II

«Милая Констанс!

Надеюсь, Вы простите мой побег. Дело в том, что дядя действительно желал видеть меня вчера вечером, и этот разговор был крайне важен для моего будущего. Если Вы согласитесь встретиться со мной под ивой в старом парке через час, я расскажу Вам всё в подробностях.

Ваш Анри».

Получив эту записку, Констанс встревожилась. Подобный сдержанный тон был нехарактерен для Анри – обычно даже короткие записки его отличались живостью. Столь сухое сообщение могло свидетельствовать лишь об одном: молодого человека гложет нечто, что он предпочел не доверять бумаге. Одевшись при помощи камеристки, круглолицей румяной девушки по имени Лили, которая с веселым блеском в глазах приговаривала, как красива её молодая хозяйка, Констанс спустилась в гостиную. Там она обнаружила мать и отца; они казались изможденными и бледными в тусклом свете дня, пробивающимся сквозь закрытые ставни.
- Куда ты собралась, милочка? – встрепенулась мадам Леонора, поднимая взгляд от вязания; Жюль скользнул по дочери рассеянным взглядом и вновь углубился в чтение.
- На прогулку в парк, - отозвалась Констанс, тщательно расправляя складки коричневого платья. – Погода нынче чудесная.
Она не стала упоминать об Анри – зная мадам Леонору, Констанс предполагала, что мать по-прежнему считает вчерашний уход чудовищным нарушением приличий.
Мадам Леонора хмыкнула.
- Будь по-твоему. Возьми с собой Лили. И помни, что в два часа придет месье Карне.

Месье Карне был учителем танцев. Он приходил два раза в неделю и разучивал с Констанс фигуры вальса, мазурки, полонеза – одним словом, всех танцев, с помощью которых благовоспитанная девушка из хорошей семьи может блеснуть на балах. Констанс была невысокого мнения о своем учителе – он заикался, путался в шагах и то совершал излишне нервные движения, будто бы за ним кто-то гнался, то резко останавливался, буравя взглядом одну точку. После занятий он обычно выслушивал мнение мадам Леоноры о способах поливки сада, вежливо улыбаясь, или поддерживал беседу о политике с месье Жюлем, кивая, как китайский болванчик, на все рассуждения отца Констанс.
- Да, матушка, я помню, - Констанс кивнула и вышла в прихожую, дожидаясь Лили, и вскоре обе девушки уже удалялись от дома Легранов, вдыхая сладкий холодный воздух и улыбаясь друг другу. Был конец лета, и природа словно бы замирала, набираясь сил для следующего этапа, как замирает кошка перед прыжком; и, несмотря на тёплую погоду, в звучании ветра уже слышались первые отзвуки осеннего увядания.

Старый парк находился неподалеку от дома Констанс. Люди, впервые посетившие Руан, были о нём невысокого мнения: на первый взгляд он казался диким и неухоженным, но стоило провести там чуть больше времени, и становилось ясно – запущенность только прибавляет парку очарования. Над широкими аллеями нависали разлапистые, тяжелые кроны, образуя зеленый шатер; искривленные стволы казались причудливыми деревянными статуями, застывшими под воздействием древнего заклинания.
Когда Констанс ступила на аллею, заметенную первыми опавшими листьями, Лили остановилась; она раскраснелась от быстрого шага, а светлые волосы её смешно топорщились.
- Мадемуазель! – проговорила она высоким, звонким, радостным голосом с провансальским акцентом. – Не поймите меня неправильно, мадемуазель, но мне назначил встречу один человек…
- Дай угадаю, - Констанс засмеялась, вскидывая голову. – Жан будет ждать тебя у старого Муре, как всегда?

Жан был учеником пекаря; застенчивый, несмотря на большой рост, немногословный, боящийся, как огня, пристального внимания, он, тем не менее, был очень привязан к Лили, и та отвечала ему взаимностью. Они редко виделись и ещё реже могли оставаться наедине, поэтому, как только выдавалось подходящее время, Констанс отпускала свою наперсницу к ученику пекаря. Она симпатизировала Жану; он казался ей простым, надежным и добрым человеком. Тем не менее, Констанс понимала, что если её мать узнает о «преступной страсти», то выгонит Лили без снисхождения и рекомендаций.
- Иди, только помни, что через два часа мы должны вернуться домой вместе, – сказала Констанс, улыбаясь, а наперсница сделала ей реверанс, весело сверкая глазами.
- Не забуду, мадемуазель! Вы самая лучшая!

Мадемуазель Легран улыбалась, глядя, как Лили удаляется, шурша юбками по земле, укрытой палой листвой. С детства они были очень близки – разумеется, настолько, насколько позволено служанке и госпоже, о чем не переставала твердить Констанс мать. Случалось так, что Констанс становилась поверенной сердечных тайн Лили, а та, в свою очередь, терпеливо выслушивала мысли, которыми её молодая госпожа не смела делиться даже с родителями. Неоднократно взгляд Лили на вещи, более практичный и приземленный, помогал Констанс посмотреть на ситуацию с иной точки зрения, а её смешливость и легкость в общении разбавляли задумчивую серьезность хозяйки. Констанс искренне любила Лили: если не считать Анри, лишь в обществе камеристки она могла чувствовать себя свободно.

Когда тонкая фигурка Лили скрылась за деревьями, Констанс развернулась и ускорила шаг. Этот парк был постоянным местом их встреч с Анри – достаточно уединенным, чтобы они могли чувствовать себя здесь свободно, и достаточно близким к дому Легранов, чтобы Констанс могла успеть явиться по первому зову родителей. Идя к старой плакучей иве, Констанс не могла не радоваться тому, что Лили отправилась к ученику пекаря – безусловно, Анри всегда вел себя как джентльмен, и однако были вещи, которые они могли поведать только друг другу.

Анри сидел под ивой, прислонясь к её искривленному стволу; тень кроны падала на его лицо, придавая ему напряженный, трагический вид. Темные волосы его растрепались; казалось, он собирался второпях. Заслышав шаги, он открыл глаза и неловко улыбнулся Констанс, поднимаясь и едва держась на ногах.
- Лили не с вами?
- Нет, - проговорила Констанс, запыхавшись, – я отпустила её к Жану.
Анри улыбнулся, и девушке показалось, что в глазах друга мелькнуло озорство; впрочем, через мгновение лицо его вновь изменилось, как меняется вода, подернутая рябью, и приняло прежнее сосредоточенно-печальное выражение.
- Думаю, я должен принести извинения вашей матери за вчерашний уход, - проговорил он, качая головой, – но мой дядя слишком редко бывает в Руане, чтобы я мог отложить разговор с ним до следующего визита.

Констанс однажды видела дядю Анри – невысокого, щуплого, нестарого ещё человека болезненного вида с темными седеющими волосами и водянистыми вялыми глазами. Он бесшумно передвигался, очень много курил и говорил тихим, утомленным голосом.
«Вот если бы вы могли уехать в Париж, - говорил он Констанс, поднеся трубку ко рту, – вы бы увидели, где настоящая жизнь. Руан хорош для детей и стариков, но молодым людям здесь делать нечего. Деньги, веселье, связи – все эти атрибуты нормальной жизни присутствуют в больших городах и отсутствуют в маленьких».

Позже Анри заметил, что его дядя слишком много времени потратил на казино, карточные игры, выпивку и случайные связи, но теперь, страдая от проблем со здоровьем, не находит сил отказаться от привычного образа жизни. «Он бы скорее умер, чем перестал ездить из города в город, питаться в дорогих ресторанах и тратить деньги на ненужные ему вещи», - говорил молодой Клерваль, морщась.

- Дядя хочет, чтобы я поехал в Париж и поступил на юриста или медика – словом, обеспечил себе стабильный заработок, а ему – достойную старость и возможность предаваться привычным утехам до самой смерти, - губы Анри странно изогнулись, ломая рот в усмешке. – Разумеется, он и слышать не хочет о моем желании выучиться на музыканта. Как и всякий глупец, мой дядя убежден, что все люди должны жить так же, как живет он; и если они отказываются повиноваться, дядя навешивает на них ярлык идиотов или сумасшедших.

Анри замолк, собираясь с мыслями, а затем продолжил, сжав руки перед собой. Глаза его странно блестели, слова тяжело падали, как падают плоды с низких, клонящихся к темной земле ветвей.
- Для него музыканты, писатели, художники и актеры – сумасшедшие, которые готовы рискнуть стабильностью, положением в обществе, рутинной, не приносящей удовольствия работой, и устремиться в погоню за мечтой, в выдуманный мир, созданный из надежд, фантазий и химер. Мечта эфемерна, её нельзя потрогать и взять в руки – по крайней мере, до того момента, пока она не воплотится во что-то материальное – а то, что нельзя потрогать, не представляет для дяди никакой ценности. Он понимает и ценит карты, хорошую вкусную еду, дорогие изысканные вина, красивых женщин – всё, что развлекает его и доставляет удовольствие. К картинам и книгам он относится так же, как и ко всему, что выпадает из поля его зрения – это может быть мило, симпатично и забавлять его, но он никогда не отнесется к художнику и писателю с тем уважением, какое оказал бы, например, врачу или банкиру. Дядя часто рассказывал мне истории о парижской богеме, и смеялся над ними до колик. Для него искусство бессмысленно, потому что не приносит пользы. Я не хочу сказать ничего плохого о врачах или банкирах – каждый из них может любить свою работу и выполнять её хорошо, и, однако, это не повод смеяться над людьми искусства и считать их детьми, глупыми и живущими в собственных фантазиях. Более того, художники, поэты, музыканты и скульпторы заслуживают восхищения хотя бы потому, что некоторые из них рискуют всем в погоне за мечтой. Стабильностью, достатком, общественным мнением, семьей, физическим и душевным здоровьем… и все эти жертвы могут пропасть впустую! Скажите, это ли не подвиг? И разве мог бы мой дядя рискнуть чем-нибудь ради идеи?

Анри обернул к Констанс сияющее, вдохновленное лицо; он начинал свой монолог сосредоточенно и напряженно, но сейчас надежда вновь окрыляла его. Он совершал порывистые движения, дрожал от возбуждения с ног до головы и даже протянул к Констанс руку, точно призывая её в свидетели.

- Когда я сказал, что хочу быть музыкантом, дядя долго смеялся, но поняв, что это не шутка, посерьезнел. «Ты сошел с ума! - сказал он мне. – У меня на примете есть великолепный университет, где можно изучить право и естественные науки, и где лекции читают лучшие во Франции профессора. А ты хочешь стать артистом, клоуном, забавой для неискушенной публики! Обречь себя на полуголодное существование!». По-своему, конечно, дядя прав, и я признаю его доводы вполне разумными. Однако… Разве обречь себя на нелюбимую профессию не значит прожить жизнь не менее несчастную? В конце концов, Констанс, с детства за нас решают практически всё: во что нам одеваться, с кем дружить, какую выбрать профессию, даже на ком жениться или за кого выходить замуж. А когда мы поднимаем голову и заявляем, что не хотим жить так, как нам предписано, и желаем изменить свою судьбу – да, совершая ошибки, но, во всяком случае, это будут наши ошибки! – на нас смотрят как на идиотов. Это удивительно, но почему-то все, кроме нас самих, знают, как нам лучше жить, - заключил Анри со вздохом, – порой мне кажется, что люди так любят рассуждать о чужой жизни потому, что не желают думать о своей собственной.

Вдруг Анри поднял голову и улыбнулся Констанс такой знакомой озорной улыбкой.
- Но мир меняют мечтатели! – воскликнул он, размахивая руками. – Чудаки и мечтатели… Историю двигают не толпы, которые боятся всего нового и легко поддаются внушению, а единицы, умеющие отстаивать свои интересы и принципы. Если бы их не было, мы бы не знали этюды Шопена, сонаты Бетховена, в конце концов, фантазии Гофмана и Льюиса, Байрона и Китса… В общем, слава мечтателям! Слава тем, кто меняет мир!

Анри рассмеялся нежным переливчатым смехом. Вдохновленный своей тирадой, он подбежал к Констанс и, остановившись в нескольких шагах от нее, церемонно поклонился, протягивая руку. Губы его тронула лукавая улыбка, глаза горели странным огнем, и сам он выглядел оживленным, подтянутым и полным надежды.
- Прекрасная мадемуазель, - проговорил он голосом глубоким и низким, подражая героям бульварных романов, – не осчастливите ли вы меня танцем? Мы посвятим его мечтателям…

Констанс засмеялась, глядя в блестящие серые глаза юноши, и вложила ладонь в протянутую руку. Она чувствовала что, несмотря на его уверения, разговор с дядей оставил в нем глубокий след и натолкнул на важные, возможно, даже судьбоносные размышления. Однако они были молоды; им хотелось верить, что можно изменить мир и что сокровенные желания имеют большую силу.
- Вы верите в то, что у меня получится, Констанс? – горячо спрашивал Анри, сжимая руку подруги. – Что я смогу стать хорошим композитором, и мою музыку будут слушать?
- Ну конечно, - отвечала она, касаясь рукавом платья рубашки юноши. – Я убеждена, что ваша музыка будет известна и найдет отклик в сердцах людей.
Его губы изогнулись в чуть заметной улыбке.
- Не скажу, что слово «известность» ничего для меня не значит, - проговорил Анри, – это было бы ложью. Но ложью было бы также и то, что я стремлюсь исключительно к известности. Нет, я в самом деле хочу найти отклик в сердцах людей и создать что-то стоящее – что-то, что, как я надеюсь, сможет пережить меня и оставить след моего существования на земле. В конце концов, мечтатели должны верить в собственную мечту – не так ли?

С этими словами он закружил Констанс в туре вальса, не дав ей ответить. Но, пока они кружились в танце на поляне, залитой солнечным светом, под музыку северного ветра и влажных шелестящих крон, пока её рука сжимала его плечо, а его ладонь покоилась на её талии, пока юбки шуршали, а трава приминалась под широкими шагами танцующих – Констанс думала, что Анри, несомненно, прав, и что личности действительно способны изменить мир, даже такие молодые и наивные, как они. И когда Анри, смеясь, подхватил её за талию и поднял над головой, Констанс раскинула руки и закрыла глаза, ощутив себя птицей, взлетающей над тугими порывами ветра.

Через несколько мгновений Клерваль опустил её на землю и отстранился, серьезно взглянув подруге в глаза.
- Спасибо, - прошептал он чуть слышно, - спасибо, что выслушали меня… я боялся, что эти мысли способны разорвать меня на части. Вы замечательный друг, Констанс… Благодаря вам я укрепляюсь в своем решении. Я решил, что, несмотря на возмущение дяди, поеду в Париж и попытаюсь поступить в консерваторию. Я знаю, мисс Гибсон тоже поддерживает эту идею. И, поскольку вы обе признаете мою правоту, надеюсь, что я всё ещё в здравом уме и не спятил окончательно, как говорит дядя, - проговорил Анри, смеясь глазами. – Всё это так сложно, Констанс… Но я полон идей и надеюсь найти им применение. Я поеду и постараюсь поступить, если не получится, буду пытаться снова и снова, а если и это ни к чему не приведет… Что ж, значит, такова судьба.

Вдруг Анри тревожно сжал руку Констанс.
- Только пишите мне, хорошо? Каждый день пишите! О чем угодно: о Лили, о родителях, о своих мыслях и тревогах… Вы ведь знаете, что можете написать мне обо всем. Ну же, пообещайте мне! Обещаете?
- Обещаю, - проговорила Констанс, улыбаясь, и Анри благодарно улыбнулся в ответ.
- Время! – вдруг спохватилась девушка, нервно расправляя складки платья. – Я обещала родителям быть дома к двум.
- А, так к вам придет этот ужасный учитель танцев? – сообразил Анри. – Как его, Карне? У меня вызывают странное отторжение его глаза, выпученные и влажные, как у рыбы. Пойдемте же. Не стоит раздражать ваших родителей, мадам Леонора и без того всё ещё обижена на меня.

Вскоре они уже шли по аллее, тихо переговариваясь; стремясь рассеять смятение Констанс, Анри рассказывал ей о путешествиях и о короле пиратов – герое древних исландских легенд – о морях, о письмах в бутылке, о корабле, команда которого оборачивается скелетами при свете желтой луны, а капитан томится жаждой наживы и вина. Наконец, когда на дороге появилась Лили, разгоряченная и улыбчивая, Анри отвесил ей вежливый поклон и остался стоять на распутье, глядя, как две женские фигуры исчезают за деревьями и растворяются в дневном свете. И, пока Констанс шла, слушая смех и болтовню камеристки, она чувствовала пристальный, задумчивый взгляд Анри – но, когда девушка обернулась, чтобы взглянуть на него в последний раз, месье Клерваля на дороге уже не было.


Рецензии