Онейрус. Глава 3. БЕЗ

  Константин сидел за массивным письменным столом, обхватив голову руками. Стол был завален грудой бумаг; в каждом листе угадывались очертания интерьера: предметы мебели загромождали пространство, теснились в нем, как изломанные корабли в старой заброшенной бухте.   Все его наброски были нещадно перечеркнуты острыми карандашными линиями. Не получалось. Потому что не имело смысла. Зачем это все, если она пропала? Исчезла из мессенджера, небрежно ляпнув очередной желтый смайлик на полотно экрана. Он и теперь глазел на него с той стороны реальности, превращаясь в непримиримую жирную точку.
  Три дня. Ровно три дня прошло с момента их последней встречи. Он проводил ее до дома, выкурил сигарету, глядя на ее окна. Ее силуэт на желтом фоне завораживал, притягивал, как магнит. Ожившие тени в ее маленькой кухне пытались дотянуться до него с высоты, прикоснуться, заключить в свои неуверенные объятия. Он отправился домой, медленно переставляя ноги, то и дело оглядываясь назад. Как будто предчувствовал что-то. Как будто хотел получить ее прощание. Как награду. Как билет в унылое завтра.
  А теперь все. Теперь ее нет. Три дня — это много или мало? Он знал, что три дня — это целая вечность. Эта вечность застывшим островком плавно крутилась в центре вселенной, поглощая в себя все его мысли. Все его страхи. Она небрежным щелчком разрушала его надежды. Выстужала холодными ветрами его оборванные мечты. Уничтожала все вокруг, оставляя его одного, погребенного под завалами никому не нужных бумаг.
  Он снова набрал ее номер. Абонент временно недоступен. Недоступен. Абонент исчез из его шаткой скрипучей жизни, оставив после себя холодную равнодушную пустоту.
  Он искал ее. За кассой в супермаркете сидела теперь толстая неопрятная женщина с жирными губами. Скользнув по нему равнодушным взглядом, она небрежно скомкала чек и привычным жестом отправила его в бездну фирменного пакета.
  В ее доме поселились другие люди. Шумная, энергичная семья. Они ругались, смеялись, гремели посудой и готовили что-то остро пахнущее, чесночно-масляное, окончательно вытесняя ее исчезающий образ, разрывая принадлежащее теперь им пространство бесконечным шумом воды и ревом своих избалованных краснощеких детей.
  Он сходил с ума. Он пытался забыть. Он мысленно повторял ее имя, снова и снова, как будто звал ее. Он злился. Он ненавидел ее, оскорблял. Он просил, умолял ее вернуться в их маленький рай. Она молчала. Не появлялась в сети. Не ходила привычными дорогами. Не искала его глазами в толпе. Ее будто и не было вовсе. Словно кто-то аккуратно стер ее силуэт шершавым резиновым ластиком, оставив для него чистый лист, ухмыляющийся, ослепляющий своей белизной.
  Пусть это все. Пусть это конец. Но она могла просто сказать. Зачем все это? Зачем?
  Он снова и снова перебирал в памяти подробности их последней встречи, чтобы зацепиться и вытянуть из нее причину ее исчезновения. Он обидел ее? Ранил? Унизил своей дурацкой игрой в прятки со враждебной безликой толпой, в которую мог случайно затесаться кто-то знакомый? Он был недостаточно нежен с ней? Что он сделал не так, что, черт возьми, что?
  Сумерки сменились робко нарастающей темнотой. Ее густая топкая мякоть поглощала его, растворяя в окружающей обстановке. Он стал одним из неодушевленных предметов. Застывший, потерявший счет времени. Сломанный, непригодный для дальнейшего использования.
  Ему не хотелось домой. Дома — чужие теперь глаза, покрытые глянцевой глазурью ненужной, выпестованной годами заботы. Пустые слова, ледяная постель, подтекающий кран — дома. Дома повсюду она.      А он не мог. Не хотел ее видеть. Он винил и ее тоже в своей потере. В своем недописанном романе. В том, что не сбылось, не сложилось. Это ее взгляд, полный немой укоризны, заставлял его прятаться по темным углам, оберегая от чужих глаз свое хрупкое счастье. Из-за нее он счищал длинные светлые волосы своей любимой женщины с лацканов пальто, прямо при ней, не заботясь о том, что ей от этого больно. Из-за нее. Все из-за нее.
  Он укрылся от своего настоящего в шумном прокуренном баре. Он как будто оказался в крепко сбитой дубовой бочке, спущенной на воду. Лица вокруг покачивались, стены уплывали куда-то, голоса смешались в умиротворяющий гул, который то нарастал, то становился тихим, едва уловимым, граничащим с тишиной. Он пил размеренно, целенаправленно, стремясь напиться. Мысли в голове шипели и лопались, как пузырьки газировки. Стало легче. Он будто превратился в полую деталь с округлыми ровными гранями, и эта деталь могла теперь вписаться куда угодно.
  Бочка попала в шторм. Пол качался и уплывал из-под ног, стены расползались по швам, покрываясь прорехами, из которых вырывался и бил в лицо холодный просоленный ветер. Костя с трудом поднялся с высокого стула, стул упал с оглушительным грохотом, ножка еще долго крутилась, пытаясь воссоздать свое хрупкое равновесие. Как и он сам.
Он побрел домой, тяжело и осторожно ступая, то и дело проваливаясь в талый тягучий снег. Прохожие с брезгливым любопытством косились на него, холодная морось остывала на его изможденном лице.
  Он был один. Без нее. Он больше ничего не ждал. Все его иллюзии сосредоточились на кончике сигареты жалким столбиком остывающего пепла.
  Он больше не любил весну.


Рецензии