Милые бранятся

(шутка в одном действии)


ДЕЙСТВУЮЩИЕ ПЕРСОНАЖИ


К е й т
О у э н
П и т
Б р о д я г а

* * *

Квартира со свободной планировкой. Справа зона гостиной, слева – кухонная зона. На диване в зоне гостиной сидит Оуэн. Он крайне расстроен, даже удручен. Домой с работы возвращается Кейт.

К е й т. Я дома.
О у э н. (Сухо.) Он умер.
К е й т. (Встревоженно.) О, Боже, какой ужас, кто?
О у э н. Франц Йозеф.
К е й т. (Значительно спокойнее.) А-а, твой любимый писатель…
О у э н. Да.
К е й т. Что ж, это печально.

Сбросив надоедливые каблуки, Кейт быстро проходит на кухню. Набирает воды в стакан. Пьет ее маленькими глотками.

О у э н. Печально? Печально?! И это все, чего удостаивается великий человек после смерти!
К е й т. Ну, могу добавить, что я сожалею.
О у э н. И только!
К е й т. Он твой любимый писатель. Я его почти не читала. Его стиль всегда казался мне утомительным, слова чудаковатыми, обороты какими-то… косноязычными, мертвыми. И сама атмосфера, царящая в его книгах, тяжелая и гнетущая.
О у э н. Ну, конечно, то ли дело твоя Агата Кристи!
К е й т. Она не моя. А вот атмосфера в ее книгах куда приятнее, чем у твоего Йозефа.
О у э н. Ага, приятнее: всюду кровь, предательства, ложь, а в каждой чашке лошадиная доза яда! (Издевательски.) А кто же это хряпнул мистера Джонсона топором по затылку? Может быть, его сводный брат? Или его деловой партнер? Или это миссис Джонсон постаралась? Ах, нет, это садовник! А почему? (Злобно.) А черт его знает!

Кейт берет из вазы банан, принимается неспешно поедать его.

К е й т. Зря ты так. В витиеватости развития сюжета и умению до конца сохранять интригу Агате Кристи не откажешь.
О у э н. Не откажешь… Ее книжонки хороши только тем, что их легко экранизировать!
К е й т. Если бы они были неинтересны, то вряд ли бы их вообще экранизировали. Сколько раз экранизировали твоего Йозефа?
О у э н. Нисколько.
К е й т. О, это о многом говорит…
О у э н. Это говорит лишь о том, что его книги слишком сложны к постановке! Они многомерны. Просто пока не родился режиссер, который смог бы воплотить творчество Йозефа на экране!
К е й т. Феллини был вполне себе талантлив. Еще Тарковский. Брессон. Бергман. Ни один из них даже не подумывал, чтобы его экранизировать.
О у э н. А ты откуда знаешь, что было у них на уме? Может быть, они просто не успели сделать это!
К е й т. Я читала их дневники и мемуары. В них нет никакого упоминания Йозефа (Усмехнувшись.) Разве только в ироничной форме.
О у э н. Даже если и так, это не повод скалиться во все свои тридцать два!
К е й т. Тридцать один.
О у э н. Что?
К е й т. Тридцать один. Забыл, как угостил меня вишневым пирогом собственного приготовления?
О у э н. А. Ну, прости. (Нервно.) Какое отношение имеет твой сломанный зуб к смерти Франца Йозефа?
К е й т. Никакое. Просто пришлось к слову. Ты упрекнул меня, я упрекнула тебя. Мы квиты.
О у э н. Квиты… Это твоя Агата Кристи научила тебя строить разговор с мужем таким образом?
К е й т. Разговоры не строят, а ведут.
О у э н. Один черт!
К е й т. И – нет, вести разговор с мужем меня научила моя мать. Она с детства мне внушала: запомни Кейти, если хочешь удержать мужчину всерьез и надолго, не бойся время от времени быть принципиальной. Никто не хочет жить с тряпкой.
О у э н. Твоя мамаша прямо семи пядей во лбу!
К е й т. Да.

Раздается стук в дверь.

К е й т. Откроешь? Ах, да, – у тебя же траур! Сиди, я сама.

Кейт откладывает банан и направляется к входной двери.

О у э н. Проклятье…

Кейт отпирает дверь. Незваным гостем оказывается сосед Пит.

П и т. Добрый вечер. (Протягивая Кейт штопор.) Зашел вернуть ваш штопор. Спасибо, что выручили.
К е й т. Не за что, Пит. Пригодился?
П и т. Нет, среди гостей нашелся один, который бутылки зубами открывает. Такое зрелище! Представляете!
К е й т. О, нет, моего воображения на это не хватит.
П и т. (Заметив приунывшего Оуэна.) Эй, Оуэн, как дела?
О у э н. Хуже не придумаешь.
П и т. Что-то случилось? Вроде в мире все тихо-мирно. Никого не похитили, никого не взорвали. В семье что-то?
К е й т. (Оуэну.) Видишь, Пит даже не знает о твоей «трагедии».
О у э н. Черта с два он не знает! Еще как знает!
К е й т. Ну, конечно!
О у э н. Знает-знает!
П и т. Что я знаю?
О у э н. Пит, слыхал, – Франц Йозеф умер?
П и т. Да ты что!
О у э н. Ага, час назад объявили.
П и т. Ого! (После паузы.) Я думал, что он еще в сорок пятом себе мозги вышиб! А оно вон как оказалось… (После паузы.) Это ж сколько ему было?
О у э н. Что еще за сорок пятый? Какие еще мозги? Ты о ком вообще?
П и т. О Геббельсе. Он что ли умер?
О у э н. Нет! Какой Геббельс! Геббельс… Франц Йозеф – писатель!
П и т. А-а… Не слышал о таком.
О у э н. Как не слышал?
П и т. Так. Твена знаю. Дюма читал. Еще эту, с утками… Как ее…
К е й т. Лагерлеф.
П и т. Точно. Ни о каком Йозефе отродясь не слыхивал.
О у э н. Как же так, его семь раз на Нобелевскую премию выдвигали! Правда, ни одной так и не дали.
К е й т. У Агаты Кристи тоже нет Нобелевской.
О у э н. О, это многое объясняет!
К е й т. Ничего это не объясняет. И, между прочим, судя по тому, кто в последние годы удостаивался Нобелевской премии, то ее неполучение, это скорее положительный отзыв, а не черная метка.
О у э н. Что я слышу, кто-то, наконец, оценил творчество Франц Йозефа? Молодец, у меня целых двадцать минут ушло на то, чтобы донести до тебя простую как свет истину!
К е й т. Ничего я не оценивала! А твоего Йозефа я всегда считала, считаю и буду считать экзистенциальным занудой! А что касается Нобелевской премии, то у Толстого, к примеру, ее тоже нет.
О у э н. Что еще за Толстой? Почему всякий раз, когда идет спор о литературе, речь непременно заходит о нем! Что это за фрукт?
К е й т. А ты не знаешь?
О у э н. Нет!
К е й т. Ну, да, откуда поклоннику Франца Йозефа знать Толстого…
О у э н. Не ерничай! Лучше скажи, откуда поклоннице Кристи знать его?
П и т. Я тоже знаю Толстого.
О у э н. Ты? Откуда?
П и т. В школе проходили.
О у э н. Предатель! Ну, и что, что проходили! Мог бы и промолчать! Не из солидарности со мной, так из уважения к памяти Франца Йозефа!
П и т. Прости, старина, но я понятия не имею, кто такой этот Йозеф. С чего бы мне чтить его память? Вдруг речь идет о каком-нибудь прощелыге.
О у э н. Ты ставишь в один ряд Франца Йозефа и Толстого?!
П и т. Никого я не ставлю! Я лишь хотел сказать, что крайне избирательно отношусь к тому, что читаю. Ведь каждая прочитанная книга становиться частью тебя. Если книга глупа, то и глупости в тебе прибавится. А раз так, то лучше уж не читать вовсе, чем читать все подряд и становиться глупее.
К е й т. Хорошо сказано, Пит. Уверена, что Толстого в дневниках найдется нечто подобное.
О у э н. Вот и нечего ставить Йозефа в один ряд с каким-то второсортным писакой! Да еще и с совершенно идиотской фамилией!
К е й т. Как скажете, мистер самый уточенный литературный вкус.
О у э н. Опять издеваешься?
П и т. (Принюхиваясь.) Чуете, кто-то из соседей готовит отбивные?

Пауза.

О у э н. (Питу.) Проваливай!
П и т. Эй, ты чего?
О у э н. Проваливай к своему Толстому!
П и т. Оуэн, разве так поступают друзья! Эй!

Оуэн силой выставляет Пита за дверь.

К е й т. И зачем ты его выставил?
О у э н. Пусть катится ко всем чертям!
К е й т. Кажется, ты его обидел.
О у э н. Ну и пусть! Он назвал Франца Йозефа прощелыгой!
К е й т. Ни он один.
О у э н. Вот и ты проваливай!
К е й т. Ты так один останешься
О у э н. Не останусь! Со мною всегда будет мой любимый писатель! И его бессмертное творчество!

Оуэн подходит к стеллажу с книгами. Снимает одну книгу.

О у э н. Вот! (Зачитывая из книги.) «Лунные лучи тихо лились с бархатисто-синего неба и опадали на неподвижную озерную гладь, которая в это время суток напоминала огромных размеров изящное серебряное блюдо. Головки растущего по берегам камыша тихо покачивались на ветру как десятки метрономов, приводя всю окрестность в гипнотическое оцепенение. Они шли рука к руке, сердце к сердцу, не зная, что ждет впереди…»
К е й т. Прости, – «они шли»? Кто? Головки камыша? Или сотни метрономов? И как можно идти «рука к руке, сердце к сердцу»? Тут либо рука к руке, либо сердце к сердцу… Или у одного из идущих была патология?
О у э н. Ты еще здесь?!
К е й т. Да, я еще здесь! Я пришла домой после тяжелого рабочего дня и намереваюсь отдохнуть, а не выслушивать стоны по поводу смерти какого-то писателишки!
О у э н. Значит, уйду я!
К е й т. И уходи!
О у э н. И уйду! Пойду в бар, оплакивать безвременно почившего гения!
К е й т. (Усмехнувшись.) Ты собираешь пить в одиночку?
О у э н. Да!
К е й т. В одиночку пьют только пропойцы и неудачники!
О у э н. А я не буду одинок! Я… я возьму с собой книгу любимого автора! А может, и не только!
К е й т. Я с тобой никуда не пойду!
О у э н. А тебя никто и не приглашает!

Оуэн подходит к окну и начинает выискивать взглядом кого-то на улице.

К е й т. Что ты задумал?

Оуэн распахивает  окно.

О у э н. (Кричит кому-то за окном.) Эй! (После паузы.) Эй! Эй, ты! Мужик, копошащийся в мусорном баке!
Г о л о с  с  у л и ц ы. Я?
О у э н. Да – ты! Выпить хочешь?
Г о л о с  с  у л и ц ы. Катись ты!
О у э н. Я серьезно, братишка!
Г о л о с  с  у л и ц ы. Катись ты! Какой я тебе братишка!
О у э н. Как хочешь! Но знай, когда я найду себе другого собутыльника на сегодняшний вечер, мы с ним вдоволь посмеемся на чудаком, который отказался покутить на халяву!

Пауза.

Г о л о с  с  у л и ц ы. А что будем пить?
О у э н. Как это что – виски, разумеется!
Г о л о с  с  у л и ц ы. Американский?
О у э н. Обижаешь, приятель, самый лучший – ирландский!
Г о л о с  с  у л и ц ы. Вот это уже другой разговор.
О у э н. А то! Ну, что скажешь?
Г о л о с  с  у л и ц ы. Ладно. Я с вами. Сейчас расчищу вам местечко у соседнего мусорного бака…
О у э н. Нет, приятель, мусорный бак это не по мне! Здесь неподалеку есть одно милое местечко, давай туда!
Г о л о с  с  у л и ц ы. Далеко?
О у э н. Нет, буквально в двух шагах!
Г о л о с  с  у л и ц ы. Черт с вами! Вспомню молодость.
О у э н. В таком случае, я к тебе сейчас спущусь! А ты, пока я спускаюсь, постарайся отскрести голубиное дерьмо со своего чудного кардигана! Там, куда мы направимся, это вряд ли оценят!
Г о л о с  с  у л и ц ы. Это не дерьмо, это омлет.
О у э н. Тем более! Я сейчас!

Оуэн закрывает окно и начинает собираться.

К е й т. Я не ослышалась, ты собираешься пить с бродягой?
О у э н. Тебе-то какое дело!
К е й т. А вдруг этот бродяга бандит?..
О у э н. Ха!
К е й т. У него могут быть лишай или вши…
О у э н. Пусть! Зато он не станет насмехаться над бессмертным талантом великого писателя!
К е й т. Ты весь пропахнешь помойкой!
О у э н. Ничего, хорошая компания не пахнет!
К е й т. Я тебя никуда не пущу!
О у э н. Тебя не спросили! (Проверяя сколько денег в кошельке.) Так, что тут у нас… Десять, пятнадцать, тридцать…
К е й т. Дай сюда кошелек!
О у э н. Разбежалась!
К е й т. Отдай!

Кейт хватает кошелек Оуэна и начинает тянуть его к себе. Оуэн сопротивляется. В порыве отчаяния Кейт кусает Оуэна за руку. Оуэн выпускает кошелек из рук. Кошелек падает на пол. Кейт быстро подбирает его и отшвыривает куда подальше.

О у э н. Сумасшедшая! Подавись ты им! У меня и без этого есть на что покутить!

Оуэн походит к книжной полке, снимает оттуда книгу. Быстро ее перелистывает и находит в ней несколько купюр.

О у э н. (Дразнит Кейт, тряся перед ее лицом купюрами.) А-а-а!
К е й т. Что это?
О у э н. Моя заначка на непредвиденный случай. (Игриво.) И угадай, в чьей книге она лежала?
К е й т. Ты сошел с ума…
О у э н. (Игриво демонстрируя Кейт обложку.) Все верно – в книге Франца Йозефа! Вот ее с собой и возьму!

Оуэн целует обложку книги и направляется к входной двери.

К е й т. Если ты уйдешь, я завтра же подаю на развод!
О у э н. Подавай! На кой черт мне жена, которая высмеивает моих любимых писателей!
К е й т. Я высмеяла только одного!

Оуэн уходит, громко хлопнув дверью.

К е й т. (Топнув ногой.) Ненавижу этого Йозефа! Чтоб его черти взяли! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу! Ах, черт, и угораздило же его умереть именно сегодня! Не мог он что ли еще лет сорок пожить!

Кейт бросается к окну, провожает Оуэна взглядом.

К е й т. Ну, куда же ты…  Господи, пусть все закончится хорошо.

Кейт решает «заесть» горе. Она быстро направляется к холодильнику. Достает из морозильника ведерко с мороженым. Затем быстро доедает свой недоеденный банан. После – берет еще один. Так же быстро начинает поедать и его. Дважды чуть не давится. Затем Кейт зачерпывает ложкой увесистую порцию мороженого и отправляет ее в рот. От холода у нее сводит зубы. На ее глазах проступают слезы…  Тут входная дверь распахивается, в квартиру входят Оуэн и бродяга. У Оуэна в руках непочатая бутылка.

О у э н. Итак, в бар нас не пустили! А все потому, что кто-то не удосужился привести в порядок свой внешний вид!
Б р о д я г а. Ты сказал отскрести омлет с кардигана, про картофельное пюре на брюках не было ни слова.

Заметив стоящую посреди комнаты Кейт, бродяга замирает на месте.

Б р о д я г а. Здрасте…
К е й т. (Строго.) Добрый вечер.
Б р о д я г а. Ты не сказал, что будут дамы…
О у э н. Она уже уходит! (Кейт.) Давай катись отсюда!

Кейт стоит неподвижно, злобно поглядывая на Оуэна.

О у э н. Мне что ли тебя подтолкнуть! Давай! Дуй к своей Кристи!
К е й т. (Яростно отшвырнув ложу.) Ненормальный! Псих! (На ходу.) Чтоб тебя черти взяли! Вместе с твоим Йозефом!
О у э н. Давай, давай!

Кейт уходит в другую комнату.

О у э н. Истеричка чертова! (Бродяге.) Падай на диван!
Б р о д я г а. Э-э… Может, лучше на пол?
О у э н. Еще чего! Ты мой гость! Никто не принимает гостей на полу!
Б р о д я г а. Ну, как знаешь.

Бродяга присаживается на диван. Оуэн распечатывает бутылку.

Б р о д я г а. А по какому поводу пьем?
О у э н. (Разливая выпивку по бокалам.) Ты знаешь писателя Франца Йозефа?
Б р о д я г а. Франца?.. Э-э… Да, конечно, знаю! Это мой любимый писатель!
О у э н. И мой! (Подавая бокал бродяге.) Тогда ты, наверное, в курсе, что он сегодня умер?
Б р о д я г а. Уже? То есть, я хотел сказать, – да, ну?! Вот бедолага. Что ж, тогда сегодня я надерусь в стельку!
О у э н. И я!

Скорбящие поднимают бокалы и выпивают.

О у э н.  (Продышавшись.) Когда ты впервые познакомился с его творчеством?
Б р о д я г а. Лет в двенадцать.
О у э н. В двенадцать?
Б р о д я г а. Даже в двенадцать с половиной!
О у э н. Поверить не могу, я тоже!  Для меня тогда весь мир переменился!
Б р о д я г а. Ага, будто встал вверх тормашками.

Оуэн снова наполняет бокалы. Бродяга, видя это, облизывается.

О у э н. А что это был за рассказ?
Б р о д я г а. Рассказ?
О у э н. Да. Или повесть?
Б р о д я г а. Кхе… Я уже точно не помню…
О у э н. (С усмешкой.) В смысле?
Б р о д я г а. Не помню название. В том рассказе сначала все искали смысл жизни, а потом… потом внезапно умерли.
О у э н. «Тайная гора»?
Б р о д я г а. Да, кажется, именно он.
О у э н. Черт, прекрасный рассказ!

Скорбящие опять поднимают бокалы и молча осушают их.

О у э н. (Продышавшись.) Первое, что я прочел у Йозефа, это «Жизнь одной голубой льдины».
Б р о д я г а. Это про жизнь одной голубой льдины?
О у э н. Да! Я гляжу, ты отлично разбираешься в его творчестве!
Б р о д я г а. О чем речь! Я ж говорю, он мой любимый писатель. И единственный.
О у э н. А я грешен. В юности балдел еще и от Сэлинджера.
Б р о д я г а. От кого?
О у э н. От Сэлинджера. «Над пропастью во ржи» не читал?
Б р о д я г а. Это про пропасть во ржи?
О у э н. (С усмешкой.) Нет.
Б р о д я г а. Тогда не читал. Не знаю, кем был этот Селинджер, но, думаю, что Францефу он и в подметки не годится!
О у э н. Йозефу.
Б р о д я г а. А я что ли сказал – Францефу? Это мне виски в голову ударил! После паузы.) Давай еще по одной.
О у э н. Давай.

Бродяга наливает еще по одной.

Б р о д я г а. (Подняв бокал.) За Йозефа! Чтобы у него там, в другом мире, всегда были под рукой острое перо и полная чернильница!
О у э н. Аминь!

Опустошив свой стакан, Оуэн тотчас пьянеет. У бродяги пока ни в одном глазу.

Б р о д я г а. А это кто?
О у э н. (Осмотревшись пьяными глазами.) Где?
Б р о д я г а. Ну, та, что на нас волком глядела. Деваха твоя?
О у э н. Пф-ф… Жена!
Б р о д я г а. Ого! Красивая.
О у э н. (Махнув рукой.) А! Внешность не соответствует содержанию!
Б р о д я г а. (Настороженно.) Она у тебя больная что ли?
О у э н. (Расхохотавшись.) Если только на голову!
Б р о д я г а. Поясни?
О у э н. Представляешь, ей нравится Агата Кристи!
Б р о д я г а. Ну, я ее не осуждаю… Я слышал, что это теперь сплошь и рядом.
О у э н. Чудак! Ты о чем подумал! Я про писательницу говорю!
Б р о д я г а. А-а. То-то, гляжу, имя знакомое! Да, тяжело девушке живется с такими вкусами!
О у э н. Говорит, что у нее сюжет витиеватый. А Йозефа называет экзис… экзис... непроходимым занудой!
Б р о д я г а. Во дает! Она что ли сбрендила! Может быть, тебе и вправду показать ее доктору?
О у э н. (Махнув рукой.) Много чести! (Смеясь.) Если только ветеринару!
Б р о д я г а. Давай еще по одной. За тебя.
О у э н. Наливай.

Бродяга наполняет бокалы.

Б р о д я г а. (Тостуя.) Чтоб твоя бабенка почувствовала вкус настоящей литературы.
О у э н. Ее даже могила не исправит.

Бродяга легко осушает и этот бокал. В Оуэна выпивка больше не помещается. Он оставляет стакан и начинает что называется «зарываться в диван».

О у э н. («Зарываясь в диван».) Ведет себя так, будто я ей обязан…
Б р о д я г а. Богатенькая?
О у э н. Обязан своим счастьем!
Б р о д я г а. А.
О у э н. Дура! Думает, что я без нее не смогу... (Икает.) счастливо жить… (Посмеиваясь.) Тоже мне счастье нашлось! Мало того что волосы вьются… рыжие… Еще и глаза бездонные… в которых утонуть раз плюнуть… (Икает.) Думает, раз выглядит как ангел небесный, ей все позволено… Черта с два! Да я давно бросил бы ее, если бы… (Икает.) не любил… (Икает.) больше жизни…

Забившись в самый угол дивана и устроившись там калачиком, Оуэн засыпает.

Б р о д я г а. Эй!
О у э н. (Сквозь сон, бормоча.) Любит, не любит… Плюнет, поцелует…
Б р о д я г а. Эй! (После паузы.) Похоже, пора ретироваться.

Бродяга собирается сунуть недопитую бутылку в карман своего плаща и удалиться. Но позади неожиданно появляется Кейт.

К е й т. Уходите?
Б р о д я г а. Да, вот… как-то… (Кивая в сторону Оуэна.) Этот все равно заснул.
К е й т. Его зовут Оуэн.
Б р о д я г а. Я и говорю. Старина Оуэн заснул, я и подумал, что мне тоже пора бы... прикорнуть.
К е й т. Очень мудрая мысль.
Б р о д я г а. Эй, он предлагал мне заночевать. Может, я у вас останусь?
К е й т. Об этом не может быть и речи.
Б р о д я г а. Ясно. Ну, стоило попытаться…
К е й т. Не стоило.

Бродяга в нерешительности косится на бутылку.

К е й т. Да забирайте свою бутылку. После сегодняшнего, он долго ни к чему такому не приблизится.
Б р о д я г а. Ну, как знаете.

Бродяга забирает бутылку. Кейт сопровождает его к входной двери.

К е й т. Простите, а вам действительно нравится творчество Йозефа?
Б р о д я г а. А что?
К е й т. Просто, несмотря на свой внешний вид, вы производите впечатление знающего жизнь человека.
Б р о д я г а. А знающие жизнь Йозефа не читают?
К е й т. Я таких не встречала. Йозефа и ему подобных обыкновенно читают избалованные инфантильные недотепы вроде моего мужа. Посмотрите на него. Он в принципе не знает, какой ценой некоторым достается счастье.
Б р о д я г а. Что ж, вы меня раскусили. Не читал.
К е й т. Откуда же вы так хорошо знаете его творчество?
Б р о д я г а. Поверьте, я говорил первое, что приходило мне в голову. К моему счастью, мистер Францеф…
К е й т. Йозеф.
Б р о д я г а. Точно. Так вот, к моему счастью, мистер Йозеф оказался на редкость предсказуемым.
К е й т. Да, этого у него не отнять.
Б р о д я г а. (Усмехнувшись.) Верю вам на слово!
К е й т. Зачем же вы разыграли весь этот спектакль? Вам заняться что ли больше нечем?
Б р о д я г а. Посмотрите на меня, миссис. Разве у меня могут быть дела? А за бутылку отличного виски, я не то что книжным, я дождевым червем прикинусь! Если получится.
К е й т. А к Агате Кристи как относитесь?
Б р о д я г а. Ничего себе бабенка.
К е й т. Это я  уже слышала. А что на счет ее творчества?
Б р о д я г а. Тонко, как и все слепленное дамскими пальчиками!
К е й т. Ясно. Ее вы тоже не читали?
Б р о д я г а. Нет, но… (Заигрывающе.) Если у вас есть, к примеру, кусок черничного пирога и ложка-другая взбитых сливок, то я охотно обсужу с вами ее творчество.
К е й т. Не в этой жизни, приятель.
Б р о д я г а. Ясно.

Бродяга снимает шляпу, прощаясь. Уже собирается уйти, но вдруг останавливается, едва переступив порог.

Б р о д я г а. (С усмешкой.) Странный вы люди.
К е й т. Мы?
Б р о д я г а. Да.
К е й т. Чем же мы странны?
Б р о д я г а. Ссоритесь из-за какой-то чепухи. Какой писака лучше и все такое...
К е й т. Ну, уверена, вы с вашей женой живете душа в душу.
Б р о д я г а. Вообще-то моя жена выставила меня из дома.
К е й т. Из дома выставила?
Б р о д я г а. Да.
К е й т. За что же такая немилость?
Б р о д я г а. Из-за измены.
К е й т. О, измена это серьезно.
Б р о д я г а. Да. Пока она отдыхала на море, я заменил все камни в ее фамильных драгоценностях на стекляшки. Настоящие камни загнал за треть цены знакомому ювелиру, а деньги прокутил с приятелями. Ох, и крику было, когда подмена открылась. Ну, желаю здравствовать.
К е й т. Прощайте.

Бродяга уходит. Кейт закрывает за ним дверь. Затем подходит к Оуэну. Садится на край дивана и с умилением смотрит на спящего мужа. Затем нежно пытается его разбудить.

К е й т. Эй, соня! Э-эй!.. Твой приятель только что ушел. Поднимайся, тебя ждет мягкая, уютная постелька. Хотя надо бы тебя для начала вымыть. Эй!

Оуэн мычит что-то неразборчивое. Вид спящего Оуэна заставляет Кейт улыбнуться.

К е й т. (Умиленно.) Горе мое. (После паузы.) Интересно, и как выглядит ангел небесный? А другие ангелы разве бывают? Ведь ангел это уже сам по себе обитатель небес? Это как «масло масленое» получается?
О у э н. (Сквозь сон, неразборчиво.) Опять начинаешь… Все тебе не так… Все тебе не эдак… Начиталась своего Йозефа…
К е й т. (С улыбкой.) Он, к счастью, не мой. Ладно, спи тут.

Кейт наклоняется, чтобы поцеловать Оуэна в щеку. Но вдруг принюхивается. Понимает, что зловоние исходит от той части пледа, на которой сидел удалившийся гость.

К е й т. Пожалуй, покрывало придется выбросить.

Кейт целует свою ладонь и прикладывает ее к щеке Оуэна. Затем поднимается и, погасив в комнате свет, уходит. Оуэн продолжает спать на диване.

Конец


Рецензии