Сияющие лиловым. Глава 6

Глава 6. Мой новый дом

Обморок далеко не похож на сон. Сознание будто оказывается под душным разноцветным куполом и начинает в пределах этого купола пестреть яркими шизофреническими манипуляциями, тогда как сон границ не имеет совсем, но он и красивее в своём проявлении.
Перед ужасным пребыванием под куполом, у меня вся жизнь проносится перед глазами. От самого первого момента моего существования до конечного – того, который и спровоцировал обморок. Моё рождение, добрые мамины глаза, папина улыбка, отдых в Турции, горящая изба, первый класс, Мафия, скопифариида, снова мама, Лёня, а также Альбина Сербина. Кажется, что смерть пришла, но нет, до неё ещё далеко.
Удар по голове был внезапным. Я думала, это чудовище – русалка или какой-то другой болотный житель – начнёт дальше душить меня или будет драться, но удар камнем решил многое. В том числе мой обморок. Но почему Амаконда снова послала ко мне монстров, тем более таких решительных и беспощадных? Решила, что я расправлюсь с ними так же безжалостно, как со скопифариидой? Что ж, возможно, она считает меня самой опасной и сумасбродной. Или может даже боится. Интересно, а Амаконда всех индиго так страшится? В любом случае она взяла своё: я в коме или же умерла.
Мне снится вещий сон. Я у себя в квартире и вижу маму, которая только что пришла домой. Она произвела небольшую манипуляцию с волосами – теперь это изумрудные роскошные локоны, ниспадающие на её плечи. Новый цвет подчеркнул мамины зелёные глаза. Но это совсем незначительно по сравнению с другим.
За окном ещё светло. Солнце жидкое и горячее, как желток на сковородке.
- Эммочка, - зовёт мама. – А я тебе конфет купила. Как раз таких, какие ты любишь.
Мама проходит по всей квартире, клича меня, но я не отзываюсь. Конечно, я же за тридевять земель и сейчас я сонное привидение.
Я хочу окликнуть маму, но она услышит только свист ветра в окне и гудение холодильник.
- Эмма, Мафия, вы где? Никто меня не встречает. – Голос мамы приобретает тревожные нотки. 
На ковре пятно воды. Это Лёня брызнул в огневицу. Мама заходит в туалет и чуть не кричит. Убитая мною летучая тварь кремировалась сама собой, оставив горку пепла после себя. Он рассыпался и плавает в луже воды, которую вылила я, когда обрызгивала чудище из душа.
- Эмма. – Мама дрожит. – Где же ты?
Она носится по всем комнатам, лихорадочно разыскивая меня в моей комнате, на балконе, в шкафах, под кроватью и даже за холодильником. Мама старательно морщит лоб, строя какие-то теории о моём исчезновении. Наверное, думает, что я сразила огненную тварь и от страха бросилась наутёк, но это не так. Я иду навстречу страху всегда.
«Мама, я здесь. Увидь меня», - мысленно  молю я.
Мама рыдает, вытирая слёзы краем блузки. Но вмиг вскакивает и на этот раз зовёт Мафию, затем пса. Поиски идут по второму кругу: комнаты, шкафы, холодильник и стиральная машина. Потом, поняв бесполезность этого дела, мама берёт телефон и звонит мне. Я не доступна. Тогда она набирает другой номер, наматывая изумрудную прядь на палец и закусывая губу.
«Только не в милицию», - молю я.
Между делом мама пьёт валерьянку и ещё два стакана воды следом. Потом она вытирает оставшиеся слёзы и делается невозмутимой.
- Привет, Алла, - говорит мама в трубку.
Вот тут-то я точно вздрагиваю.
«Какая это Алла?».
У мамы мало подруг, и нет никакой Аллы в её окружении… Только кроме её таинственной приятельницы из лагеря. И моей учительницы по совместительству.
Я вспоминаю, как мама читала мне целые оды о ненависти к моей учительнице – лила грязью как самого последнего врага. Но теперь что-то пошло не так. По сухому маминому голосу можно сказать, что они с Аллой Владимировной не так дружны. Могу предположить только одно: мама знает Аллу Владимировну достаточно давно.
- Привет, Надя, - произносит певучий голос в трубке.
- Где моя Эмма, а с ней две собаки? Я знаю, что ты знаешь.
- Эмма в лагере, - отвечает Алла Владимировна. – Собаки с ней. Её чихуахуа в прекрасном положении, наш Лёня немного хромает, но держится молодцом. Сама Эмма не очень здорова. У неё катетер и разбита голова. Сейчас её приводят в сознание.
Мама охает.
- Что стряслось, Алла?!
- Не переживай, Надь, твоя девочка будет жить, здесь о ней хорошо позаботятся. – Кажется, что на другом конце провода Алла Владимировна улыбается.
Мама выдыхает.
- Я должна её повидать.
- Даже не вздумай, она в плохом состоянии.
- Ну, жить-то будет?!
- Естественно.
- Я рада, что ты понимаешь меня, Алла. – Мама печально улыбается. – Ведь у тебя тоже дочка. Сколько её, кстати?
- Четыре.
- Но ты пойми меня как мать, что я должна приехать и скажи об этом начальству.
Алла Владимировна задумывается.
- Ладно, приезжай, Надя, хоть сейчас приезжай. Хотя вряд ли Эмма будет в сознании в ближайшие несколько дней. Ей нужна операция.
Мама закрывает глаза и глубоко вздыхает. Её веки дрожат.
- Она всё стерпит, я знаю её, - тихим шёпотом произносит она. – Расскажи мне, как это произошло.
И Алла Владимировна в подробностях рассказывает маме наше с Лёней похождение по дремучему лесу.
Оказывается, мой новый друг встретился лицом к лицу с чупокаброй, загнал в угол и разбил череп. Потом понёсся ко мне. На меня напала болотная кикимора (жаль, я так и не посмотрела на неё), разбила мне голову камнем, а потом была убита людьми, пришедшими мне на помощь. Одна из них была Настя, остальные – Алла Владимировна, её коллега, мужчина, и один человек из лагерного начальства. Потом подоспел Лёня, и нас довели в лагерь. Меня отнесли на руках. Алла Владимировна также упоминает, что Лёня очень волновался обо мне.
- Я догадывалась, что этот пёс – эни-индиго! – Мама победно щёлкает пальцами. – И что, он прямо-таки спас мою Эмму?
- Ага, привязался сильно за несколько часов, - смеётся Алла Владимировна.
- Влюбился, - вздыхает мама. – Что ж, дети. Я хорошенько отблагодарю этого мальца и его друзей. Я приеду, Алла, жди меня.
- Хорошо.
Картинка покрывается тёмными пятнами и постепенно исчезает. Опять кромешная темнота. Тела я не ощущаю. Только чувствую пустоту, окружающую меня.
Да уж, денёчек получился неважный. В битве с кикиморой я облажалась, потому что недооценила противника и не обернулась. Если б я на неё накинулась, пользы было б больше. Хотя я жива и это радует. Значит, вскоре я распахну глаза и взгляну на свой новый мир. На мир индиго.
Теперь же я не могу смириться с тем, что мама дружит с Аллой Владимировной. Это как дружба антилопы и крокодила, взбитых сливок и салями, причём в мрачных образах всегда выступает Алла Владимировна. А вот то, что мама думает, что Лёня в меня влюбился, это как минимум приятно. Может это и так: мне льстит, когда мальчик заботится обо мне, хотя я не хочу это показывать.
Сон ещё кое-чем отличается от реальности. В сновидении вы не чувствуете себя, не ощущаете ни времени, ни своего сознания. Вы будто во владениях кого-то незнакомого, который управляет вашим разумом совершенно безрассудно и безнравственно. Каждая часть вашего сознания остаётся под контролем этого безумца. Во снах вы не сознаёте происходящего, так что герой тот, кто имеет силы управлять своим сном. Только потом, после пробуждения, вы вспоминаете детали сна, и хорошенько обдумываете, находите истину, если это надобно. А дальше – в голове проходит ветер и все воспоминания о сне улетучивается, будто его и не было вовсе.
Мне становится тревожно во мраке. Боязнь темноты, конечно, не моя фобия, но это чрезвычайно некомфортно. Тут же кажется, что в темноте вырисовываются силуэты неприятнейших чудищ, которые обязательно буду двигаться в мою сторону.
Сейчас я в виде шара парю в воздухе. Времени здесь не существует. Наверное, минута заменяет здесь час. Не могу судить точно, ведь я не знаю этого пространства.
«Хочу проснуться!» - командую я себе.
И машинально, словно по приказу, сквозь кожу век проникает солнечный свет. Я открываю глаза, резко щурюсь, а когда оглядываюсь, то изумляюсь и резко сажусь.
- Доброе утро, - мысленно приветствую я ангельскую энергию. Сразу же под сердцем я испытываю дружелюбное тепло лилового существа.
Даже в голове не укладывается. Я – девочка-индиго, с якобы очень серьёзными способностями, которыми можно свести с ума кого угодно. Во мне некая ангельская энергия, которая обеспечивает меня небывалой силой. Мои лучшие подруги – защитницы, которые обязаны отдать жизнь за спасение моей шкуры. Моя мать – бывшая защитница, недоглядевшая за своей подружкой-индиго Альбиной Сербиной. Маминой собаке Мафии двадцать девять лет. Мой новый друг – эни-индиго, умеющий обращаться в собаку породы ирландский сеттер. И сестра с друзьями у него такие же. Аж дурно становится.
Я осматриваю место моего сна. Белые бархатные простыни, ласкающие кожу, огромная подушка, в которой тонет голова, и молочного цвета одеяло. Кровать железная, с рядом чёрных прутьев вместо спинки. В каком-то глянцевом журнале я читала, что такие железные кровати на пике моды. Я легонько покачиваюсь на койке и ощущаю, что матрас мягкий и удобный.
Я нахожусь в просторной комнате. Стены нежно-зелёного цвета, высокий потолок с изысканной люстрой, очень интересно изогнутой, с лампочками в виде усечённых конусов. В конце комнаты – окно с белыми пластиковыми рамами и наверняка толстыми стёклами. Окна занавешены мутно-белыми занавесками. Справа около меня стоит точно такая же аккуратно заправленная кровать, а слева… Я буквально подпрыгиваю!
Длинные белокурые волосы баюкают её веснушчатое лицо, алебастровая кожа блестит на солнце, а ясные голубые глаза закрыты. Ева! Её имя хочет сорваться с губ, но я прикусываю язык, аж до крови. Это до сих пор сон или уже явь? Никак не пойму. Ева напротив меня, тем более в этом незнакомом месте. Она сладко спит, что я даже не слышу её дыхания. Проколите мне глаза, если они меня обманывают.
Я опускаю ноги на пол – мягкий, кремового цвета линолеум, и ощущаю, что у меня перевязана голова. Прикасаюсь к этому месту, и перед глазами встают картинки: такси, Лёня, кикимора, Мафия, болото, а затем – темнота. Потом чувствую, что к моей руке что-то прикреплено. Это катетер – удобно переносимая капельница. Она, видимо, заменила мне все полезные вещества, ведь я совсем не хочу пить и есть. Я пытаюсь снять эту штуку, но игла впивается глубже в кожу. Что ж, бесполезно, ладно, тогда разъясню своё местонахождение.
Полностью встаю с кровати. Вновь бросаю взгляд на Еву. Она крепко спит. В голове проносится мысль: а не разбудить бы её? Нет, лучше не стоит, а то я итак перенервничала – столько всего незнакомого, да и ещё и слушать её претензии – у неё же наверняка их теперь бесчисленное множество.
Я направляюсь в сторону белоснежной двери со стёклами и только сейчас замечаю, что на следующей кровати, рядом с Евой, лежит Алиса. Но я не углубляюсь в мысли, а иду дальше.
Судя по моему вещему сну, мама и Алла Владимировна говорили о лагере. Это утешает: я в безопасности. Тогда что это за дом? Это мой дом. Мама говорила, что каждому индиго принадлежит домик. В нём он живёт вместе с защитниками.
Я выхожу в коридор. Он длинный как угорь, но вмещает в себя много всего. Его стены выделаны из бежевых кирпичиков, под ногами у меня тёмно-синие как океан половики, под которыми совсем не видно пола, а слева – кофейного цвета входная дверь. Напротив моей спальни есть ещё белоснежная дверь, в другую комнату, но она заперта.
Я осматриваю прихожую. Там шкафы с вешалками, этажерки для обуви, ящички для носков и крема для ботинок. На вешалках весит Евина ярко-зелёная ветровка и Алисина пурпурная кофточка.
Я закусываю губу. Какая же реакция была у девочек, когда они всё узнали? Уж точно не радостная. Но, думаю, весь негатив прошёл, когда они увидели здешние просторы и завтраки.
Я поворачиваю вправо и бреду по просторному коридору. Надобно исследовать каждый уголок этого большого помещения. Все двери в моём домике деревянные и выкрашены в молочные цвета, кроме входной.
Набредаю на туалетную комнату. Вся она сверкает белоснежностью. В углу стоит глубокая ванная, украшенная кучей разных кнопочек по назначению: водный массаж, очистка, смена температуры воды. На белой стене прилеплены резиновые морские звёзды розового цвета – часть дизайна. Ближе к двери установлена стиральная машина. У раковины стоит стаканчик с зубной щёткой и пастой. По привычке я умываюсь и чищу зубы. Заодно расчёсываюсь. Кран окаймлён светло-голубыми искусственными бриллиантами.
- За что ж мне такая роскошь? – вслух произношу я и вытираю лицо.
В зеркальном шкафчике над раковиной умещается целый парфюмерно-косметический магазин: баночки с абрикосовыми, лавандовыми и медовыми мазями, пузырьки с растительными маслами, бальзамы с молочными и цветочными экстрактами, крема для рук и ног, шампуни для всех типов волос и духи в треугольных ёмкостях. Этого может хватить на всю жизнь. Глубина шкафчика уходит так далеко внутрь, что туда влезет целая рука.
Я прохожу в гостиную и охаю от восторга. Она вмещает в себя роскошный лиловый диван с подушками на шесть персон, два кресла такого же цвета и плазменный телевизор. Это не комната, это горница! Дополняют её полиэстровый сиреневый ковёр, расстеленный в нише между диваном и телевизором, крупный комод, на котором стоят цветы в горшочках и две пустые вазы с египетскими письменами и журнальный столик в стороне. Пол – это каштанового цвета ламинат.
- Неужели всё это моё? – Я ласково усмехаюсь. – Они прикалываются.
Подхожу к одному из кресел и бухаюсь на него. Оно мягкое, как перина. Счастливыми глазами смотрю на белый потолок с бурыми разводами – кофе с молоком. Ухом ловлю какое-то шуршание и обнаруживаю на кресле пакетик чипсов и пустую банку колы. На журнальном столике стоят пустые стеклянные бутылки и разбросаны карты.
Я поджимаю губы. Да уж, Ева с Алисой похозяйничали на славу. Ну а кто же ещё мог превратить чистейшее помещение в полу-свинарник? Мои защитницы. Об этом говорят разбросанные крошки чипсов на сиреневом ковре, а также расшвырянные журналы на журнальном столике и расчёска со счёсанными светлыми волосами. Я не удивлюсь, если Ева и Алиса кого-нибудь звали сюда в то время, когда я была в тяжёлых сонных грёзах.
В нише комода стоят часы, которые показывают ранний час – шесть часов утра с половиной.
Вдруг, я ощущаю в комнате присутствие ветра. Оглядываюсь и вижу открытую лоджию. Дует ветер, развивая белые занавески. Я выхожу на свежий воздух.
Утром ещё холодно, так что я мгновенно замерзаю, но не ухожу, а стою и любуюсь густым, заросшим зеленью и окутанным ароматами садом. Под ногами – каменная плитка. Лоджия ограждена от сада аккуратненьким деревянным заборчиком с калиткой. Стена зелени дружелюбно глядит на меня. Посреди лоджии стоит круглый пластмассовый столик с разметанными стульями. Вероятно, и это место Ева и Алиса не оставили в покое. Эту теорию доказывают не только стулья, но и пустая прозрачная тарелка с косточками абрикосов и обглоданными гроздьями винограда.
Я фыркаю. Я хоть и рассеянная, но я зануда в чистоте и аккуратности. Убираться нужно в каждом пыльном уголке, тем более в моём новом жилище. А этих двух беззаботных грязнуль я ещё научу аккуратности!
Я выкидываю остатки фруктов в мусорное ведро, о наличии которого кто-то позаботился. Затем, пользуясь моментом, кладу руки на перила лоджии и вдыхаю наисвежайший природный воздух. Чувствую, как он поступает в кровь, обволакивает косточки и нежно баюкает лёгкие своей прохладой и чистотой. Это взаправду натуральный кислород, не то, что в городе. Он наполнен ароматами цветов, деревьев и… свежеиспечённых булочек. Желудок жалобно урчит. Откуда запах свежей выпечки?
Я ищу кухню у себя в домике, но её не оказывается, а мне срочно надо поесть. Здесь недалеко должна быть столовая, мама говорила. Ну и что мне делать, ведь я ничего здесь не знаю, ни одного уголочка, а катетер не помогает – я хочу есть. И что делать? Разбудить Еву с Алисой?
Случайно я нахожу маленький календарь. Интересно, какое сегодня число? Сегодня девятое июня! Я провела в бессознании ровно неделю! Ох, лучше б я не смотрела… И куда же мне идти? С незнанием местности, ещё в придачу слабая и голодная, все спят, а я не могу ждать.
Я вспоминаю про Мафию и оглядываюсь по сторонам, ожидая, что собака как обычно выбежит, блистая чёрными глазами-жуками. Она-то хоть собака, но умная до жути, должна мне помочь. Но это просто абсурд думать, что собака всю неделю будет лежать смирно и ждать меня, она не настолько предана мне. Собаки всегда преданы еде. А Мафия к тому же непоседа. Тем более прошла целая неделя, а Мафия наверняка сейчас не в этом доме. Была бы здесь, унюхала бы меня и выбежала навстречу.
В отчаянии я ковыляю в спальню. Ничего не изменилось. Ева дрыхнет, повернувшись на правый бок и намертво вцепившись в одеяло. Алиса сбросила покрывало с ног, из-за чего стали видны её розовые пижамные штаны. Я улыбаюсь, но не оставляю попыток найти горячо любимую собаку. Мне кажется, сейчас она чувствует себя прекрасно и находится где-нибудь здесь, недалеко, просто она на время отлучилась, ведь она всё же мой хранитель как-никак.
- Мафия, - вполголоса зову я.
Как я и ожидала, ответа нет. Тут я замечаю багровую ручку, прямо в стене моей спальни. Вздрагиваю, подозревая под этим кровь, но потом замечаю, что она лакированная. Я дёргаю ручку, и дверь открывается. Это гардеробная. Я поняла это по шкафам и открытым чемоданам. Комната сияет белизной как отполированный стоматологом один большой зуб. Шкаф-купе нелепо открыт, из ящиков торчит зажатая одежда. Это опять неаккуратность Евы и Алисы.
Защитницы, по прибытии в лагерь, неряшливо сложили свою одежду и не удосужились навести порядок. Они уже знатно вывели меня, хотя ещё даже не проснулись! Сегодня уделю специальное время для лекций о чистоплотности! Но сейчас времени складывать их барахло нет. Мне нужно как следует осведомиться, а затем выйти из домика в поисках еды.
Чемодан мой открыт, помят и пуст. Не обошлось ему просто так путешествие по склону. А недавно его кто-то открыл и аккуратно разложил мои вещи. Благодарность бы этому человеку.
В углу комнаты стоит серебристого цвета ширма, а рядом с ней тумба с зеркалом. Но на тумбе Ева и Алиса тоже поэкспериментировали. На этот раз с модой. Но ничего хорошего из этого не вышло: крема засохли, губные помады сломались, тушь размазалась по белому покрытию тумбы.
Я смотрю в зеркало. Обо мне хорошо заботились, когда я была лишена сознания. Волосы светлые и пышные, кожа розовая, как у младенца, щёки поддёрнуты румянцем, губы – цвета вишни, золотисто-зелёные глаза ярко блестят в свете пробудившегося солнца. Даже ногти покрыли прозрачным слоем лака. Возможно, меня переодевали и мыли, да и не раз. На мне хлопковая белая сорочка, достигающая мне до колен. Плотные бретельки слегка давят на ключицы.
Выходя из комнаты, я обнаруживаю, что девочки ещё спят. Конечно, кому нужна такая рань? Разве что дуракам вроде меня.
Я решаю прогуляться, авось что найду. Мне нужен плотный завтрак и кто-то знакомый, кто проведёт меня к этому завтраку. Монстров, желающих принести ущерб моей жизни, здесь точно нет, тут оборона.
Я накидываю персикового цвета халат, который нашла в ванной комнате. Надеюсь, никто не увидит меня в таком виде. Тапочки я не надеваю, голоногой приятно пройтись по росе. Выхожу с главного входа. Крыльцо крытое, от него пахнет деревом, и оно имеет перила с тонкой резьбой в виде изящных цветков.
Окрестности поражают. В два ряда стоят одноэтажные домики, непохожие друг на друга, разделённые асфальтированной дорогой. Ряды уходят вправо и влево, и не видно им конца. На противоположной стороне, напротив моего дома, стоит белый дом с красной крышей. А по правую сторону от меня – деревянный теремок с деревянными рамами и ставнями, разукрашенными синей и красной краской, а по левую сторону – дом с трубой и с крытой верандой, на которой расположились куча стульев и кресел.
К каждому домику прилагается мини-дворик с газоном и четырьмя клумбами. Мои клумбы наполнены жёлтыми и белыми хризантемами. Они украшены изящными узорами, изображающими танец грифонов – очень филигранная работа!
Ну а кто ж узнал, что хризантемы – мои любимые цветы? Всем девочкам нравятся розы или тюльпаны, но мне почему-то всегда были симпатичны хризантемы. Именно с этими цветами я себя ассоциирую: мой характер такой же острый, как лепестки хризантем.
Я ступаю босыми ногами на мокрую от росы траву. Холодные капли будто иглы впиваются мне в ноги. Вокруг тишина, будто у меня во сне, когда я находилась во мраке. Я открываю калитку и выхожу на асфальтированную дорогу. Слышу, где-то вдалеке поют птицы, какая-то собака лает за домами и кричит петух. А в моём поле зрении – ни души.
Меня пугает этот лабиринт из домов, поэтому я возвращаюсь в гостиную комнату. Будет лучше, если я пойду через сад. Надеюсь, не заблужусь как в лесу.
Я прохожу через лоджию, а затем – через стену зелени позади моего дома. И оказываюсь в саду, на узкой дорожке, которую обволакивают кусты шиповника и можжевельника. Я иду по ней без всякого страха. Флора радостно приветствует меня. Она касается широкими листами моих плеч и рук.
Внезапно, впереди, я слышу чей-то говор. Слышу, как знакомый голос хохочет и задёт вопросы, будто сам себе. Я иду на голос и сквозь кусты вижу пустырь с беседкой, в которой сидит обладатель знакомого голоса. Золотистые волосы, задорная улыбка и клетчатая рубашка. Это Лёня! Он сидит с планшетом в руках и разговаривает с кем-то по Скайпу. Женский голос отвечает ему.
- Да, мам, я почти здоров, - бодро отвечает Лёня.
Мама. Он добр с ней, а она с ним. Хотя он обижен, что она его часто покидает. Мне это стало понятно, когда мы говорили с ним о родителях. Интересно, а где моя мама?
Я хмурюсь. Кажется, не я одна дурочка-жаворонок. Я выхожу к своему другу из-за беспомощности. Дует ветер, раздувая мой халат и мою сорочку. Я тут же натягиваю её, чтобы Лёня не видел моих голых ног. Да уж, июньское утро – не из тёплых.
Лёня сначала не замечает меня и продолжает делать матери комплименты. Но увидев меня, мальчик вскакивает на месте и ошеломлённо смотрит на меня.
Я смеюсь.
- Мама, поговорим позже, - бросает он. – Мне пора на завтрак.
Он кладёт планшет. Я сажусь рядом с другом.
- Доброе утро, - говорю я и кладу свою руку рядом с его. Кисть у Лёни дрожит от испуга. – Почему такая реакция? Чего ты не спишь?
- Доброе, Эм, - выдавливает он. – С пробуждением.
- Благодарю, - улыбаюсь я.
Лёня выпучивается на меня снова и снова, прикасается пальцами к моей тёплой коже, а потом накидывает на меня свою рубаху. Он в короткой футболке, которая обтягивает его сильные мальчишеские руки.
- Утро холодное, - поясняет он. – Ты лучше расскажи, как себя чувствуешь.
- Не очень превосходно, - морщусь я. – Лучше б я спала. И мне хочется есть.
Лёня тревожно поджимает губы.
- Посидим пока тут, поесть успеем. Ты точно в норме?
- Я – очень хорошо. – Я гордо выпрямляюсь.
- Да, наверное, тебе следует рассказать, что тогда произошло…
- На меня напала кикимора, я знаю. Я видела вещий сон. Следовало бы тогда оглянуться и оценить сказочное создание. Она хотела забрать кулон или убить меня?
- Понятия не имею, но она тебя испугалась, мне рассказали очевидцы, - усмехается Лёня. – Теперь и я тебя боюсь, боевой ребёнок.
Это прозвучало немного обидно. Мы ж ровесники, в конце концов!
- Что со мной было? – спрашиваю я, молча уставившись в пол.
- Тебе раздробили голову камнем. – Лёня тревожно глядит на меня. – Ты была при смерти. Это же затылок – теменная кость! Удивительно, как ты выжила. Доктор Виктор Сергеевич спас тебя – ты к нему сегодня наведаешься, чтобы снять катетер.
Я глубоко задумываюсь. Когда мне было три, я свалилась с высокого бортика, заработав крупную шишку на лбу. Я выжила, хотя была хрупким ребёнком. Когда мне было шесть, я со всей дури врезалась виском в дверную ручку. Сознание помутилось, но я выжила. Спрашивается: это моё преимущество такое, выживать при ударах головы?
- Медицина справилась на славу, - выдыхаю я.
- У нас нанотехнологии, - довольно улыбается Лёня.
- Может быть, при обычной медицине я бы и не выжила.
- Но все были взволнованы, Эм, все до единого! – восклицает Лёня, будто я и сейчас при смерти. – Но ты выбралась. Сама.
Я с подозрением щурюсь.
- Ты хотел моей кончины?
- Вопрос на этот ответ тебе не надо знать, - трагично вздыхает Лёня, но увидев моё ошарашенное лицо, заливается смехом. – Да ладно, Эм, я спешу разрядить обстановку. Конечно же, я не хотел!
- Наверное, там, при смерти, я в себя поверила, и выбралась. – Это звучит наивно, но я верю в это. Мама всегда говорила, что вера – мощный соратник человека, а веру в себя я не теряла, хоть у меня и были мрачные мысли.
- Осторожно, Эм. – Я пугаюсь, что по мне ползёт жук, но Лёня заправляет нелепую прядку мне за ухо и потом шутливо щёлкает по подбородку, будто я кукла какая-то.
- Дурачок, - ворчу я, потирая подбородок. – Кто так делает?
- Я, - хмыкает Лёня. – Вопрос, Эм, не как ты выжила – здесь вообще нет вопросов, мне очень хорошо от мысли, что ты выжила – значит, не зря я тебя спас.
- Очень хорошо, - сердито бросаю я, ухмыльнувшись во всё своё круглое лицо.
- Ты живучая, Эм, так может не каждый.
Мне кажется, что это звучит завистливо, но я заключаю, что это мне только кажется.
- Я знаю. Волшебство какое-то. – Я пожимаю плечами.
- Живучесть, - задумчиво бормочет Лёня.
- Что?
- Нет, ничего, - отмахивается он.
Он говорит загадками и мне это не нравится.
- Лёня, я чего-то не знаю? – щурюсь я.
Мальчик болтает ногами.
- Почему? Я от тебя ничего не скрываю, - твёрдо говорит он и смотрит мне в глаза. Они горят правдивым огнём. Карим огнём.
- Верю. – Немного помедлив, я перевожу тему. – Ты говорил с мамой.
- Да, мама и папа строят бизнес в Лас-Вегасе. Они развивают семейный бизнес – ресторанную сеть. Заключали контракты с партнёрами, скоро вернутся. Через неделю.
- Разве они не обещали вернуться раньше? – удивляюсь я, вспомнив Настины причитания в моём вещем сне.
- Передумали, - отрезает Лёня. – Папа долго мешкался с Нью-Йорком, но потом охватил Вегас. Сейчас они празднуют открытие.
Мой папа тоже похож на Лёниного. Он имеет бизнес, и часто отлучается в командировки.
- Твои родители предлагали тебе переехать куда-нибудь? Ну, например, в Германию?
- Да, предлагали. И не только туда. В Лос-Анджелес, в Токио, в Сидней, но я отказывался, а Настя тем более. Мы индиго, и наше место здесь.
Немного подумав, я спрашиваю, наблюдая, как мои похолодевшие от росы ноги касаются деревянного пола в беседке:
- Настя их не любит что ли? – Мне вспоминается моя враждебность по отношению к маме. Как я думала, что она меня не любит и старается меня избегать. Но, когда мне понадобилась поддержка, я пошла именно к ней, и мама не бросила меня. Может, Настя тоже допускает ошибку?
- Нет, почему, где-то в глубине души она как-никак боготворит их, - пожимает плечами Лёня, - но свою тоску она не показывает при людях.
- В смысле?
- В том смысле, что моя сестра постоянно придирается к маме и папе. А всё началось десять лет назад, когда папа пробился на высокие места. Он стал днями и ночами пропадать у себя в офисе. Мама нянчилась с нами до тех пор, пока папа не предложил ей быть его партнёром в бизнесе. Тогда мне уже было пять лет, Насте – восемь. Они оставили нас под присмотром няньки и уехали в Дрезден. Настя довела эту тётушку до истерики своими неадекватными выпадами, я же был более терпеливым. И так было со всеми няньками, пока мама не испугалась и не решила: мы должны жить самостоятельно, несмотря на слишком юный возраст, она верила в нас. Но при условии, что оставит нам деньги, а мы будем тратить их разумно. Но посмотрев на Настино безобразное поведение, сбережения мама доверила мне, потому что она знала, что на меня можно положиться. Настя добивалась ухода родителей – ну, по крайней мере, мне так казалось, я ведь не знаю, что творилось в голове моей сестрицы. Тогда у нас уже умерли животные и нам набили Жизненное тату. Настя перевоплощалась в кошку и уходила на несколько дней из дома, иногда на недели. Я оставался один. Закупал продукты, ходил в школу, готовил себе ужины, изредка баловал себя новой техникой – я падок на неё. Конечно же мы с Настей были не полностью предоставлены сами себе, нас проведывали родители близнецов – Алиса и Олег. Иногда близнецы улетали вместе с Настей, и мы втроём искали их повсюду. Но они всегда возвращались. Все потрёпанные и одичавшие. Настя однажды вместо тушёнки купила кошачьи консервы и стала их есть. А родители звонили нам раз в неделю. Мама сердилась, когда я докладывал ей о похождениях Насти. Потом, когда маме это всё надоело, она приехала и осталась с нами на несколько дней для успокоения Насти. Сестра сердилась и упрямилась. Вскоре маме это надоело, и она сказала мне: «Лёня, будь старшим. Следи за сестрой». И опять уехала, а я постарался и перевоплотил Настин буйный характер в более невозмутимый. Она не стала убегать. Мы перестали враждовать. Я полюбил мою сестру, как не любил никогда. Она была единственным понимающим родным человеком. Правда, ещё прилетали Витя и Костя, жили у нас некоторое время, а потом, по приказу родителей возвращались. А наши родители приезжали только раз в месяц с подарками из зарубежья. Я еле как уговаривал Настю повидаться с мамой и папой, она послушно всё выполняла, ради меня, хоть и вела себя с ними сухо и иногда грязно ругалась. Мама обнимала меня, оживлённо болтала, пыталась наладить контакт с дочерью, хоть та и отмахивалась. Наша мать была ласкова с нами обоими, нежели папа. Ему на телефон каждые пять минут поступали звонки от важных людей, он выходил, из-за стола толком не притрагиваясь к ужину и не спросив нас, как дела. Так было из года в год, пока у папы не появилось дело в Нью-Йорке. Они вмиг вылетели первым рейсом в Америку, даже не попрощавшись с нами. Это было где-то в январе этого года, сразу после Рождества.
Настя ушла в депрессию. Перестала ходить в школу. На домашний телефон стали поступать звонки от учителей, мол, девушка прогуливает школу, где родители? Нас тогда чуть на чистую воду не вывели, хорошо, что Алиса с Олегом встали на нашу сторону, иначе наших отца и мать лишили бы родительских прав. Мы впятером с большим трудом уговорили Настю не прогуливать уроки. К счастью, сестра послушалась. Всё наладилось, кроме того, что от родителей не поступало ни одной весточки. Контакт исчез. Где они, что с ними, как у них дела – я не знал. Насте было всё равно на всё, она только и делала, что гуляла с Витей и Костей. А перед прогулкой, когда я увидел тебя, я услышал, как Настя оживлённо болтает по телефону с кем-то, причём очень любезно. Обнаружилось, что она лопочет с мамой. Меня всего аж передернуло. Чтобы Настя откровенничала с мамой – никогда бы ни подумал. Может, моя сестрица повзрослела и начала искать с матерью общий язык? Мама ответила взаимностью.
Тогда по телефону она пообещала, что они с отцом приедут завтра вечером, что дело не удалось и всё-такое, но два дня спустя, мама звонит и сообщает, что дело получилось и они останутся в Америке ненадолго, чтобы завершить различные сделки. – Лёня впервые за весь разговор обиженно фыркает. – Вчера мы с мамой договорились, что немного поболтаем, только если я встану в пять утра. Как видишь – поговорили.
- Я, наверное, отвлекла тебя, - виновато лепечу я.
- Нет, всё нормально, - отмахивается собеседник, - мама всё равно уже уходила на званый ужин.
Я перевариваю рассказ Лёни. Какой же вывод можно сделать? Что поступки моей мамы – это ещё сущие невинности по сравнению с Лёниными родителями, которые месяцами не приезжают домой. Очень удивительно. Наверное, моя мама нашла бы общий язык с Лёниной.
- Какими бы мои родители ни были, я их люблю, - добавляет Лёня. – Я тебе могу показать их фотографию. – Он берёт планшет, быстро проводит по экрану тонкими пальцами и показывает фотографию мамы и папы на отдыхе в Тибете.
Они стоят около тибетского храма, обнимаются и улыбаются. Лёнин отец высокий, с тёмно-русыми коротко стрижеными волосами. Накаченный, мужественный, благородный. На лице у него мелкая щетина, глаза голубые, словно утреннее море, брови сердито сдвинуты, рот расходится в белоснежной улыбке. Он одет в белоснежную футболку, облегающую его накаченные руки, и в лимонные бриджи, вероятно, очень известной фирмы. Мама же у Лёни похожа на средневековую королеву. У неё вьющиеся тёмно-рыжие волосы, по длине достигающие ей бёдер. Черты лица Лёня унаследовал от матери: длинные аристократские ресницы, нос с прямой спинкой, алые губы и глаза, по форме напоминающие миндальный орех. Здесь женщина одета в прозрачное пурпурного цвета платье, под которым просвечивает яркий купальник. Она обнимает Лёниного отца за шею, он жену – за талию. Оба они похожи на богов из книжек, которые я читала.
- Странно, - пожимаю я плечами, - а почему ты не переехал с родителями в те элитные города, в которые они предлагали? Я бы с удовольствием уехала отсюда.
- Я же сказал: я индиго и моё место здесь, - бесцветным голосом отвечает Лёня. К тому же у меня здесь друзья. Разве ты, Эм, уехала бы из того места, где ты чувствуешь себя счастливой? – Он смотрит на меня буравящим взглядом. Я отрицательно качаю головой. – Вот и я так же. Я был бы несчастен среди океана в Сиднее или же среди любезности немцев. Знаешь, я не хочу жить неизвестно где. Россия – мой край и мой дом. Я ни за что бы ни уехал отсюда, оставив лагерь и родимую землю. – Последнюю фразу Лёня сказал максимально чётко.
Я оценивающе качаю головой и поджимаю губы. Однако он настоящий патриот. Я такого не ожидала. Лёня дальше листает фотографии родителей.
- Это мы в прошлом году в Тибете отдыхали. У них каждый год в июле традиция такая: на месяц с детьми ездить отдыхать в разные страны. Мама с папой расслабиться себе дают. Тогда я с ними поехал, Настю отправили в Ирландию, к бабушке – сестра категорически отказалась от поездки.
- Ирландия? – хмурюсь я. – Зачем? Какая бабушка? – Я становлюсь чрезмерно любопытной.
- Мама – чистая ирландка, - отвечает Лёня. – Когда ей было девятнадцать, она поссорилась с родителями и уехала в Россию. Эта страна привлекала её, звала в свои недра, иными словами – моя мать не была патриоткой. Вот она и уехала в горячо любимое государство. Жила в общежитии, затем встретила папу, они поженились, родилась Настя, затем я и… всё. Через десять лет она наладила контакты с родителями и показала им нас с Настей. Какова же была их радость! Мы им понравились, особенно Настя. Бабушка с дедушкой заявили, что хотят видеть внучку гораздо чаще, чем внука. А Настя как раз не хочет видеть родителей – что ж, нестандартное совпадение. Поэтому, когда мы втроём ездим отдыхать, сестра собирает вещички и улетает к родственникам в Ирландию. – Лёня на миг задумывается. – Но я не обижаюсь на них. Они такие смешные: оба лупоглазые, рыжие, с веснушками, прямо смотришь на них и смеяться хочется. Не знаю, откуда мама унаследовала тёмно-рыжий цвет волос, но точно не от них, они же оба огненно-рыжие. И я не рыжий, я светло-русый, как папа в детстве. И Настя тоже, только она красится.
- У тебя волосы отливают блеском, - замечаю я, - и цветом, как пиво.
Лёня смеётся громко и весело над моим замечанием, отпустив грусть, внезапно накатившую на него.
- Лучший комплимент в моей жизни! – довольно восклицает он и щёлкает меня по носу.
- Ну, хватит! – сержусь я и толкаю друга в бок.
«Он мальчишка, - твержу себе я, - ему необходимо веселье».
- Лёня, а что с вашим папой? – недоумеваю я. – Он всегда такой сердитый, как ты говоришь?
Лёни кривит губы в досадной усмешке. Будто я надавила на больную кнопку в его сердце.
- Я не знаю, что у него стоит на первом плане – семья или работа. Знаю одно: он никак не может насладиться деньгами – ему кажется, что их мало и надо ещё и ещё.
Лёня болтает ногами и смотрит в сторону, туда, где за кустами видны белые кучевые облака. Я тоже смотрю туда. Солнце всё выше и выше, облака гуще и гуще, небо всё голубее и голубее. Похоже, времени уже много, уже семь.
В беседку протягивают свои разлапистые ручки голубые ели, лиственницы суют любопытные шёлковые носы, пионы сеют по воздуху свой сладкий аромат. Наверное, так пахнет на небесах.
Лёня легонько пихает меня в плечо. Я вздрагиваю.
- Что хочешь? – лениво спрашиваю я собеседника, оглядывая его отчего-то радостное лицо. Зеваю, прикрывая рот ладошкой.
- Ты уже не хочешь сотрапезничать? – интересуется Лёня.
Желудок отчаянно просит еды, делая мне боль своими стонами. Я даже хватаюсь за живот. Интересно, интересно, а когда я была в коме, как меня кормили?
- Ты имеешь в виду здешнюю столовую? – уточняю я.
Мальчик кивает, берёт планшет и мою руку (она у него как никогда – тёплая) и ведёт меня по саду в неизвестном направлении. А я только и успеваю, как натыкаться босыми ногами на веточки и шишки, которые валяются на каменной дорожке, и одновременно любуюсь розовыми розами, аккуратно рассаженными в клумбочках с узорчиками.


Рецензии