морозов проглядел момент закипания котла, возможно потому, что был занят налаживанием своей семейной жизни, и обращая больше внимания на внешнюю политику, проводимую государством. Он успел за последние три года сделать очень много: снарядил и отправил за границу три посольства. Первое, под предводительством боярина Василия Ивановича Стрешнева,  отправилось зимой 1646 года в Варшаву с целью сбора сведений о царивших в польском сейме настроений, и складывающихся отношений короля Владислава с  шляхтой. Второе посольство, возглавляемое окольничим Григорием Гавриловичем Пушкиным, в марте поехало в Швецию за письменным подтверждением соблюдения шведами Столбового мира от 1618 года. Ну, а будущий тесть государя Илья Данилович Милославский в июле 1646 года поехал со свитой в Голландию, чтобы наладить поставки в Московию современного оружия, а заодно пригласить приехать толковых специалистов в военном и оружейном деле.

Летом 1646 года он организовал строительство Муромской засечной черты – тридцатикилометрового вала от реки Северный Донец у Белгорода до реки Ворскла с разветвленной системой вспомогательных фортификаций.  Через год летом 1647 года, по его приказу были мобилизованы мастеровые люди на строительство дороги, названной Кальмиусским шляхом и протянувшейся от реки Оскол до реки Тихая Сосна.
Возглавляя главные государственные приказы Разрядный, Стрелецкий и Большой казны, Морозов в 1647 году сумел конфисковать в пользу казны Тульский оружейный завод, воспользовавшись ссорой между основателями завода – иностранцами Питером Марселиусом, Тилманом Акемой и Андриесом Виниусом. На этом заводе, как и на казенном – Пушечном дворе, сразу же было развернуто производство пушек, мушкетов, пистолей, холодного оружия.. В больших объёмах из селитры выпускали порох. Повсюду в деревнях и селах вербовались мужчины в солдатские полки ( пехота), драгунские ( мобильная пехота) и рейтарские ( конная пехота). На подготовку к войне требовались огромные денежные средства.
Наступил 1648 год. Никто во дворце даже не подозревал, какими народными волнениями, поставившими под удар, как и в годы смуты, обернётся этот год для московского государства. И как кардинально и глубоко поменяются мировоззрения самого государя.


Миновала зима, – те самые тяжелые и долгие месяцы: когда днём – уныло и серо, а на улице быстро темнеет. А если днём солнечный луч и выглянет, – то ненадолго и тускло. Когда установились крепкие морозы, сугробы сверкали и искрились на солнце, будто горный хрусталь, и точно также сияли слюдяные разноцветные окна в боярских домах и царских хоромах. Обрадуется человек такому яркому солнцу за окном, выйдет во двор, – а там трескучий мороз как схватит его за нос и щеки, – аж, слезу из глаз вышибает.
В феврале нахлынула оттепель, моросил дождь, а разгулявшийся ветер с силой швырял в прохожих охапки мокрого снега. В такую распутицу не то, что ходить по узким и скользким дорожкам, – ездить в санях тяжело. Под грязным утоптанным снегом неровно вздымаются ледяные бугры, дрогнет рука, – неточно дернешь вожжу, – и опрокинешься вместе с санями носом в землю.
На площади у Кремля, и возле Спасских ворот, с утра и до ночи пылают огромные костры. Возле них толпятся и топчут свалявшийся грязный снег валенками и лаптями проголодавшиеся и замерзшие ямщики, купчишки и рядские сидельцы, ремесленники. Греются обжигающим медовым сбитнем с калачами и булками, хлебают наваристые жирные щи с пирогами. Дождь сменяется вьюгой. Снег валил без конца, засыпает улицы и дома белыми хлопьями, будто пышно взбитой периной. В марте вьюга кружится по ночным и пустынным улицам, воет голодным злым волком в печных трубах богатых домов, бьется в щели дверей покосившихся курных изб бедных сословий.
Но всё проходит. Прошла и затяжная зима.
И под лучами апрельского солнца снег быстро стаял, сделав московские улицы шире и чище, светлей. В придорожных канавах побежали, зажурчали грязные ручьи. И теперь у дорог копошились горластые воробьи и ребятня, пуская вплавь вырезанные из дерева суденышки.
В пронзительно - чистом синем воздухе всё задышало, запарило душистым теплом долгожданного, но короткого лета. В лесных дубравах и садах запели птицы, пернатые вестники наступления новой жизни.
Отгремели первые майские грозы, отшумели свежие ливни, и наружу робко повылезала из земли зеленая травка, желтые головки одуванчиков и мать-мачехи.
Народ собирал в оврагах молодую крапиву, посаженный под зиму лук и чеснок, варил щи без мяса, доедал из бочек прокисшую капусту, и соленые огурцы, остатки солонины. Старухи и бабы сеяли на огородах пророщенные в деревянных кадках семена тыквы, капусты и репы, и каждый день, мелькая платками, усердно копошились на грядках.
На хозяйских подворьях гуляли и грелись на солнце коричневые, пестрые и белые хохлатки. Важный красавец-петух стоял неподвижно и зорко оглядывал подчиненное куриное царство. Домашние гуси и утки купались в стороне от остальной птицы в выставленных для них старых корытах, наполненных нагретой на солнце водой. В хлевах у дверей стояли коровы и в ожидании вывода на водопой нетерпеливо мычали. Крестьяне сеяли рожь и овес, и жили надеждами на хороший урожай.

Глава 2

По утрам у Варварских ворот сходился простой люд. Послушают одного оратора и перебегают к другому. Так и ходят разгоряченными шумными толпами: сидельцы и лавочники из Обжорного, Охотного и Хлебного рядов, дворовые, холопы и кабатчики, стрельцы, тяглый люд и слобожане черных слобод ( в которых проживают мелкие купчишки, служивые и ремесленники, и тягловые люди).
–А вот послушайте, православные, что я давеча-то узнал…,– воскликнул, протиснувшись сквозь толпу неказистый  мужичонка в кафтане и сдвинутой набок шапчонке.
Это дьячок Прошка Фролов. Он служит в приказе Плещеева. Прошка любимец московской торговой публики. Каждый день, как сорока, приносит он из приказа всякие сплетни и новости. За что и получает от своих благодарных слушателей то кусок вкусной горячей печенки, то пирог, а за худую новость может и толчок в спину получить, а то и кусок несвежей бараньей лопатки, подванивающее кольцо ливерной колбасы, чтобы знал, что приносить добрым людям….
В толпе над повадками Прошки добродушно посмеиваются:
–Прошка- ерошка прилетел, новости принес…Хвост –то в дороге не потерял, Прохор? – сыплются на дьячка со всех сторон беззлобные шутки и прибаутки.
–С утра был на месте….., – серьезно отвечает тот и в шутливом ужасе оборачивается назад, проверяя, все ли в порядке.
В толпе хохочут.
–Православные,  дайте ж слово сказать, – с обидой выкрикивает Прошка, пытаясь перекричать веселящуюся толпу. И какое-то детское недоумение появляется на его лице.
–Говори! Кто мешает…, – милостиво разрешают в толпе.
– Что на этот раз Плещеев удумал? И когда только отвяжется…, – восклицает кто-то. В толпе враз умолкают и с жадным любопытством придвигаются ближе.
–Слышал, что с черных слободок хотят мыто поднять, – выпаливает Прошка и с многозначительной глуповатой улыбкой обводит глазами лица слушателей.
–Врёшь! Откуда узнал…, – серьезнеют лица слободских людей. Они –то как раз и есть  те самые жители черных слобод. А белыми слободками называются те, которые обслуживают царское подворье.
–Левонтий-то вчера уж и приказ подписал…., – спешит поделиться Прошка. Он всматривается в лица людей, желая убедиться в произведенном им эффекте. Его черная жиденькая бороденка, как вбитый в землю колышек подскакивает вверх вместе с маленьким тощим подбородком.
В толпе шумят. Раздаются возмущенные возгласы и злые восклицания:
–Врешь!
Но Прохор с жаром креститься, всем видом показывая, что говорит правду. На него со всех сторон сыплются вопросы. После чего начинаются жаркие споры и рассуждения. Обсудив нехорошую новость, толпа выносит свой вердикт:
–Плещеева поймать, и на кол посадить.
– Православные, а давайте царю батюшке челобитную напишем.
–Ирод…, всё никак не напьется народной кровушки. Как овод или комар. Одну заразу прихлопнешь, другая появится…Да разве же Левонтия достанешь…, – сокрушенно вздыхают рядские.
–Достанем, никуда он не денется,  – мрачно произносит широкоплечий и высокий мужик с насупленным лицом, исступленным горящим взором и черной с проседью бородой. По одежде видно, что он инок.
– Мало добра, всё грабит и грабит….
–Ох, …да что же это!– жалостно всхлипывает вдруг молодая баба,  которая остановилась, послушать и ничего не поняв, решила пустить слезу.
–Тут куска хлеба не на что купить. А этому все мало….,  три шкуры сдерет, лишь бы карманы набить. А врет, как дышит, что все пойдет в государеву казну…..И когда  только насытится, ненасытная алчоба! – со злостью восклицает кто-то.
–А я вот побираться пошел, дома остались баба с детьми, – робко рассказывает крестьянин, одетый в чистое. По его опрятной и чистой рубахе не определишь, что он побирается. Крестьянина окружает толпа, сочувственно расспрашивает его о деревенском житье, бытье. Тот охотно делится своим горем.
–Так нам и самим хоть, ложись на лавку, да руки складывай на груди и живьем помирай.…. , а кровопийцам хоть бы что! – огорченно поддакивает сочувственный слушатель.
Пока идет обсуждение, в толпе то и дело вспыхивают споры. И возмущение на виновника всех бед, а заодно и на стоящего за его спиной всесильного боярина Морозова – нарастает, вырывается и переливается через край.
Купец Завражнов Прохор Сидорович,– молча слушает, опустив крупную седую голову. Он-то и есть, как раз такой пострадавший по несправедливому воровскому оговору плещеевского доносчика, которые каждый день рыскают по торговым рядам , как волки в поисках добычи.
Месяц назад, к нему в дом приехал пристав Обрезов, стянул хозяина с крыльца, растрепанного и неодетого. У Завражнова слезы на глазах навернулись, когда он вспомнил унижения, начавшиеся на собственном дворе и продолженные в подвале Плещеева.
–Почто эдак-то тащишь, Василий да Тимофеевич? Я купец, а не вечной человек…., – с замиранием сердца расспрашивал он пристава, пока они вдвоем добирались на лошадях до Земского приказа.
–Не переговаривайся, а то велю связать! – отвечал тот, не оглядываясь на понурившегося попутчика.
Тревога ныла где-то внутри, и Завражнов не унимался:
– Столько лет честно торгую, сам ведь, знаешь Василий да Тимофеевич. Сколько раз ты у меня в лавке бывал, и всегда тебя как желанного гостя с почетом привечали, – заискивающе говорил Завражнов, намекая на щедрые подарки, которые пристав от него всякий раз получал во время визитов.
– Ни одной копейки не утаил от казны и от батюшки Левонтия от Степановича…. Впору бы мне от него похвалы за это ждать, а он мне вон что….., вместо милости-то – от приказа одну опалу и напасть за другой посылает.… Видать, кто по воровскому листу на меня накатил чужие грехи, – а какие, не ведаю…. Василий да Тимофеевич, сделай милость, скажи, кто довел? – жалобно говорил Завражнов.
–Почем тебе знать? Скоро сам всё узнаешь из первых рук…, – ехидно отозвался Обезов и ухмыльнулся в свисающие казацкие усы.
Они въехали под арку отворенных ворот, под приподнятую решетку, проехали мимо стрельцов, охраняющих вход в приказ и спрыгнули с лошадей. Привязав к коновязи, поднялись по рассохшимся деревянным ступенькам. Ступеньки скрипнули, и от этого противного и резкого звука у Прохора Сидоровича мигом скутило живот.
Растерянный и растрепанный он, стукнувшись головой о низкую притолоку,  вошел в мрачную и крошечную комнатушку, стены которой были выложены серыми камнями.  И сразу же увидел на противоположном конце комнатушки за столом небрежно развалившегося и хорошо известного всем московским торговцам, и яростно ими же ненавидимого, – окольничего Петра Тихоновича Трахионтова. Возле него сбоку сидел могучий верзила, оголенный до пояса со зверским выражением лица,  и о чем-то оживленно рассказывал. На столе перед ними стояли миски с недоеденным жареным мясом, глиняный кувшин и кружки с пивом.
Пристав подтолкнул Завражнова в спину и поспешил ретироваться, аккуратно прикрыв за собой дубовую дверь.
С минуту Трахионтов пристальным и немигающим взглядом смотрел на купца, отнимая у того последние силы своим молчанием.
«Ишь, как глядит-то….., хищный ворон на бедного воробушка…. И чего де умыслили они на меня?  Почто я тут делаю….», – тоскливо думал Прохор Сидорович, обводя взором мрачные стены.
–А ну-ка, Завражнов, отвечай без хитростей да уверток, почто укрываешь от казны подати за проданных позавчера соболей? – вкрадчиво поинтересовался Трахионтов.
«Неужто, Торопов позарился на мое добро и донес….. »,  – лихорадочно забегали мысли в голове у купца. Никто другой на ум больше не шел. Торопов был ему кум и самолично привел из Посольского приказа заезжего иноземного покупателя. Чтобы не привлекать внимание к прибыльной сделке плещеевских ищеек, они договорились встретиться у Завражнова дома под покровом ночи и тайно, чтобы никто не увидел и не донес. Но покупатель попался уж, больно вредный и придирчивый, пришлось долго торговаться. А как сторговались на сто пятидесяти рублях, оказалось, что иноземец деньги с собой не прихватил. Сговорились, что тот придёт в следующую ночь с деньгами. Иноземец слово сдержал, купил соболей. Хоть, ночка была темная, но кто-то же их увидал и донес.
–Не проглотил ли ты язык? Или слухом стал слаб? – спросил Трахионтов и положил руку на лежащий на лавке воловий кнут. Рядом стояла кадка с едким рассолом.
Прохор Сидорович упал на колени и взмолился:
–Помилуй, батюшка Петр да Тихонович! Может стольник ошибся и зря ко мне пристава направил? Нет у меня никаких соболей, и не было! Истину говорю, никому не продавал…. И подати я с каждой сделки исправно плачу в казну, на это и расписки имеются. Это на меня лихие люди из зависти донесли. А иных грехов за собой и не ведаю.
–Не ведаешь? – угрожающе приподнялся с сиденья Трахионтов.
–Истину говорю, не ведаю, почто меня несчастного сюда привели? Доколе на меня худые люди будут зариться? Доколе…, – воскликнул коленопреклонённый  купец и обреченно глухо застонал, повесив растрепанную голову на грудь.
Трахионтов, игриво постукивая рукоятью кнута по ладони, вышел из-за стола и приблизился к нему:
– Ведомо нам, что ты утаил от казны мыто от проданного тобой иноземцу сорока соболей, и выручил за них сто пятьдесят рублей. Правда ли, отвечай! – проговорил он и вдруг решительно схватил купца за бороду, потащив на себя.
Завражнов в страхе глядел на окольничего, отчаянно мотал головой, и задыхаясь, воскликнул:
–Смилуйся, батюшка Петр да Тихонович, отпусти бороду-то….. Истину говорю, вознесли на меня хулу, не продавал соболей..., – колени его дрожали, когда он передвинулся следом за бородй. И если бы не крепкая хватка окольничего, купец ткнулся бы лбом об пол.
–В глаза мне смотри, кому говорю! В глаза! – со злостью приговаривал Трахионтов, ещё больнее натягивая купеческую бороду.
Лицо у Прохора Сидоровича сделалось красным, на глазах выступили слезы от натуги, обиды и испытываемого унижения. Голова кружилась. Он оцепенело, глядел в ненавистное лицо своего мучителя, его бесстрастные водянисто-голубые глаза, и испытывал неодолимое желание плюнуть тому в лицо. Но нельзя, надо терпеть.…   Иначе, его самого в этом подвале прямо сейчас до смерти запытают, а троих детей осиротят. Дом и всё добро отберут, семью сошлют в какую-нибудь глухую сибирскую вотчину. Нет нельзя…., сейчас главное вырваться из страшного пыточного подземелья…., а там уже, что бог на душу пошлет.
Но видимо в этот момент в обезумевшем взгляде купца промелькнуло что-то отчаянное, потому что хватка вдруг ослабела, рука Трахионтова медленно разжалась и выпустила бороду.
Не чувствуя под собой опоры, купец зашатался и стукнулся лбом в сапоги Трахионтова.
–Отвечай, отдашь деньги? – Голос окольничего возвысился до визгливой злобной ноты.
–Да где же их взять, коли, нету , батюшка мой…, – заливался слезами Завражнов и стучался лбом об пол, будто творя молитву.
–Нету? Вон, как ты мне отвечаешь…. Видать, плачет твоя голова по плахе, – процедил в бешенстве Трахионтов и с размаха пнул распластавшегося купца ногой.
Как будто почуяв кровь, сорвался с места сидящий за столом верзила десятник, которого Завражнов не знал, но об издевательствах и пытках которого был наслышан от тех несчастных, уже побывавших в плещеевских застенках и лишившихся  денег, товаров , а то и всего добра.
Подбежавший десятник приноровился и с ожесточением пнул купца в бок. Тот, обожженный страшным ударом на мгновенье потерял сознание. Пришел в себя от выплеснутой на голову из ведра грязной воды.
Он лежал на полу уже в пыточной камере, освещаемой воткнутым в стену полыхающим факелом. Над ним склонилось оскаленное в дьявольской ухмылке знакомое лицо верзилы десятника . 
Купец в беспомощном ужасе поглядел на свисающие с потолка страшные крюки и тоненько заскулил.
Что было дальше, Прохор Сидорович помнил, будто в тумане. Десятник избил его. Потом, видно умаявшись от грязной и нехорошей работы, пыточных дел мастеровой вытер ладонью вспотевшее лицо, приказал сидеть смирно и вышел, со скрежетом затворив за собой тяжелую дверь. Из чего Прохор Сидорович заключил, что самое страшное ожидает его впереди….
Утром к лежащему на полу купцу заглянул Траханиотов.
–Что надумал, Прохор Сидорович? – хмуро зевая и крестясь, спросил он, подходя и останавливаясь перед Завражновым.
–Петр да Тихонович! Отец родной! Отпусти на волю, – взмолился купец, с трудом поднимаясь и чувствуя, как бьющееся будто молот по наковальне сердце, вот-вот выпрыгнет из груди.
– С ума сошел? – огрызнулся Трахионтов. Он скептически оглядел едва стоящего на ногах купца и, как будто делая одолжение, прибавил: – Всех соболей принесешь, – отпущу. Утаишь хоть одну связку, а я все равно это узнаю, – все добро и лавку потеряешь.
–Принесу, отец родной, все принесу! Вели отпустить, милостивец, – вскричал  Завражнов, с надеждой глядя на Трахионтова, желая только о том, чтобы как можно скорей вырваться из пыточного подземелья.
Спустя час он оттуда вышел.
 Будто в горячке доплелся задними дворами и огородами дома, чтобы никто не видел. Пока шел, в голове как в тумане бродили мысли. Если доносчик завелся в доме, то это кто-то из слуг, и уже никому доверять нельзя, соболей не утаишь, даже если зарыть тайком в саду под старой яблоней. Кто- то обязательно увидит и тогда придется лишиться всего нажитого.
Дойдя до дома и, почувствовав прилив сил, он как  взбесившийся бык первым делом ринулся в кладовую, где у него в сундуке под навесным замком хранились припрятанные те самые злополучные соболя.
Не слушая истошных криков бросившейся следом и цепляющейся за полы его кафтана жены, Прохор Сидорович с ожесточением и злостью сгребал и выхватывал сразу по несколько связок соболиных шкурок, швыряя их в мешок, как попало.
–Прошенька, голубчик, не забирай все…., оставь хоть что-то дочерям на приданое. Никто же не узнает…  Всё сегодня и спрячем ночью, – в слезах умоляла жена. Но Прохор Сидорович её не слышал.
Тогда она в отчаянии выхватила у него из рук одну соболью связку и потянула на себя. Прохор Сидорович мрачно толкнул  жену так, что та повалилась, как  сноп. Все также решительно, с угрюмым молчанием он вырвал из её обмякших рук драгоценные шкурки и кинул в мешок.
–Да что же это творится…., боже мой! Да, что же ты молчишь? Ответь, Прошенька….. Ты своими руками грабишь детей, скажи хоть словечко, ирод ты этакий…, Ох, горе какое….., – обиженно причитала жена. 
Но Прохор Сидорович все также молча, без объяснений приподнял, зажав в кулак последний сорок пышных и невесомых отливающих серебром черных, гладких соболей, с болью и восхищением посмотрел на них при ослепительном свете врывающегося в окно солнечного света и с тяжело стесненным сердцем и её швырнул туда же, где остальные.
Жена так и обмякла, притихнув. Сидела на полу, как куль, широко раскрыв заплаканные глаза и в отупении глядела на мужа.
Дойдя до дверей, Прохор Сидорович оглянулся и хмуро бросил:
– Не вой, дура! Кто-то донес Плещееву на меня про соболей-то….. В собственном доме доносчик объявился. Навет состряпал и выдал.… Пытали меня. А отпустили, под слово, что отдам Трахионтову всех соболей без остатка. Пригрозил, если не отдам, всю семью сошлет в Сибирь.
Жена остолбенела. Прижав рукой рвущийся из горла крик, в глазах у неё плыл ужас:
–В доме, у нас в доме.…? Да, кто же? – только и смогла выдавить из себя.
–Кто, кто.… Думаешь, знаю? Не знаю, но это пока…, – в отчаянии мотнул головой Прохор Сидорович, – вот и думай, кто может быть. Свои сдали…. Я ведь, мог и домой не прийти. На волоске от смерти побывал….
Жена снова заплакала.
– Последнее отберут, если не отдам их.…. А соболей…., так мне их свояк ещё набьёт столько же зимой. Дожить бы!  Вот, сейчас отнесу их, отдам, кому следует, проходимцу врагу, а как вернусь, устрою у нас допрос! Думаешь, мне не жалко отдавать чужим людям задаром такое драгоценное добро? Эх! – В сердцах произнес купец и выскочил вон.

Глава 3

Все эти недавно пережитые и трагические испытания так живо и ярко предстали перед глазами Прохором Сидоровичем да так, что в левом боку у него противно и больно закололо. Оглядев стоящих вокруг него людей, он решительно молвит густым и могутным басом:
–Подадим челобитную царю батюшке от мира на Плещеева и Трахионтова за их неправду и козни.
И эти вовремя произнесенные слова, сконцентрировавшие в себе все тайные чаяния, гнев и боль безвинно пострадавших, выразились в необходимости совершения такого простого и полезного действия – как написание челобитной батюшке-царю, любящему народ,  отрезвили самые горячие головы и возымели эффект на толпу. Как будто факел поднесли к пороховой бочке, готовой взорваться. Толпа взволнованно зашумела, заволновалась, пододвинулась ближе, сомкнула вокруг Прохора Сидоровича тугое кольцо, и одобрительно закричала.
Оставляя дела, подходили к толпе люди: кузнецы, гончары, плотники, мастера селитерных промыслов, хлебопеки. Останавливали лошадей и слезали с телег крестьяне. Вездесущие мальчики, успевшие нахватать от хозяев кучу подзатыльников, с гиканьем и бесшабашным свистом, радостно и ловко увертывались от сыплющихся на них ещё легких тычков, и как любопытные воробьи сновали среди сосредоточенной толпы.
Нищие, заслышав шум гили, вскакивали с насиженных мест, и тоже ковыляли на шум. Толпа, найдя нужное решение, пришла в возбуждение, вела себя шумно и радостно.
–Скачут, скачут! – закричал вдруг мальчишка, сидевший на крыше соседней лавки и первый заметивший вылетевших из-за угла верховых стрельцов.
Те подлетели и с гиканьем врезались в толпу. Начали колотить по головам и спинам нагайками, протазанами и древками бердышей. Солдаты исполняли приказ десятника, а тот – приказ начальника полицейского приказа, а заодно и земского судьи Плещеева, о недопущении скоплений людей на площадях, следили, чтобы не было малейших подстрекательств к бунту.
–Разбредайся! Кому говорят! Зашибу не на живот, на смерть!– звонкими и молодыми голосами выкрикивали всадники и громко свистели, как соловьи- разбойники.
Толпа в страхе шарахалась от их ударов, разбегаясь в разные стороны:
–Ой, да за что же, братушки? – с обидой выкрикивали люди.
–Разбойники, ироды! За что же вы нас бьете-то, православные? – недоумевали избитые. Многие падали, сбитые с ног, кто-то успевал увернуться. Всюду слышались крики, стоны отчаяния, всхлипы и восклицания, недоумение…..
–Вот, мы вас лапотников! Бунтовать вздумали? Сейчас вас всех в Пыточный приказ…, – подбадривали себя лихие молодцы, и гоняли замешкавшихся, как охотники зайцев.
Площадь перед Варваркой быстро опустела.  На земле остались сидеть и охали пострадавшие. Дьячок Сидор Капустин кинулся было догонять отъезжающих стрельцов, но споткнулся об камень и упал. Поднялся и с обидой потрясает стрельцам вслед кулаком, выкрикивая:
–Почто кровь пустили, убогие? Почто насилие над народом сотворили? Перед пешими-то и слабыми силой бахвалитесь, а на войне-то, поди, в кусты разбежитесь…
Один из стрельцов, услышав ехидное замечание, хотел было в гневе поворотить коня. Но его со смехом удержал товарищ, едущий рядом. И через несколько мгновений отряд скрылся в конце улицы.
Сердобольные монашки в длинных черных одеяниях ходили по опустевшей площади от одного избитого к другому, помогая подняться.
–Вот уже скоро дождетесь, разбойнички. Вот, уже-тко найдется кому за нас заступиться…, – выкрикнул с осуждением какой-то старичок и со слезами погрозил  вслед сухим кулачком.
–Дай-ка руку, сердешный. Сам до дома дойдешь, или помочь? – спросил у него сидящий на земле мужчина. Ему тоже крепко досталось, рубаха разорвана до пупа, на груди алеют кровавые полосы от ударов нагайки. 
– А- то, ищь,  наскочили, залетные.…Поди , думали, что на войну попали…., а тут свои…. Так они нас, не шибко-то разобравшись, побили…. Эх, дурачье!  – никак не мог успокоиться старичок.
– Солдаты – они ведь, люди подневольные. Зачинщика бы наказать, – заступается за стрельцов мужичок, у которого сын служит в солдатах. Ему позарез нужно найти оправдание совершенному на его глазах жестокому избиению ни в чем неповинных людей. Стыдно и страшно, что сын тоже может участвовать в подобных злодействах.
–Вот, челобитную подадим царю, и он-то этого Левонтия или сам накажет, или миру отдаст.
–Зря заступаешься за воронье. Стрельцы, хоть, люди и приказные, а только кто же им право дал, не разобравшись, народ-то наказывать? Да и за что? За правду…., – с укоризной сказал Сидор Капустин отцу солдата. Он яростно глядел на мужичка своим единственным целым, сильно заплывшим от удара нагайки по лицу глазом. На месте другого глаза – сине-красное месиво.
–И то, правда. Чего их жалеть? Или тебя кто из них пожалел, когда нагайкой бил по спине? – поддерживает Капустина тот самый могучий и черноволосый инок, гневно глядя в сторону скрывшихся за поворотом верховых.
На другой день на торговой площади возле Кремля повторяется то же самое.
–Что думаю-то…, урежут ведь, нам жалование-то…, – вздыхая, говорит стрелец товарищу. Они вдвоем ходят по скорняжьему ряду, высматривая новые сапоги.
–Да, не…., не посмеют, – отвечает товарищ.
– Ещё как посмеют. Деньги-то им брать больше негде, – уверяет первый стрелец.
–А,  если купцов да кабатчиков ещё причесать? – ухмыльнулся товарищ и незаметно кивнул на прилавок, за которым возвышался купец.
–Так и здесь-то уже и хорошо причесали. В апреле, помнишь, стояла дворянская конница в тысячу голов. А их-то ведь, тоже надо было кормить. Мне мой свояк купец Голованов тогда жаловался, что с него мыто в апреле и мае аж, пять раз собирали. Многие ещё весной разорились. За нас теперь примутся….
–Не дай бог, – говорит товарищ. И лицо  у него серьезнеет. Подумав, он огорченно бросает, – а если урежут, то на что жить?
– Можно грабить пойти, – шутит первый стрелец и лукаво подмигивает. Однако, товарищ не поддерживает его и сурово качает головой.
–Не по мне дурное ремесло. Да, и неровен час прибьют, – отвечает он.
–А другие грабежом не гнушаются, на чужих плечах выезжают, – вполголоса говорит первый стрелец и оглядывается: неровен час донесут. У прилавка напротив уже собралась толпа: торговцы, мастеровые, всякие прохожие, вездесущие нищие. Кто-то в сердцах выкрикивал про Плещеева, жалуясь на худое житье, в сердцах махая руками. Стрельцы идут к толпе. Останавливаются и слушают. Потом тоже вступают в спор. Спустя время, досыта накричавшись и отведя душу, они уходят в кабак, обнявшись, заливать горе.
Перед праздником Владимирской в Москве пускают слух, что возле Кремля будут кормить желающих. И будто бы по прямому указу самого боярина Морозова.
Простой народ маленько приободрился и воспрянул духом. Снова среди людей пошли пересуды, толки и разговоры, что это, сам батюшка- царь, за свой народ  заступился и приказал Морозову накормить голодных досыта.
В назначенный день с окраин Москвы к Кремлю валом повалил народ.
На площади уже расставлены вкруговую наспех сколоченные дощатые столы, под которыми виднеются бочки с кислой капустой, мешки с овощами. Люди открывали крышки и отшатывались. В нос с размаху шибал гнилой дурной дух. В бочках – прошлогодняя и уже почерневшая от плесени квашеная капуста, плавающие в белом прокисшем рассоле пустые и мягкие огурцы. На столах навалена вповалку рядом с хорошими продуктами и гниющая, а кое-где и червивая требуха: жадные барыги торговцы выложили испортившийся залежалый товар, который свиньям надо отдать, а почему-то жалко. Видать, рассудили, что «задарма простому голодному люду и так сойдет».
Народ расходился, ругая торгашей на чем свет стоит, а пуще – зачинщиков несостоявшегося угощения Плещеева и Морозова. Остались только совсем уже обездоленные: оборванные и голодные нищие ходили между столов и зорко высматривали в горах тухлятины, что может сгодиться в пищу.
На праздник Владимирской к церкви Ивана Великого москвичи семьями шли, стоять обедню. На многих лицах не было видно привычной благости и спокойствия, – лица мужчин – суровые и озабоченные. Толпа растеклась вокруг храма, заполнили паперть: рассаживались на земле, постелив прихваченные из дома рогожи,  тулупы, кули, мешки. Вездесущие мальчишки полезли на заборы и деревья, расселись там и висели на толстых кольях и крепких ветках, как воробьи.
Но вот затрезвонили и загудели многоголосо и радостно колокола на всех сорока московских церквях. Из величавый перезвон мощным гулом взмыл в голубое безоблачное небо.
 А внизу на паперти шли простые и житейские разговоры.
–Здравствуй, Савелий Иванов! Слыхал, будто царь поедет завтра из Сергиевой лавры. Пойдешь с нами встречать царский обоз? Хотим миром просить царя батюшку найти управу на Плещеева и на Трахионтова, – объясняет Завражнов соседу Подымову. У того скорняжья лавка.
–Ох, горе….. Я бы пошел. Так ведь, стрельцы не подпустят, – топчется и отводит глаза в сторону Подымов. «Не пойду….чего зря светиться. Бог даст, – не заметит всевидящее плещеевское око. ….», – думает про себя.
–Зря, надеешься, Савелий. Разве не знаешь, что хоть  и мал золотник, а доход тоже приносит. Курочка-то, она, ведь как…..? – По маленькому зернышку клюет и сыта…. Так и Левонтий, – настойчиво говорит Прохор Сидорович.
Подымов с опаской оглядывается по сторонам, не слышит ли кто. Потом вяло отмахивается и отходит в сторону. Прохор Сидорович провожает его глазами и в сердцах сплевывает вслед.
– Все беды от этих злодеев. За спиной как вражина притаился и козни  свои учиняет, – говорит сзади него стрелец. Он услышал разговор и подошел.
–Морозов – дядька царю. Такого и не достать…., – говорит стрелец с сомнением.
– Так мы же государю батюшке, отцу и заступнику в ноги кинемся и пожалуемся. На него вся надежда. А бояре – обманщики, – поясняют ему в ответ купцы.
–Да, ладно…. Разве царь не знает Морозова?
–Царь молодой, недавно женился. Не до того.
–Царь – далеко, Плещеев, – ближе…., – говорит кто-то.
–А сам что предлагаешь? – спрашивает стрельца купец Волгин.
–Самим наказать обидчиков за их лихоимства,  – выкрикивают из толпы. В ответ раздается одобрительный гул голосов.
– Поаккуратней, православные, – отвечает стрелец, вспомнив про службу.
–А ты не слушай, коли не любо. Давай, ступай своей дорогой,  – хмуро отвечаю ему мужики, и отворачиваются.
–Да, ну вас,  – говорит стрелец и миролюбиво прибавляет. – Если выступите против Плещеева, стрельцы подтянутся.   
–За все полки отвечаешь? 
–Нет. Но за своих товарищей отвечаю, – убеждает стрелец.
В толпе раздается оживленный гул, повеселевшие люди переглядываются.
Обедня начинается после девяти часов и длится недолго.
Заканчивается служба, и двери распахиваются. Первым на крыльцо выходит, облаченный в позолоченные одежды игумен, за ним вышли в черных рясах молодые иноки. За священниками важно выходят бояре. Сходят шумной толпой нарядно одетые дворяне, подьячие, дьяки и стольники.
Наконец, в дверях появляется и сам Левонтий Плещеев. Толпа ждала его. Зажмурившись от брызнувшего в лицо яркого снопа света, Левонтий  замирает. Оглядывает на собравшуюся вокруг толпу и, расправив плечи, спускается вниз. Оборачивается, и крестится. И спиной ощущает, как качнулась к нему и гневно задышала, темная толпа.
«Надо было в Благовещенской службу стоять, там и народа меньше, два черных выхода…., не дай бог, сейчас накинутся…..», – с беспокойством думает Левонтий и чувствует, как по спине бежит холодок. Но вида, что струсил, не подал, демонстративно и презрительно сплюнул себе под ноги. Затем ускорил шаги и догнал впереди игумена . Заговорил с ним, а сам спиной ощущал ненависть, с которой глядела вслед ему толпа, угрюмо прожигая насквозь.
–Жди часа, Левонтий! Скоро придем и по твою гнилую душонку…, не бойся, найдем и на тебя народную управу! – ударила в спину угроза. Сказавшего в толпе  поддержали, следом раздались одобрительные возгласы, оскорбительный свист и улюлюканья, злая ругань.
Услышав шум и выкрики в толпе за спиной, воевода нахмурил седые брови. Убыстрил  шаги. Дойдя до отряда стрельцов,  вскочил на коня. Развернулся и отдал приказ десятнику разогнать толпу. Десятник соскользнул на землю и, придерживая саблю, болтающуюся на боку, побежал с несколькими стрельцами обратно.
Остановившись перед толпой, стрельцы выставили вперед протазаны и бердыши, и принялись решительно оттеснять напирающую на них, и сердито роптавшую толпу.

Глава 4

На следующий день рано утром царский обоз, потревожив сидящих за глухими заборами дворовых собак, и подняв в небо над колокольными крестами на белых церквях и над разбросанными вокруг погостами, несметные черные тучи галок и воробьев, раззвенясь не одной сотней серебряных бубенцов, пышной процессией выдвинулся по широкой и столбовой дороге из Троице-Сергиевой лавры в Москву.
Впереди процессии шествовал ? в архимандричьем облачении и митре, искрящейся драгоценными камнями и жемчугом. Размашисто осеняя серебряным распятием дорогу и идущих по бокам людей, он кропил направо и налево святой водой. Церковные хоругви веяли над головами поющих молитвы священников и монахов, державших в руках блестевшие золотыми и серебряными окладами святые иконы. За священнической братией неторопливо катились кареты бояр, колымаги, крытые лосиными кожами. Их сопровождали, гарцующие верхом на конях дворяне, строевым ходом шли стрельцы. В утреннем и прозрачном воздухе алели яркими пятнами их лихо заломленные шапки с атласными верхами, и раздавались бодрые переклички отдаваемых командирами команд.
Пока царский обоз ехал по центральной улице, набежал народ. Разинув рты, остолбенелая толпа выстроилась вдоль дороги, овеянной клубами пыли, и десятками пар изумленных и восхищенных глаз взирала, как торжественно под громкую барабанную дробь мимо катятся богато украшенные кареты знати. Задние ряды с волнением и возгласами, азартно напирали на передние. Местные мужики и бабы, большие и малые ребятишки охали и восклицали при виде явленного чуда, вытягивали шеи, пытаясь угадать, в какой из карет едут царь и царица.
–Эй, Москва! Далеко ль собралась? – ехидно вдруг выкрикнул кто-то, и толпа темной волной всколыхнулась от смеха.
Царь Алексей Михайлович сидел в золотой и ярко сверкающей карете в середине обоза.
Напротив царя покачивался, утонув в мягких атласных подушках, протопоп Благовещенского собора Стефан Вонифатьев, его духовник.
За царской каретой следовала карета любимого «дядьки» царя – боярина Бориса Ивановича Морозова. Потом, карета тестя царя и окольничего Ильи Даниловича Милославского. За ними неспешно катились, скрипя серебряными ободьями колёс, кареты бояр Ртищева Федора Михайловича и Ивана Никитовича Хованского, окольничего Василия Огнева, стряпчего и стольника Стрешнева Василия Ивановича.
Царица Марья Ильинична ехала отдельно в своей карете, в окружении женской свиты: родной сестры царя царевны Ирины Михайловны, кравчей Анны Михайловны Ртищевой и своих любимиц сестер Феодосии и Евдокии Соковниных.
 Государь Алексей Михайлович любил ездить в Троице-Сергиевску лавру, молиться.
Дома он молился каждый день. Поднимаясь с рассветом, терпеливо и долго стоял коленопреклоненный в дворцовой крестовой комнате перед аналоем, вполголоса читая с дьяками молитвы. Любил государь наведываться и в свои отдаленные церковные приделы и монастыри в самых северных своих вотчинах, оставляя щедрые дары и подношения.
–Кому же ещё, как не нам, голубушка, являть своими деяниями народу нашему пример чинности и благочестия. Они, будто дети малые поглядят на нас, поглядят, да и за нами последуют по пути душеполезности и спасительности молитвенных чтений и послушаний, – объяснил он в начале семейной жизни своей молоденькой жене о принятом им раз и навсегда упорядоченном и строгом укладе своей повседневной жизни.
Голубушка Марья Ильинична только серьёзно взглянула на него прекрасными голубыми глазами. Тихонько и легко вздохнув, она молча кивнула, в душе сразу же во всем согласившись со своим царственным супругом. И с первого дня их семейной жизни, и до последнего вздоха она соблюдала принятый « любезным и дорогим сердцу Алёшенькой» образ жизни.
По дороге их поезд трижды останавливался, заезжал в богатые села на церковную службу. А первым на пути оказалось большое и богатое село Воздвиженское.
 Государь и государыня вылезли из карет, прошли в местный храм и встали на молитву. Вся свита не поместилась и осталась стоять снаружи, на паперти, слушая молебен. После молебна Алексей Михайлович пожаловал попу Тимофею три рубля, а Марья Ильинична раздала на входе нищим милостыни на двенадцать рублей и пять алтын. Следующим было село Пушкино. Здесь царь с царицей также отстояли с боярами и дворянами службу, пожаловав на ремонт храмовых построек шесть рублей.
Поп Матвей и его попадья пригласили государя и государыню на обед. К столу подали кулебяку с разной горячей начинкой, пироги с капустой и луком с яйцами, вишневый, мятный и клюквенный кисель, холодный квас. Прощаясь, государь пожаловал поповскому семейству ещё пять рублей. Потом царский поезд сделал остановку в селе Братошино. И после обедни царица пожаловала на паперти ожидавшей их выхода нищей братии восемь рублей и три алтына.
Наступил вечер. И царская чета решила переночевать в поповском доме. При расставании государь и государыня подарили гостеприимному попу Михаилу и его семейству ещё три рубля, а государыня пожаловала поповским дочерям по вышитому платку.
Когда проезжали мимо церкви в бедном селе, Марья Ильинична из окна кареты увидела на паперти много нищих. Она высунулась и велела кучеру развернуться и подъехать к нищим. Кучер исполнил приказание, и они  остановились возле небольшой и скромной церквушки. Нищая братия не ожидала высокого посещения. И некоторое время сидящие на земле бродяги, нищие и калеки в немом изумлении взирали на явившуюся будто ангел земной царицу в богатом облачении. После чего люди засуетились и вскочили с земли.
« Подайте, Христа ради!» – повис, как по команде, в прозрачном и светлом воздухе их страдальческий и плачущий стон,  знакомый, всякому сердцу и чуткому уху православного русского.
Нищие подбежали и образовали круг на расстоянии около столь дивно явленного им вдруг ангела в женском обличии. Они угодливо и подобострастно заглядывались на царицу, многие упали на колени и кланялись в землю, будто животворящей иконе, поднимали головы и с горячей мольбой крестились, протяжно выкрикивая: «Господи Иисусе Христе, сыне божий, помилуй и храни грешных! Спаси, матерь божья и сохрани  ». Бродяги, мирно дремавшие на траве возле седого от пыли и покосившегося деревянного забора на другой стороне от дороги, увидели остановившийся царский экипаж, вскочили и, тряся лохмотьями, со всех ног тоже бросились к карете. Цепляясь за блестящие ободья колес, они протягивали к царице худые дрожащие руки и жалостливо клянчили:
–Царица, голубушка! Кормилица родимая, подай на пропитание, Христа ради…Голубушка царица, ради Христа, подай на хлебушек….
Марья Ильинична согласно кивая головой, торопливо развязала богато украшенный бисером кошель, и начала подавать. 
–Молитесь за государя и за нашу державу, – с кроткой ласковой улыбкой приговаривала она, подавая каждому, и простодушно кивая. Её подавленное и усталое после долгой и утомительной дороги прекрасное лицо как будто разгладилось, просветлело, приобретя задумчивое, нежное и отчего-то виноватое выражение. Марья Ильинична участливо глядела на обступивших её на коленях, всех этих бродяг и нищих, как на несчастных страдающих детей. Она как будто не замечала ни их одутловатых и красных от беспробудного пьянства лиц, ни мутных глаз, и не слышала невнятного глухого бормотанья. Каждому протягивающему к ней свою дрожащую грязную или в воспаленных красных струпьях, а где-то и со следами страшной болезни руку, она ласково и заботливо приговаривала необходимые и сочувственные слова, как будто вся целиком  растворившись в этот момент в страшном человеческом горе, и одним своим ласковым словом и взглядом уже облегчая чужие страдании.
И от её чуткого, участливого взора на лицах всех этих обездоленных страдальцев, ужасных запойных пьяниц возникал столь же чистый отклик в ответ. А их огрубелые истощенные лица как будто бы выпрямлялись и светлели, становились умиротворенней, спокойней и строже.
–За царя батюшку и твое здоровье, голубушка, матушка государыня , будем бога молить денно и нощно, – нестройным хором отвечали нищие.
К стоящей карете государыни подъезжали и останавливались, образуя вокруг неё полукруг, и другие следовавшие за ней кареты женской свиты.
Царевна Ирина Михайловна поглядела из окна и вылезла из своей брички, встала рядом с царицей, и тоже раздавала милостыню.
Карета боярышень Феодосии и Евдокии Соковниных, ехавшая позади остальных, съехала на обочину и остановилась, наклонившись на правую сторону. И обе сестры выглянули из окна.
–Какая жалость, что нет денег, я бы тоже подала…, – с печальным вздохом протянула Феодосия. Она отстранилась от окна и взглянула на сидящую напротив неё младшую сестру, хорошенькое и румяное лицо которой так и сияло  радостью юной жизни, свойственной всякому здоровому и только вступающему в жизнь созданию. В задорных и брызжущих весельем глазах Евдокии  при взгляде на толпу нищих и пьяниц,  промелькнула легкая отстраненность и безразличие.  Так обычно наблюдают за чужими бедами, не пропуская их через свое сердце только те молодые люди, которым к счастью ещё не приходилось сталкиваться с близким горем или тяжелой нравственной потерей. И понимая естественные и простые причины радости, владеющей душой её юной сестры, Феодосия не посмела её за это ни упрекать, ни поучать. Любовь, нежность и снисходительное понимание глубокой, чистой и думающей натуры – промелькнули в её взоре. А лицо приобрело сосредоточенное и печально-задумчивое выражение.
–И то правда, сестрица, – воскликнула Евдокиюшка. Оглянувшись на Феодосию, прибавила со смехом, – погляди на них, им, сколько не дай, будто голуби по зернышку жадно клюют, – никак не насытятся, всё будет мало….
Феодосия тихо промолвила:
–Бедный человек, если в беде, то и сухой корочке хлебушка рад, как воробушек. Ну, а коли её подают искренне, и от чистого сердца…то не только чужого, – душу свою от греха спасает.  Нам ли не подать им, сестрица….. Мы-то как живем, а они….. Им- то, поди, тяжельче, чем нам. Кому-то поможем, глядишь, и на душе светлее сделается, – она умолкла и испытующе, ласково посмотрела на сестрицу. Та же, поймав этот взгляд, смутилась и стыдливо притихла.
Когда раздали все деньги, нищие постепенно разбрелись.
Царица осталась стоять в окружении боярынь, и не спешила сесть в карету. Вполуха слушала негромкий разговор Ирины и Анны, –  и о чем-то думала, подставляя лицо легким порывам теплого ветра, долетающего с поля. Лицо её, обильно напудренное, выглядело в этот момент осунувшимся и утомленным, под глазами проступали темные круги. Она чувствовала себя неважно. В последние месяцы ходила плавно и осторожно. Медленно ступала мягкими и красиво расшитыми атласными чеботами на широких каблучках, – не дай бог, где-нибудь на камушке или рытвинке оступиться. Под широкой и расшитой драгоценным шитьем размашистой поневой не так был заметен её округлившийся живот. Скромная, и от того особенно притягательная красота её милого и нежного лица  поплыла: черты казались размякшими и расплывшимися: на щеках выступали коричневато-желтые пятна. Ноги её при долгом стоянии, ходьбе или сидении отекали.
–Вернется ли красота, Мироновна? – волнуясь, простодушно расспрашивала она у хлопотавшей по утрам возле неё повивальной бабки Марфы Мироновны.
–А куда ж она денется. Вот, родишь царевича, голубка моя, и сразу вернётся. Расцветешь, будто зорька весенняя,– успокаивала та и снисходительно улыбалась.
–А как думаешь, кто будет царевна или царевич? В прошлый раз мне гадали, что мальчик. Вот и царь наш от меня тоже сыночка ждет. Не хочу подвести, – говорила царица. На душе было тревожно. После того, как растущий в ней ребенок зашевелился, настроение у неё сделалось быстро изменчивым, она стала плаксивой и мнительной.
–Царевич, – убеждала Мироновна, – да, ты, голубушка, сама погляди, видишь, как  животик твой прямехонько и остро торчит. Если бы девочка, – не торчал. Девочки лежат важно, как боярыньки. Я знаю, у меня приметы верные: ни разу не подвели.
И Марья Ильинична успокаивалась. Тихонько вздыхала, она прикладывала руку к своему большому животу и ласково гладила спрятанного в нем, как в драгоценном сосуде желанного первенца, чутко прислушиваясь внутренним слухом к оживленным толчкам. 
А когда оставалась одна в горнице, усаживалась в удобное и широкое кресло качалку и пела своему пока не родившемуся ребенку знакомые с детства потешки и колыбельные песни, с серьезным видом читала вслух псалтирь, и рассказывала истории из жития святых. Рожать только в ноябре, но Марья Ильинична уже торопила время.
Вот и сегодняшняя долгая дорога после проведенной в чужом доме ночи, утомила её. Хотелось побыстрей доехать до своего терема, войти в прохладную и украшенную мягкими коврами горницу, расшнуровать поддерживающий живот мягкий корсет, с облегчением вздохнуть и дать себе и ребенку свободу, поесть окрошки и прилечь отдыхать до вечери.

Глава 5

Узнав от сопровождавшего их капитана, что карета царицы по непонятным причинам остановилась и продолжает стоять, Алексей Михайлович велел ямщику тоже остановиться. Они остановились, и равномерное движенье в длинном неторопливом обозе тотчас нарушилось. Боярские и дворянские кареты, почти наезжали друг на друга, ямщики ругались и лихорадочно останавливали лошадей, беспорядочно съезжая в разные стороны на обочину, одна за другой. Гонцы поскакали назад в середину обоза, узнать, в чем причина остановки царицыной кареты. Прискакав обратно, доложили, что матушка царица изволили выйти подышать воздухом и раздать нищим милостыню.  Бояре и дворяне воспользовались вынужденной остановкой, уходили подальше в поле, в кусты и перелески, размять ноги и передохнуть.
Алексей Михайлович вылез из своей кареты и озабоченно поглядел туда, где стояла карета царицы.
Ему и самому давно уже не сиделось в маленькой тесной карете. Крупное и дородное тело государя маялось от безделья, тряски по ухабистой проселочной дороге, и предгрозовой духоты. Забыть бы на миг об условностях, разуться да пройтись босыми ногами по свежей траве, ощущая, как приятно холодит горящие ступни прохладная и влажная земля. Но нельзя, – кругом бояре,– вон как за ним настороженно следят, с каким любопытством, ну, чисто, как его любимые соколы и ястребы выслеживают добычу…. Озабоченно вздохнув, он придал своему лицу подобающее статусу высокомерное и немного отстраненное  выражение, распрямил широкие плечи и спину и тяжелой походкой пошел в середину обоза, где стояла карета царицы.
У московского государя Алексея Михайловича было полное и пышущее здоровьем лицо с обычно благодушным и безмятежным выражением. Мягкий округлый подбородок, крупные губы и широкий нос, прищуренные в эту минуту от яркого солнца блестящие карие глаза – выдавали умного, но мягкотелого человека. Аккуратная русая бородка и усы добавляли его облику необходимую степенность, солидность и внушительность. Иногда можно было заметить в его лице некоторую задумчивость, и даже нерешительность, которая овладевала им, когда приходилось быстро и самостоятельно, без совета с кем-то более искушенным и опытным в принятии важных государственных и дипломатических решений. Государь был ещё молод, и не опытен в государственных делах, как люди, которые окружали его после смерти отца. А ближе всех оказались боярин Морозов Борис Иванович и протопоп Стефан Вонифатьев . Они-то и воспитывали, формировали его пытливый ум и душу, научили быть благодарным за добрый совет.
Алексей Михайлович обычно держал себя ровно с придворными и челядью. Но так как он был ещё молод, неопытен, то мог и вспылить, поддавшись эмоциям. Но после того, как он на кого-то накричал, он обычно испытывал угрызения совести и вину. И если не забывал об этом, то старался явить себя потом благодетелем к тому человеку, и загладить свою «вину перед ним». В таких случаях ,  разговаривая с таким «обиженным»,  голос Алексея Михайловича становился ласков, участлив и приторен, напоминая загустевший елей или малиновый сироп. 
Когда он подошел к жене, ему тотчас же бросился в глаза её подавленный и усталый вид, резко очерченные круги под глазами. Взяв жену под локоть, он настойчиво потянул её за собой в сторону, предлагая отойти от остальных.
–Послушай, душа моя…, ты бледна. Устала?  – проговорил он,  останавливаясь в поле и вглядываясь в её лицо. Хотя он и старался в этот момент говорить участливым и заботливым тоном, голос его выдал  бьющуюся через край собственную беззаботность и радость бытия, и прозвучал так бодро, гулко и громко, как будто иерихонская труба. Но царица давно привыкла к этой бодрости и беззаботности, и потому не обратила внимания.
–Немножко, – отвечала она. И трогательная простодушная улыбка осветила её милое круглое лицо.
–Потерпи ещё, милая. Дорога долгая, а что делать, голубушка. Надо потерпеть. Сиё и нам с тобой есть испытание. Зато, какое великое дело сотворили – поклонились святым мощам и матушке Владимирской, – с чувством глубокого удовлетворения, радостно добавил он и снисходительно – ласково посмотрел на неё сверху вниз. Ему нравилось, что она была вся такая кругленькая и невысокого роста. Вот и сейчас казалась похожей на маленькую и беззащитную пташку, которую нужно утешить и обогреть.
Мария Ильинична согласно кивнула.
–А хочешь, съездим в Павловскую слободу? Карасей половим. Борис Иванович  давно зовет,  – сказал Алексей Михайлович. В голос его прозвучали мягки и настойчивые нотки. Он пытливо вглядывался в утомленное лицо жены.
–Да, что-то не хочется, батюшка мой, – тихим извиняющимся голосом отвечала та, переживая, что огорчит его своим отказом.
–Не хочешь, ну, и бог с ним! Пойдем в поле, ты посидишь немного. А я рядом побуду. Тебе нехорошо, душенька?  – забеспокоился Алексей Михайлович. Он взял маленькую и крепкую ладонь жены в свои руки и слегка пожал.
–Как велишь, голубчик мой. Пойдем, посидим, – согласилась Марья Ильинична. Но голос её оставался усталым и безрадостным.
Они отошли подальше и остановились. Стояли молча и слушали, как в колышущейся от ветра высокой траве тихонько и нежно стрекочут невидимые глазу кузнечики. Алексей Михайлович заметил сидящую на стебле божью коровку, снял осторожно и посадил насекомое на ладонь жены.
–Вот тебе божий посланник. Загадай желанье, – тихо предложил он, и в глазах его заплясали смешинки.
–Знаешь, ведь, что хочу…, – потупившись и покраснев, отвечала Марья Ильинична.
–Сына загадай.
Царица обрадовано кивнула и поднесла ладонь с божьей коровкой к губам, пошептала и подбросила её вверх. Та взлетела, и супруги безотрывно провожали её взглядами. Потом взглянули друг на друга и понимающе улыбнулись.
–Может, присядешь на травку и отдохнешь? Я велю принести тебе стул.
–Не надо, я так постою.
–Ну, пойдем тогда, душенька, немного осталось. Потерпишь?
И Марья Ильинична со вздохом кивнула.
Алексей Михайлович бережно повел жену к карете, помог залезть. Закрыл за ней дверцу, и довольный зашагал вперед к своей карете размашистыми шагами.

Глава 6

Боярин Борис Иванович Морозов сидел в этот момент в своей карете, погруженный в ленивую и расслабленную задумчивость. Через треплемую легким ветерком шелковую занавесь, он рассеяно поглядывал в окно.
За ним, пока они продолжали движение, – размеренно и монотонно все время покачивался могучий атласный круп красивой серой лошади с восседающим на ней дворянином Ожеговым.
С утра в природе всё благоухало и цвело, празднуя торжество жизни. Повсюду царствовала и разливалась чарующая и летняя благодать: теплый июньский ветер доносил до людей запах цветущих луговых трав и цветов, белой пушистой таволгой, наливается спелым румяным теплом июньское утро. Вдоль проселочной пыльной дороги, по которой они проезжали, – лениво качались зелеными верхушками могучие темно-коричневые клены и тополя. В небе носились потревоженные невиданным скоплением людей и лошадей стаи ворон и галок.
Настроение боярина было под стать погоде. На его постаревшем строгом челе плыло благодушие, ни одного хмурого облачка. Умному, хитрому и энергичному властолюбцу Морозову на этот момент уже исполнилось шестьдесят лет. Край жизни, так иногда думает он о себе.
 На вид боярин физически крепок и по-мужски статен. Спину держит ровно, разворот плеч – широк. Мужественное и суровое лицо казалось непроницаемым,  – это результат выработанной за долгие годы службы при царях привычки всегда быть на виду, на людях – настороже. Взгляд умных черных глаз почти всегда насторожен и ускользающий. Боярин – честолюбив и тщеславен, изворотлив, как хитрый лис. В плетении дворцовых интриг поднаторел, как крупная хищная щука, стерегущая добычу на глубине реки. Он  достиг  абсолютной власти и всемогущества, которых не всякому боярскому роду удается добиться. Все свои душевные силы и умственные способности направляет только на то, чтобы ещё больше обогатиться. И по этой причине Морозов держал себя с остальными боярами надменно. Самые важные для государства приказы: Большой казны, Иноземный, Стрелецкий, Аптекарский, – находились под его управлением и надзором. « Главное: вовремя подсуетиться и расставить верных людей на нужные места…», – дальновидно рассуждает боярин. Он самодовольно усмехнулся в усы, и тотчас, одернув себя, нахмурился. Привычка все время держать себя сдержанно, без эмоций – сидит в его характере также крепко, как гвоздь в дубовой доске. Но умные и хитрые глаза все же заблестели от удовольствия, – сейчас было можно, он сидел один.
Борис Иванович сразу понял, что государь пойдет, проведать жену. Он сидел и напряженно размышлял над услышанным им, во время этой поездки в лавру.
Как только на престол взошел шестнадцатилетний государь Алексей Михайлович Романов, перед Морозовым, опекуном молодого царевича, открылись самые широкие возможности, которыми он мгновенно воспользовался. Морозов был яростным сторонником войны с ненавистной ему Польшей. Он подозревал, что неизбежно наступит такой момент, когда молодой Алексей Михайлович повзрослеет, и которого он с пользой для себя фактически отстранил от решения важных государственных задач, – захочет единолично взять в свои руки всю полноту государственной власти, и отстранит его, боярина Морозова. И вследствие присущего характеру молодого государя миролюбия, мягкости и желания жить по божеским заповедям: в мире и по совести с ближними,  и дальними соседями, никому «не причиняя вреда», Алексей может заупрямится, не услышать его доводов, а самое главное, помешает уже начатой им подготовке к войне с Польшей. Также боярин опасался скорого взросления государя, потому что опасался, что его собственное влияние и могущество пошатнется. Именно по этим двум причинам, он мягко, но настойчиво отвлекал его. Делая это ненавязчиво, но с мягкой настойчивостью советуя, что нужно говорить и почему, чем сейчас лучше заняться и какое принять решение. Государь же, будучи по молодости лет неопытным, и не имея сил противостоять подобному мягкому давлению, со всем соглашался. И почитал своего наставника, как родного отца. И именно для такого отвлечения от важных решений Морозов и рекомендовал два года назад патриарху Иосифу назначить Стефана Ванифатьева протопопом Благовещенского собора, чтобы приблизить его к царю, как обязанного ему своим назначением и благодарного священника.
Стефан, действительно, стал духовным наставником и вторым отцом Алексею Михайловичу. Более того, Стефан Ванифатьев, как и сам Морозов, в это время увлекся проникшим в московское государство вместе с высокими святыми паломниками из Европы западным просвещением, также имел хорошую домашнюю библиотеку,  и энергично добивался, чтобы в московской патриархии возобладали традиции греко-католической церкви. Такие традиции проникли и на Украину. Будучи дальновидным и умным политиком, Морозов понимал, что имея с украинской знатью общие греко-католические взгляды проще и легче добиться единения и в грядущей войне с закоренелым и общим врагом обоих государств – Польшей. Война с которой, по мнению Морозова была уже неизбежной….
За окном послышались веселые и смеющиеся женские голоса. ИБорис Иванович отвлекся, с любопытством выглянув в окно. « Не моя ли боярынька хохочет…..», – подумал он про свою молодую жену, на которой совсем недавно женился, не сразу разобрав, что происходит.
Он увидел, что в поле съехала чужая карета. Вокруг которой толпились и смеялись дворовые девушки. Промелькнул среди разноцветных головных уборов и простых платков зеленый расшитый жемчугами боярский кокошник, и блеснули в его сторону озорные смоляные глаза царицыной кравчей Анны Михайловны Ртищевой, вышедшей по малой нужде. Она направилась к зарослям кустов, и за ней поспешили остальные, окружили и высоко подняли плотный полог, заслоняя от взглядов.
« А боярынька-то моя, поди, спит…, – с сожалением подумалось ему. И он снова откинулся на подушки. Закрыл глаза, стал размышлять.
Женился он второй раз через несколько месяцев после свадьбы государя Алексея Михайловича. Первая жена скончалась, не оставив наследника. Боярин хотел иметь детей. И выбрал в жены молодую боярыню Анну Ильиничну Милославскую, приходившуюся царице Марье Ильиничне родной сестрой.
  Обстоятельства в этой женитьбе складывались для него на редкость удачно: и жена  досталась молоденькая красавица, и положение при дворе он ещё больше упрочил.
А вот, с детьми не получалось…. И это обстоятельство тревожило его.
« Не за грехи ли мои не дает мне господь детей? – закрадывались в душу сомнения, – сделала бы мне Анна Ильинична подарочек, да родила бы мне сыночка  Ванюшку…., или на худой конец , красную девицу….  И назвали бы мы её Марьюшкой , как же я был бы счастлив….», – думалось боярину в одиноких думах, и строгие глаза туманились от тоски. На душе давно кошки скреблись, силы уже не те, да и мысли о смерти всё чаще лезут в голову. « Неспроста я об этом задумываюсь, ох, неспроста! Для кого же я эту прорву добра копил,  для кого так старался, из кожи вон лез, золотом и серебром сундуки набивал.…  Неужто, за грехи мои, дал мне господь сей тяжкий крест нести…., чем же искупить? » 
Сердце в груди боярина больно сжалось, и он понурил седую могучую голову. Таким беззащитным и растерянным, как в эту минуту, его, пожалуй, никто и не видел.
Да, и был-то он таким один - единственный только раз в своей жизни: на похоронах первой и горячо любимой жены….

Глава 7

В царской карете, после того, как Алексей Михайлович вышел, остался сидеть  человек, который в тот момент занимал в иерархии московского государства не менее значимый и важный пост, чем всесильный боярин Морозов.
С подчеркнуто строгим и недовольным выражением лица, как будто сойдя со старинных и монументальных полотен эпохи Возрождения, на кожаном сиденье с подушками в задумчивом ожидании застыл протопоп Благовещенского собора Стефан Вонифатьев.
Фигурой он был сухощав и аскетичен. Черты вытянутого, обычно бледного и одухотворенного лица – благородные и тонкие.  Над высоким и чистым лбом светлым нимбом сияли белоснежные волосы. Протопоп Стефан был широко образован, в совершенстве владел ораторским искусством, умел убеждать. Любил он беседовать со своими чадами на разнообразные житейские и мирские темы. А присущая старцу задушевность и искренность вызывали  в его собеседниках самый живейший отклик. И какие бы не попадались зачерствевшие и равнодушные сердца, до каждого из таких страдальцев он мог достучаться и подобрать самые верные и нужные слова, чтобы человек призадумался и изменился. Даже самые закоренелые убийцы или разбойники преображались, потрясенные общением с ним, чувствуя себя так, как будто смогли прикоснуться к ярко горевшему пламени веры, вдохновенному, чистому и сокровенному.
–Проведал свою голубушку Марью Ильиничну, батюшка наш? Как здоровье у сердечной?– сладкоголосо почти пропел он своим бархатным и благозвучным голосом, обратившись к государю, когда тот с рассеянным выражением лица плюхнулся на сиденье напротив, и они тронулись.
–Устала…. Мы с ней вышли на травку, она отдышалась и стало полегче, – доверчиво объяснил Алексей Михайлович причину задержки.
–У мамочек так бывает, когда они ждут младенчика. Об этом и не стоит тебе, батюшка мой, беспокоиться, что богом ниспослано, – всё естественно, – проговорил протопоп.
Царь прикрыл глаза, желая подремать остаток пути. Но, то ли от духоты, то ли из-за залетевшей внутрь кареты черной и жирной мухи, он не мог спокойно уснуть и недовольно вздыхал, не открывая глаз. Зато, заскучавший протопоп, при виде мухи,  оживился, как ребенок и принялся её ловить, нечаянно задев государя по голове.
Алексей Михайлович сокрушенно вздохнул и произнес:
–Чего ж тебе не сидится, Стефан? Далась тебе муха, пускай бы летала, тоже божья тварь….
–Так она же тебе, голубчик, отдыхать мешает. А я её раз! – И словил! Ну, ступай, ступай, глупая , на волю-то,  – радостно отвечал протопоп. И, высунув руку из окна, он разжал кулак.
– А ты, уж прости меня, старика за неловкость, сделай пожалуй, одолжение, – оправдывался он, устраиваясь и ерзая на сиденье, – вижу, ведь, что не спишь. Может, что-то ещё тебя, голубчик мой, тревожит?
–С тобой и мухой разве заснешь? – добродушно хмыкнул государь и весело взглянул на своего спутника. И по выражению его лица, он понял, что старцу не терпится что-то поведать. Так и оказалось. Выдержав положенную паузу, протопоп многозначительно и вкрадчиво проговорил:
–Позволь рассказать….., – не закончил и выжидательно умолк.
Алексей Михайлович скользнул косым взглядом по лицу протопопа и громко расхохотался:
–Валяй, Стефан! Не хочется тебя слушать.…  Да знаю, что ты не отвяжешься.
Стефан важно кивнул и без тени улыбки, серьезно продолжил:
–Истину глаголешь, сын мой. Так ты вот, послушай, голубчик, что я скажу,…господь наш Иисус благословил тебя московского государя, как ясное солнышко править и рассуждать людьми на востоке, и западе, на юге и на севере в правду! А правда-то эта, какая сейчас, как думаешь? – и он загадочно поглядел на государя.
–Какая всегда была: наших отцов и дедов, – уверенно отвечал тот.
В глазах протопопа промелькнул лукавый огонек. Он отрицательно покачал головой и молвил:
–Нет, батюшка мой, нет. Это твои бояре вводят тебя по своей хитрости и корысти в заблужденье. Другой она стала, правда…. И я это ясно увидел, потому что живу среди народа, мне по сану и по причинам приходится самому везде ездить, по нашим глухим деревням и далеким вотчинам. Я вижу воочию, чем простые люди живут, о какой правде мечтают, и души их тоскуют, потому что не знают, где правду эту искать.
–Люди в храмы и церкви идут, там и правду находят, – возразил государь.
–Верно. Да не во  всех храмах наших храмах батюшки могут правду эту до народа и донести. В Сергиевом монастыре под твоим государь, приглядом, все хорошо. А вот в дальних вотчинах, северных землях, всяк правду народу доносит, как может. Все не едино у нас. Бояре наши люди лукавые, заинтересованные, они перед тобой, своим государем, выслужиться хотят. Поэтому, и доносят то, что им выгодно, чтобы тебе не причинять огорчения. И выдают за правду совсем не то, что есть на самом деле. Не всякому можно верить, голубчик, – заключил протопоп и вздохнул.
–С этого места поясни-ка, Стефан. Какая ещё есть правда, о которой я – государь до сих пор в своем государстве не ведаю?
–Хорошо, что ты интересуешься. Все, все расскажу, голубчик. Ничего не утаю. А для начала хочу похвалить, что под твоей крепкой рукой  государство наше становится всё краше и богатеет. Но висят у нас на ногах ещё тяжелые вериги, которые сковывают нам движение вперед. А если ты, государь, снимешь своей рукой эти вериги, то ещё веселей и быстрей пойдем мы вперед, ещё пуще укрепится наша держава. Не это ли высшее счастье: видеть, как управляемое твоей волевой и решительной рукой государство становится мощней. А народ наш, коли ему будет легче жить в сильном государстве, будет тебя за это прославлять и благодарить во веки веков. Аминь!
–То, что ты говоришь, истинно мне и дорого. А что за вериги, о которых ты обмолвился? – переспросил Алексей Михайлович. Он заранее знал ответ, потому что об этом они уже давно вели разговоры не только со Стефаном, но и его товарищем протопопом Иваном Нероновым на заседаниях своего кружка любителей благочестия, однако пожалев старца, решил дать тому снова выговориться о давно наболевшем.
–В нашем народе крепким корнем держится язычество. Государство вперед бежит, а церковь не поспевает. А должно быть, чтобы они рука об руку следовали. Православная церковь проповедует христианские догмы, язычество их отвергает. Кому, как не тебе великий государь, предстоит привести всё в соответствие и гармонию…. Не только в глухих дальних селах люди справляют языческие обряды, даже здесь, – в самом центре русской державы, в Москве на глазах изумленных нашим варварством просвещенных иностранцев творится непотребное и позорное бесовство…..,  – Стефан даже задохнулся от возмущения.
–А чего же это нам стыдиться заезжих иностранцев? – пришел в изумление государь, – у любого народа есть старинные обряды и правила, из глубины веков, завещанные отцами и дедами. Вразуми непонятливого, чего же тут можно стыдиться?
–А когда молодежь с кулаками да стенка на стенку идет, и бьётся до смерти? И как дикие звери убивают друг друга и умирают, без покаяния. А что на Троицу? 
–А что?– холодно переспросил государь.
Глаза протопопа полыхнули фанатичным огнем. Поддавшись вперед, возмущенно перечислял:
–А то, что девки наши и женки, ведут себя так, будто бесы их крутят. Водят по ночам вокруг деревьев хороводы, песни дьявольские поют, руками машут и всплескивают, да распущенными космами трясут. Молодежь предается разврату и пьянству, души, когда напьются, позорной руганью оскверняют,  наполняют себя словесными нечистотами. А в четверг после Пасхи под березами собираются и приносят жертвы: пироги да каши, яичницы. На Иоанна Крестителя костры жгут, и до восхода игрища устраивают, через огонь, будто козы скачут. По городам и деревням  шуты и скоморохи с медведями ходят, с плясками, с позорными бубнами, сурнами, и снова песни языческие поют, пляски устраивают.
– Русский народ – что ребенок. В наших обычаях душа расправляет крылья и улетает к небесным высотам. Зачем же сдерживать чистую душу….. Для воспитания народа и приставлена христианская церковь, – упрямо повторил государь и нахмурился.
В глубине души он не видел ничего плохого в том, чтобы сохранить старинные русские обряды в народном быту. Алексей Михайлович  любил свой народ, и сам испытывал восторг и ни с чем несравнимую радость, когда слушал на закате дня в Коломенском, протяжные и наполненные глубинным смыслом обрядовые песни,  запеваемые сотнями красивых и сильных голосов. Нравилось ему наблюдать за тем, как прыгают через рассыпающие огненные искры костры друг за другом нарядно одетые парни и девушки. В душе Алексея появлялся такой же задор и удаль, наверно, свойственные всякому русскому человеку при взгляде на народные песни и хороводы. Подобные дивные зрелища искренне завораживали его поэтичную отзывчивую душу.
Протопоп знал об этой любви государя к старинным народным обычаям. Бросив на него пристальный взгляд, он вкрадчиво и многозначительно произнес:
–Так- то, оно так.…  Однако, в этих самых красивых на вид языческих гуляньях и обрядах притаилась для вашей государевой власти опасность, которая может себя в будущем проявить в виде бунтов и неповиновения установленным законам и правилам церкви, христианской морали…
–Поясни, – сказал Алексей Михайлович и взглянул на Стефана.
–Народ за своим пастырем должен следовать, как овца за строгим и любящим пастухом. А народ наш в язычество все глядится, и отступить от него не желает. А что творят пастухи или пастыри? Вместо того, чтобы чада верной дорогой вести, они с леностью и небрежением богослужения проводят, спешат поскорей их отбыть, разрешают многоголосно петь в храмах ексапсалмы и каноны. Этими действиями  унижается истина и церковь Христова. Все в государстве должно быть едино и в правилах святых отцов. Пономари страх потеряли, бранятся, руки распускают на службах. Они не страшатся наказания архиепископа. На службах разрешают по приделу беспричинно ходить и разговаривать. А все от того, что слаб стал Иосиф. Патриарх у нас должен быть другой, чтобы ему хватило воли и духа всё изменить! – взволнованно заключил протопоп. Глаза его загорелись решительной яростью праведника, столкнувшегося с обстоятельствами, могущими поколебать его веру, за которую был готов сражаться, как преданный фанатик, ни на жизнь, а на смерть. Перед государем в этот момент как будто явился сам воин Христов, воплотившийся  в человеческую плоть и гневный ангельский дух.
– Слаб патриарх Иосиф и немощен, – знаю, но не могу и помыслить, чтобы он, пока жив, был мной отстранен, – продолжал вслух размышлять государь. – Да, и что же поделать….. Пусть все идет своим чередом, постепенно, как Богу угодно. Времена после смуты миновали тяжелые…..Ты говоришь, что грядет пора перемен…... Вот, может и нужен на патриаршее место другой человек, который не побоится взять на себя ответственность за эти реформы. …Тут и впрямь , нужна жесткая и властная рука. Но кто среди наших священников патриаршего сана, кроме Иосифа ныне достоин? А? 
 Государь доверял Стефану. У протопопа хорошо развита интуиция, он умеет угадывать вызовы времени, даже самые слабые дуновения, когда те почти незаметны и только созревают под спудом, готовясь вырваться наружу. Стефан доказал ему свою преданность, убеждая и призывая в своих проповедях бояр и дворян, как и митрополит Филарет к упрочнению и возвеличиванию царской власти, указывая на знаковые слова пасалмлпевца : « Клясться Господь Давиду истиною, и не отвержется ея: от плода чрева твоего посажду на престоле твоем» ( Пс.131;11), это бог посаждает царя на престоле, бог посаждает на престоле царевом от плода чрева царя, то есть: наследственность царской власти, и царская наследственность есть высокий дар божий избранному Богом лицу, как об этом свидетельствует обещание сего дара с клятвой, а также и другое божественное изречение : « вознесох избранного от людей Моих» ( Пс.88:20) Ибо царственная власть есть и для народа важный и благотворный дар Божий.
После проповеди умягчался, теплел взгляд государя. Растрогано глядел он на протопопа. А слова духовника как семена падали в набухшую весенним теплом матушку кормилицу землю, чтобы взойти зелеными всходами. 
Разговоры о том, что назрели перемены в церкви продолжались и в узком приближенном к царю кругу на заседаниях « кружка благочестия». Стефан сам привлёк Алексея Михайловича, в этот посвященных людей, в который входили протопоп Иоанн Неронов и царский постельничий Ртищев Федор Михайлович.
Патриарх Иосиф, о котором Ванифатьев напомнил царю, имел среди священников много сторонников и также, как Стефан, был страстно предан своим убеждениям, и потому противился предлагаемым изменениям в ведении церковных служб. Именно он был инициатором созыва год назад Собора, на котором и было объявлено, что « …. на Москве учинилась молва великая и всяких чинов православные люди от церквей божьих учили отлучаться за долгим и безвременным пением. По всем приходским церквям божественной службе быть по-прежнему, а вновь ничего не  вчинять». И хотя государь не утвердил соборного постановления, Иосиф стоял на своем. Послал грамоту Константинопольскому патриарху, желая разрешить возникший спор и спрашивая, подобает ли в службе читать единогласно? В ответ Иосиф получил ясный и четкий ответ: « Не только подобает, но и непременно должно быть». Грамоту патриарх московский прочитал, да только порядок в церковном хозяйстве наводить не захотел вследствие старческого упрямства и консерватизма.
Увидев, что государь согласился и не спорит, Стефан уже спокойней добавил:
–Ты правильно уловил суть сказанного мной, сын мой. Я уже стар и не могу взять на себя тяжкое бремя нового патриаршества. Не стану лукавить перед тобой….. Но я подумаю, кто из священников достоин.
–Вот и хорошо. Но все, же не следует торопиться, – кивнул головой государь и с облегчением отвернулся к окну. Лицо его разгладилось, подобрело и вновь приняло знакомое расслабленное и добродушное выражение. Он был рад, что тяжелый разговор окончен, и Стефан взял на себя заботу поиска нового патриарха на замену Иосифу.

Глава 8

Когда первые кареты в начале обоза уже миновали заставу Земляного города и подъезжали к Сретенской улице,  до слуха мирно дремавшего государя неожиданно долетел шум многих голосов, напоминавший волнующийся морской прибой.
« Хлебом–солью, поди, вышли встречать…..», – самодовольно подумал про себя Алексей Михайлович. Он открыл глаза, широко зевнул и, с овладевшим им веселым и жизнерадостным любопытством выглянул из окна, желая удостовериться в своей правоте.
Однако тревожная картина, представшая его взору, ничем не напоминала те знакомые и приветственные торжества, которые обычно устраивались ему по пути всякого следования  по Москве или в глубину страны любящим народом. Мимо с озабоченными серьезными лицами проскакали стрельцы на конях. Поднимая пыль недружно вскидываемыми ногами, промаршировал отряд солдат в синих и красных кафтанах. И лица их также не выглядели благостными, а выглядели встревоженными и напряженными. Такие лица обычно бывают у людей, когда на пути внезапно возникает, неожиданная и угрожающая жизни опасность, которую необходимо немедленно устранить, для чего нужно принять самые, решительные, жесткие и безотлагательные меры.
Сердце Алексея Михайловича забилось. Он повернул голову и, всматриваясь вперед, где в этот момент происходило волнение толпы, пытался понять, что там происходит.   
Стефана тоже разбудил шум голосов и крики. Он недовольно приоткрыл бесцветные голубые глаза и прислушался. Хитрая иезуитская улыбка промелькнула и быстро исчезла на его бледных и плотно сжатых губах, когда он заметил с каким нетерпением и тревогой наблюдает за происходящим высунувшийся из окна государь. Подождав, когда тот отвлечётся и обратит на него свое внимание, Стефан напыщенно  изрек, как обычно начиная свою речь издалека:
–Наконец-то господь сжалился, и внял нашим просьбам…..
Алексей Михайлович с удивлением посмотрел на него, не понимая, к чему тот клонит.
– С присущим только Ему любомудрием предоставляет Он нам возможность самим увидеть содеянные ошибки, и убедиться в их пагубности. Порой, чтобы понять, какая страшная сила таится под крышкой котла на печи, достаточно ненамного сдвинуть крышку, и оттуда тотчас же извергнется пар…… Да, да это именно так, Алексей, – назидательно заключил протопоп, невозмутимо глядя на государя, и продолжая неторопливо перебирать изящными тонкими пальцами висящие на запястье костяные четки.
Государь обычно сердился, когда приближенные, а особенно протопоп выражались непонятно и витиевато. Порой, чтобы понять суть сказанного, ему приходилось с напряженным умственным усилием пробираться сквозь нагромождённые словесные дебри, и внимательно вслушиваться в каждое тихое слово протопопа. И в таких случаях Алексею даже думалось, что Стефан намеренно говорит с ним многоречиво и непонятно, стремясь сконцентрировать и удержать на себе внимание как можно дольше.
Заметив, что царь недоуменно и раздраженно подергал себя за ус, Стефан успокаивающе и снисходительно пояснил:
 – Я всего лишь хочу сказать тебе, что наш Господь милостив и любит тебя, Алексей. И для этого Он решил преподать нам полезный урок, который ещё ждет тебя впереди. К счастью у тебя есть время для выбора, чтобы предотвратить надвигающуюся бурю народных бунтов. Но ты не должен волноваться на сей раз, сынок, для тебя и нашего государства в этот раз всё закончится хорошо, – заключил протопоп и с деловитым самодовольным видом облокотился на спинку своего кожаного сиденья.
Всякий раз, когда государь сталкивался с подобными проявлениями чудесного предвидения, которыми в полной мере обладали почти все известные ему русские старцы и монахи, живущие затворниками в своих холодных и узких кельях в глухих северных скитах и суровых для выживания условиях, и в долгих молитвенных стояниях вымаливающие для любимой России и русских людей у Бога спасенья и милости , он испытывал в душе благоговейный трепет и восторг. Наверно, такие же чувства, испытывали и наши древние предки, впервые увидевшие какое-нибудь сверхъестественное природное явление, и повергшее их в дикий ужас из-за своей необъяснимой и грозной мощи. В наше время подобные явления уже называют не иначе, как Божье чудо или Его дивный глас.
И поэтому, хотя, государь испытал страшную тревогу и волнение, когда услышал на улице гул и крики толпы, – после же слов Стефана, что « всё для него закончится и на этот раз хорошо» – он как-то сразу и безоговорочно ему поверил , и успокоился, как ребенок, инстинктивно признающий превосходство умудренного жизненным опытом более старшего и умного родителя.
Но, не желая слишком явно выставлять себя перед Стефаном таким вот неопытным и доверчивым ребенком,  Алексей Михайлович не нашел лучшего, как промолчать и важно кивнуть.
В это же время ехавшие в самом начале обоза всадники остановились, как вкопанные перед ожидающей царя толпой. По приказу тысяцкого несколько человек отделилось и, повернув лошадей, поскакали к царской карете. Остановившись возле неё, они построились вкруговую, образовав охранный заслон.
Народ с угрюмым видом переминался на месте, толкал плечами друг друга и выжидал. Лица стоящих впереди толпы людей были просительны, напряжены, стоящие позади передних челобитчиков – неразличимы, но десятки и сотни ищущих взоров то и дело обращались на сидящего, на коне, тысяцкого, или с надеждой перебегали на выстроившиеся позади него в ряд нарядные кареты.
Василий Михайлович Огнев приосанился и выехал на несколько шагов вперед. Народ обнажил головы, скидывая шапки и униженно кланяясь.
–Чего вам нужно, ребята? – решительно выкрикнул Огнев.
От толпы отделилось несколько человек.
–Мы к государевой милости. Не вели прогнать, выслушай…., – дружно проговорили они, кланяясь и с надеждой глядя на тысяцкого.
–Освободите проход! – снова выкрикнул Огнев.
Стоящая позади челобитчиков толпа, услышав его грубый окрик, вся покачнулась и охнула, головы зашевелились, недоуменно переглядываясь. Однако вместо того, чтобы смиренно отступить, толпа сделала шаг вперед, настойчиво и требовательно глядя на Огнева.
–В чем ваша просьба, ребята? – спросил Огнев так, как он всегда обращался к солдатам. И в ответ, как будто лёд прорвало на реке, затрещав и вздыбившись, он с громким скрежетом раскололся сотнями орущих глоток….
–Мы холопы ваши, торговцы и рядские сидельцы, ремесленные и черные люди челобитную приносим батюшке-царю на его полицейских вороватых людей. Помощи у него просим! Заступись за обиженных. Прими, будь отцом! И за тебя Богу помолим. С голоду уже помираем! Совсем разорили народ…., – взахлеб и, срываясь в отчаянье, многоголосно кричал народ.
–Кто же? – нахмурился Огнев.
–Боярин Морозов, думнов дьяк Назарий Иванов сын Чистов и земской судья Левонтий Степанов сын Плещеев. От них в миру встал великий налог, и во всех разбойных и татиных делах по его Левонтия научению от полицейского воровского люда одни напрасные наговоры.  Пускай государь батюшка смилуется и укротит их ненасытную алчобу.  Сам  Левонтий Плещеев со своим покровителем окольничьим Петром Тихоновым сыном Трахионтовым по миру людей пускают, людей хватают без разбора, товар отбирают, добро в домах опечатывают, жен и детей заставляют помереть голодной смертью. А кто не согласен и добро не отдает, тех к себе вызывает и на дыбе пытает. Пускай царь выдаст нам злодеев. Мы бы их миром и спросили. На царя батюшку только надежда, на заступника нашего! 
Тысячи нечесаных, вихрастых, русых, белобрысых, черных голов согласно закивали, встряхнулись, пододвинулись ещё ближе и, толкая друг друга, сотнями глоток наперебой перечисляли грехи обидчиков.
«А народ-то взбунтовался…. Нельзя их допускать к царю. Иначе мне смерти не миновать…. », – молнией пронеслось в голове у Огнева. Он продолжал кивать головой, а сам лихорадочно думал, как дальше действовать. Волнение в толпе нарастало, грозясь вырваться из-под контроля. В один миг наступило относительное затишье, Огнев воспользовался моментом, взвился на стременах и со всей мощью зычного голоса, страшно закричал:
–А ну, молчать!
От злого окрика, прозвучавшего, как громкий хлесткий выстрел, и последовавших за этим хорошо знакомых русскому уху крепких словечек толпа как-то растерялась. Рты остались раскрытыми, но голоса притихли.
Пока Огнев пытался освободить проезд, карета государя стояла, не двигаясь с места. Возле неё, в молчаливом и напряженном ожидании с ноги на ногу переступали кони с верховыми.
 Морозов, запыхавшись, приблизился к царской карете. При виде его Алексей Михайлович высунулся из окна. А в темной глубине кареты за его спиной маячило белое и меланхоличное лицо Стефана.
–Что сие может означать, – взволнованно произнес государь. Вид у него был растерянный и встревоженный.
–Народ собрался, чего бы им нужно было…., – спокойно отвечал Морозов, кивая туда, где стояла толпа.
–А ты пойди, разузнай…, – велел государь.
–Все исполню, – кивнул головой Морозов и быстро направился в начало обоза.
Заметив его, тысяцкий развернул коня и поскакал навстречу. Остановившись перед боярином на расстоянии четырех шагов, ловко спрыгнул на землю, но остался стоять в ожидании, когда боярин сам подойдет.
–Что просят? – наскочил на него Морозов.
Огнев нерешительно замялся, виновато отвёл глаза, не решаясь отвечать прямо.
– Да, сказывай, чего топчешься, Василий Михайлович. Чай, не собака, не покусаю…, – поддел его боярин и лукаво усмехнулся.
–На тебя Борис Иванович, и земского судью Левонтия Степанова сына Плещеева жалуются, челобитную хотят государю подать…...
–А на что жалуются?  – вмиг посерьезнел Морозов.
–Винят, что Левонтий Плещеев торговых людей да кабатчиков разоряет, а ты, боярин их прикрываешь. В сговоре с ним…., ещё обвиняют думного дьяка Назария Чистово и окольничего Петра Трахионтова за то, что пытают людей, и под этим предлогом выманивают у них товары и деньги. Жадность и алчность бояр нерадивых клянут. Дескать, Плещеев посылает из Земского приказа воровских людей, промышлять на торговых рядах, а те по его наущению на людей напрасные наговоры делают и все добро отбирают…., – перечислял «грехи» обидчиков Огнев.
–Ясно, – хмуро процедил сквозь зубы боярин. Он оглянулся на нарядную и сверкающую на солнце карету царя, повернулся к Огневу и жестко сказал:
–Толпу немедленно разогнать, освободить проезд для государя и свиты. Головой отвечаешь за исполнение, –  после чего круто развернулся и пошел обратно.
Огнев не стал мешкать, взлетел на коня и поскакал к ожидавшим его солдатам. Пока его не было, к ним присоединились ещё верховые, которые следовали в конце обоза.
–В последний раз приказываю, разойдитесь по домам, канальи!– В ярости закричал на людей Огнев, вылетая вперед своих солдат и сильно натягивая поводья. Конь от неожиданности захрипел и приподнял передние ноги, как будто собираясь сбросить буйного седока. Лицо Огнева побагровело, глаза засверкали бешеной злобой.
В ответ на приказ по толпе пробежал какой-то смутный и решительный ропот. А потом вдруг, как по взмаху невидимого дирижера, в толпе громко и возмущенно зашумели. Сотни людей настороженно, жадно, с надеждой, мольбой, упрямством и незыблемой уверенностью в собственной правой силе тысячью глаз укоризненно глядела на тысяцкого:
–Пропусти к царю, батюшка наш, окажи милость! – кричали люди.
–Сил больше нет терпеть злодеяния воров…., заступись родимый,
–Не пропустишь, поймаем Морозова и Плещеева, покажем им, как козам рога правят! Мы им дадим Кузькину мать! Стойте, братцы! Не сходите с места. Ничего не сделают. За правду стоим! – послышались вдруг, угрозы.
И как будто подхваченные силой тысяч сердитых, раздраженных голосов, испуганно заметались и закаркали над толпой черные стаи воронья, над взволнованно плещущим человеческим морем. Казалось, что птицы тоже взбесились и не хотят подчиняться разумным и правильным приказам тысяцкого Огнева. Кровь ударила тому в голову, затуманив разум. И лихо, крутанув вверх длинный казацкий ус, приподнявшись на стременах, он зычно отдал команду:
–Слушать команду! Раз-два-три – в штыки! Схватить зачинщиков.
А тем, застоявшимся в ожидании действий только того и надо!
Верховые в нетерпении гарцующие на лошадях повеселели. С размаха врезались в отшатнувшуюся в ужасе толпу и принялись бить нагайками. Секли, как попало, огнем обжигали, попадая по головам, по спинам, рубахам, чапанам и голым телам, просвечивающим сквозь потные и драные тряпки. Толпа заметалась в отчаянии, застонала и взвыла от боли, стремясь поскорей отбежать и укрыться от жестоких ударов.
–Ой, братцы, смерть моя пришла! Да, что же это…. За что же вы так? Господи! Меня убивают! Православные, да что же вы, братья…..Господи, за правду смерть принимаю! – в отчаянных криках и стонах слышались растерянность и обида детей, непонимающих за что их настигло столь суровое наказание, кара….
–Порадейте, православные! Остановитесь, братушки! – всполошено кричали в мечущейся толпе.
Но стрельцы продолжали свою работусвое дело знали: исполняли его рьяно. Зачерствели сердца, а уши верховых не слышали криков отчаяния избиваемых нагайками, жалостных стонов лежащих на земле людей.
Но вот кто-то догадался поднять с земли камень и кинуть в обидчика. Не удержавшись в седле, стрелец со вскриком повалился на землю, схватившись за голову. И тотчас вслед за одним камнем в сторону стрельцов полетели камни и палки, подобранные с земли. Толпа замедлила движение, и перестала отчаянно метаться, как загнанная в угол. Почувствовав, что может объединиться и дать отпор, толпа дружно кидала камни в обидчиков. В ответ верховые усилили свой натиск, подскакивали на конях к особо рьяным  бунтовщикам, и озверело, до крови стегали людей кастетами и рукоятями бердышей.
Через некоторое время толпа разбежалась. По обочинам дороги лежали и стонали избитые и раненые.
 

Глава 9

–Что там? – нетерпеливо спросил государь у Морозова.
–Народ вышел встречать своего царя, – спокойно отвечал тот.
–Отчего же волнения? Я слышу их крики.
–Просят, выдать меня и бояр на суд.
–За что же, – Алексей в изумлении уставился на боярина. Он был поражен его смелостью прямо заявить о своей вине. Но именно за эту прямоту и решительность, он в душе его уважал и восхищался.
 – Обвиняют, что покрываю воров, – деловито объяснял Морозов, криво усмехаясь.
–А воры?
–Указывают на начальник Земского приказа Левонтия Плещеева, окольничего Петра Трахионтова и думного дьяка Назария Чистово…, – перечислял  Морозов.
– Если бы, ты не предложил два года назад поднять пошлину на соль, когда с соли по две гривны за пуд брать и ещё одну гривну? Не было бы этого. Сам тогда подсчитывал, сколько на другой год из-за этого казна денег не досчиталась. Вся соленая рыба сгнила, из-за недосола, помнишь….,  – спросил государь. Он внимательно смотрел на боярина.
–От того не отказываюсь, вину признаю и каюсь, государь. Только не ради твоей царской милости, а ради исправления казны я просил его поднять. Я отчеты по расходам казны сам делаю, и знаю, о чем говорю. Думал, что от налога польза нашему государству будет большая. А ошибки…, ну у кого их не бывает?  – мрачно кивнул головой боярин. Он выпрямил спину и с достоинством и сознанием собственной правоты, появившимися на его лице, отступил от кареты, возле которой только что стоял, наклонившись вперед.
–Ну, хорошо,  – подумав, кивнул головой государь и добродушно сказал:
–Хорошо бы нам всем тронуться с места….. Чего же стоим…., – он выжидательно глядел на боярина.
–Уже распорядился, проезд скоро освободят, – Морозов внимательно поглядел туда, откуда доносились отчаянные вопли метавшихся в панике разгоняемых тычками и ударами протазанов людей:
– Скоро все закончится, и мы поедем, государь, – уверенно заявил он, и на лице его появилось хищное, лисье выражение. « Забьют, чисто забьют кровопийцев. И поделом, нечего лезть коли не звали…», – разгорался в груди у боярина мстительный пожар
–Ну, что же…подождем, – согласно кивнул Алексей и скрылся в карете.
Морозов поклонился и направился к середине обоза, где стояла карета царицы. Добравшись, он нашел Марью Ильиничну стоящей возле кареты с осунувшимся и бледным от переживаний лицом. Увидев Морозова, царица взволнованно бросилась к нему навстречу:
– Я слышу шум и крики? Почему впереди собралось так много людей? Что они хотят?
–Народ вышел встречать своего государя и вас, – успокаивающим мягким голосом проговорил боярин.
–Напрасно вы от меня утаиваете правду, – с беспокойством возразила царица, – я ведь, вижу по вашему лицу, Борис Иванович. Я понимаю, что вы бережете меня из-за моего положения, но прошу вас, скажите искренне: государю угрожает опасность? Я слышала, как кричит народ, – заключила она, с тревогой вглядываясь в замкнутое лицо боярина.
–Вы правы, что я не хотел вас волновать…. Но если вы настаиваете, скажу. Народ бунтует не против своего государя, а против воров и требует выдать их на суд, – отвечал Морозов.
– Да, как они смеют требовать? Неужели, народу так плохо живется, чтобы требовать самосуд над знатными особами. Да, как же можно отважиться на столь ужасный поступок? Что же нужно сделать, чтобы все возмутившиеся успокоились? – В недоумении восклицала царица. Она растеряно и взволнованно смотрела на боярина.
–Все, что нужно сделать для наведения порядка, – уже исполнено, смею заверить. Толпу разгонят. И за свое вопиющее дерзкое поведение, зачинщики понесут самое суровое наказание: будут повешены, –  твердо заверил её Морозов.
Несмотря на то, что народ , пытавшийся прорваться к царю у ворот Земляного города был жестоко разогнан. Несколько человек тайком пробрались за обозом к Кремлю. Но перед Спасскими воротами они были остановлены  стрельцами Царева полка,  схвачены и брошены в холодное и сырое подполье под собором Ивана Великого.
В тот же вечер в Гранотовитой палате срочно заседала боярская дума.
Сидели на лавках возле царского места большие бояре, у стен и подальше – бояре поменьше чином и стольники, думные дворяне и дьяки. Боярин Морозов и боярин Романов, вместе со Стефаном стояли у трона и тихо совещались. Князья Ромадановский, братья Михаил и Петр Петрович Пронские, окольничий Илья Милославский, думные дьяки Чистой, Волошенинов и Елизаров сидели на своих местах, на лавках. Иногда там пробегал короткий и ехидный смешок, но тотчас смолкал, как только на дерзнувшего слишком громко засмеяться сердито взглядывал Никита Иванович Романов, стоящий у трона. 
–У многих людей, особенно у торговых сейчас оскудение в делах и великое разорение идет. От того и решили подать царю челобитную. В крестьянских домах от голода бабы и дети помирают,  – вполголоса рассказывал Михаил Пронский сидящему рядом с ним боярину Коровину. С другой стороны от него сидел брат Петр.
– А я и говорю, что не надо было дразнить голодный народ и выставлять напоказ богатство. Как свадьбы-то пышно сыграли народу на зависть и изумленье стольники Федор Львович Плещеев и Иван Андреевич Голицын….., – согласился Коровин.
Зашептались, зашевелились бояре. С любопытством качнулись в сторону Пронского высокие шапки, блеснули золотым шитьем  дорогие одежды. Бояре с насмешкой оглядывались: ишь , рассуждает…
–Да, ты никак, позавидовал…., – не утерпел и ехидно спросил князь Трубецкой.
–Тише вы, а то Голицын услышит, – торопливо зашептал боярин Соковнин и опасливо огляделся.
–Не услышит, нет его здесь, – отвечал Трубецкой, однако же оглянулся.
–Как же нет…, – растеряно переспросил Соковнин.
–А вот так. Дома, поди , сидит, добро стережет…, – недобро усмехнулся Трубецкой, давно испытывающий неприязнь ко всему семейству Голицыных.
Государь стоял у окна и наблюдал, как на горизонт наползает, закрывая собой пространство страшная темная туча, и как быстро исчезают, сгущаются краски дня в очертаниях стоящих напротив дворца зданиях, башнях колоколен и золотых колоколах в преддверии надвигающейся грозы, неодобрительно оглянулся.
Неслышно и мягко ступая, бочком подкатился Ванифатьев. Склонил птичью с седым легким пухом голову набок, и кротко вздыхал, глядя рядом в окно.
–К Никону послано ли? – спросил государь, покосившись на вездесущего протопопа.
–Отчего-то задерживается…., так ведь. без причины бы не стал, – отвечал протопоп.
–Да, знаю я, знаю, – со вздохом кивнул государь.
Повисло тягостное молчанье.
–Похвально слушать, с какой серьезной  рассудительностью и государственной мудростью вели вы сегодня заседание думы….. Трудные времена после смуты. Народ все никак не опомниться. А Бог в благоволении своем, и стремлении научить покаянию,  посылает нам свои испытания за наши грехи, за которые надобно каяться…, – мягко зачастил Ванифатьев, стараясь отвлечь государя от дум.
–А что насоветуешь? – доверчиво спросил государь.
– Совет простой, и лежит на поверхности, сын мой. И тебе о нем всё известно…., – вкрадчиво начал протопоп, не изменяя въевшейся в него давней привычке  всякую речь начинать издалека. Но не успел договорить, за окном страшно и дико громыхнуло, и огненная молния распорола будто ножом почерневший горизонт.
Государь вздрогнул и с беспокойством вгляделся на Фроловскую башню. Над её устремленной ввысь квадратной главой тяжело нависли набухшие проливным дождем и готовые разверзнуться небеса.
Стефан проследил за его взглядом и осторожно заметил:
– Гроза уже здесь в нашей Москве…. Чтоб московский престол не накрыла ужасная гроза, русский народ надобно держать в строгой узде твердой рукой, как норовистую лошадь, привыкшую с детства к воле, и любимой родительской и царской руке, не давая ни в чем ему послабления. Народ у нас хоть, и богомольный, доверчивый, но буйный: воспламеняется, будто порох. А новый патриарх, которого нужно назначить, должен будет внутри церкви так всё дело повернуть, чтобы народ уже под страхом смерти за свои грехи перед господом нашим и свои государем вновь стал кротким и послушным, как ягненок. Для этого нужно установить и утвердить священным собором в церкви единые правила, и это же надо сделать во всем государстве, возвеличив твою царскую власть, и укрепить её новым сводом законов, взяв из греческих и зарубежных источников,  – с мягкой назойливостью поучал протопоп.
Голос его звучал мягко и успокаивающе: журчал, как ручей, прохладной и гладкой струей, был приятен на слух, и по смыслу назидателен, обволакивал и утешал. Стефан великолепно владел даром убеждения и знал, как надо разговаривать с государем. Речь  лилась плавно, переливаясь мягким ниспадающим потоком, как золотая мантия чужого патриаршего величия:
– Вот, и царица Марья Ильинична давеча тоже как напугалась, бедняжка….. Ещё бы: шум какой был, крики разбойничьи…. Это в её-то положении…., известно, как любое напряжение и волнение здоровье и будущему наследнику опасно….. Но, слава богу, обошлось.
Государь слушал вполуха, изредка кивая головой:
–Может, даст бог, и народ к утру успокоится? –  с надеждой в голосе переспросил он, когда протопоп закончил свои излияния.
–Даст бог, успокоится….. Народ любит тебя и царицу, Алексей, – успокоил его Стефан и тепло улыбнулся.
Внезапно распахнулись настежь двери, и в палату, держа в руке священнический посох, будто копье и не касаясь им пола, ворвался с горящим взором широкоплечий и высокий человек, огромным ростом и видом, напоминавший медведя после зимней спячки. Это был архимандрит Никон.  За ним вбежали и остановились у дверей, одновременно вскинув бердыши на плечо два могучих стрельца внутренней охраны.
Государь оглянулся на Никона, и сразу же пошел к трону.
–Дозволь, государь, слово молвить…, – почтительно спросил Никон, когда государь уселся на место и устремил на него вопросительный взгляд.
Никита Иванович Романов наклонился к царю и о чем-то пошептался. Потом выпрямился и провозгласил:
–Говори.
–Утром прибежал мой келейник Тимофей Степанов и поведал, что в городе собирается огромная гиль. Мол, хотят миром идти к тебе, великий государь на поклон и просить защиты от обидчиков своих…, – рассказывал Никон.
–Это уже нам известно. Что ещё можешь сказать? – молвил Романов,  когда тот закончил и снова взглянул на царя. Тот кивнул.
–Надо как можно скорей замирить посадских людей и чернецов, иначе, боюсь, учинятся по всей Москве поджоги и великие разрушения, – сказал Никон.
Разгневанно зашевелились высокие шапки,  сердито заколыхались долгополые кафтаны, задвигались и гневно затопали ноги в сафьяновых сапогах, подбитых металлическими подковами, послышались восклицания и крики. Разворошилось и загудело, как пчелиный улей боярское племя. Теряя самообладание и чувствуя вину, спрятавшийся за столб Плещеев в отчаянии охнул. На него обернулись и сердито зашикали.
–Кого обвиняют зачинщики гили?  – расспрашивал государь, с гримасой неудовольствия на лице отодвигаясь от подошедшего к нему Морозова.
–Обвиняют Плещеева, Трахионтова и Чистого. Народ с надеждой ждет справедливого суда над виновниками, государь и великий князь всея Руси, – отвечал Никон.
 Морозов пригвоздил его недовольным взглядом. Никон не дрогнул. Упрямо вскинув черноволосую голову, он со спокойной и властной уверенностью прямо и смело взглянул на Морозова. 
« Да вот же передо мной новый патриарх! Воистину, именно такой сейчас и нужен … », – озарило как молнией Алексея Михайловича, заметившего эту перекрестную дуэль.
Государь давно испытывал к Никону уважение, который оказался приближен к нему по рекомендации того же Морозова и получил пост священнослужителя в родовой царской усыпальнице Новоспасского монастыря, куда сам государь постоянно наведывался, стоял молебны и кланялся отеческим гробам. Наблюдая за тем, как тот, уже будучи архимандритом, общается с простым народом, и какой внушительной силой воздействия на людей обладают его страстные и наполненные глубоким смыслом проповеди. А присущая Никону властная уверенность постоянно сквозила в звуках его красивого и могучего голосе, в уверенных поворотах крупно вылепленной головы, в мозолистой мужицкой руке, крепко державшей архимандритский скипетр, но главное, – в твердом и умном взгляде.
Никон был почтителен и покорен в разговорах с ним. И хотя на пятничных заседаниях их небольшого богословского кружка открыто и яростно отстаивал  свои убеждения, споря со Стефаном, с ним он никогда не переходил грань, отделяющую его от царя. Да, и что греха таить, ему и самому было невероятно интересно слушать умные и яркие речи архимандрита.
Государь одобрительно кивнул и повернулся к Морозову:
–А ну-ка отвечай, да без хитрости, Борис Иванович, почему гилевщики и посадские люди ворами называют подчиненных тебе людей? – недобро спросил.
« Эка…. А у волчонка – то, того и гляди, зубы прорежутся…», – промелькнуло в головах у многих бояр. И они с возросшим интересом, напряженным вниманием, а кто и с ехидством повернулись в сторону Морозова.
Но недаром Морозова считали при царе одним из опытнейших и умных политиков. Не смутившись, он степенным и плавным движением крепкой руки огладил черную бороду и произнес:
–О том, что начальник Пушкарского приказа Левонтий Плещеев по собственной воле и произволу всякие безобразия в Москве творит, и торговых с посадскими людьми обирает, мне доклада не было. Только теперь уж и я тоже думаю, а не Левонтий ли в прошлом месяце из государственной казны неучтенные приходные деньги от купца Строганова себе забрал? А если забрал, то выходит, что Левонтий и казну государственную тоже обворовывает. И это мы у него сейчас и испытаем, – угрожающим и вкрадчивым голосом проговорил Морозов и, отыскав взором тоскливо жавшегося к стене и растерявшегося от столь несправедливых обвинений Плещеева, поманил его к себе.
Плещеев, тяжело привстал с лавки и на подгибающихся ногах, едва дошел до середины зала, всем своим видом показывая растерянность и подавленность духа.
–Помилуй, государь! Ежели , меня кто оговорил, то я разберусь с заговорщиками. Я налоги в казну собираю как мне в царской грамоте велено, а иного лиха за собой и не ведаю…, – вскричал он, упав на колени и уткнувшись лбом в пол.
Царь разгневанно приподнялся:
–Истинно не ведаешь?  – переспросил он с угрозой.
–Не ведаю, батюшка царь государь, ничего не ведаю. И почто только меня несчастного оговаривают худые языки. Доколе за мою преданность злые люди на меня будут зариться? Доколе…, – в страхе лепетал Плещеев и дрожащей рукой крестился.
Морозов подбежал к нему и больно схватил за бороду. Потащил на себя, зло приговаривая:
–А нам ведано, что ты ведаешь….. Да, и как же не ведаешь, что ты вор и развратник, если на тебя, душегуба вся Москва, да и весь торговый, посадский люд прямо пальцем указывает? Отчего бы это…., поведай!
– Смилуйся, отец родной, заступись, Борис Иванович. Ни о чем таком я не ведаю , ….да и как я мог брать из казны, всё это оговор и хула злых людей…, – взмолился Плещеев, качаясь на коленях и удерживая руками вырываемую бороду, изо всех сил стремясь её отстоять и не упасть. Он заискивающе шарил глазами по багровому от злости лицу Морозова, пытаясь найти проблеск сочувствия. Но в глазах бывшего покровителя полыхала ненависть.
–Отвечай толком, воровал казенные деньги или нет? Почто сокрытие перед царем и великим князем всея Руси и боярской думой творишь? Оглох ты или нет? – кричал Морозов.
– Не воровал я из казны, батюшка мой! Нет у меня  к ней хода…, – всхлипнул Плещеев и вдруг обмяк, отпустив свою бороду.
Морозов брезгливо сморщился и оттолкнул его от себя.  Левонтий, как куль с мукой повалился на бок.
Бояре только того и ждали: сорвались с мест и побежали к Плещееву. Добежав, стали бить. Норовили побольней и чувствительней наносить удары кулаками по спине, по плечам, голове. Шумно дыша, Пронские и Черкасский с размаха пинали ногами Левонтия по особенно чувствительным местам, и в бока. Каждый норовил внести посильную лепту в общее и захватившее всех действие.  Но пуще всех старался ставший красным и вспотевший от натуги Коровин.
–От тебя, от ирода вся Москва стонет. Быть твоей шее на плахе, плачет по ней топор…, – кричали бояре.
–В пыточную его! – задорно воскликнул Трубецкой, давно выслуживающийся перед царем и Романовым.
–Стрельцов сюда! – велел Романов. Когда те подошли, кивнул с нескрываемым отвращением на  пялившего на него обезумевшие от страха глаза Плещеева.
–В пыточную, – ещё смелей и радостней выкрикнул Трубецкой и заискивающе поглядел на царя.
Тот утвердительно кивнул. Стрельцы подхватили обмякшего Плещеева под руки, поволокли к дверям.

Глава 10.

Когда шум в зале поутих, государь поманил к себе Морозова.
– Посоветуй, что делать, чтобы привести к покою Москву и посадский люд,  замирить народ? – спросил, когда тот нагнулся к нему.
– Хорошо бы вызнать с чьего промысла затеялась эта гиль? И нет ли тут ещё злого умысла и чьей-то вины? А если есть, то надобно тех зачинщиков изловить, хорошенько их расспросить, а потом и повесить! Позволь мне самому учинить такое дознание? – тихо сказал Морозов, понимая, что Плещеев, а потом и Трахионтов под пытками могут его плохо оговорить.
Государь задержал на его напряженном застывшем лице странный взгляд, подумал и кивнул:
–С этим пока не будем торопиться. Имя одного вора известно, остальных назовет народ. И им расплаты не избежать. Я тебя спрашиваю, что нужно сделать, чтобы гиль успокоить, – вновь повторил он тревожащий его больше прочих вопрос.
Морозов понимающе кивнул и выпрямился, задумавшись.
– Государь, бью челом, дозволь слово молвить. Я знаю, что поможет успокоить Москву, – громко воскликнул вдруг Никон, шагнув вперед. Он стоял неподалеку от трона и невольно услышал разговор.
Алексей Михайлович благосклонно взглянул на Никона:
– Говори, если есть что сказать.
–Хорошо бы, великий государь, прежде чем искать и наказывать зачинщиков гили среди бояр и худородных людей, тебе завтра утром выйти за крестом из Кремля и пойти пешим ходом в Сретенский монастырь на поклон к чудотворной иконе Владимирской. Увидят тебя, батюшку царя простые люди посадские и худородные и умирятся. А если не умирятся, то тогда и прикажешь найти и изловить зачинщиков гили.
Бояре заговорили, принялись спорить, высказывать мнение, обсуждая сказанное архимандритом.  Государь посовещался с Морозовым и патриархом Иосифом, Стефаном Ванифатьевым, Романовым, которые тотчас же окружили его.
После чего Никита Иванович Романов вышел вперед и объявил решение:
–Государь и великий князь всея Руси повелевает: завтра рано утром пройти пешим ходом за крестом в Сретенский монастырь к чудотворной иконе Владимирской вместе с патриархом и .
–Все образуется, народ придет к миру и согласию…, – поддакивал и успокаивал со слезами царя патриарх Иосиф, дрожащей и слабой рукой с надеждой крестясь на образа.
Но на следующее утро ничего не образовалось и не успокоилось. И в Москве ещё больше разрастались волнения.
Рассвет только заалел на горизонте, позолотив купола церквей, а у Варварских, Никольский и Спасских ворот уже собрались толпы, похожие на рассерженный и потревоженный кем-то пчелиный рой.
Торговцы, кабатчики побросали лавки с товарами и толпились возле какого-нибудь особенно бойкого и громогласного крикуна, и обсуждали, что надо идти с челобитной к царю, или же самим поймать и наказать виновников голода и свалившихся несчастий, мздоимцев , несправедливо обижающих простой люд: дворян Плещеева и Трахионтова. Купцы и разносчики, сидельцы  из Охотного, Обжорного, Голичного и Ножевого рядов, гулящие, и не гулящие попы и дьячки, чернецы и черный народ спорили и кричали до хрипоты. 
Царская процессия во главе с царем и в окружении стрельцов вышла из Кремля и направилась к монастырю. Улицу, по которой они шли, тотчас окружило людское море. Видя идущего за крестом и патриархом царя, народ безмолвствовал и покорно последовал за процессией.
После молебна, на пути в Кремлю, к царю неожиданно пробились через стрелецкий кордон взволнованные челобитчики и били челом « на земского судью на Левонтия Степанова сына Плещеева, что от него в миру стала великая налога и во всех разбойных и татиных делах по ево Левонтьеву наученью от воровских людей напрасные оговоры » и о помиловании арестованных по приказу Морозова накануне челобитчиков, встречавших хлебом солью царский обоз из лавры.
Царь вынужден был остановиться, из-за невозможности двигаться дальше, окруженный этим безбрежным и колыхавшимся вокруг него морем беспокойных людских голов.
Боярина Морозова, также остановившегося и слушающего челобитчиков, неожиданно сзади дернул за рукав золоченой ферязи неприметный мужичок из толпы в однорядке и лаптях, на голове которого была низко надвинута шапка.
–Борис Иванович, отец родной…, – срывающимся голосом проговорил он и нервно мотнул головой.
–Чего надо? Уйди прочь с дороги, – холодно отозвался Морозов, не сразу узнав в мужичонке переодетого Трахионтова.
–Это же я….Не признаешь? – шепнул тот, испуганно и заискивающе заглядывая в глаза боярину.
–Петр Тихонович, ты ли?– переспросил Морозов, вглядевшись внимательней.
–Я это я…, кто же ещё. Пришлось нарядиться, как пугалу. Беда-то вон, какая свалилась на нашего Левонтия, да на меня, да и на тебя тоже, Борис Иванович….,  – затараторил окольничий, с надеждой вглядываясь в каменное лицо боярина. За кордоном стрельцов, которые яростно оттесняли напирающую толпу, раздавались возбужденные и просящие голоса челобитчиков, стремящихся пробиться ближе к царю.
–В таком наряде тебя не узнать…, – холодно усмехнулся Морозов.
–Позволь слово молвить, батюшка мой Борис Иванович…, – пробормотал Трахионтов и униженно заглянул в глаза своему покровителю.
– Что надо-то?
–Голубчик, Борис Иванович, сделай милость, выручи в последний раз. Не позволяй отдать на растерзание бесовским силам дядьку моего Петра Тихоновича ( Плещеева). Родня он мне, как, никак…. Да и ты нам чай, не чужой, свояк…. Сестрица моя, Анастасия Тихоновна в беспамятстве который день уж валяется, воет по мужу, как по покойнику. Заступись, отец родимый, не дай в обиду.
–Раньше надо было думать, а не теперь, – бросил Морозов. – Вы меня подвели, что ты, что Левонтий. Нет вам больше веры. Свою бы голову уберечь, и отвертеться. А тут ещё ты под ногами….. Что царь решит, тому и быть, – лицемерно вздохнул Морозов и прибавил. – Ты меня более не задерживай, Петр. Беги из Москвы подальше, да укройся получше. А-то вон, как на нас люди-то смотрят….
Трахионтов побелел от страха. Не оглядываясь на бушующую позади толпу, надвинул шапку пониже и метнулся в сторону от боярина, скрывшись в толпе
Морозов же поспешил к царю, с удивлением и растерянностью взирающему на безумствующее перед ним живое море.
– Позволь приказать толпе расступиться. Пусть думают, что ты согласен с их просьбами. Главное сейчас добраться до Кремля, а там уж, нам крепкие стены помогут, – быстро произнес Морозов.
Благодаря этой незамысловатой уловке, процессия во главе с царем благополучно покинула площадь и вскоре оказалась во дворце за прочными кремлевскими стенами.
Однако стрельцы не смогли удержать в воротах агрессивно настроенную толпу.  И вот уже грохнули выдавленные под страшным напором людей массивные железные ворота. И толпа стремительным потоком растеклась по углам площади, заполонив собой все уголки, окружив Красное крыльцо и замерев в грозном ожидании.
По совету бояр царь приказал отпустить арестованных накануне челобитчиков. И опять же по совету Морозова на переговоры с народом вышли на крыльцо боярин Темников- Ростовский, окольничий Пушкин и дьяк Волошенинов, стали уговаривать народ разойтись. В какой-то момент боярин Темников- Ростовский высокомерно упрекнул собравшихся за «шум и большое невежество», приказав Плешакову и охранявшим дворец стрельцам, найти и наказать главных зачинщиков гили. После этих слов толпа пришла в ярость и накинулась с кулаками на стоящих на крыльце послов. Избитые, в разодранной одежде, те еле успели убежать, спрятавшись в царских покоях.
Тем временем на торговых рядах за Кремлем толпа разрасталась, как на дрожжах. Люди пришли в неистовство и уже, не сдерживаясь, зло выкрикивали угрозы в адрес Плещеева и Трахионтова, обвиняя во всех несчастьях, подогревая рассказами об учиненной жестокой расправе над невиновными челобитчиками, мирно вышедшими встречать хлебом и солью царский обоз. Здесь ещё не знали, что челобитчиков выпустили из подвалов.
Когда кипенье толпы достигло наивысшей точки, кто-то крикнул:
–Пошли к дому Трахионтова, пора разобраться с злодеем!
Хватая в руки первое, что попадется на глаза, но пригодное для разбивания ворот, замков и заборов: лопаты, оглобли, любое дубье, народ, сметая замешкавшихся на пути,  повалил к дому окольничего Петра Трахионтова. Лица мужчин горели решимостью наказать обидчиков:
–Православные!  Трахионтов и Плещеев нас грабят. Доколе терпеть? – гневно выкрикивал на бегу Савелий Жеребцов, солдат с черной с проседью, и как у бабы заплетенной косой на голове.
–Звони во все! Звони, бей в набат, – закричали со всех сторон. Группа людей отделилась от общей толпы и побежала к Церкви всех Святых на Куличках, звонить.
И вот уже с её колокольни вознёсся и полетел по небу тревожный перезвон. Загудели, завыли, заколотили в ответ страшным каленым звоном, который можно услышать только в минуты народного бедствия колокола на всех сорока церквях, по всем городским и загородным монастырям и кладбищам, по заставам.
Первым на пути у толпы оказался за тесовыми обшитыми железом воротами дом думного дьяка Назария Чистово. Подбадривая друг друга возгласами, вытащили из земли бревно, налегли тараном и одним махом высадили возникшую на пути преграду во двор.
Под ногами рычащей бегущей толпы закрутилась, заюлила и жалобно завизжала бестолковая, беленькая собачонка, любимица хозяина.
Куда ты несешься, несчастная ….. Толпа не заметила собачонки. Безжалостно раздавила, растерла и разнесла по двору куски её собачьего тела на лаптях, сапогах и онучах.
Хозяина искали в амбарах, сараях, шарили по углам и амбарам, вытаскивали и швыряли на землю тяжелые оббитые железными обручами сундуки с хозяйским добром. Ломали навесные замки, выбрасывали из сундуков, и остервенело рвали на куски дорогие парчовые, атласные ткани и жемчуга. Взбежали на крыльцо, навалились и выбили дверь, разломали перилла, разбили камнями и палками разноцветные слюдяные окна.
Ввалились внутрь, бегают по дому как ошалелые, толкают друг друга, сшибают с ног…
–По горницам ищи его, ребята, под лавками и кладовых, – кричали друг другу остервенело. Со злостью и удесятеренной силой срывали двери в комнатах с петель, крушили лавки, столы, сундуки, шарили по всем углам, заглядывали под лавки и под столы, – но не могли найти.
–Куда же он подевался? Где душегуб ! Огня подайте скорей, братцы! Ищите его. Где-то он здесь. Куда подевался, – и снова ломали, крушили, что попадалось под руку, шарили по кладовым, горница и клетушкам хозяйственным. Поразбивали столы, мебель, аналои. Нет! Да, где же он спрятался-то?
–Может, в печи? – Спрашивают друг друга. И вот уже печи в доме разбиты, развалены. Валяются на полу разбросанные и поверженные груды кирпичей и разноцветные красивые изразцы, ломаются и растираются в пыль под десятками топчущих ног.
Ввалились в крестовую, и там всё разграбили. Загремела по полу серебряная церковная утварь, покатились под ноги лампадки, сосуды, кресты, евангелия, их ломают и топчут лапти и онучи. По темным угловым комнатушкам крики разносятся:
–Да, где же душегуб-то прячется?
Подошли к последней двери в самую дальнюю угловую комнатку. Выломали дверь, ввалились гурьбой. Темно внутри, а как отворили ставню, да огляделись, увидели: что кроме безногой и завалившейся на бок железной кровати с горой одеял и огромного кованого сундука у стены – нет ничего. Сундук – без замка. Кто-то подошел и откинул крышку. Тут все стоящие в дверях, так и ахнули. Да и как же не ахнуть! Сундук –то доверху заполнен золотом. Пока замерев от изумления, и раскрыв рты, глядели, как притягательно и зловеще плавится и отливает тяжелым дьявольским блеском золото, позади что-то стукнуло. Толпа оглянулась и сразу заметила, что скособоченная железная кровать трясется мелкой дрожью.
–Вот он где, братцы! А ну, вылезай на свет да на суд, злодей. Судить тебя сейчас будем, – и вот уже тянутся нетерпеливые руки, хватают за волосья и вытаскивают на свет упирающегося и трясущегося от страха Назария Чистово.
–Сюда, братцы! Вот он где…. Нашли, – закричали обрадованно.
К дверям подбежала запыхавшаяся толпа.
–Выводите во двор. Расспросим сперва…..
Чья-то саженная и могучая рука крепко вцепляется в волосы дьяка, и волочит за собой. Голова бедолаги – бум, бум…. стучит об пол, об ступеньки…. Во дворе пойманного окружает разгоряченная и жаждущая крови толпа.
–Ты кто, отвечай, – склоняется над несчастным и сипло спрашивает тот самый могучий седой солдат с гладко зачесанной назад косицей.
–Думный дьяк Назарий Иванов сын Чистов, – отвечает тот заплетающимся и непослушным, костенеющим от смертного ужаса языком.
–Ты почто грабил народ? Ты казенные бумаги подписывал? – с угрозой хмуро вопрошает детина.
–Православные. Нет моей вины, что мне велят, то исполняю….., – заюлил, выкручиваясь, дьяк. Все вокруг него плывет, как в кровавом тумане. То не люди вокруг, – а само воплощение смерти: суровые лица нахмурены, напряжены и жестоки, в глазах плещется горячая ненависть,  – не моя вина! Что же вы, братцы! Не ведаете, что творите…. Смилуйтесь, православные, пощадите, родимые! Я человек подневольный, что начальники велят, то и делаю, – безнадежно всхлипывал дьяк.
–А кто бегал и доносил Левонтию на невиновных. Кто людей пытал и грабил? Разве не ты? Отвечай!
–Да разве же я кого пытал…, – только и смог ответить Назарий. А как заглянул в дикие глаза своего палача, так обреченно умолк. Плыли перед ним незнакомые, страшные оскаленные лики, а из рассеченного лба текла кровь, заливая лицо и единственный целый глаз, да и живое тело ещё дрожит мелкой дрожью, но уже предчувствует последний и сокрушительный смертоносный удар. Ответить нечего, – был грех, доносил, забирал, позарившись, чужое добро….Теперь пришел черед и ответить держать.   
–Молчишь….., – спросили с затаенной угрозой.
На лице у Назария нет и живого места – пока волокли за собой, на ходу избивали, пинали. Да, и не ждал ответа детина, палач. Со всей силы он размахнулся, да как хрястнул здоровенным кулаком по испачканной кровью и землёй дьяковой скуле.
Тот и повалился на землю, задергал, заелозил, завозил ногами. Жалобно и тоненько заскулил, завыл, как только что невинно убиенная белая собачонка….. Началу смерти положено: почуяв запах крови, толпа пришла в ярость, навалилась на упавшего, и в ход пошли кулаки, лапти, пинки, молотили чем попало по голове, по спине, по ногам и рукам. Страшно и быстро творилось смертное дело….., вершился убийственный самосуд толпы.
«И того же дни возмутились миром на его Левонтьевых заступников, на боярина и государева дядьку Бориса Иванова сына Морозова, да на окольничего на Петра Тихонова сына Трахионтова, да на думного дьяка на Назарья Иванова сына Чистово и иных многих единомысленников их, и домы их миром разбили и разграбили. А самого думного дьяка Назарья Чистого у него в доме до смерти прибили». ( Русские летописи).

Глава 11

Понюхав запах крови и вкусив человеческой плоти, темная Москва как будто взбесилась, и теперь уже не знала себе удержу…. Без перерыва, бестолково, тревожно били и колотили днем и в ночи набатные колокола на всех сорока московских сороках. Звонари прыгали грудью, как птицы на колокола, цеплялись за языки крепкими жилистыми руками. Повиснув, били и били в громкий набат, качаясь на языках и толкая на колокольные обода…. И со всех концов затаившейся и приготовившейся к звериному прыжку Москвы навстречу несся такой же дикий зовущий гул….
Уснувшее было за ночь воронье с ошалелыми криками вылетело из гнезд, и безумными черными тучами носилось над Москвой. Хрипло,  остервенело лаяли, выли потревоженные дворовые собаки.
Народ выбежал на улицы. Люди хватали в спешке из сараев и дровниц что попадется под руку: топоры, вилы, багры и дубье, железные болты от ставень и запоры от ворот. Бежали к Кремлю.
А в это время в Золотой палате среди украшенных золотыми пластинами стен под потолком, с расписным кленовыми листьями и блистающим мраморным полом на троне сидел и слушал верных советчиков государь Алексей Михайлович . Лицо его выглядело усталым и озабоченным. Возле трона стояли боярин Романов и царский тесть Илья Данилович Милославский.
Неподалеку, с рассеянным видом, стоял и боярин Морозов. Он только что побывал в своем разграбленном доме и всё ещё не пришел в себя от увиденного. С начала страшных событий восстания черни, которая широкой картиной разворачивалась у него перед глазами, опытный политик Морозов все время размышлял над досадными причинами, которые привели к столь неприглядному итогу, восстанию, охватившему Москву и все слои худородных и тягловых людей. Морозов мысленно укорял себя за то, что вовремя не прислушался к донесениям о творимом Плещеевым произволе и грабеже на торговых рядах. А ведь, он лучше других был наслышан о том, что творится в Москве. Знал, но почему-то не предпринял упреждающих мер, не вызвал Левонтия и не предупредил того о возможных последствиях за бесчинства и неприкрытые грабежи. « Сам, сам во всем виноват. Теперь, и расхлебываю наваристые щи полной ложкой…и поделом мне»! – Ругал себя в душе Борис Иванович.
Возле окна стояли святые отцы: патриарх Иосиф, поддерживаемый с обеих сторон дьячками, и вполголоса разговаривал со Стефаном Ванифатьевым.
Под надсадный и тревожный гул колоколов и раздающиеся с площади крики вели заседание.
–Царь - батюшка, выйди на крыльцо! Заступись за обиженных, голубчик и милостивец! Век за тебя будем бога молить. Правды и справедливого решения ждем от тебя, защити, батюшка царь, отец родной, заступись за своих детей, – то и дело долетал до слуха заседающих то злой, то жалобный крик из толпы, стоящей на площади перед дворцом.
–Батюшка государь, отдай, сделай милость, на мирской суд разбойников Плещеева и Трахионтова. Совсем нет житья от душегубов и кровопийцев, уже немеряно душ загубили эти мироеды, и христопродавцы…
Романов нагнулся к государю.
–Чего велишь делать, боярин? – тихо спросил у него государь. Они пошептались о чем-то.
–А ты чего насоветуешь? – повернулся государь к подошедшему Стефану.
– Все потому что переполнилась чаша людского терпения… , я предупреждал, Алексей.  Нужно пойти на уступки…. Но готов ли ты, пойти на уступки любящему тебя народу? – сказал тот. Выпрямился и вопросительно взглянул на богатый киот в углу, из середины которого на него, в мерцающем свете красной лампадки строго и пристально взирал лик спасителя.
–Черни нельзя уступать. Палец дай,– всю руку откусят,  – возмущенно воскликнул боярин Шереметев, и неодобрительно покосился на Стефана.
Но тут распахнулись двери, и в палату стремительно вбежал боярин Черкасский. На нем не было лица.
–Государь, дьяка Чистого убили! – вскричал он. Остановился, утер рукавом глаза и перекрестился.
Услышав печальную весть, боярин Морозов вздрогнул и понуро повесил голову. Святые отцы охали, крестились на образа, со слезами творили молитвы.
Сидящие на лавках бояре, окольничие, стольники и дворяне повыскакивали с мест, кричали, требуя расплаты:
–Найти  зачинщиков да казнить! По их головам плаха плачет.
–Эх, да что же это творится….
–За что пострадал, Назарий?
– Отмучался бедолага…
–Теперь точно жди от черни погромов и разоренья домов. Как бы они красного петуха не пустили…., – испуганно проговорил кто-то.
Никита Иванович Романов снова наклонился к царю и о чем-то с ним пошептался.
–Что приговорим Плещееву, бояре? – спросил и так оглядел исподлобья, что бояре в страхе притихли.
–Нужно уступить и выдать им вора Плещеева, – раздался посреди звенящей тишины повелительный голос царя. 
Как будто услышав крамолу, бояре вначале тихо, потом все громче, глухо роптали.
Боярин Прокопий Федорович Соковнин громко охнул и судорожно перекрестился.
–Ах, да как же это….. Как можно отдать человека на растерзание…., – растеряно пробормотал он.
–Илья Данилович, а ты что велишь? – расспрашивал Трубецкой у Коровина. Оба подавлены.
Коровин замер, глаза его трусливо забегали. Потом пожал плечами, и нарочито громко ответил:
–А чего делать-то? Как царь велит, так и поступить.
Боярин Матвеев, сидящий недалеко от трона, в ужасе и изумлении смотрел на царя:
–Неужто , можно отдать безумствующей толпе окольничего? – наконец, осмеливается пробормотать он, и холодный пот выступает на лбу.
–Тут следует уповать,  что всемогущий бог в данном случае не отвернется и будет целиком на нашей стороне…., – витиевато и осторожно ткнул его в бок, чтобы не навлекал царский гнев, осторожный и хитрый Шереметьев.
–Это будет справедливым решением. Плещеев вор. На него указывают все. И он поставил под удар спокойствие в нашем государстве, и потому понесет наказанье. А в чем наказанье – в смерти на дыбе, плахе или народ его миром осудит…, то уже как Господу будет угодно, – упрямо и звонко повторил государь.
Патриарх Иосиф несогласный с последними словами и жестоким решением царя, – затряс седой головой, и с силой застучал посохом по украшенному травянистым и цветочным узором полу.
Стефан с приторно-ласковым, как будто приклеенным выражением на лице лисицей проскользнул к патриарху и что-то зашептал тому на ухо.
Разговоры на некоторое время утихли, и наступила зловещая тишина. На лицах бояр, окольничих и дворян кровавыми всполохами отражались в слабом свете зажженных свечей отблески полыхающих на площади костров. Как будто кто-то решительным взмахом руки наложил на них свою печать, повязал круговой порукой за то, что те отдают «одного из своих» безумствующей черни на верную смерть. Каждый с содроганием примерял на себя смертный саван. Сейчас Господь помиловал, а что дальше….
Никита Иванович Романов нервно оглаживал бороду и хмурым взглядом окидывал ряды несогласных.
–Смотрите, – раздался крик Черкасского, стоящего у окна и напряженно следящего  за тем , что происходит внизу. – Они уже ломают решетки и перила на крыльце. Неужто, прорвутся…. Стрельцы готовы их пропустить.
–Государь, необходимо отдать приказ, разогнать толпу, – посерьезнев, тихо сказал Романов.
–Я уйму их! И моя есть вина…., – твердо произнес, выйдя вперед Морозов. До этого момента он, безмолвно и мрачно застыв, стоял за царским местом ,  не вмешиваясь в обсуждения. – Дозволь, государь, мне выйти первому к толпе. Я постараюсь уговорить их разойтись. И может быть, не придется проливать много крови…… , – спокойно и негромко заключил он.
Государь посмотрел на него и утвердительно кивнул. И боярин направился к дверям.
Когда он ушел, все присутствующие погрузились в напряженное ожидание. Спустя время, государь встал с трона и подошел к окну, чтобы оттуда смотреть. Рядом стоял боярин Черкасский. Стоящий поодаль от него боярин Михаил Пронский, с негодованием глядел на темную и грозную толпу, плотными кольцами окружившую Красное крыльцо, крепко сжимая в руке свою саблю.

Глава 12

Боярин Морозов вышел на Красное крыльцо. Охраняющие вход рынды посторонились и встали по бокам. Внизу стояли стрельцы во главе со стольником и пятидесятником Плешаковым. Те пододвинулись ближе к крыльцу и выставили копья на толпу.
При виде ненавистного Морозова толпа разгневанно забурлила:
–Гляди-ка, не побоялся …., сам вышел.
Дождавшись, когда шум немного поутихнет, Морозов сделал шаг вперед и решительно выкрикнул:
–Послушайте, братцы! Чего это вы вздумали бунтовать против своего царя? Послушайтесь моего совета и разойдитесь, по домам! Не верю я, что простые люди захотели покрыть себя позором и восстать против царя. Успокойтесь и возвращайтесь в свои слободы, докажите царю, что вы все верные и любящие ему сыны….
– Ишь, куда заворачивает… . Так ведь, мы не против царя идем, – а против воров да боярского племени, поганых изменников!
–А ведь, хитер боярин-то…. Такого и голыми руками не возьмешь, – вывернется будто уж. Поди, и под кафтан уже латы надел, – раздались в ответ издевательские и хлесткие голоса.
–Ишь , как заговорил-то, царский дядька…. Гладко стелет, да жестко спать……Хитер! – Выкрикнул кто-то сердито из толпы.
–Скажите, что вам нужно, чтобы помочь, – побледнев, крикнул Морозов.
–Хочешь узнать, что нам нужно? Так тебя-то и нужно, дядя, – откликнулся из толпы чей-то язвительный смелый голос. И в толпе одобрительно захохотали.
–Для чего вы бунт учинили? Что хотите царю передать?– недрогнувшим голосом  решительно спросил Морозов.
–А не ты ли приказал вчера людей избить да заточить их в тюрьму на казнь? Так вели теперь их и выпустить! А потом и сам не побойся, да явись к нам на правый суд вместе со своими прихлебателями Плещеевым да Трахионтовым. А сейчас мы нашему заступнику батюшке - царю челобитную на воров принесли! За правду – матушку до конца стоим, за божеский суд справедливый…, – возмущенно рычала и ревела толпа. Качнулась и ещё больше сжала кольцом удавкой крыльцо
–Молчите, разбойники! Вам ли о правде и божеском суде молвить, коли пришли бунтовать. Слушайте меня! Кто осмелится хоть шаг ступить на это крыльцо, у того голова с плеч слетит! Что…Меня не слушаться? Вели стрелять, – приказал Морозов стоящему внизу Плешакову. Тот коротко кивнул и закричал солдатам:
–Подыми мушкет! Содми с полки. Возьми пороховой заряд. Опусти мушкет книзу. Посыпь порох на полку. Поколоти о мушкет….
Плешаков проговорил до конца длинную команду. Однако после завершающих слов: «Приложись! Стреляй!», не последовало ни одного выстрела. Мрачно насупившись,  стрельцы неожиданно опустили вниз свои ружейные приклады и остались стоять на месте, не шелохнувшись и безучастно глядя, как сердито сплевывая, ругается и бегает перед ними их командир.
–Неподчинение приказу? – Зловеще прищурился стольник. – Ну, постойте! Я все равно найду зачинщиков. Они будут вздернуты на дыбе. Обещаю, – в ярости грозился он,  шаря изучающим взглядом по угрюмым и насупленным лицам шеренги солдат. Но те продолжали безучастно и молча стоять, глядя прямо и опустив вниз ружейные приклады.
Толпа вокруг взбунтовавшихся стрельцов одобрительно загудела, забурлила. В стоявшего наверху Морозова полетели камни и палки. Борис Иванович решил не испытывать более судьбу и ретировался.
–Государь, – вскричал он, стремительно врываясь в залу, в которой его напряженно ожидали, – внизу находятся мятежники и бунтовщики, желающие не только гибели Плещеева с Трахионтовым, но ещё и моего убийства….
–Ах, вот как….. Я слово свое держу,  – посерьезнев и помрачнев лицом, отвечал Алексей Михайлович. Лицо его нервно дернулось, а в голубых глазах зажегся точно такой же неистовый и жаркий огонь, который Морозов только, что видел на насупленных лицах мятежной толпы. Отойдя от окна, государь жестом остановил бросившихся к нему навстречу бояр.
–Я выйду и поговорю со своим народом, – твердо сказал он, направляясь к дверям.
–Позвольте  сопровождать вас, государь, – решительно произнес Никон, бросившись за царем. На лице его заметно было страшное беспокойство, которое он и не пытался скрыть.
Оторопевшие бояре расступились перед обоими.
–Это мой народ, и я должен к ним выйти. Они дети мои и нуждаются в защите, – упрямо и тихо повторял государь, спускаясь по дворцовой лестнице на первый этаж. Лицо его было бледным, но преисполненным решимости. Глаза вдохновенно и беспокойно блестели, кажется, это были слезы. Алексей Михайлович не страха и дуновения опасности в это роковое мгновенье, его внутренний слух отчетливо различал в долетающих до него снаружи призывах толпы лишь мольбу и стоны о помощи и защите, вырвавшиеся наружу бесконечное отчаяние и тоску.
При виде него и заслонившей собой дверь исполинской фигуры архимандрита Никона, толпа отпрянула и взволнованно ахнула. Все как один кланялись в пояс, падали на колени, стаскивая шапки, и покорно опускали взлохмаченные, растрепанные, черноволосые, светловолосые, молодые и седые головы. 
–Здравствуйте, дети мои. Я ли вам батюшка царь? – срывающимся от волнения голосом выкрикнул Алексей Михайлович и окинул укоризненным взором притихшую при его появлении толпу.
Внизу, среди обращенных к нему, поднятых тысяч лиц, будто свежий ветер пронесся: раздался глухой и протяжный то ли всхлип, то ли стон, и какая-то близко стоящая растрепанная баба всхлипнула и зарыдала в голос, жалобно причитая.
–Ты, ты батюшка царь, – наш заступник и милостивец! За тебя каждый раз бога молим, за батюшку нашего царя,  – нестройным хором зазвучали в толпе умоляющие и покорные  голоса. – Заступись за своих обиженных детей перед злодеями воронами, лютым ворьем. Мы за правду стоим, и хотим от тебя только милости и справедливого суда. – Шапки мнутся в дрожащих от волненья руках, в голосах отчаянной струной звенела впитавшаяся в кровь и плоть надежда, и неугасимая вера в отца русского народа.
–Ты обиженным заступник, алчущим кормилец, убогим покров, нагим одеяние. Смилуйся , государь, над своими детьми, выслушай, и не прогневайся….
–Чего вы требуете?
По толпе, будто вихрь пронёсся: в тот же миг все разом, наперебой загалдели, замотали головами, русские люди кланялись своему царю, будто в церкви иконе:
–Правды и справедливости. Смилуйся, наш государь батюшка! Заступись за своих детей, не прогневайся. Совсем в разор нас пустили, обидели христопродавцы воры земский судья Плещеев и окольничий Трахионтов! Мы холопы твои, люди торговые и ремесленные челобитную приносим на них. Защити от этих лютых зверей, укроти. Окажи божескую милость! – молила толпа и с надеждой, детской верой во взорах смотрела на своего заступника на земле, как на Господа: « Господи помилуй! Смилуйся над нами! Господи прости! Господи отврати!» – бормочут и беспомощно стонут в толпе.
–С голоду помираем. Не на что хлеб купить, – горько заплакал кто-то совсем близко от стоящих на крыльце царя и архимандрита.
–Совсем разоренье настало, Плещеев злодей товар весь отобрал, по миру пустил, – безутешно говорит ещё кто-то.
–Государь-батюшка, смилуйся, пожалей! Не вели казнить, вели миловать. Мы твои холопы государевы…., – плачет и жалуется высокому заступнику и покровителю черный, торговый и слободской московский народ.
Государь вглядывался в обращенные на него доверчивые лица, тысячи горящих глаз, и видели перед собой не разбойников и бунтовщиков, которыми пугали бояре, – а наивных и доверчивых детей, подданных своих! Тысячи глаз исступленно смотрели на него и ждали, какое он примет решение, в глазах людей теплится надежда, вера, любовь и обожание.
И сердце царя Алексея Михайловича дрогнуло, любовь и сострадание исторглись из глубины человеческой души, и излились наружу…..
–Слово даю, что накажу всех воров и изменников. А сейчас смиренно прошу, разойдитесь все по домам. И знайте, что всем и каждому из вас надлежит быть наше монаршее благоволение, – пообещал он, беря на себя ответственность за всё.
И тотчас как будто единый вздох облегчения раздался в ответ, толпа расправила согбенные плечи, как поникшие крылья. Распрямлялись спины, уверенней вскидывались головы.
–Государь-то дело говорит! Милостивец божий, отец родной…, спасибо, заступник наш и радетель, – раздавались со всех сторон трогательные и умильные всхлипы и натужные голоса.
–По домам, ребята! – закричало вдруг сразу несколько голосов.
Государь, обрадованный тем, что народ его успокоился, повернулся уйти. И только пошел, как вдогонку бросили:
–А как же боярин Морозов? Он покрывал вора Плещеева….
Переменившись в лице, чувствуя, как земля уходит из-под ног, Алексей Михайлович вскинул голову и отрицательно покачал головой:
–Боярин Морозов верой и правдой много лет державному престолу и моему отцу Михаилу Федоровичу служил. И мне столько лет с честью служит…. Да, как же можно друга предать? – обреченно восклицает он, и на глазах у него появляются слезы.
Никон стоит рядом, шепчет беззвучно:
–Боже милосердный, прости всем хулящим и грешникам и умири мятежные сердца….
И снова по толпе в ответ проносится то ли вздох, то ли слабый ветер…. Колышется и горюет вместе с царем и боярином, вставшими перед тяжелым выбором, неразличимое человеческое море.
–А царь-то, видишь,…… жалеет дядьку своего.…   Поди-ка, ему тоже больно…., –  сочувственно говорит чей-то голос в толпе.
Кто-то всхлипывает и уже плачет. Иные равнодушно смотрят. А кто-то, понимая, опускает растрепанную голову, про себя поминая замученного до смерти в плещеевском подземелье отца или сына. Мужики неуклюже топчутся на месте, и чего-то ждут от царя, толкают друг друга локтями, мнут в руках шапки, и с надеждой и болью глядят на него.
А в это самое время с другой стороны дворцовой площади, не ведая, что произошло у Красного крыльца, в темноте ночи влилась ещё одна вооруженная кольями и дубинами толпа. С этой стороны народ напирал вперед. И снова началась страшная сумятица и шум.
«Здесь дом Морозова. Подавай дядьку Морозова». –  «Мы ему покажем, где лихо живет…» – « Покажем кузькину мать…» – «Намотаем быка на рога, так что свет покажется, немил». – Ревели и рычали голоса другой толпы.
Пробив дорогу к Чудову монастырю, где красовался расписной, не хуже царского терем боярина Морозова, разъяренные люди с факелами в руках налегли на въездные ворота.
Те не поддавались. Налегли ещё раз, снесли. На высоком крыльце стоял, завернувшись в тулуп, и похожий в темноте ночи на черта управитель боярского дома Мосей, про которого  в Москве давно ходили разные нехорошие слухи, что он колдун.
–Бей колдуна! Вяжи! – возбужденно закричала толпа, увидев Мосея.
К крыльцу подбежали, и сбили ударом дубины вниз. Спустя мгновенье несчастный управитель был на земле смят и раздавлен, растоптан и разнесен по двору сотнями ног.
И вновь, пролилась человеческая кровь!
С остервенелой злобой толпа крушила ненавистные хоромы «царского дядьки» Морозова, равняя с землей. Взломали хозяйские сундуки и лари, драгоценную утварь выбросили за окошки. Расшитые золотом и драгоценными камнями боярские одеяния валялись на земле, их ожесточенно рвали в клочья и тоже выбрасывали за окошки. Годами собираемое и хранимое в сундуках боярское добро валялось разбросанными по двору в грязи и пыли. Его топтали  десятки ног, никто ничего не подбирал, давая понять ненавистному боярину Морозову,  тайному хозяину Москвы, что народом влечет к нему только ненависть и мщенье.

Глава 13

Народ не разошелся и продолжал жечь костры перед Кремлем всю ночь.
Ранним утром патриарх Иосиф и высшее духовенство ходили в Успенский собор, молились о прекращении народного мятежа и волнений. Но молитвы не помогли.
Когда часы на Фроловской башне пробили семь утра, в Гранатовитой палате на заседание вновь собралась и сидела государственная дума. Опасаясь, что бунт разрастется, многие  бояре и дворяне надели на себя под дорогие кафтаны и ферязи тяжелые латы.
В правой стороне палаты стоит золотой царский престол с остроконечной крышей и массивными удобными подлокотниками. На задней стенке над двумя широкими креслами виднеется икона Божией Матери. С правой стороны от трона, на невысоком серебряном выступе, покрытым золотой тканью положена сверкающая драгоценными каменьями держава. На украшенном цветочным орнаментом МРАМОРНОМ? полу  – расстелены персидские ковры, приглушающие шаги. Вдоль стены стоят широкие лавки, обитые красным сукном для боярских сидений. Сами стены украшены иконами, древними картинами и серебряными подсвечниками. Горящие восковые свечи разливают тусклый свет, освещая встревоженные лица патриарха московского и всея Руси Иосифа, митрополита Серапиона Сарского и Подонского, и архиепископа Серапиона Суждальского, архимандритов, и игуменов, ещё священников. Присутствуют боярин Никита Иванович Романов, боярин князь Дмитрий Мамстрюкович Черкасов, боярин князь Михаил Петрович Пронский, дворяне.
Боярина Морозова на совещанье нет: собирает со своего разгромленного подворья уцелевшее добро, грузит его на подводы и спешно отправляет в свою дальнюю вотчину  в Павловское село.
Совещание думы длится недолго. После обсуждений бояре соглашаются с решением царя выдать народу на суд Левонтия Плещеева.
Вот как описываются события того дня, 3 июня 7156-го (1648 года) в сохранившихся до нашего времени русских летописях:
« И июня в 3 день, видя государь царь такое в миру великое смятение, велел ево земсково судью Левонтья Плещеева всей земле выдать головою, и его Левонтья миром на Пожаре прибили ослопьем. И учели миром просити и заступников евоединамысленников Бориса Морозова и Петра Трахионтова. И государь царь выслал на Лобное место с образом чудотворныя иконы Владимирския патриарха Иосифа Московскаго и всея Русии, и с ним митрополит Серапион Сарский и Подонский, и архиепископ Серапион Суждальский, и архимандрит, и игумены, и весь чин священный. Да с ними ж государь посылал своего царского дядю болярина Никиту Ивановича Романова, да болярина князя Дмитрия Мамстрюковича Черкасово, да болярина княза Михаила Петровича Пронсково, чтоб миром утолилися. А заступников Левонтьевых Бориса Морозова и Петра Трахионтова указал государь с Москвы разослать, где де вам мирянам годно, и впредь де им Борису Морозову и Петру Траханиотову до смерти на Москве не бывать и не владеть и на городех у государевых дел ни в каких приказах не бывать. И на том государь царь к Спасову образу прикладывался , и миром и всею землей положили на ево государьскую волю.»
Поздним вечером того же дня великий государь Алексей Михайлович, находясь в Постельной палате, поцеловал лежащую на широкой кровати Марью Ильиничну, пожелал ей доброй ночи, посоветовал засыпать без него, попрощался и вышел один в коридор.
Приказав бесшумно вынырнувшему из коридорной темноты своему постельничему Федору Михайловичу Ртищеву, немедленно доставить во дворец архимандрита Никона, государь проследовал дальше по коридору в Крестовую комнату. И только там, оказавшись в её знакомом и уютном полумраке, разрываемом лишь слабым мерцанием теплящейся перед иконостасом единственной лампадки, он как-то сразу весь обмяк и без сил опустился на колени перед иконостасом.
На душе у него было тяжко. « Господи! Да разве, же так я  хотел править своим народом? Такой ли веры, любви хотел видеть от них? – Нет, не такой…. И таким ли жестоким хотел быть сам?» – спрашивал он у себя и обступившей его со всех сторон ускользающей и дрожащей в свете лампадки темноты и, пытаясь понять, о чем говорит укоризненный взгляд Спасителя на иконе.
Молитвенной и честной душе русского государя хотелось бы видеть вокруг себя справедливость и мир, то доброе, чистое и сильное начало, которое, он знал, присуще русским людям, а так как он и сам был плоть от плоти от этого народа, то присуще и ему. Ему хотелось бы видеть их согласие с ним и принимаемыми им решениями, почувствовать сердцем веру народа в него, своего царя, всеобщее христианское и братское единение: его – царя, бояр и народа.  Но всего этого, прекрасного, светлого и хорошего, к чему он стремился, во все эти суматошные и трагические дни так неожиданно и быстро разгоревшегося пожара восстания не оказалось и в помине. И понимание этого раскола, того, что между ним, царем, боярами и народом нет искренности, единства, любви и согласия, – поразило его в самое сердце.
Потому что раньше, полагаясь во всем на своего ближайшего и главного советчика, уверенного во всех своих поступках Морозова, сам он чувствовал себя при таком положении вещей и в таких тепличных условиях – удобно, спокойно и хорошо. Но оказалось, что это самообман. И только он сам виноват в том, что по неопытности, молодости своей, с такой легкостью и ленью, безропотно и доверчиво принял навязанные ему чужие правила игры. И все же государь не сердился на своего умного и хитрого боярина, который действительно, по-отечески любил и заботился о нем, жалел и оберегал от излишних волнений. Разве на любовь и на дружбу, если ты сам принимаешь её по доброй воле, можно сердиться? – Нет. Вот, он и не сердился, не укорял.
А те трагические события, в круговорот которых он вдруг оказался втянутый, в один миг превратили его из беспечного и беззаботного юноши в серьезного и ответственного мужа, готового принимать серьезные и волевые решения, идти на крайние меры и до конца. И осознавая возложенную на него высоким положением ответственность, Алексей как будто другим взором смотрел и на окружающих его людей, и на череду все ещё продолжающихся событий, и на себя самого и на то, каким он должен быть и какие предпринимать разумные и твердые действия во имя государства.
И если как обычный человек он может думать, что угодно и сопереживать, но как государь, – должен быть решителен, строг и беспощаден. Если народ бунтует против бояр, то значит, народ бунтует и против него самого, как помазанника Бога, и проводника Его на земле. И все же осознание того, что теперь ему придется постоянно проявлять в своих решениях твердость, жестокость, необходимость поиска решений для обязательного укрепления собственной власти, и применения тирании, при видимом отсутствие со стороны бояр и дворян единства, – страшило и огорчало его совестливое и мягкое сердце.
Никому не мог он больше доверять свои мысли. Боярин Морозов, бывший советчик всегда был рядом, а теперь боярин его подвел.
Да и кому признаться в том, какие сомнения и угрызения совести его мучают, когда он думает, правильное ли было принято им жестокое решение. И стоя на коленях в знакомом колеблющемся полумраке, он ясно видел перед собой расстилающуюся дорогу, по которой теперь ему предстояло идти вперед. После внезапно вспыхнувшего бунта для него все в одночасье всё изменилось. Теперь, если он, действительно выступает, как помазанник бога на земле и царь всей земли русской, и желает любимой России быть сильной и крепкой державой, а своему народу – спокойствия, мира и процветания, – то этот народ отныне, как сказал ему Стефан, действительно придется держать твердой рукой в крепкой узде. А если он проявит слабость духа и отступит,  на свет может вырваться и  сокрушить всё государство та мощная, страшная, темная и бессмысленная бунтарская сила народного гнева, которая незримо таится под спудом в живой и неразличимой для него человеческой массе, и с которой, ему неожиданно довелось трагически столкнуться.
« Но что, же тогда есть моя христианская доброта и сердечная добродетель, к которой призывал меня Стефан? Я отдал живого человека, пусть и вора, на казнь. А он понес страшную и мучительную смерть от взбесившейся толпе….На мне вина. Неужели нет христианской добродетели в моем государстве, нет и среди моего народа? Но ведь и я сам! – отступился от этой бережно хранимой и взлелеянной в моем сердце, завещанной предками добродетели: править по правде, по совести и по справедливости. Я отдал приказ, и сам превратился в одного из тех зверей, которые набросились с дьявольской лютой злобой на Плещеева и Чистого и разорвали! Но так не дай, же Бог снова ввергнуть мою горячо любимую Россию в смуту…», – вспомнились ему вдруг пророческие слова боярина Морозова, и Алексей Михайлович перекрестился.– Нельзя допустить, чтобы кто-то мутил народ, прикажу наказать всех виновных в гили среди худородных людей. Правильно Борис Иванович говорил. Ему же придется уехать в монастырь. Народ не успокоится, пока боярин не покинет Москву. Я им обещал и сдержу слово….». – Приняв решение, он устало вздохнул и всмотрелся в угол, в котором сгустилась темнота. И вот же странное дело! Он принял решение о судьбе боярина, и почувствовал, что тревога постепенно покидает его. Хотя на душе по-прежнему царила тяжесть, и отчаяние.
–Здесь ли царь? – шепотом спросили за дверью.  Алексей узнал приглушенный голос Никона.
–Здесь … , молится, – также тихо отвечал Ртищев.
–Я подожду…, – сказал Никон. Было слышно, как под ним скрипнула лавка, на которую он грузно присел.
Глубоко вздохнув, Алексей Михайлович поднялся с колен и позвал:
–Кто там есть?
Приотворилась дверь и оттуда потянуло легким сквозняком. Качнулось желтое пламя лампадки, поплыли и удлинились тени на стене, полу.
Внутрь просунулась голова постельничего:
–Никон пришел, государь. Звать ли?
–Зови.
Громоздкой высокой фигурой вошел Никон. В руке он держал тяжелый серебряный подсвечник с горящей свечей . И крестовая комната сразу же осветилась теплым успокаивающим светом. Никон медленно подошел к столу, поставил подсвечник и участливо спросил:
–Вижу, тяжесть великая на душе, Алексей Михайлович? Гони её прочь от себя, тяжесть-то. Гони, голубчик наш, батюшка царь. – И столько в этом простом, дружеском и бесхитростном голосе прозвучало искренней теплоты и участия, что Алексей почувствовал, как горло ему перехватило.
–Да я её уже и прогнал, – также искренне и чистосердечно ответил он и доверчиво поглядел на Никона.
–И хорошо, что прогнали, голубчик наш, царь батюшка, хорошо….– могучим певучим басом пропел Никон и прибавил.– Не посидеть ли нам?
Царь кивнул, и они оба присели рядышком на стоящие друг возле друга стольцы. На какое-то время  оба приумолкли, видимо, собираясь с мыслями .
–А чего же ты, Никон, молчишь? – тихо спросил Алексей.
–Думаю что сказать, государь,  – простодушно признался Никон и осторожно добавил, – знаю, что пришлось тебе, батюшка царь взвалить на себя тяжкий крест, принять суровое решение одному, без боярского согласия. Так ведь, бояре, – тоже обычные люди. Они божьего гнева убоялись, не захотели человека на смерть послать. Так, ведь и не Русью правят, а государь. Им ли дано так, как тебе, государь? – Нет, не им. Сам Господь был в этот миг рядом в тяжелый миг, голубчик, батюшка царь. Ибо все, что не делается, – всё  по его божьему промыслу, и всё с его ведома. На своего помазанника божьего Господь возложил исполнение высшего промысла, власть и ответственность. Нужна была эта жестокость. А коли нельзя по-другому? Нужно было тушить полыхавший пожар, чтобы пламя не перекинулось дальше. А если бы пламя больше разгорелось? – Случилась бы снова великая смута, от которой державе погибель. Выходит, так и нужно было пожертвовать жизнью одного, чтобы спасти тысячи, волнения успокоить…, – Никон задумался, потом продолжил, – известно, что нельзя тушить пожар только жестокостью и смертью. Тут ещё и некоторая хитрость нужна.…… Но более всего – любовь. Она, ведь, что святая вода. Известно, что любая вода, – быстрей всего разгоревшееся пламя потушит. Вода – это отеческая любовь и забота их царя,  и божьего сладкозвучного слова священников в церкви.
Наступило молчание. Но оно уже было не столь тягостным. Алексею Михайловичу, внимательно слушающему тихую речь архимандрита, после простых и понятных слов, как будто стало легче дышать. Он и воспрянул духом, и даже немного повеселел.
Он видел в Никоне человека интуитивно и чутко понимающего тайные помыслы и движения его души, его мучительные сомнения и переживания. Архимандрит все понимал, но не навязывал ему свое внимание, скромно стоял рядом и был готов в любой момент подсказать, дать добрый совет. А главное: он по- отечески любил его, своего государя, как сына. Был предан, как друг.
 Но также преданы были ему и протопоп Стефан, и боярин Морозов. Ждать ли от них тоже предательства? В Никоне же он видел другую и потому более ценную и искреннюю преданность, – это была преданность простого чернеца, худородного и неискушенного дурными помыслами крестьянина. Алексей нутром чувствовал в  архимандрите родственную душу.  И вскинув голову, он и спросил у Никона, ничуть не стыдясь показать тому свою искренность и оказываемое доверие:
–Посоветуй, следует ли отправить боярина Морозова из Москвы, чтобы жизнь ему спасти, да и народ мой успокоить?
Никон утвердительно кивнул:
–То будет верное и своевременное решение. А когда волненье утихнет, боярин сможет без боязни вернуться в Москву.
– А ведь вора Плещеева боярин советовал назначить на место судьи. Ему ли не ведать, что творилось у того в подземелье…, – с сомнением сказал государь.
–А он был уверен в нем. Но человек – существо слабое, и искушаемое Антихристом, особенно, когда оказывается во власти. Вот Плещеев и не выдержал искушения мамоной, ослепился и покорился злату, стал воровать и грабить посадский люд. За это и понес справедливое наказание. И не нужно жалеть. Нужно теперь замирить бояр, дворян и посадский люд…., – сказал вдруг Никон и умолк.
–Что имеешь в виду?
–Если велишь, пошлю келаря в посады, а Стефан пошлет своего человека к дворянам. Подговорим и тех и других написать на государево имя челобитные от мира, чтобы собрать Земский собор. Чего хотят они, – то хорошо известно: дворяне хотят упразднить урочных лет, посады – вернуть беглецов, которые прячутся от общин в монастырях  и дальних боярских вотчинах, а чернецы и худородные люди желают сами выбирать, у кого им тягло нести. А за это, пообещаем миру, что боярин Морозов покинет Москву.
Выслушав, государь с удивлением поглядел на Никона:
–Как хорошо и вовремя подсказал. Так я и жизнь второго моего отца и друга Бориса Ивановича сохраню, и народ успокою, а заодно и бояр с дворянами примирю. А на место боярина в приказы Большой казны, Стрелецкий и Иноземский посажу князя боярина Якова Куденетовича Черкасского, – довольным голосом проговорил он.
–И то верно, – одобрительно улыбнулся архимандрит.

Глава 14

Весь день двор возле разоренного дома Морозова был забит колымагами, запряженными лошадьми и телегами. По двору носились и суетились слуги, бестолково толкая друг друга, тесня локтями и поругиваясь, выносили из скрытых подполов уцелевшие связки шуб и соболиных, горностаевых шкур, сундуки с разбитыми и поломанными украшениями.
Когда его боярыня Анна Ильинична, узнав про свалившееся на их дом несчастье, спешно примчалась из царского дворца к себе во двор, и обнаружила царящую там разруху: разбитые разноцветные окна, выломанные дубовые  двери;  и увидала лежащего у забора мертвого Мосея, ( толпа забила их управляющего дубьем), она как села на траву перед домом, так и сидела некоторое время, рыдая и воя. А потом принялась ползать и шарить повсюду по земле, собирая втоптанные ногами мужиков в грязь золотые украшения. Сам-то хозяин в это время ходил по двору из дома до амбаров, и телег, таская в руках наравне с холопами в разорванном дорогом кафтане, и грузя на телеги ещё уцелевшее добро.
«Эх, до чего же глупая баба! Добро – оно, ведь его ещё нажить можно! Что ты сидишь, да слезы размазываешь? А если бы я, муж твой вдруг жизни лишился? Как бы ты тогда плакала? Радуйся, дура, что муж твой целый да живой остался…. А то, вон, как с Мосеем, да Левонтием-то миром разделались. А если бы и меня так уговорили? Эх…. Да что говорить. Верно говорят в народе: у бабы только волос долгий, да ум короткий! По потерянному богатству слезы проливает», – в сердцах думал про себя Борис Иванович и сплевывал в сторону, проходя мимо сидящей на траве всхлипывающей жены, неодобрительно на неё поглядывая. 
Потом он усадил жену в колымагу и отправил под охраной людей в Кремль под царицыну защиту. Дождавшись, когда последняя подвода выедет со двора, он отпустил  слуг, предварительно расспросив, где те будут находиться, чтобы потом их можно было вернуть. Оставил при себе двоих самых верных людей: дворецкого  Матвея и верного холопа Терентия и скрылся в доме.
Давно наступила ночь, а он всё не мог заснуть. И в мрачных беспокойных раздумьях тенью бродил по своему разоренному и притихшему дому.
Свечей он не зажигал, не желая привлекать внимания с улицы. По горницам и темным коридорам вслед за боярином также уныло бродил сырой ночной ветер, который влетел в распахнутые настежь двери опустевших горниц. На улице только что отшумел ливень, и в воздухе пахло ночной сыростью, влажной землей и дымом костров от Кремля. В разоренном семейном гнезде было нечем дышать, и в воздухе как будто застыла тяжелая и влажная духота, неприятный запах пепелища. То, что не смогли поломать или украсть, – сожгли во дворе, сложив костер из драгоценной мебели из красного дерева, бука и заготовленной на зиму дровни.
Лицо боярина в тусклом отсвете единственной свечи болезненно хмурится, левое веко дергается. Тревога мучила его привыкшее к разным жизненным перипетиям  сердце. И все же, хотя он выглядел сейчас смертельно уставшим, в глубине его цыганских суровых глаз плавилась ненависть к тому неведомому чудовищу, в которое превратилась взбесившаяся толпа черни.
А ведь, эта комната боярином – особенно любима. Здесь у него до вчерашнего вечера находилась богатейшая библиотека редких и древних книг, каких во всем мире немного. Чего только не было: и драгоценные издания  Московского печатно двора, и западные издания, выпущенные в Париже, Кельне, Франкурте –на-Майне, Венеции, Базеле. Среди авторов были Аристотель и Цицерон, Саллюстий Крисп и Гален, папа Григорий I Великий, архиепископ Кирилл Александрийский, Аврелий Августин и Альберт Великий, Помпей Грог… – все эти издания, которые он годами собирал по миру и в Москве у заезжих купцов, переплачивая за них бешенные деньги, и которые в итоге собирался передать в дар государству, собираясь открыть в Успенском монастыре публичную библиотеку, – но теперь почти всё книги безжалостно уничтожены, разорваны и сожжены, а те, что уцелели, безнадежно испорчены.
«Варвары, дикие варвары…», – повторяет про себя Борис Иванович, кусает губы и сжимает кулаки от бессильной ярости.  – Я отомщу, за все отомщу!»
На боярине надет кафтан. Но от былого лоска парадной одежды не осталось следа: рукав кафтана разорван, одеяние грязное, драгоценных каменьев и жемчуга во многих местах не хватает. Где-то упали и теперь уже, поди , потерялись среди сваленных в кучу завалов из обугленных досок и камней от стен.
 Устав бесцельно бродить по разграбленному дому, он поднял валявшиеся на полу евангелие и икону Николая угодника ,  и прошел с ними в дальнюю и почти уцелевшую от разрушения крохотную комнатку, присев там за стол. Раскрыв книгу, стал читать вслух. То он читал, то останавливался и взглядывал на Николая угодника, то опять заглядывал в книгу.
–Что же ты не помог? – упавшим голосом спросил он святителя. Тот глядел на боярина строго и в то же время грустно. Лицо, как живое. – Не я ли молил тебя и Господа о помощи…. А в чем есть моя вина? – В том, что хотел  исправить государеву казну? Хотел…. А оно, вишь, что вышло. Неблагодарные людишки…, всю жизнь знал, что люди неблагодарные звери. А главное, что они понимают?  Но я отомщу им всем за обиду, за разор! За то, что оставили  меня без кола и двора…. – Но это неправда, что ничего не осталось из нажитого, и он хорошо это знает. Знает и Николай угодник, вон, как укоризненно и строго блестят глаза на иконе в сгустившемся сумраке….. Скажи, что делать? – спрашивает боярин и замирает, устремляя горящий и вопросительный взор свой на святителя. Но Николай угодник молчит, он давно уже все сказал в своих проповедях при жизни.   
Стук замка у дверей прерывает мучительные размышления Морозова.
–Борис Иванович, отец родной! Где ты? – раздается в глубине дома голос Терентия, который воспользовавшись передышкой, задремал на крыльце, как дворовый пёс. В случае опасности он сразу же доложит хозяину.
–Здесь я. Иди сюда, – кричит в ответ боярин и в ожидании смотрит на черную дверь. Свет приближается, озаряет темноту дрожащими желтыми тенями.
Сначала в комнату входит Терентий, за ним Петр Тихонович Трахионтов.
Окольничий дрожит, как в лихорадке и выглядит растерянным, испуганным. Одет он в грязный и рваный тулуп с чужого плеча, на глаза низко надвинута заячья шапка. В таком виде трудно признать в нём того молодцеватого и богатого щеголя, всегда любившего нарядно и пышно одеваться.
В трясущейся руке окольничий держит фонарь, горящий едва теплящимся светом. Войдя, он с опаской озирается по сторонам и с каким-то диким исступлением и надеждой, вопросительно смотрит на Морозова.
–А это ты, Петр Тихонович, – глухо бросает тот, скользнув по вошедшему окольничему равнодушным взглядом, – ну проходи, присаживайся. Будешь гостем. Ты, уж, не обессудь, что не встречаю тебя, как положено, встречать высоких гостей, – в глухом голосе Морозова сквозит горькая ирония.
–Что говоришь, Борис Иванович. Рад бы и сам, да нельзя. Времена видишь, какие смутные ныне настали. Охоту на нас объявили, как на волков. А я вот решил, дай думаю к боярину Морозову загляну, да поспрашиваю, что теперь делать?  Как спастись? Ищут, ведь, нас. Как звери повсюду рыщут. А я к тебе пришел с пепелища. Мой дом только сейчас ироды спалили дотла, едва успел от них уйти. Спасибо моему дьячку Федору Гавриловичу, спас мне жизнь, отдал свой тулуп….. Если бог даст, останусь жив, да и он, если живой,  отблагодарю…., – не сдержавшись, Трахионтов всхлипывает и утирает кулаком слезящиеся глаза, лицо его страдальчески кривится.
В ушах окольничего до сих пор стоит нечеловеческий вопль и визг верного слуги, который пожертвовав ему свой драный тулуп , надел на себя хозяйское приметное платье, и был в темноте по этому платью вместо него схвачен и растерзан разъяренной толпой, заметившей, как они ускользнули с черного хода и бросившейся в погоню. Трахионтову удалось спрятаться, забившись в узкий лаз под соседским чужим амбаром, а верного Федьку толпа разорвала на куски. Когда же поняли, что обознались, долго бегали и шарили с кольями по близлежащим дворам, выискивая его. Только божьим чудом ему удалось уйти от своих преследователей.
–Я, пожалуй, пойду на улицу караулить, – встревает в разговор дворецкий, продолжавший до этого момента стоять в дверях, как дворовая собака, и чутко прислушиваться к тому, что происходит в притихшем доме.
Боярин кивает, и Терентий скрывается в темноте коридоров.
Морозов тяжко вздыхает, выслушав печальную и сбивчивую исповедь окольничего про его мытарства по ночным глухим подворотням:
–Затуши фонарь, Петр Тихонович, и садись. Нам с тобой и одной свечки сейчас хватит. Хорошо ещё, что они у меня остались. Не все разграбили. А я видишь, тоже, как пострадал, – сетует боярин и кивает на темные закопченные стены.
Трахионтов крестится:
–Поплатятся, за все мне эти изверги поплатятся…, жизнью своей!. Бог един, Он всё видит, и каждого помечает…, – в отчаянии грозится он своему невидимому врагу, прячущемуся в темноте, потом обессиленно умолкает.
–Никто за тебя Петр Тихонович не заступится. Даже я не смогу помочь тебе, ибо сам сейчас гонимый…Ты мне ответь! Я ведь, поставил тебя на Пушкарский приказ начальствовать, понадеялся на тебя… перед государем за тебя слово держал, а как ты меня подвел! – голос боярина усилился, помрачнел, сделался грозовым, не предвещая ничего хорошего.
Трахионтов понуро и слушал, вжав голову в плечи, с застывшим бледным лицом, как будто ожидая  смертного приговора. Морозов между тем уже громко и гневно продолжал:
–Дошли и до меня от служивых людей на тебя жалобы, что покусился ты на святое – на их жалование: дескать, не отдаешь его, себе деньги берешь и на них прикупаешь себе новые угодья и вотчины с холопами.…  Отвечай, было или извет худой? – потребовал Морозов и, не сдержавшись, с силой грохнул пудовым кулаком по столу, за которым оба сидели. Кувшин на столе подпрыгнул и завалился на бое, а по белой поверхности стола разлилось красное вино, напоминавший чью-то кровь.
Трахионтов с ужасом таращился на стекающую со стола на пол багровую жидкость.
–Будто кровь пролилась.… Чья это кровь, Борис Иванович…. Гляди! – хрипло пробормотал он.
Морозов пригвоздил окольничего суровым тяжелым взглядом, после чего в сердцах, презрительно сплюнул.
–Вижу, что ты совсем с ума спятил от страха…. Экий, однако, дурак….
На некоторое время в комнатке воцарилась зловещая тишина, прерываемая тяжелыми вздохами и песенкой сверчка, который видно подумал, что у людей всё миновало, и вновь завел свою тихую мирную песенку.
–Вот, что я думаю сделать нужно…, – промолвил глухо боярин. Он поднимает голову и горящим странным взором глядит на окольничего.
–Что, Борис Иванович? Что…., – с надеждой вскинул на боярина голову Трахионтов. В нем загорелась надежда безумца, балансирующего на одной ноге над пропастью, знающего, что непременно и скоро упадет, однако же не желавшего верить в свою погибель.
–Надо бы поджечь Москву. Это отвлечет от нас, народ станет спасать дома и добро, а мы в это время скроемся из Москвы, – предлагает боярин и зловеще усмехается.
Лицо окольничего оживает, в глазах появляется такой же нехороший и хищный огонек.
–Это ты хорошо придумал, Борис Иванович. Да, только куда же нам скрыться? Везде ищейки государя найдут, – возражает он.
–За это не беспокойся. Государь дал мне слово о заступничестве. А уедем ко мне в мою вотчину на Волге в Городню. Там кругом глухие леса и чащи, есть и охотничья избушка. Там нас никто не найдет, – отвечал боярин.
–А как поджигать-то будем, Борис Иванович? – испуганным шепотом расспрашивал Трахионтов. – Мои слуги все разбежались, кто куда. Самые верные убиты.
–Найдем. Кому поручить. Кое-кто мне должен, – сказал боярин и прибавил. – Медлить не будем. Иди, Петр Тихонович за мной.

Глава 15

Сойдя с крыльца, Морозов сел с Трахионтовым в одноколку. Послав вперед Терентия, разузнать, тихо ли снаружи и убедившись, что на улицах все, как повымерло, они тихо выезжают со двора.
–Если, кто меня хватится, Тереша, – сказал боярин верному слуге, усаживаясь на место кучера и беря в руки вожжи, – говори, что меня к себе во дворец потребовал государь.
По улицам едут тихим шагом, старательно объезжая заметные при свете яркого молодого месяца ямки и камни. Через несколько улиц, одноколку остановилась возле одного из домов. Боярин вышел и сказал Трахионтову его дожидаться на этом месте. Подойдя к воротам, постучался в калитку. Во дворе залаяла собака, но на крыльцо никто не вышел. Боярин постучал громче. Наконец, он увидел, что из дома вышли трое мужчин и направились в его сторону.
–Кто там? – раздался голос дворника.
–Отпирай.
–Не отопру. Сначала скажи, кто ты?
–Отпирай, говорят. Позови мне хозяина Сидора Тимофеевича, а то калитку вышибу! – пригрозил боярин.
–А я на тебя собаку спущу и дубьем огрею. Говори, кто ты, иначе не отопру. Мало вас ходит таких разбойников…
–Да, какой я тебе разбойник? Я боярин Морозов.
На другой стороне калитки стало тихо. Морозов сперва даже пожалел, что открыто назвал свое имя, на всякий случай вытащил кинжал из ножен, примеряясь, как будет защищаться, если стоящие за калиткой на него нападут. Такой оборот событий был нежелателен, потому что шум мог привлечь объезжих стрельцов, которые всегда находятся где-то поблизости в ночном московском дозоре.
Но тут на счастье боярина на крыльцо вышел и сам хозяин купец Лыздов Сидор Тимофеевич. В руках он держал заряженный мушкет.
–Гришаня, кто пришел? – выкрикнул он.
–Тот, кого ищут, – раздался ответ.
–Дурачина , пропусти их, – велел Лыздов. Сбежав с крыльца , он поспешил навстречу боярину.
–А я думаю, кто в такую глухую пору ко мне в гости пожаловал…. А это сват мой  Борис Иванович, гость драгоценный…, – не без ехидства сказал Лыздов, пожимая боярину руку.
Боярин усмехнулся:
–Ну, кто же ещё к тебе ночью придет, кроме меня? Не девку, же красную ждешь.
–Что это вы, Борис Иванович, в такое время делаете? – расспрашивал нежданных гостей купец, провожая их в гостевую комнату.
–Ездили по Москве и звезды на небе считали…., – грустно отшутился боярин и прибавил, – сам, поди, знаешь, что творится. Чего же спрашиваешь.
–Знаю, дорогой мой сват. Помогу, чем смогу, – мигом посерьезнел лицом Сидор Тимофеевич.
–Что думаете делать? – спросил он, когда его гости доели скромный ужин, выставленный им на стол.
–Думаю, что надо отвлечь от наших поисков внимание, – ответил Морозов.
–Как же это сделать? – осторожно переспросил Лыздов.
–Хочу попросить тебя, друг мой старинный, чтобы ты послал своих людей и поджег бы Мучной и Солодяной амбары на Житном ряду. Там в это время никакой охраны нет, и препятствий никто не учинит.
Лыздов оторопел от сказанного и в изумлении переводил взгляд с угрюмого лица свата на опущенную голову Трахионтова:
–Эка, куда вас, гости мои, потянуло….. А как же чужое добро, братьев купчишек? Там, ведь, много всякого дорого и нужного товара хранится. Сам знаю, не только мука и солод, соль там. Не мой товар, но людей, чей товар, – хорошо знаю.
–Вот куда соль подевалась, которая из Москвы-то пропала…., – промолвил Морозов и испытующе поглядел на купца.
Тот развел руками:
–Не я этим балуюсь, не мне и ответ держать за укрытие товара.
–Ну, это-то понятно……, – многозначительно протянул боярин и добавил, – только, ведь, я с тебя и не спрашиваю. А прошу о товарищеской помощи, жизнь помочь сохранить. А про чужое добро так отвечу: товар – это дело наживное. А выхода у нас с Петром Тихоновичем на эту минуту никакого больше нет. Да и не жилые дома я тебя прошу поджечь, – а амбары, – отвечал с напором Морозов. Он насупился, и настороженно взглянул на Лыздова.
Тот опустил голову и погрузился в раздумья. Потом встал, отворил дверь и проверил, не подслушивает ли кто под дверью? – Но никого не было.
–Ну, хорошо. Предположим, людей я пошлю. А если их поймают? На кого слуги укажут? – На меня. И что со мной тогда станет? Смерть за твое спасенье приму.
–Надо, чтобы все незаметно. Но если не уберегутся. То, положись на меня. Я при  тебе сейчас письмо государю напишу, чтобы тебя и твоих людей никто не трогал. И покуда не придет ответ государя, мы никуда не двинемся. И будем ждать его высшего изволения, укрывшись в твоем доме.
Лыздов подумал и согласно кивнул.
Все трое они перешли в соседнюю рабочую комнату. И хозяин вытащил из стола письменные принадлежности. Морозов тотчас же написал послание государю с просьбой, в случае, если попадутся в руки стрельцов люди купца Лыздова, никого не наказывали, ибо действовали они во спасение жизни верного слуги государя боярина Бориса Ивановича Морозова. Про сидящего рядом с боярином окольничего Трахионтова в письме не было написано ни слова. Общим решением было принято, что упоминание имени повинного в бунте окольничего может дурно повлиять на принятие решения государем.
Этой же ночью, ещё до того, как забрезжил рассвет, задуманный Морозовым и Трахинтовым дьявольский план отвлечения народного гнева от поиска истинных виновников смуты был приведен в действие. Но дело пошло не так, как задумывали.
 …И того же дни те прежреченные Борис Морозов и Петр Трахионтов научением дьявольским разослали своих людей по всей Москве, велели всю Москву выжечь. И они люди их большую половину Московского государства выжгли:от реки Неглинны Белый город до Чертольския стены каменново Белого города, и Житный ряд и Мучной и Солодяной, и от того в миру стал всякий хлеб дорого, а позади Белова города от Тверских ворот по Москву реку да до Землянова города. И многих людей из зажигальщиков переимали и к государю царю для их изменничья обличения приводили, а иных до смерти побивали.
И июня в 4 день миром и всею землей опять за их великую измену и за пожог возмутились и ученили их изменников Бориса Морозова и Петра Трахионтова у государя царя просить головою. А государь царь тое ночи июня 4 числа послал Петра Трахионтова вссылку, на Устюг Железной воеводой.  И видя государь царь во всей земле великое смятение, и их изменничью в мир великую досаду, послал от своего царьского лица окольничево своего князя Семена Романовича Пожарского, а с ним 50 человек московских стрельцов, велев тово Петра Трахионтова на дороге сугнать и привесть к себе государю к Москве. И окольничий князь Семен Романович Пожарский сугнал ево Петра на дороге у Троицы в Сергиеве монастуре и привез ево к Москве связана июня в 5 день. И государь царь велел ево Петра Трахионтова за ту их измену и за московский поджог казнить на Пожаре. А тово Юориса Морозова  государь царь у миру упросил, что ево не казнить, что он государья царя дятка, вскормил ево государя. А впредь ему Борису на Москве не быватьи всем роду ево Морозовым нигде в приказех у государевых дел, ни на воеводствах не бывать и владеть ничем не велел. На том миром и всею землей государю царю челом ударили и в том во всем договорилися. А стрельцов и всяких служивых людей государь царь пожаловал, велел им свое государево жалованье давать денежное и хлебное вдвое. А которые погорели, и тем государь жаловал на дворовое строенье по своему государеву разсмотренью. А дятку своево Бориса Морозова июня в 12 день сослал в Кириллов монастырь под начал». ( Городские восстания в Московском государстве XVII в. Сборник документов. М.; Л., 1935. С.73-75).
Бунтовщики разгромили в Китае и Белом городе терема бояр Одоевского, Салтыкова, Львова, Пушкина, Темкина –Ростовского, обоих братьев Морозовых. Ночью со слов поджигателей, как будто бы по указу Морозова и Трахимонтова заполыхали дома на Неглинной и возле Чертольских ( Пречистинских) ворот, позади Белого города – от Тверских ворот по Москве реке и до Земляного города занялся страшный пожар и быстро распространился до Никитских ворот, выжег от Федоровского монастыря  все слободы и церковь Николы Чудотворца Явлеснкого, стрелецкие слободы за Арбатскими и Пречистинскими воротами. Сгорели и торговые ряды – Мучной, Солодяной, Житный и государев кружечный ряд в Китай-городе.
Морозов тайно выехал из Москвы под утро. Верные холопы Матвей и Терентий проводили его до заставы и клятвенно пообещали никому не сообщать, куда он отправится.  Однако, спустя два часа Матвея поймали объезжие люди и стали его бить, пытая, куда сбежал боярин Морозов. Матвей молчал, как в рот воды набрал. И его убили.
Тем временем были посланы вдогонку за скрывшимся боярином Морозовым солдаты, а также за подавшимся по указу государя в Кирило-Белозерский монастырь окольничим Трахионовым , но почему-то подавшимся с перепуга – в Устюжну Железнопольскую.
Случайно узнав от ямщика, следующего ему навстречу из монастыря, что там боярина уже дожидается толпа восставших чернецов и ещё много всякого люда, боярин приказал поворотить свою лошадь и вернуться в Кремль, где и укрылся.
Трахионтов же добрался до Троицкой обители и там укрылся. Царь послал за ним окольничего князя Семена Романовича Пожарского. С одобрения келаря Симона Азарьина Трахионтову позволили переночевать в стенах обители, исповедоваться и причаститься и доставили его в Москву. И 5 июня Трахионтов по приказу государя Алексея Михайловича он был обезглавлен палачом.
После восстановления в Москве спокойствия прошло несколько дней.
И в Новоспасском монастыре душистым и теплым вечером, перед величественным, во всю стену иконостасом, в полутемном приделе в одиночестве стоял государь Алексей Михайлович и горячо молился.
Служба закончилась. И архимандрит Никон вышел с каким-то делом во двор. И никто не мешал государю молиться. Он намеренно и приехал сюда один помолиться, и в надежде обрести душевное успокоение, какое-то видимое проявление и знак свыше. Он хотел прикоснуться душой  к дорогим сердцу родительским усыпальницам и получить от них невидимое душевное одобрение, подтверждение правильности своих действий. Он уже обагрил руки кровью, отдавая приказы казнить. Взвалил на плечи свой крест, и отныне должен нести. Так разве же он не может просить помощи у душ своих умерших предков, у Господа, у Святого духа, чтобы его поддержали и направили на истинный, пусть даже тернистый земной путь….
И хотя Алексей уже знал из донесений купца Лыздова имена настоящих зачинщиков поджога и истинные его причины , в глубине души он, хотя и ругал боярина Морозова, но все же больше его оправдывал, понимая, что тот пошел на столь отчаянный шаг ради того, чтобы остановить разрастание ещё более худшего пожара для Москвы – расползания народного бунта,  а заодно и ради спасения собственной жизни.
И сейчас он молился со стесненным тяжелым сердцем о спасении жизни и души обиженного им , как он считал понапрасну, доброго друга и умного советчика Бориса Ивановича, потому что был искренне привязан к нему, как к родному отцу. В голову государю упорно лезли нехорошие и тяжелые воспоминания, связанные с народными волнениями. Как будто только вчера случилась та страшная ночь упорного стояния вокруг него и под окнами огромной, колыхающейся, неразличимой на лица страшной и темной человеческой массы. Тогда он впервые почувствовал страх, но не только за свою жизнь, но и за жизнь царицы и ещё не родившегося младенца. И он отдал жестокие приказы , и следовательно защитил царицу с сыном от ярости и гнева толпы. Выходит, он поступил  правильно, справедливо и по совести?
« Но я не лучше их, зачинщиков гили, которые как дикие звери растерзали на куски моих бояр. Я такой же, как они все. Потому что наделен правом власти и вершу человеческими судьбами. Но как тяжел мой крест ответственности за государство и мой народ…. Как он тяжел…», – с тоской думал государь.
Раздались шаги. И в мерцающем свете нескольких зажженных свечей перед иконостасами из темноты вынырнула огромная и высокая фигура архимандрита Никона.
Бесшумно и не говоря ни слова, он приблизился и опустился позади царя на колени. И в унисон вместе с царем начал молиться.
Потом они оба долго сидели в полумраке храмового придела и разговаривали.
И государь со стесненным сердцем и мучительным волнением, пробирающем его до дрожи и судорожного озноба в теле, безотрывно и напряженно внимал каждому слову , которое глуховатым и успокаивающим голосом говорил Никон:
–Русский народ любит своего царя праведника. Вынужденное жестокое решение спасло жизни многих. Это ли не есть тайна и истина? Что мы знаем о божьем провидении, что движет Им? Мы ведь, следуем за Ним покорно, как агнцы, и верим в святую волю Его. Так неужели же Господь отвернется от того, кто плачет вместе с плачущими и сострадает вместе со страждущими? Господь любит вас, государь! А потому гоните прочь от себя дух уныния, спасайтесь и исцеляйте свой дух и тело молитвой, и спасаемы будете.
–Я поступил жестоко, – болезненно морщась, сетовал государь. Его мучили угрызения совести, – как Бог может простить меня после того, как я отправил на казнь, а их разорвала толпа. Ведь, Он говорит, что все в душе свершается только любовью.
–А разве вы не любите ваш народ? – возвысив голос, величественно спросил его Никон.
–Люблю, – живо отозвался государь.
–Так и русский народ любит вас, своего батюшку царя и заступника. А у них, у тех, кто набросился и разорвал на куски живую плоть, не было любви к Богу, это они под властью Антихриста и одолевшей их ереси. Весь род человеческий находится под властью Антихриста после грехопадения. А ваши хотя и жестокие, но  разумные действия – были продиктованы вынужденными обстоятельствами ради усмирения бунта, могущего пошатнуть государственность нашу и вновь ввергнуть Россию в смуту. Произошедший бунт в Москве, смута – и есть Божья кара, которую Господь послал на грешивших против него. Карающая десница Господа опустилась на них, чтобы они могли усомниться в тяжести вины . Поэтому, все, что вы сделали –свершилось по божьему промыслу. И потому говорю вам, вновь, гоните прочь сомнения, не терзайте себя. Вы поступили правильно, и не вы виноваты в их мучительной смерти. Ведь, вы не приказывали стрелять в свой народ, государь, – сказал Никон.
–Что ты, что ты…, молчи! – Придя в ужас и искреннее негодование, воскликнул Алексей, – это никогда невозможно.
–Хорошо.  Это ли не доказательство того, что вы истинно любите свой народ и желаете ему только добра и успокоения. Ещё блаженный Августин сказал, что любовь – это начало и середина, и конец всего, – продолжил Никон. – Вы взвалили на плечи тяжкий Крест. Но разве Крест – не есть любовь к Богу? Мы любим и слушаем Его, потому что нам  дороги Его слова. Мы избираем Господа, а Он избирает нас по своему разумению. Мы знаем, что Он направляет наши поступки и деяния верной дорогой и в поисках истины. И Он показывает нам, что человек должен идти путем Креста. Ибо Крест – есть любовь, – тихо заключил Никон. Он помолчал, собираясь с мыслями, и продолжил:
– Сам Господь явил человеку, что есть Божественная любовь. И каждый из нас должен приобщиться Кресту Христову, следуя за ним. « Кто не хочет быть Моим учеником, да отвержется себя, – говорит Христос, – и возьмет крест свой и следует за Мной» ( Лк.14, 26-33). Если у человека нет креста, он погибнет во тьме и неведении.  Вы стыдитесь и ропщите на скорбные обстоятельства, которые Господь послал на народ и на вас. Но разве роптанием и сомнением в Его высшем промысле, зачем он это сделал, вы сделаете эти обстоятельства легче? – Нет! Когда ропщете и сомневаетесь на свой тяжелый крест, Господь отступает от нас.
–Народ мой бредет в темноте и поддается искушению Антихристом, – сказал государь.
–Чтобы народ не скитался во тьме и пребывал в блаженном покое, ему нужен хороший и умный пастырь, опытный поводырь, который выведет скитальцев из тьмы к свету, – ответил Никон.
–Поясни.
–Стефан просил вашего изволения преподавать в церкви божьей московскому люду уроки благочестия. То, о чем идут между нами споры и рассуждения. Если позволить Неронову проповедовать открыто в Казанском соборе перед людьми, то он мог бы с божьей помощью и вашего благословения, показывать как нужно вести себя на службах, как вести себя в мирской жизни. И так постепенно, капля за каплей, пускай многотрудным путем, но с божьей милостью мы выведем наш народ из тьмы, в которой он пребывает, к просвещенью и очищению.
Государь задумался. Потом спросил:
–Патриарх Иосиф против изменений в ведении службы. Не благословит. Какова будет твоя отповедь?
Никон бросил на государя быстрый взгляд, и спокойно отвечал:
–А разве государь всея Руси не является помазанником Бога на земле? Разве государева воля не также священна, как и благословение патриарха? И кто же осмелиться оспорить волю помазанника божьего государя всея Руси и великого князя нашего? Прошу вас не смущаться и верить, что и Господь поможет вам умирить ваш народ и наказать замышляющих злое дело. Вам же следует слушать сердце и действовать сообразно божьей воле и складывающимся обстоятельствам. И да будет на это воля Божия! – с внушительным пафосом и уверенностью заключил архимандрит.
Алексей Михайлович выпрямился и внимательно поглядел на Никона. В интонации его голоса, в почтительно обращенных к нему словах он видел уверенность, которой ему недоставало, и тонкую и умную лесть, действительно соответствующую сложившемуся положению дел во властной иерархии, но о которой он ранее не слишком задумывался, избегая брать на себя полное бремя абсолютной монархической власти и принятия ответственных и важных решений , перекладывая эту ответственность на плечи Морозова. Да, да! Именно он, государь всея Руси Алексей Михайлович Романов, и никто более – является самым высоким и важным лицом в московском государстве. На него смотрят народа и знать. И как будто,  впервые очарованный возникшим в душе новым ощущением безграничной высшей власти над окружающими его людьми, возможностью вершить судьбами людей и государства, и почувствовав в себе волю, решительность единолично принимать любые властные решения, осознав из-за этого ни с чем не сравнимую гордость, Алексей Михайлович благосклонного и согласно кивнул:
– Так и велю.
И уже в июле, после этого важного для них обоих, и судьбы московского государства разговора, во дворце по приказу государя собралась и заседала Государственная дума. После благословения патриархом Иосифом заседания, а также митрополитов, архиепископов, по окончательному и общему вынесенному решению высоких бояр, окольничих и думных дворян Дума постановила: « выбрать из стольников , и из страпчих, и из дворян московских, и из жильцов, из чину по два человека, также всех городов из дворян и из детей боярских взятии из больших городов, опричь Новгорода, по два человека, а из новогородцев – с пятины по человеку , а из меньших городов – по человеку, а из гостей – трех человек, а из гостиных и из суконных сотен – по два человека, а из черных сотен и из слобод, и из городов с посадов – по человеку» и приехать всем выбранным от общин и городов людям в Москву к 1 сентября 1648 года на Земский собор.
Одновременно князю боярину Никите Ивановичу Одоевскому поручалось, не мешкая, создать специальную комиссию и « на всякие государственные и земские дела собрать…государственные и боярские приговоры в архивах, которые хранились « со старыми судебниками – справить». В частности, по тем приговорам, в которых было раньше написано « не положено», по тем – написать и изложить общим советом комиссии свои предложения, « чтобы московского государства всяких чинов людям , от большого и до меньшего  чина, суд и расправа была во всяких делах ровна».
Через некоторое время Одоевский пришел к государю с докладом и принес с собой наброски нового закона. Государь принял его один, без присутствия Ванифатьева. Обрадованный, что им никто не помешает, Одоевский принялся горячо убеждать Алексея Михайловича, что в предстоящий Земский собор нужно обязательно решить вопрос с имеющимися у святой церкви судебными привилегиями.
–Разве в прошлый Земский собор не все решено? – с удивлением переспросил государь. Одоевский отрицательно покачал головой и терпеливо объяснил:
–Мы провели разбор судебных дел и челобитных, поданных за последние десять лет. И вот что выяснили: всякие чины выборных людей, горожане и дети боярские, давно ходатайствуют в челобитных на государево имя, что хорошо было бы отобрать у церкви да раздать детям боярским  все земли. На Земском соборе в 1642 году . Когда обсуждали войну с Османской империей , горожане и дети боярские уже предлагали собирать деньги на войну с вотчин  епископов и монастырей, и отписании на государя всех городских слобод с торговым и ремесленным людом. А если этот вопрос незамедлительно не решить, то всяких выборных чинов сословия и больше потребуют. Лучше болезнь упредить, чем потом сожалеть, что недоглядели и не долечили…, – философски заключил Никита Иванович, прямо указывая, что если не сделать правильных и разумных выводов после случившегося в Москве нынешним летом  восстания, то не исключено, что оно может вспыхнуть вновь, если горожане и дворянские дети останутся недовольными царскими решениями.
–Если и прав ты, боярин…, – протянул после некоторого раздумья государь и со вздохом, прибавил, – да только, ведь, святые отцы воспротивятся. Отняли у монастырей, ведь, уже торговлю без пошлины. Патриарх Иосиф роптал.
– Святые отцы пускай не ропщут, а лучше занимаются вопросом, как им службы вести в монастырских и церковных приходах. Слышал, что идут между ними толки, нужно или нет вводить единоголосие, или оставить многоголосие. А моя комиссия – мирские дела решает, чтобы всяких чинов выборным людям лучше вместе жилось! – жестко и твердо отвечал Одоевский.
Государь задумался. Встал с места, прошелся до окна, вернулся обратно и снова присел, развел руками и выпалил:
–Что хочешь, придумывай, Никита Иванович, а только не буду я обижать, как ты просишь, святых отцов.
Умное и настороженное лицо Одоевского оживилось. Он был готов к такому развороту событий, и предложил:
–А что если создать Монастырский приказ для решения судебных дел святых отцов. А во главе приказа поставить мирянина. И ведать этот приказ будет, кроме разбойных и душегубных, всеми другими делами духовных людей. И святые отцы не будут в обиде на вас, государь, и мы свою пользу из иэтого приказа извлечем, – уверенно заключил Одоевский. Лукаво прищурился и после паузы многозначительно прибавил, – у меня уже и глава приказа присмотрен…
–Кто?
–Окольничий князь Иван Андреевич Хилков. Честный и бескорыстный служака.
–Я помню его: это ведь он приводил к присяге полки на южной границе? А где он сейчас, напомни, боярин?
–Воеводою в Вязьме.
–Оставь мне бумаги, Никита Иванович. Я посмотрю на досуге, – сказал государь и наклонился над лежащими перед ним на столе бумагами, явно давая понять, что князь может уйти.
Одоевский встал, откланялся и вышел. Спустя несколько дней гонец привез ему депешу от государя, что принято положительное решение о создании Монастырского приказа и повеление послать в Вязьму за Хилковым посыльных от Большого приказа.

В словах Одоевского имелся резон, необходимо было умирить все сословия, и государь согласился:
 
Решено было, что как только комиссия подготовит новый свод законов, а приниматься он будет на Земском соборе, без присутствия и участия духовных лиц, окончательное решение подпишет патриарх
До Земского собора оставалось немного времени. И по указу государя главные зачинщики июньской гили в посадах были пойманы, заключены в кандалы. Некоторые из них через несколько дней были казнены обезглавливанием.
На заседании кружка ревнителей благочестия, которые проходили по пятницам во дворце Стефан Ванифатьев и недавно избранный протопоп Казанской церкви Иван Неронов убеждали царя, позволить Неронову на торжище, где всегда много народа ходит, внушать им учение о единогласии, аскетичном образе жизни и осуждать языческие обряды и игрища.
В самом же Казанском храме, где на службах часто бывал государь, решили подать пример правильного поведения на церковной службе. И государь своим поведением на службе подавал пример, выстаивал всенощные «бдения от вечера даже до последнего часа ночи», и не только по праздникам, но по воскресеньям. Ванифатьев же разослал по московским приходам грамоту , чтобы все мирские и всяких чинов люди с женами и детьми приходили в воскресенье и в господские дни и великих Святых в церкви божии и стояли бы смирно, при божьем пении никаких речей не говорили и слушали бы пенье церковное со страхом и со всяким благочестием, и от отцов своих духовных и учительных людей наказания и учения слушали , и от безмерного пьяного пития  уклонялись и были в трезвости, и скоморохов с домрами и с гуслями, с волынками и всякими играми, и ворожей, и мужиков и баб, к больным и к младенцам, и в дом к себе не призывали, и в первый день луны не смотрели, и в гром на реках и в озерах не купались, и с серебра по домам не умывались, и олова и воску не лили , и зернью и в карты, и шахматы, и лодыгами не играли, и медведей не водили, и с сучками не плясали, и никаких бесовских див не творили, и на браках песней бесовских не пели и никаких срамных слов не говорили…и кулачных боев между собой не делали. А за нарушение запретов полагались виновникам наказания ударами батог.


Рецензии
Валерия, привет! С празниками и тебя... Вас коллега!
Лера, я историк... ну, несколько недоучившийся... хм. И "соляной бунт" видел... не по наслышке... а на экзамене)))))
Серьёзное дело... хм!
Прочитаю обязательно! Обещаю... хм, себе!))
Лерочка - "архиманДриЧье" облачение глаз выдернул... хм из Вашего текста???
Резануло его.. глаз))
Это ляпсус или стиль? Спрашиваю без всякого второго смысла и иронии... тут.. хм дело такое... хм, что автор, если он Писатель обязан развивать язык... и как это вяжется с огрехамии ошибкам и воЩе???
А дело серьёзное... развитие языка.. и окромя нас... болезных пИсьмеников мало кому и доступное и интересное...
И так??? - "АРХИМАНДРИЧЬЕ".. ну. облачение... что это у Вас? Я серьёзно... если развитие, то и дальше Б... надо, а?

Удачи!
Ваш почитыватель - Владимир.

Владимир Ногин   02.02.2018 07:26     Заявить о нарушении
Спасибо дорогой Владимир. Конечно это ляп. Жирненький такой и очень скверный. Я сейчас еще в процессе работы над этим текстом. И вычитку и чистку не производила. А как надо правильно? Наверно таких ляпов много(((. Но этот исправлю. Зря вы мне сказали что вы знаете про этот отрезок истории)) я ведь теперь буду понуро сидеть и чего то ждать....как кошка возле пустой мисочки)))) это такой беспардонный и тонкий намек на возможное сотрудничество в будущем. Не бесплатное)))) не сочтите за дерзость. С уважением. Р.с. мы люди взрослые. Если вы откажетесь я не обижусь.)))) Еще раз спасибо!!!

Валерия Карих   02.02.2018 17:47   Заявить о нарушении
На это произведение написаны 2 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.