Мне надо... книга вторая, часть третья ещё немного

Часть третья.

Глава – Думать, так не смей! – ноги повыдёргиваю!

Осенью вещий сон сбылся - Светлана родила тройню. Мальчиков назвали в честь кураторов Николай и Илья, девочку Виолеттой. С  именами парней дело решилось быстро и единогласно. Выбор же  имени дочки не то, что бы столкнул личные предпочтения одной стороны под гневное возмущение: «Говорил от мамули, как папуля,  без ума. Чуть что, аж фейс в сахаре: Людочка Сергеевна, сладенько, не как меня, точно подружку по лестничной площадке: Светка-Светик. Ха-ха! как время пришло имя доченьке давать, Людмилу мы и не вспоминаем. Лицемер!» и, допустим, желание мужа плодить только  Светочек, нет, он предстал неразрешимым вопросом: «Виолетта или Лиза?». Сами кураторы свихнули мозги. Они не спорили, кандидатур-протеже не было, аргумент – которая  из них первой встретилась Туманову – не имел смысла. Действительно, спаси человека от смерти двое, один раньше, другой позже, благодарность первому была бы больше? Ерунда, жизнь не олимпийские игры – прибежал вторым, извини брат, тебе серебро. Жизнь без подиума «1,2,3» в таких случаях, все первые. Единственное, чем они смогли помочь, это навели на мысль свести два имени вместе, образовав ЛИЗВЕТТА. Увы, мудрость небес спасовала перед лицом практичной бюрократии. Их общая знакомая из паспортного стола, выслушав за вечерним чаем семейную историю, породившую конгломератное имя, прослезилась, но, желая, оберечь будущее ребёнка от орфографических неприятностей и судьбы сдвоенных имён, сказала:

-  Вы, молодцы, только, случись, улетит когда-нибудь по чьей-то невнимательности одна Т из документа или появится А после З, намается доченька, находится по кабинетам, доказывая ошибку. Ко всему, длинные и неудобные для языка  имена народ сокращает. Будет ваша Лизветта в паспорте сидеть, да в официальных случаях звучать, а в быту проживать Лизой или, реже, Ветой с одним Т.


Проблему сняла Лиза. Спустя несколько дней после упомянутого разговора Светлане приснилась незнакомая женщина. Она сидела на каком-то ящике и курила  «Беломор». К ней из тумана подъехал трап, она поднялась по нему и скрылась в появившемся ИЛ-18. С кем она разговаривала, Светлана не видела, но явственно услышала:

 - Нет, рано ещё, нехорошо я ушла, хотя просто уснула и замёрзла. Грех это.

- Голос другой женщины возразил, -  Он так не считает.

- Я благодарна ему, но человек вправе судить себя.
- Ты вниз посмотри, Земля там, ты на небе, ты чиста, тебе не оставили в душе ни малейшей занозки.

-  Я сама себе заноза. Перестанем спорить, девочку назовут Виолетта.



-  Оставь её, - зазвучал мужской голос, - Лизой назовут дочь Виолетты. У тебя на Земле не было детей, но пролетит наше мгновение, и ты обретёшь там дочь. Сообразила?

- Я стану ангелом-хранителем?

- Ты будешь мамой-хранительницей.

- И я узнаю, как наливается молоком материнская грудь?

- Ты узнаешь, почувствуешь каждый миг материнства.

- А я?- спросила первая женщина голосом, дрожащим от страха.

- И ты, коза упрямая, когда Лизка родит. Таем девчата, пора, Светка сейчас проснётся.

Светлана открыла глаза, она помнила, что ей снилось, но как бывает, сон в памяти стал разваливаться, размываться, оставляя  неясные тени. Она успела ухватить лишь часть затухающей фразы: «Девочку назовут Виолеттаааааа…».


Туманова у неё под боком не было. До самого утра мужчины экспедиции укладывали в короб новый силовой  кабель в место сгоревшего. Авария произошла ночью, но ждать утра было нельзя - начало октября в заполярье уже зима. Кабель был длиннющим, толстым, тяжёлым, как рептилия из фильмов ужасов. На каждом повороте трассы он, упираясь закостеневшей бронёй, не желал сгибаться, давал волну, сбрасывая могучим телом в сугробы подмастерьев электриков. Бурлаки Ильи Ефимовича Репина, увидев эту трудовую картину из светлого будущего, точно бы сказали: «Да мы, ребята, ещё хорошо устроились!».               


Разгорячённый борьбой с электропроводящим монстром Туманов  шагал к дому, наливаясь допингом бодрящего морозца. Временно заблокированная усталость организма фыркала смехом, читая его прожектёрские планы, относящиеся к горячей, разомлевшей ото сна Светке. Уже в ванной, под горячими струйками душа, боевой дух Туманова стал быстро размываться, уступая единственной теперь мысли, полной приятного предвкушения: «Даже есть не буду - сразу в люлю». Светка в его желеобразном мозге не возникала и тенью, точно он принадлежал вечному отшельнику.

Подойдя вороватым котом к дивану, он малодушно порадовался, когда ему показалось, что ненаглядная спит. Трусливым гадом ползучим он пробрался под одеяло, тихонько улёгся, не коснувшись её тела. Веки отступника медленно пошли вниз под нашёптывание, тихое, как полёт мотылька: спать, спать, спать. Совесть, не дремлющая никогда совесть, бессовестно солгала: «Он удержался, он понимает, что Светочка намаялась с малютками и будить её бесчеловечно».


Автор усомнился в искренности совести, - Ага, рассказывай, мужики редкая эгоистичная свинота. Только запрет организма, не восстановившегося после события, как роды или болезни, последствий хирургических вмешательств, способен умерить пыл желания.

- Совесть оскорбилась, - Наш не такой!

- Автор, - Ещё песенку спой: «Они все такие, а я не такой!».

- Совесть, - Твой бывший кавээнщик Семён бахвалился совсем по иной причине. Не притягивай за уши к Туманову разные гадости. Он всегда жалеет Светочку.

- Автор, - Ну, да, как сейчас…


Диалог прервало лёгкое касание пальчиков Светланы  натруженной руки авральщика.


Она, указывая пальцем на потолок, тихо сказала:

 - Я видела сон, только кроме слов: «Девочку назовут Виолетта» я ничего не запомнила. Сон во мне оставил уверенность, что он оттуда.   

- Туманов, ответив нисходящим на нет голосом, - Гора с плеч. Там лучше знают, - засопел у неё на плече.


*  *  *  *  *


Отчёт о выполненных полевых работах написан. Полевые материалы, каталоги координат  и высот сданы в геофонд. Съёмочные планшеты готовы к вычерчиванию в туши. Основные камеральные работы закончены. Геологи, занимающиеся подсчётом запасов, получили кальки – копии планов и озадачивают только девчат-картографов. Туманов, без вреда для  общего дела, взял отпуск в счёт очередного, чтобы помогать Светлане, давать ей высыпаться.


*  *  *  *  *


Чем спокойнее становилась троица новорождённых, тем заметнее Туманову виделось в поведении, взгляде Светки вина нашкодившей кошки. Но, если Мурка или какая другая Надейка, стараясь загладить случай с исчезновением части сметаны из горшочка, а заодно и возможные проказы в будущем, извинительно мурлыкала, тёрлась щёчкой о руку, то она больше походила на стыдливую мимозу. Когда Светка попалась со всеми отягчающими обстоятельствами: разметав волосы по плечам, сидела на диване, спрятав лицо в ладонях, тяжко вздыхая, словно вопрошая себя: «Зачем, зачем я его убила (или её, или их)?», Туманов сел рядом, коротко приказав: «Говори!». Уж кто-кто, а Туманов знал, начни он её в подобном состоянии подводить к ответу мягкотелыми вопросами, Светик может удариться в рёв, который однозначно мог нарушить сладкий сон наследников.


Автор, - Может быть, я повторяюсь, но наш великий спортивный комментатор Николай Озеров изрёк универсальную фразу: «Такой хоккей нам не нужен!». Он там ещё одно легендарное, полное экспрессии сожаление выпалил о том, что гола нет, но я его приводить не буду.
 

Начало откровенья - горький вздох,
Как крик,  - Убей меня! – из фильма гениального Капура,
В смятенье мужа не ввело -      
уж не в диковинку  была ему такая увертюра


Туманов погладил Светлану по голове.

- Ну, ну, не драматизируйте, я уверен, Вы, находясь последнее время при мне практически неотлучно, не могли наделать грехов на расстрельную статью.

- Она, затянув своё классическое: ииии, сделав паузу, призналась, - Я чувствую себя кукушкой.



- Странно, посёлок наш невелик и ему, хоть он лопни, вряд ли удалось  бы сохранить сенсацию: «Семье N неизвестная подкинула ребёнка!».

- Светлана, резко припав к нему, призналась, словно тяжёлые камни роняла, - Меня тянет в школу. Я не могу без своих учеников, - и, подвыв, образно распяла себя, - Какая я гадина! столько боялась, столько страдала, избежала самого страшного, получила счастье – четверых детей и …, - ииии…

- Туманов хохотнул, - Светлана Владимировна, вы самой захудалой кукушке в подмётки не годитесь. У нас в экспедиции девчата, чтобы в поля ходить, стараются детишек на материк к бабкам-дедкам сплавить. Одна пара, знаешь, что отколола?

- Сьто? – всхлипнула Светка.

- Сьто, сьто? а вот сьто. Детей в тундру брать не разрешают, так они провезли сына к себе контрабандным путём и прятали его под нары при появлении вертолёта, приближении автотранспорта или пеших гостей.

- Так его любили?

- Святая простота! – не хотели пролететь мимо полевого сезона. Имей они возможность пристроить его, хоть к двоюродной тетке, они бы, радостно потирая руки, затолкали бы его в самолёт под опеку сопровождающего отпускника.

-  Вы особый народ, вы все ненормальные, - отмела Светка не подходящее ей оправдание своего кукушизма.

- Скажи ещё, что для полевиков дети - неприятный побочный эффект семейной жизни.

-  Нет, они любят, очень любят, но необъяснимой для меня любовью.

- Ты сама вляпалась в необъяснимую любовь.

- Светка, признавая правду его слов, тихонько подвыла, - Агааааа.
Он обнял Светлану.

- Девочка моя, ты любишь меня, наших детей, своих учеников, ты без школы жить не можешь. Ничего здесь ни необъяснимого, ни преступного нет. Есть женщины, для которых материнство, семья единственный смысл жизни, и работают они только, чтобы в семье был достаток. Разве это плохо? – нет. Другие не мыслят себя без работы, ставшей для них второй семьёй, вторым домом. Одни из них заводят детей – раз вышла замуж, хоть одного, но роди – и воспитывают их соответственно – я устала, у меня завтра отчётное собрание.

- Светка ринулась к нему головой на грудь, под стон, истекающим стыдом, - Уууууу!

Туманов поцеловал её в макушку.

- Перестань, тебя хватит на всех.

- Светка еле слышно прошептала, - Я боюсь.

- Чего?

- Вдруг меня неблагодарную, там, - она подёргиванием плеча показала где, - накажут за нерадивое отношение к их подарку. Люби не люби, только раньше из школы не убежишь, свою домашнюю работу, как двоечник у отличника на подоконнике в перемену, не спишешь. Учитывая же мои разные кружки, одна художественная самодеятельность занимает после уроков уйму времени, что я смогу дать моим детям? спящих приласкать?

- Света, ты думаешь, там в ладоши заплещут, переведи Светлана Владимировна школу на остаточный принцип? – Туманов зловеще усмехнулся. – Мамаша, а не послать ли учебное заведение к чёртовой бабушке и полностью отдаться семье?

Дыхание многодетной училки остановилось, только биение  сердца ударяло в грудь изувера-искусителя. Он суетливо посыпал поцелуи на её волосы.

-  Извини, извини, тебя надо было встряхнуть. Поверь, щедрые дарители не тебя осчастливили, а твоих детей, твоих учеников, которых ты не имеешь права бросить. Их подарок - испытание тебя, наших детей. 

Светлана вскинула голову.

- Испытание? – со страхом спросила она.

- Да, испытание, причём самое банальное, через которое проходят многие семьи. Впрочем, - он скосил глаз на потолок, - они бы мне с удовольствием отвесили бы сейчас хааарооошую! оплеуху за клевету. Никакого испытания нет – всего на всего возможная ревность детей, и не кого из них мама или отец больше любит, а ко всем твоим ученикам.   

- Светке совсем плохо стало. Застонав, она призналась, - Я об этом даже не задумывалась.

- Не переживай, ты… мы справимся. Возможно, будут ссоры, упрёки, затаённые обиды, только с возрастом, под рукой материнской любви, дети станут мудрее  и со временем, подлизываясь к тебе, будут шептать на ушко: «Мамусь, правда, скажи, правда, ты на нас тогда не обижалась?». – Повертев лицо ненаглядной, внимательно разглядывая его, Туманов, поразмыслил вслух, - Не, мамка наша всем мамкам мамка, ничего такого дети выкаблучивать не станут. 

Резво вскочив с дивана, Светка плюхнулась на колени, схватив его за руки. Туманов опешил. Никогда он не видел в её взгляде столько унизительной мольбы, стыда, никогда, даже в игре, так просительно не звучал её голос. Она вертела головой, точно голодная кошка, трущаяся о руку хозяйки, чистящей недавно пойманную мужем плотву. Он почувствовал силу страстей скрываемых ею до сего момента, ойкнув от хватки  пальчиков, впившихся в его ляжки.

- Туманчик, - извивался голос Светки, - отпусти на полчасика, пока они спят! Я только немножко пройдусь по коридорам, если идёт урок, поговорю, узнаю как они без меня. А-а-а-атпусти,- завибрировали связки, ломая голос и грамотность речи. – Так же быстро она поднялась, метнулась в прихожую и, вернувшись с сумкой, схватила со стола будильник, - Смотри, я заведу его, и он мне даст сигнал: пора домой! Я не опоздаю, вернусь во время.

Он с испугом выхватил сумку и будильник.

- Ну, уж нет! - знаем, плавали! Ты, рецидивистка, опять за старое? грохнуть меня надумала, а потом за дверь?

Его шутливый страх пробудил женский ум, который откровенно предложил сделку, более похожую на подкуп.

- Она деловито представила ему свои расчёты, пронизанные заботой о нём, - Туманчик, тебе не надо сейчас бросать свою работу. До весны ты с нами, летом я с детьми лечу на материк, где помощников будет столько, что они запросто, чтобы я не визжала: «Вы их избалуете, а мне потом с ними мучиться?» дадут Свете под зад, спровадив в Посёлок. Осенью, зимой мы вместе. Весной, ты переведёшься к геофизикам, чтобы последний раз вылететь на весновку. А там, на лыжах, по снежку, на сдельной работе ты получишь наслаждение и заработаешь на отпуск, последний отпуск от имени её величества Геологии с последующим увольнением.


-Туманов указательным пальцем за подбородок приподнял голову заботницы. Глаза Светки были безгреховнее, чем  у тройняшек вместе взятых. Он хмыкнул, - Будь у самой забубённой еретички такие глаза,  как сейчас у тебя, то  свирепый Торквемада, посмотрев в них, порвал бы на себе балахон, крича: «Она невинна как младенец!». – Резко наклонившись к ней, упёршись лоб в лоб, злобно зашипел, - Признаться, ты - ловкая бабёнка, твоё расчётливое сострадание из лучших чувств – нож, с гарантией отрезающий меня от тебя на несколько месяцев. Говори змея: кто он?

-Светка мгновенно подтвердила его определение: змея. Резко отбросив его на спинку дивана, она со стремительностью кобры набросилась на него, впившись в губы. На мгновение прерывая ядовитый поцелуй, она с нежностью, мольбой, разрушающей любое сопротивление, горячо выдыхала, - Ты отпускаешь меня, да? Пусть не на полчасика, на двадцать девять минут, да? без будильника. Я хотела, чтобы ты был всегда рядом и  не хотела. Я хотела знать тебя только такого, каким ты был у колонны. Я боялась, что ты что-то потеряешь, и оно будет разрушать тебя, нашу любовь. Сейчас я не уверена, я знаю: ты до последнего дня останешься таким.

-Обалдевший от натиска Туманов допёр, что нежные руки Светика на его шее переходят из категории объятия в жёсткий борцовский захват. Для акцентирования своего спасительного согласия его ладони  легли аккуратно на упругие груди экспрессивной кормящей мамаши, а губы, получившие секунду свободы, выбросили «белый флаг»,  - Да кто тебя держит, катись! сама от малых оторваться не можешь.


Светка отвалилась от него, точно клещ от собаки, насосавшийся крови до состояния: «Пора делать ноги, иначе лопну». Голосом, без всяких оттенков благодарности, с интонациями опытного руководителя какого-нибудь отдела, она, больше себе, чем ему, изложила  свои планы:

- Сейчас я, конечно, не побегу, время упущено. Завтра, если не запуржит, сделаю контрольный обход поселка, соберу необходимую информацию, поговорив с официальными и неофициальными лицами. Да, именно так, не могу же я заявиться в школу неподготовленной, без новостей разного рода, возможно даже, обнаруженного  компромата на отдельных расслабившихся учеников. Ты сам посуди, коллеги утопят меня в информационном море, а мне надо точно знать, кого отловить для взбучки или похвалы, или кому надо помочь. О, вдруг там завхоз свирепствует без моего надзора, чахнет над сундуками  с материалами, нужными юным дарованиям.

- Туманов, для проформы, вяло возмутился, - Ты же одним воздухом коридоров школы подышать собиралась.

- Милорд, Вы ни черта не знаете женщин. Я изголодалась по общению, особенно моего профиля. Неужели прогулки в редкие дни подходящей погоды нашим ноевым ковчегом способны краткими разговорами со встреченными знакомыми, коллегами утолить мою жажду знаний о жизни школы? Не могу же я опуститься до допросов собственного сына. Я нарочно спрашиваю у него лишь то, что касается только его учёбы.


- Туманов с хвастливой важностью сказал, - Ладно, пусть я тупое бревно, но бревно, щедрость которого не знает границ – можешь бегать каждый день, хоть по ночам. – Повесив буйную головушку, он запечалился мечтой несбыточной, - Эх, были бы у меня сиськи с молоком, я бы отдохнул от тебя на полную катушку.

- Светка вновь заюлила, - Туманчик, ты не обижаешься? Я выставила тебя сатрапом, прячась за тобой со своей пагубной тягой к школе.

- Кому б объясняла! ты да я конченые мерзавцы, самое святое за работу продадим. – Он легонько потрепал её за ухо, - Эх, ты, вруша. Ты не у меня отпрашивалась, ты отпрашивалась у себя.

- Признание, что он прав, Светка выразила на мужской взгляд несуразно. Вкусно поцеловав его, она обронила, - Прощён. 
 


*  *  *  *  *



Начальник экспедиции, прочитав заявление Туманова, признался:

- Не ошиблась Волгина, прочувствовала тебя. Я, честно говоря, удивился, когда она мне посоветовала, перед отъездом на материк, озадачить отдел кадров поиском специалиста твоего профиля. Предпосылок не было. Дело известное, стоит кому, даже помечтать о переезде в другое место, смене работы, и информационная волна пойдёт круг за кругом. При нашем небогатом разнообразии событий, приезд нового человека и возможное отбытие «старого кадра» из родного коллектива -  темы первых полос устных газет. – Он смущённо кашлянул. – Извини, сам знаешь, что секреты в Посёлке большая редкость, тем более в пределах любой организации, и о вас со Светланой Владимировной наслышан достаточно, даже при моей антипатии к желающим потрепаться о семейных делах других. Поэтому, узнав от Наталии Васильевны мотив неизбежности твоего решения, засомневался, вернее не поверил. Ты человек не случайный в геологии, наш человек, давно проверенный, как и Света, временем на разлуки. Хлипкие нервами, попавшие в разведку с розовым ветерком романтики или сами не понимающие как их сюда занесло, отсеиваются быстро. Не новость, что и скромные заработки полевой братии в сравнении с любой организацией посёлка заставляют задуматься человека: «Не издёвка ли бодрый призыв в песне: «Держись геолог, крепись геолог!»?». В прошлом году одного товарища приняли рабочим на геофизические работы, отправили в тундру. Через две недели  он отработал задний ход. Я его спрашиваю, - Наелся? – Он, - Ага, на фиг мне такая романтика нужна – я на посёлке, не слезая с нар в тёплом балке, в два раза больше заработаю. – Что я ему мог сказать? – ничего. В тридцать пять лет идеалы питаются простыми арифметическими действиями. Рабочий класс, он, конечно, передовой отряд строителей Коммунизма, только срежь ему расценки, и он быстро разбежится, другой передовой край искать. – Он усмехнулся, – Думаешь: «Даёт член партии! Не вяжется как-то его виденье реальности с выступлениями на собраниях и партхозактивах». – Ерунда, ничего ты не думаешь – знаешь: все такое же в головах держат, и совсем тебе сейчас не до лицемерия нашей жизни. 
Начальник встал, подошёл к окну. Через островок чистого стекла, не затянутого инеем, некоторое время смотрел, как грузят на «Урал» продукты и разный бутор парни из круглогодичного гидрогеологического отряда. – Вот так, - подумал он, - эти ребята без всяких призывов делают своё дело. Подсади к ним среднестатистического гражданина, всего на несколько дней, а потом ему скажи, что у техника оклад сто пять рублей, он, точно, скажет: «Теперь-то я знаю, где страна дураков!». Попробуй перспективу роста доходов обрисовать: «Не забывай, через пять лет он станет стопроцентником и начнёт получать три оклада, плюс полевые – половина того же оклада, да старшего дадут – до двадцатки набежать прибавка может. А?». Долго будет смеяться  гражданин, пока найдёт сил сказать: «У нас любая ткачиха, путёвая, без всяких надбавок зарабатывает, пусть на сотню поменьше, но с мужиком под боком и без подвигов в духе челюскинцев». Чем наше поле человека держит - ему не понять, тебе - не объяснить. - Начальник резко повернулся к Туманову. -  Завидую я тебе! Любишь. И любовь твоя без жертвоприношений – просто любишь и не можешь без НЕЁ. Так отмахнуть часть своей души не каждый решится. – Сев за стол и подписав заявление, сказал, смотря ему в глаза, - Желаю тебе одного: чтобы ты никогда в жизни, даже умирая, даже мысленно,  не сказал: «Это всё из-за неё».



Туманов сдал заявление в бухгалтерию. Уже выходя из конторы, открыв дверь на улицу, он повернул обратно и позвонил с вахты  домой. Он знал, что там никого нет; дети в школе и садике; Светлана ведёт урок или, воспользовавшись «окном», совершает рейд по посёлку в поисках нужного ей человека для принуждения его к добровольной шефской деятельности. Туманов боялся идти в пустую квартиру и звонил, надеясь: а вдруг она дома? Его надежда, сочувствуя и гордясь, похвалилась, - Мой-то, мужик,  ничего для себя, всё для неё! - Скользнув бледным лучиком, прежде чем растаять, рассмеялась над своей наивностью, - Светлана Владимировна? дома? - насмешила! Отмени ей все её уроки сегодня, она будет, да, да! - он верно подумал, вылавливать на переменах Ваню из 9-го Б, Катю из 6-го А, осаждать завхоза, запершегося от неё в своей каптёрке с последней банкой голубой краски, необходимой актёрам-школярам, что б они пропали! для оформления декораций.

Напористая, пронырливая англичанка, провела диверсионную работу в его глубоком тылу: сама предложила его жене сшить элегантную юбку, а на окончательной примерке обновы, вроде бы ненароком, пожаловалась на производственные трения с её мужем, некоторую его скупость. О! после той примерки завхоз стал безропотно отдавать Светочке самые дорогие сердцу клеёнки, рулоны бумаги, кисти и прочее, как отдают адепты секты своему гуру накопления и квартиры. К её чести, надо признать, грабежи велись без развязной вседозволенности от карт-бланша его жены, но с мудростью поговорки, очищенной от золотой шелухи: «Зачем резать курицу, несущую яйца?». Разумная Владимировна подкармливала курицу, одним отборным зерном, например: трёхлитровой банкой самолётной краски, неубиваемой любой погодой; самопальным стеклорезом, режущим стекло, как ножницы бумагу; пачкой сигарет «CAMEL» и т. д. . Что интересно, «курочка» с каждым «подношением зёрнышек» глубже и глубже увязала в заблуждении наивного человека, погрязшего в долгах, что его кредитор бессребреник, считая себя вечно обязанной и благодарной  щедрой птичнице. Почему он тогда забаррикадировался от неё с банкой краски? Ну, здесь, у взрослых, как у детей бывает: разодранный плюшевый мишка с оторванной лапой дороже и милее кучи дорогих игрушек – забирай, какую хочешь, а мишечку не отдам!

Одним словом, не могло быть Светочки по адресу ул. Авиаторов 10/6.            
   

Потоптавшись на ступенях конторы, он медленно пошёл в сторону своего дома. Машинально шагая по тропинке, то петляющей по сугробам, то идущей по прямым теплотрасс, он стал обнаруживать в себе  ощущение, словно идёт по незнакомому ему посёлку. Вроде бы, окружающее было тем же, но одновременно, каждое здание, постройка, небо, сопки, казалось, представлялись его взгляду с ранее недоступной точки. Когда между домами открылось заторошенное, заметённое пургами море, Туманов остановился. Всмотревшись в спаянную морозами мешанину льдин вдоль берега, он понял шутку посёлка, ассоциирующего с его новым жизненным положением: «Ты почти не видел меня летом, не видел первого каравана кораблей, незаходящего солнца над скалой мыса в летний полярный день. Ты улетал в поле – снег ещё лежал, возвращался – он уже лежал. Только один раз, ты застал в бухте два последних кораблика, благодаря затянувшейся навигации». Он иронично усмехнулся, - Теперь ты увидишь всё.


Туманов ошибался. Судьба приготовила несколько иной вариант и совсем не ироничный: «Теперь ты всё это не увидишь никогда».


Незакрытую на ключ дверь надежда Туманова восприняла спокойно, - Это не факт, что она дома. Светочка часто её не закрывает, спеша, опаздывая, поглощённая планами школьного дня. Что дверь! Один раз она так расфонтанировалась идеями на репетиции музыкальной сказки и немедленным их воплощением, что забыла о дочке Виолетте, ждущей её в садике! Звонок из дошкольного учреждения застал режиссёра-новатора на сцене в образе Бабы-яги, только-только начавшей под давлением совести перековываться в добрую фею. Садик был через дорогу, напротив школы, и Светик, не выходя из одежд образа, набросив шубку, кинулась к  страдающему ребёнку. Крики лицедеев, не успевших сообразить, что она умчится, не отцепив крючковатого носа, косы из пеньковых верёвок, не сбросив живописных лохмотьев, долетели до неё не хором обеспокоенных голосов, но вырванным из контекста, как укор совести, возгласом: «Светлана Владимировна, Вы же Баба-яга!». Да, нянечка сильно тогда пожалела, что ей не пришла  благородная мысль, отвести дочечку в школу к мамочке, загруженной через край общественной работой. Если Виолетта, привыкшая к различным и неожиданным амплуа мамулечки, при вихревом появлении зловредной карги лишь философски обронила, - Чего ещё от ведьмы было ожидать, - то няня от материализовавшейся в дверях тёмной лесной силы  бросилась с визгом в игровую комнату.


В прихожей каждый предмет вопил: «Полюбуйтесь, полюбуйтесь, Ваша Светочка спешила, как на пожар! Ха-ха-ха, ключи от двери на полу у тумбочки – смахнула полой шубки; тапки, словно перевёрнутые штормом лодки, среди складок пошедшего волной коврика; шкаф с одеждой раскрыт, плечики улетели до прохода на кухню. Хватит? Хватит. Ладно, ждите свою заполошную Светлость».

Надежда, сладко протянув, - К чёрту улики! – обратилась в уверенность, сбивающую дыхание, сдавливающую сердце под тягучий выдох: она дома. Глаза можно обмануть ложными следами, слух тишиной, но обоняние Туманова… нет! Он мгновенно уловил в привычных запахах квартиры шлейфик аромата ненаглядной.

Со временем Светлана обратилась к косметике, но её применение было сродни прикосновениям кисти мастера воздушных акварелей. Вот соседка (ничего плохого сказать о ней, как о человеке не могу, замечательная женщина), оставившая за спиной возрастной рубеж: сорок пять - баба ягодка опять, работала на холсте лица, подобно Ван Гогу, в технике импасто: хочешь понять, что перед тобой, отойди подальше - в упор кроме грубых беспорядочных мазков ничего не разберёшь. О положенных тридцати сантиметрах, далее которых (если далее, несомненно, моветон) не должно распространяться невидимое облачко пленяющего амбре, было смешно говорить. После её прохода от тамбура до квартиры или наоборот, хотелось крикнуть: газы! и натянуть средства индивидуальной химической защиты. Её муж как-то поинтересовался у Светланы: «Вы не знаете, французские духи в литровых флаконах выпускают? Я устал делать заказы всем летящим на материк».


Туманов заглянул на кухню. За столом, спиной к нему, в сапожках, шубке и шапочке сидела Светлана. Услышав его тихое: Света, она вздрогнула, съёжилась, будто натворив большую беду, спряталась, а он её нашёл. Сделав шаг, Туманов застыл. Сгорбленная спина любимой, опущенные плечи, склонённая голова с выбившимися из-под шубки и шапочки волосами говорили одно: случилась большая беда. О возможном несчастье с детьми он не думал. Случись такое, его бы нашли, откопали бы на самой секретной холостяцкой квартире, сообщили бы по телефону. Неужели вернулась та дрянь? Нет, невозможно, Света проверяется, обследуется на материке, причём была там совсем  недавно. Нет! Его собственная боль отлетела, растаяла. Сейчас больно ей, только ей. Как хорошо, что я сразу пошёл домой,  подспудно поверив надежде: вдруг Света дома? во что она сама не верила.

Поставив рядом с ней табуретку, он, не торопясь, сел, бережно прижав к себе, тихо сказал:

- Я рядом, я не дам мою Светку в обиду. Что произошло? - Не справившись с маячившей тенью сомнения: а вдруг всё же рецидив? спросил севшим голосом, - Тебе ничего не грозит? 

-  Светлана, отрицательно покачав головой, горько усмехнулась, - Но слаще мне и тебе от этого не будет.

- Так, страшное: дети, болезнь отошло…а может… может… обычно вкрадчивое начало «бессмысленного и беспощадного русского бунта», выброса накопившихся продуктов рефлексии училки, берущей все грехи и неудачи учеников на свой счёт, мутировало, и сейчас мне будет задана приличная трёпка, как назначенному мелкой рогатой скотинкой отпущения? - запустил он с надеждой надежду рулетки, но растрепанные нервишки не стали ждать остановки капризного шарика, суетливо спросив, - Пришёл час отыграться на мне?

- Она, прохрипев на вздохе, - Если бы, - заревела.

- Туманов решил своё известное смешать с её неизвестным, подумав, что весть о его увольнении, против которого Светлана  стояла стеной, встряхнёт её, поможет разговорить. Сбив щелчком со стола хлебную крошку, он с натугой произнёс, - Я ушёл из экспедиции.

- Света, повернув к нему голову, ещё не отстранившись от своей невысказанной кручины, непонимающе спросила, - Зачем?

- Не зачем, а почему?

- Почему? – автоматом повторила она.

- Почему?… и тут, только сейчас, Туманов до самого донышка сердца осознал: не он теперь будет лететь в вертолете, грузить «Уралы», пробиваться к месту будущей стоянки на тракторе, тянущим сани с углём, мёрзнуть на вершинах сопок … не он, никогда. Но, давно зная ответ, зная, что только это – одновременно причина и сила, побеждающее его личную боль, ответил, - Потому, что я не могу без тебя.

- Светлана, боясь смотреть ему в глаза, упав лицом в колодец рук на столе, глухо и медленно проговорила, - Мой врач советует мне вернуться на материк.

Туманов с силой провёл ладонью по лицу. Ему показалось, что по темноте сомкнутых век проплыла самодовольная улыбка судьбы, восхищающейся своей придумкой: «Ай, забавно, забавно придумано! Они ещё могли в благородство поиграть: Она, - Забери заявление. – Он, - Нет, решено. – Она…, а я, - Ха-ха-ха! – прения закончены - выметайтесь со своих северов!». Его придавило лишь на мгновение. Судьба кривлялась напрасно, она привычно посчитала когда-то сказанные слова Туманова: «Света, у меня в сердце только одно первое место и оно только твоё» за недолговечную клятву опьянённого любовью сердца. Он понял Светлану:   

- Она смягчила слова врача. Она, хотя её и страшила тень болезни, оставляла себе лазейку-отговорку, чтобы не улетать, чтобы остаться. Северная романтика не причём. Светлана вросла в школу, растворилась в ней, она уже не представляла себя без ребят, без посёлка, исхоженного ею до самого последнего балка. Здесь были первые слёзы от побед и неудач, первые письма маме-Свете с материка от выпускников полные слов  благодарности и искренней любви. Здесь, прямо на улице, к ней подошла мать бывшего её ученика и, еле выговаривая слова, сказала: «Мой сынок… сынок… погиб… Афганистан… долг … выполнял…». Он не был, как обычно пишут, говорят о погибших: такой светлый, добрый, выделялся особой вдумчивостью. Нет, он был обыкновенным мальчишкой, парнем, но Светлана отдала ему частичку своего сердца, и теперь эта частица тоже убита, тоже груз-200 в памяти и душе.

Туманов извлёк Светлану из колодца тоски и печали, начинавшую набирать обороты рёва от заполняющего её отчётливого понимания, что изменить ничего невозможно. Пристроив залитую слезами ненаглядную под своей рукой, он не стал утешать, успокаивать, а начал неторопливо развивать давно засевшую в себе мысль: «Знаешь, когда-то наступит момент, и ты распрощаешься с этой жизнью, с этим краем навсегда».


Он хорошо помнил тот день из первого года на Чукотке. Загрузив и отправив вертолёт с самым необходимым для обустройства на новом участке работ, он подсел попить чайку с коллегами по разуму. Парни из отряда стройматериалов уже несколько дней жили прямо здесь, рядом с грузовой площадкой. Потеряв терпение от карусели: то грузить машину на складе по команде: борт дали! быстро в аэропорт! то ехать назад в посёлок разгружаться, после отбоя: ничего нам сегодня не дадут, они, укрыв бутор брезентом, устроились возле него табором. Из понимания и сочувствия охрана порта разрешила им, сильно не светясь, пользоваться примусом. Со стороны посмотреть – позавидуешь – лежишь себе в спальнике, покуриваешь после супчика из тушёнки, колбаски или кружечки болгарского винца, любуешься морем за взлётной полосой, корабликами, трудягами АН-12–ми на взлёте и посадке. Чем не райская жизнь? А вот и не жизнь! Точно для этого случая  тов. Маяковский сочинил: «... дурню покажется, что и взаправду бывший рай в Гаване как раз…». Кадру, который устроился в отряд, чтобы лето перекантоваться, простои до лампочки. Что ему? - дни идут, повремёнку платят, нервные мысли ИТР: не успеем объёмы выполнить, его не волнуют – чужой он душой человек. А исполнителям каждый день короткого полярного лета дорог, им «офицерским составом», дубея в болотных сапогах, по замерзающим ручьям и рекам, по снегу дохаживать маршруты, им на защите полевых материалов перед оппонентами стоять. Ладно, попил Туманов чайку, обсох после погрузочной гонки… . К стати, вы никогда не грузили вертолёт мороженными говяжьими тушами, огромными, неподъёмными, причём, вас всего двое, один под завязку набитый полевым скарбом борт уже отправлен, после второго, будет третий со стройматериалами? Нет? Сожалею, особенно тем, кто лишним весом озабочен. Фитнес, скажу вам, продуктивнейший - в любую щель прошмыгнёте без всяких платных занятий. Впрочем, Туманов, как и все остальные, к романтике трудовых будней подходил без пафоса и подобную рутину  подвигом не считал. Обсохнув за кружечкой чая, он прилёг на штабель досок. Блаженство заслуженного отдыха после скоротечной и богатой нагрузками работы приятно расслабляло тело. Бледная голубизна неба и гул авиационных двигателей бегущих по полосе самолётов входили в него успокаивающим голосом: «Не переживай, третий рейс не отложат, ты улетишь». И вдруг, раз! плавное кружение приятных мыслей становится задним фоном неожиданной мысли, как декорация безмятежной юности на сцене для усиления воздействия замысла режиссёра спектакля: «Вы дружный класс, вы вместе, но последний звонок неотвратимо прозвенит, отправляя каждого своей  дорогой». Туманов словно говорил сам себе: «Сейчас ты молод, жизнь кипит и, кажется, что это будет вечно. Увы, раньше или позже, ты получишь билет в один конец и покинешь Север - берег своей молодости, самых лучших дней. Расставания не редкость, только вернувшись на малую родину, ты будешь жить, с нет-нет, да возникающим чувством, как у птицы, осевшей в чужих краях. У тебя будет мало общих тем с друзьями, соседями по даче, дому и не потому, что ты вот такой герой-полярник, промороженный льдами и продутый пургами. Нет, просто разные условия, цели, повседневная жизнь постепенно сложили в вас разные менталитеты. Сказанное с замиранием сердца: помнится мне; а у нас случай был, - не откликнутся в душе, не вызовут искреннего интереса. Равнодушие, высокомерие, недоверие: во, заливает! не при чём - вы чужаки, как горожанин и деревенский житель. Так что дружок, если ты здесь не из-за денег, не считаешь дни до окончания договора, а врастаешь в Север работой, друзьями, всей душой – платить расставанием с ним будет нелегко».


Туманов замолчал. Всхлипывания Светланы перешли в рыдания. Пробившись голосом сквозь слёзы, она тут же опять утопая в них, успела протянуть:

- Я боююююсь.

- Чего? – встряхнул он её за плечи.

- Светлана, опустив низко голову, призналась, - Боюсь, что когда-нибудь ты скажешь: «Это всё из-за тебя».

Нервы Туманова взревели:

- Засади, вдарь, шарахни, тресни по столу, дай нам вздохнуть, освободи нас! Глупая нерпа сама напросилась – наори на неё, наори!

Уговаривать его не пришлось. Взвившись с табуретки, Туманов грохнул кулачищем по столешнице и, согнувшись, смотря в испуганные глаза  Светки, прорычал:

- Думать, так не смей - ноги повыдёргиваю!

- Ага, - зашмыгала Светка носом, - знаю я, рассказывали, как некоторые, уехав, по Северу  тоскуют.

- Слушай, - недобро заулыбался Туманов, - может быть тебя вздуть хорошенько? насовать под микитки?

- В данную минуту плоскость переживаний Светки никоим образом не пересекалась с плоскостью иронии и юмора. Услышав первый раз в жизни от ненаглядного угрозу рукоприкладства к ней, светлейшей Светлане Владимировне, она спросила тихим,  дрожащим голосом, - Ты меня ударишь?


- Гы-гы-гы, - намеренно издевательски заржал Туманов, - Ударю? гы-гы-гы, нет, лучше я стяну с тебя эту бижутерию, тьфу! галантерею колготочную и отхлещу по попе с пристрастием, раз мозги у госпожи учительницы сейчас там.

- Умная Светка, поглупевшая от горя, начиная прозревать, что он шутит, тотчас вновь поглупела. Тут же, понимая, что он шутит для неё, когда самому нелегко, а, значит, любит, поглупела совсем. Растянув улыбкой рот, она похвалилась кому-то третьему, невидимому, - Любит меня, старается рассмешить.

- Чтоооооо?! – затаращил Туманов гневом глаза, - за придворного шута держишь? Давай сюда свою по… 

Он хотел сказать: попу, но необъяснимо для самого себя скатился с трагедийного утёса на слащавую опереточную полянку, от чего с умилением обозначил требуемую на расправу часть тела ласкательно: попку. Следом завалилась и вся игра. Он, порывисто обняв Светлану, прижавшись щекой к щеке, горячо зашептал:

-  Света, это не горе, больно, тяжело, но не горе. Уж нам есть с чем сравнивать. Будем порой грустить? будем. Значит, хороший кусок жизни здесь прожили, встретили замечательных людей. Там, к стати, не сюда лететь, смотришь, и заглянет кто из бывших к маме-Свете. Жизнь, она, как батарейка, у неё и минус, и плюс есть. И ещё, тебе будет вдвойне больнее, у цыпляток наседки этот год выпускной, выпорхните из школы вместе, зато за один раз отревёшься, отпереживаешься, и не придётся под тяжкий вздох себя спрашивать: как там они без меня? Плюсик? конечно, маленький, но плюсик.

- Плюсииик… ииии, - заревела Светка, - у меня столько планов, столько идей… ииии… было… мои ученикиии...

- Точно про тебя: хочешь рассмешить бога – расскажи ему о своих планах. Извини, извини ради красного словца и Светку не пожалеешь.

- Расшатанная психика Светки скакнула по ассоциативному мостику к догадке о потустороннем влиянии, - Это не яблочников наших работа? Странное совпадение – мы полгода назад купили кооперативную квартиру. А?

- Эзотерическая логика, Княжна света, в  Ваших словах есть, если не учитывать действия Княжны практичности – Людмилы Сергеевны, взявшей нас после свадьбы за шкирки и затолкавшей  на очередь в упомянутый кооператив. Мало того, она, на твою сберкнижку - козырную карту зятя против неё, помните? о, каков был ход! – обязала постоянно переводить часть наших зарплат. И потом, у святых, что, иных дел нет, как только всяких разгильдяев жилплощадью обеспечивать? Провидение, конечно, рулит человеком, но подруливать он сам должен. Вспомни мудрые слова Лапы: «Не будешь шевелиться…»…

- Ааааа, - заревела Светка, - я к Лапочке привыкла, аааа, улечу… аааа…

Туманов смотрел на Светку, но жалости на его лице не было. В нужные моменты он проявлял не меньшую практичную сметливость и трезвость ума, чем тёща. Его решение несколько отдавало похотливым цинизмом, и всё же было единственным верным средством побороть стресс ненаглядной. Бесцеремонно вытащив плаксивую училку из-за стола, он, глядя плотоядно в её глаза, темпераментно обрисовал последующие действия с ней:

- Я тебя хочу, сейчас, очень! Хочу именно такую: зарёванную, растрёпанную, беззащитную. Я раскрошу твоё горе в прах. Я тебя растерзаю до того, что ты лишь к выпускному очухаешься.



Туманов чувствовал: окончательно «добить зверя в его логове» ему не удалось. Крошил он на совесть, но сказывались «крошки от сухарей на их простыне» - мысли о возможном внезапном появлении сына из школы. Он (сын), остро чувствуя малейшие затаённые волнения мамы, заметив её исчезновение, мог сорваться с уроков и прибежать домой. Светка-то что, она женщина, и нагнанный туман переживаний, тянущийся языками сомнений в не менее мутные из-за своей дали годы, кроши не кроши, рассеять одним махом не могла. В математике, пожалуйста, сказали: аксиома и – баста – не требует доказательств. Ага, как же, женщины в делах душевных чихать хотели на Евклида с его «Началами» в придачу. Хотя, мужики с червём сомнения, пожалуй, требуют доказательств ещё больше, чем женщины. Всё зависит от занимаемых позиций: убеждающий уверен, сомневающийся сомневается. Естественно, мы рассматриваем наш вариант без вранья, лапши и прочих навесок: как бы ей (ему) мозги покрепче зас…, извините, запудрить?

 
Туманов, достаточно набравшийся семейного опыта, на одну физиологию не полагался и несколько дней, что спасало от чёрных мыслей о вынужденной эмиграции на историческую родину, думал, как сокрушить червя сомнений в сердце ненаглядной. И  опять ему на выручку пришёл сон. Напрямую он ничего не сказал; видения не отягощались аллегориями, святыми, служителем  культа с допотопной техникой связи или индейцем, запавшем на его тёщу; Туманову явились армейские воспоминания.


Пробудившись, он успел ухватить часть таящего в памяти разговора с другом и строчку: «Не ревнуй меня к одиночеству…». Сначала Туманов заметно удивился, - Когда дембельнулся, а армейка первый раз приснилась! – Потом подумал, - Собственно, чем я хуже Менделеева? Лично для меня верные слова важны не меньше, чем его таблица для человечества. Очень возможно, как результат моих раздумий, я получил подсказку, только облачённую в метафорические одежды. – Здесь он непроизвольно усмехнулся, - Сказанул, метафорические! загни ещё, что под элегическим налётом. В Армии туманности в духе имажинистов не в ходу, там доминирует реализм. Помнится, был один майор, страстный любитель вычурных сложноподчиненных предложений, как затянет волынку на разводе, так слушатели в солдатских шинелях начинали ясно и коротко, перемежая слова с идиоматическими выражениями, проклинать его про себя: «Когда ты заткнёшься рыжий урод». – Повернувшись на спину, он, разглядывая на потолке рисунок протечки оттаявшего на чердаке конденсата, вдруг медленно прочитал четверостишье:


Не ревнуй меня к  одиночеству,
Этой ревности я не пойму.
Иногда человеку хочется
Одному побыть, одному.


Едва закончив последнее слово, он, крикнув: есть! выпрыгнул из-под одеяла на пол, торопливо схватил подвернувшуюся тетрадь и на обратной стороне обложки стал быстро что-то писать.


Далее или вмешалось провидение, или Туманов столь перенапрягся над неизвестным нам текстом, что закончив его, плюхнулся на кровать и уснул крепким сном, как принцесса в хрустальном гробу. Через минуту появилась Светка, а так как, вернулась она домой не с целью облобызать спасительным поцелуем ненаглядного, а забрать забытую второпях тетрадь, то он так и остался в лапах Морфея.


*  *  *  *  *


По лицу ученицы  9-го А метались, наезжая друг на друга, смущение и лукавая весёлость. Протянув тетрадь учительнице, она, краснея от натуги, чтобы не прыснуть смехом, сказала:

-  Светлана Владимировна, это, точно, не мне посвящено.


-  Светлана Владимировна, прочитав вслух, - Правила октябрят. Октябрята – будущие пионеры…, - с непонимающим взглядом спросила, - Ты же комсомолка?

- Ааа, - сообразила ученица, - спешила, сестрёнкину по ошибке взяла. Вы тетрадочку на девяносто градусов поверните и читайте, где шариковой ручкой написано.

-  Узнав почерк Туманова и разобрав торопливо набросанные слова, уже смущённо зарделась С. В. . Быстро оправившись от подрыва на поэтической мине ненаглядного, она затрясла поднятой рукой с зажатой в ней тетрадью, осуждая человеческие пороки с гневными интонациями никудышного актёра-трагика, - Видишь, видишь, что получилось? Одна спешила, другая спешила, а мужик, тут как тут, моментально учуял случай женщинам напакостить!


По правилам вежливости и тактичности ученица, несомненно, была обязана после вручения поэтической тетради-компромата  покинуть класс. Должна, да не в таком состоянии своей души и сердца, при котором и мировые договоры теряют силы и улетают к чёртовой бабушке. Ученица, учитывая её возраст, была влюблена не по-детски.


Девятиклассница, раненая стрелой Амура, упала на грудь разгневанной С.В..


- Мама-Света, извините, Светлана Владимировна, - пустилась она в признания под слезу, - почему, почему он мне такие же не пишет? На море, напротив наших окон натоптал на снегу моё имя и сердце, и всё, смотрит и молчит, и больше ничего и нигде не пишет.

Поднаторевшая в любовных делах Светка, можно сказать: ветеран! в успокаивающие сюсюканья ударяться не стала. Подражая манере мамули, обрисовывавшей состояние больного, она, глядя на портрет Диккенса, ровным голосом изложила гипотетическое развитие событий:

 - Натоптал и молчит? – естественное поведение занедужившего. Знай, затаился, эйфория чуть отпустила, он стал проявлять симптомы стыда, проще говоря, застеснялся. Ничего, временное затишье, увидишь, скоро на торосах начнёт вырубать топором лучшее в мире имя.

- Ученица всхлипнула надеждой, - Как Ваше, в избушке? А стихи будет писать?

- В избушке не он, - строго поправила Светка, - другой псих накарябал, а стихи… трудно сказать, непредсказуемая болезнь. В таких состояниях откалывают самое невозможное. Забудь кто из педагогов раскрытый классный журнал вашего девятого, а он увидит, да возьмет и рубанёт ручкой на против твоей фамилии: «Я люблю тебя!». Классный журнал не избушка, полгода тайна имени автора общественности открываться не будет.

- Больная слегка оживилась, - Я бы не возражала.

- Напрасно, я та змея, за изгаженный журнал вы бы у меня прописались у доски до окончания учебного года. - Слова: «До окончания учебного года» всколыхнули запрятанную боль, тайну, которую она откроет на вечере, последнем школьном вечере для её класса. Светка хрипловатым от напряжения голосом, боясь, что заплачет, предложила послушать о своей выходке под управлением нагрянувшей любви (Аморелла), за которой можно было  спрятать истинную причину слёз, если они её переборют. Правда, она, оберегая целомудрие подопечной, её нежные побеги любви, откорректировала «спортивный рок-н-ролл до уровня вальса».   


Откровенность из личной истории любви, как спасительная уловка, сработала; С.В. с полным основанием, я бы сказал, развязано, всплакнула пару раз, да ещё, опять же под слезу, поностальгировала. Ученица же, подобно вторичной обмотке трансформатора, пронизанной индуктивными потоками первичной обмотки, возбудилась от рассказа до крайности, нарисовав безоглядной рукой известного  чувства фантазийную картину своей амореллы. Алея щёчками, девятиклассница потянула покров тайны с имени своего Ромео:

- Вы знаете, как его зовут, кто он?

Нет, Светка не зачерствела, не хмыкнула, - Тоже мне, тайна, - под руководством своей режиссёрши, Любви, она шёпотом спросила:

- Нет, кто он?

- Невинные уста выпустили выдохом секрет, - Алёшаааа.

С.В. легонько сжала трепетную руку ученицы.

- Надо ему помочь, подтолкнуть…

-  Записку написать!

- Записку? – нет! Под окнами Инезилий мужчины поют серенады, а не наоборот. Применим один из приёмов, старый, но тонкий, с сохранением достоинства. Выберешь удобный момент, когда он думает, что ты его не видишь, и выразишь, кому хочешь, своё желание сходить на ближайший фильм в клубе. Содержание фильма, будь это «Новости с полей и огородов», значения не имеет.

- Но в клубе будет много людей.

- Ого, а Вы, барышня, прыткая особа. Желаете иметь пустые три последних ряда, а над головой окошки для луча проектора?

-  Ой, что Вы подумали!

-  Прости, привыкла с Тумановым сражаться, шучу. Ладно, можно устроить камерную ловушку.

- Камерную?

- Да, когда число сторонних лиц сводится до минимума или даже до нуля.

- В подъезде? на лестнице?

- В вашем случае рановато, когда до поцелуев дело дойдёт, тогда лучше места не придумать, натоптано не одним поколением.

- Вы там целовались? долго решались?

Ответ педагога, - В первый же вечер, правда, не по моей инициативе, но и без активного сопротивления, - ученицу огорошил. Дальнейшее признание мозги ей спутало совсем, - А, ещё до подъезда, на улице поцеловал, когда я его на землю с лавки спихнула, обнять хотел. – Ученица, считая, как любое молодое поколение, что предыдущие были скромняги и на расстоянии: метр друг от друга лопотали детсадовские глупости  или, считая себя буревестниками сексуальной революции, позволяли себе гулять, взявшись за ручки, опустилась на стул. Следующий вопрос, я думаю, был вполне логичен:

- Ваш сын, он же… не Ваш?

Светлана посмотрела на часы.


- Я не убегаю от вопроса, мне пора, мы ещё поговорим, а пока подумай над моим советом. Он покажется тебе грубоватым, однако, розовый цвет любви, розовый лишь снаружи и чтобы его сохранить, надо бережно нести её сосуд. В нас звучит много голосов разных советчиков, только надо понять, где шепоток распутной девки, а где совет и предупреждение мудрой женщины.
   

*  *  *  *  *


Вид Посёлка сверху, не ошибусь, как и любого другого северного посёлка, наводил на крамольную мысль: «Э, да здесь каждый мостит дорогу к коммунизму по отдельности!». Ещё бы! количество  труб котельных, чадящих угольным и солярным дымом, удивляло и привычный к картине взгляд. Общепоселковые теплотрассы, по ряду объективных причин, все организации и жилфонд охватить и согреть не могли, отчего со временем наплодилось целое полчище кочегарок на жидком и твёрдом топливе. Не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы понять катастрофический разрыв условий работы на угольных и солярных водогрейках. Без всяких переносных смыслов, там – кочегары со всеми вытекающими пыльными и потными последствиями, а здесь – операторы, часто женщины, в синих халатах и тетрадочкой для записи показаний термометров и манометров. Имелся ещё один фактор, субъективный, увеличивающий разрыв в приятностях трудовых вахт. Помните, строчки из песни старой, популярной в своё время?


Товарищ, я вахты не в силах стоять, -
Сказал кочегар кочегару, -
Огни в моих топках совсем не горят,
В котлах не сдержать мне уж пару.


Так вот, в песне немощь болезненная одолела человека, а у наших топок, мазнув лопатой пару раз мимо угольной кучи, опадал на неё пьяный работник, а то и вовсе мог не явиться на пост, валяясь в хлам пьяный в самых неожиданных местах посёлка. Запасных, как в футболе, не держали, отдыхающего товарища срывали с заслуженного отдыха или заманчивыми посулами оставляли ещё на одну смену. Именно в такую котельную устроился Туманов, где турбулентный график работы, кидательные и дробительные занятия с углём не давали вольно разбегаться тягостным мыслям.

Какого бы уровня и причудливости не был комфорт, а платить за него приходится, что подтвердил звонок мастера, после ухода Светланы Владимировны. Лишь услышав его жалостливую матерщину в адрес Петьки-Кольки, Туманов прервал нецензурные стенания, - Кофе, чайная ложка коньяка, сахар по моему вкусу, буду через десять минут. – Следом он немедленно позвонил светлейшей, хотя понимал, застать её, что ветер сачком поймать. Убедившись в своей прозорливости, Туманов попросил к телефону Лапанальду. Уважая слабость подруги душевной на мельчайшую новость, коротко выдал, - Скажи Светику, я на подмену вышел. Разлуку нам устроил твой сосед, отдаю его тебе на полное растерзание.


*  *  *  *  *


- Ильюха, у меня, пропади он пропадом, на этого синяка уже нервов не хватает!

- Коля, сам остервенился, давай, утопим паскудника, льды оторвало, полынья образовалась, хоть навигацию начинай.

- Вы чего несёте, отцы святые?! – грянул глас божий.

- Отче, ну, есть пределы и нашему небесному терпению. Туманов со Светиком сколько претерпели, пока болезнь отступила, сейчас он ради любимой дело жизни бросил, в кочегары ушёл. Теперь скажи, так провиденью надо, чтобы алкаш бессовестный у них часы и дни воровал? – хором возроптали кураторы.

- Отче неожиданным признанием, косвенно выразил глубокое понимание их возмущённого расстройства, - Ни я, ни Мать-Природа в голове не держали научить человека хмельное делать. До чего ушлыми оказали ребятишки, прыть исследовательскую проявили, что до браговарения вперёд  изобретения колеса добрались. И то, колесо, наверное, женщины придумали, когда им надоело благоверных по родным пещерам на горбу разносить.

- Они поспешили отгородить Бога от самоедства, - Природа виновата - фрукты у неё бродят, в них асоциальные бактерии выпестовали движение «Алкоголь без границ». Обезьяны, слоны там разные, организмы без фантазий, им, позвольте иносказание,  порох не зачем изобретать, хмельных даров Природы хватает, а человек, как неусидчивый Иван-дурак из песни: «Он всё время, где чего – так сразу шасть туда, - он по-своему несчастный был – дурак!». Однако, не зря простаки в сказках всем нос натягивают, высшие из приматов, смекнув, что винокурение приняло неуправляемый характер, спихнули с себя ответственность, насочиняв Дионисов, да Бахусов. 

- Бог присел, втянул голову в плечи и предостерегающе зашипел, тряся пальцем у губ, -  Чшшшш, в своём уме? это вы мне, как мужику, можете прямолинейности говорить, а женщине - ни-ни! Узнай она о ваших непрозрачных намеках на причастность к  эволюции алкогольных знаний человека, такие козни пойдёт строить, что пока вы к ней на коленках не приползёте, прощение вымаливать, спуску не будет.

- Не сдай, Господи! – рухнули на облако кураторы.

- Захотел бы, не стал. Она не посмотрит, кто дерзким языком молол – мои подчинённые скверну извергли, значит, и мне  достанется. Смотрите, сами не сболтните где, тогда уж распилит меня вдоль и поперёк, мол, не защитил достоинство одинокой женщины, позволил поливать грязью шантрапе нанебесной! 

- Мы себе не враги, - Николай с Ильёй слаженно поскребли затылки. – Однако, делать-то что с бухариком бессовестным? как проучить?

- Так, кто-то из вас, кто не помню точно, когда парень замерзал в пургу, рассказывал о вещании через Кондратия Ивановича.

- Здесь не тот случай, отче, гладкий стервец для совести, точно огурец осклизлый. Нет у него самой дальней родственной привязки, космополит-алкаш, напьётся - всех любит, а в душе нет никаких чувств к человечеству. 

Бог многозначительно закосил глазами вниз. Напарники, тоже, глазами, спросили, - С Сипатым поговорить? – Он, маякнув веками, исчез.



Перед топкой котла, словно почётный караул, стояли две огромные белки, одна, нормальная, рыжая, а другая чернее негра, в шахтёрской каске, при коногонке (светильник шахтёра), блестя  зловещими кружками белков глаз. Скребя уголь ногами, он преодолел верх кучи и, свалившись к стене, залёг новобранцем в окопе, прячущимся от надвигающегося танка. Скоро страх сменился жгучим любопытством, и он, осторожно выглянув из укрытия, коротко спросил:
 
- Вы кто?

- Здрасьте! Брема давно не листал? Хорошо, я, чёрная, Sciurus niger.

- Я, - сплюнула через зубы рыжая, - Sciurus vulgaris, то есть, обыкновенная, своя в доску.

- Sciurus niger – по линии дружбы народов?

- Нет, шахтёрская я, с угольком из Угольных Копей прибыла, на усиление.

- Он, польщённый признанием своей стойкости и несгибаемости, хвастливо указал на слабость местного контингента бойцов белой горячки, -  Эта шкурис волгарис, тьфу, семечки! Давай, чернявая, потягаемся, посмотрим, кто кого.

- Грызуны выпад высокомерия проигнорировали. Подкинув уголька в топку, они затянулись беломором  и, пряча в табачной синеве глаза, смущенно спросили, -  Ты, того, не возражаешь? - мы одного практиканта, из рогатеньких, с собой прихватили.

Новый факт признания, что он крепкий орешек, придал ему порядочную дозу наглости. Усевшись на верху кучи, он, пошарив за пазухой, вытащил блестящий никелем саксофон,  набив его жерло углём, пристально и выжидающе посмотрел на белок. Те, сварганив из ведра паяльную лампу, гудящую синим пламенем, услужливо подпалили уголёк-табачок. Инструмент сам по себе, задвигал рычажками кнопок, переплавляя затяжки и выдохи в грустную мелодию песни «Sixteen tons». Белки, обрядившись в концертные фраки, слаженным дуэтом запели:


Шестнадцать тонн, возьми и дай,
Всю жизнь работай, всю жизнь страдай.
А на могиле в честь похорон
тебе сыграют «Шестнадцать тонн».


Благодарственные слёзы прорисовали светлые дорожки на щеках, истрёпанных пьянством и временем.

- Ох, уважили, мою любимую спели. Давайте сюда практиканта.

- Спасибо, не отказал, только позволь, он тебе авторское кино покажет. Ты, извини, когда ещё нефундаментально прикладывался, в море ходил на торговых?

-  У, проныры, всё выведали! крутите свою фильму.

Послышался стрёкот проектора; из топки выплыл  трудяга-сухогруз, валящийся с борта на борт на штормовой волне. Вся палуба корабля была заставлена ящиками с водкой, местами штабели почти касались проволок антенн. Даже человек далёкий от физики мог предречь: «Центр тяжести катастрофически смещён вверх – найдёт волна покруче, и мы увидим все ракушки на его днище». Команда, понимая роковой просчёт, под руководством боцмана с лицом мастера кочегарки, спешно бросала ящики со «Столичной» в ярящиеся волны. Зритель похолодел от ужаса, среди матросов, безжалостно уничтожающих водочную причину опасного крена, он увидел себя. – Это шизофрения, - зло зашипела проалкогольная часть сознания, - на палубе не я, это моя недобитая подлая сущность трезвенника. – Он прохрипел:

- Кто ты?

– Я-то? – весело откликнулась отщепившаяся часть.

– Тыыы…

- Разрешите представиться, - Председатель общества трезвости. Вся команда мои адепты. Так же спешу сообщить, что мы взяли повышенные обязательства: полностью освободить корабль от зла.

– Не имеете права, водка  - генеральный груз, с ней могут сравняться только материалы для золотодобывающих предприятий! – взвыл он.

- Не переживай, данный корабль шёл исключительно для твоего внутреннего потребления.

- Парни! – закричал боцман-мастер, - шлюпки на воду! двое в трюм, открыть кингстоны! Сбросить груз не успеем, перевернёмся!

- Придурки, зачем топить?! валите на шлюпках, кораблик сам решит, тонуть ему или нет.


- Сухогруз выразил личное мнение:
Лучше лежать на дне,
В синей, прохладной мгле,
Чем мучится на суровой,
Жестокой, проклятой земле.


- Он воскликнул, - Я понял: против меня тайный сговор! Но вы не угадали, прочь!

Маханув с угольной кучи, он пронзил борт корабля выше ватерлинии и проник к задвижкам кингстонов. В лицо ударила струя пресной воды, а следом, по лбу, накрыл удар ведра, тускло блестящего оцинковкой, словно лещ чешуёй в речной глубине. Десятилитровая ёмкость, очевидно, испытывая чувство ущербной самодостаточности от простреленного дробью бока, исчезнув, вдруг вернулось, шмякнув уже по самой маковке. Его не удивило пошлое поведение ведра, ему случалось получать и огнетушителем, в котором он тайно ставил брагу, его удивила цветастая от матюгов речь мастера кочегарки:

- Я ……………………………………………………………………………..  пошёл! Гнида пьяная, ты же вентиль на магистральной трубе крутишь!

В глухо гудящей голове пронеслось, - Не успел! опередили! а я за борт и - телом, как пластырем, закрою люки приёма забортной воды! – Рванув свечой вверх, он перевернулся, сгруппировался, чтобы подводным диверсантом, без единого всплеска уйти под воду. Тысячи огненных брызг в его глазах рассыпались салютом от твёрдости воды и боли, когда он врезался… в старый радиатор котла. В трезвое умозаключение, - Или навигация закончилась, бухта замёрзла, или льдов ветром нагнало, - вплёлся диалог мастера с неизвестным:

- Гад, всю систему мог разморозить.

- Есть предложение: уничтожить проблему навсегда.

- Я тебе, сколько хочешь, смен припишу, только избавь!

- Ты читал «Ледокол» предателя Суворова?

-  Буквально вчера очередь подошла, до половины четвёртого утра весь проглотил.

- Согласись, весёлое начало у книги.

- Жуть! живым изменника спалили.

- Вяжем?

- Как же я сам не догадался! Ты, давай уходи, ещё молодой, а я достаточно пожил, в тюрьме умру, не под забором похоронят.

- Вроде подучил…

- Брось, одни оружие изобретают, другие им убивают.

Он почувствовал, как его тело стали сдавливать прочные ленты; перед лицом увидел синее пламя горелки, бьющее, пока, в сторону. Сиплый голос засмеялся:

- Осмолим борова к чёртовой матери! Ладно, оставим шутки, давай его на угольки горячие, в топку. Он проспиртован, пыхнет, одна пыль останется. А ну-ка, белочки, подруги дорогие, держите его спереди, я сзади. На раз, два, три - отправим душу грешную в последний приют.

Слова «душу грешную» взметнули в его сознании религиозный атавизм, - Как же так, без причастия? без лица духовного сана? Выходит, у меня отнимают последнюю возможность спастись, положенную по Конституции СССР, как её? а, вот, вспомнил: «Право исповедовать и отправлять религиозные культы»? Требую священника! – заорал он, - Я полноправный гражданин своей страны, имею защиту законов и за просто так, к чертям на сковородку, вы меня не упечёте!

Неизвестный с сиплым голосом, психанув, обнаружил себя:

- Да ты, навоз прошлогодний, куда засобирался? да, ты, знаешь, какие у меня там люди позагробный срок мотают? В моей кадушке солятся «отборные грузди-рыжики», всякими «сморчками-строчками соплевидными», чтобы я, осквернил древние стены?



Как написано в тысячах романах: «… ужас, ледяной ужас сковал его грудь и сердце…».


Язык не слушался, губы одеревенели, в его голове ухало, - САМ явился!


Когда он очнулся в больнице, еле слышно прошептал:
- Позвоните Туманову и скажите: «Я завязал… навсегда».       
    


*  *  *  *  *



Туманов мог спать под уханье «Шлёп-ноги», колматящий от лета до лета двигатель «Кальмара», стоящего под прикрытием балка на улице из-за отсутствия для него гаража или под гудение движков  вертушек, АНов, набирающих высоту, идущих на посадку. Техногенные источники звуков, обычные житейские шумы, не связанные с тревогами и заботами рабочих или семейных дел не задевали сладкого течения его сна. Совсем иное плач, беспокойная возня ребёнка, вызванная болезнью или возрастными особенностями. В таких случаях он мгновенно возвращался в реальность, обрывая видения, даже, самые соблазнительные, навеваемые тёплым бочком ненаглядной. Не слабее он реагировал и на Владимировну. Спал ли он или  дремал на диване под влиянием каких-либо усталостей, Туманов на энергетическом уровне улавливал её присутствие. А стоило ей нависнуть над ним, замышляя проделку, розыгрыш или просто, сочувствуя, полюбоваться чудом ненаглядным, он резко хватал её, заваливая на себя. Светка от «неожиданной» атаки визжала. Дети, если были дома, с восторгом включались в игру, крича:

- Папа, зачем ты пугаешь и мучаешь маму?

- Она напала на меня!

- Неправда, она только посмотрела!

- Глупые поросята, она коварная и безжалостная, хлеще вашего серого волка, - перемежал он с поцелуями желанных щёчек лживую аргументацию.

- Ха-ха-ха! мама приёмы знает, захотела бы, скрутила тебя. Врать детям нехорошо!

- Предательские плохиши! – ревел Туманов, - на год в углы  закатаю!      

Светка плаксиво провоцировала поросят броситься на помощь, как муха-цокотуха взывала к совести гостей-халявщиков, защитить её от паука-злодея:

И кормила я вас,
И поила я вас,
Не покиньте меня в мой последний час!


О, не один ребёнок в мире не проявит чёрствости по отношению к мамуле, когда под маркой благородного поступка, можно  побеситься с родителями.


Да, кто откупался от детства своих детей, заменяя живое общение, подарками, дорогими игрушками или в угоду лени, эгоизму своих занятий бурчал лживые отговорки: я занят, завтра, в следующие выходные обязательно, наверняка потом пожалеет о потерянном счастье самых сладких лет семейной жизни. Хотя, жаль их, некоторые так и умрут не прозревшими тупицами.



Светлана сидела за кухонным столом, ведя  вялую борьбу с соблазном обласкать взглядом спящего ненаглядного. Честно сказать, её оборонительные приёмы, больше напоминавшие поддавки, я назвал борьбой лишь из симпатии к  героине, стараясь сохранить чистоту высокоморального облика жены. Она, то вертела ложечкой давно остывший чай, то,  розовея всем лицом, читала под сбегающую слезу экспромт Туманова на обложке тетради, как документ, оправдывающий её эгоистическое поползновение. На сотый раз заданный вопрос совести, - Тебе его не жалко? – Светка, вздохнув, посмотрела в окно на спящую под снегом тундру и, видно из зависти к непробудным до положенного срока кочкам, мочажинам, ручьям и прочим природным объектам: хоть трактором их полосуй, до весны ухом не поведут! перешла в наступление:

- Я невиновата, что он  до такой степени чувствительный на моё присутствие. Ну, зверь, просто зверь, спит, а уши и нос так и стригут, так и стригут! – невозможно даже с порога на него посмотреть, - подтянула она праведное возмущение дикарским устройством органов слуха и обоняния звероподобного мужа. - А хватает, знаешь, как сильно? знаешь, как я пугаюсь? – страшно – ужас невозможный! так и не привыкла, вот до самой этой минуточки. – Светка затрясла сжатыми в щепоть кончиками пальцев большого и  указательного перед невидимой совестью, точно демонстрируя эту самую минуточку, как важнейшего свидетеля. – Хватает что,  - загорелась она негодованием, чуть покраснев, - когда мы одни, все рамки приличия отбрасывает, еле живая потом лежу.

Совесть, не получавшая жалоб от порушенного целомудрия жены под натиском бесчинств мужа, томно промурлыкав, - Почему ты никогда меня не призываешь в свидетельницы,  взглянуть на его зверства? – с удовольствием для Светочки залезла в ловушку и сгинула в секретных застенках женской души.

И всё равно, Светке, без всякой совести, было жалко нарушить его сон после известного нам экстренного вызова на работу. Сложное чувство Любовь, она толкала её к дверям и тут же  хватала за руку, восклицая: «Я не знаю, что делать!», пробежав глазами по стремительным строчкам  Туманова, снова толкала вперёд. Помощь пришла (вот неожиданность!) от домашнего тираннозавра:

- Светик, я сразу унюхал твоё присутствие, прекрати души напрасные мученья.


Автор, - Бедное дитя, что с ней сейчас будет?! Однако, из благовоспитанности, я удаляюсь, позволив себе обнародовать лишь часть вступительных слов Туманова: «Вы бы ещё с классным журналом пришли!  Давайте-ка мы пока тетрадочку сюда, на пол, рядом с диваном, а Светлану Владимировну…».

Что-то, что-то я забыл… ааа, вспомнил! необходимо указать на отсутствие спонтанности  в действиях Туманова, кроме: «а Светлану Владимировну…». Все дни до этого момента, даже, бросая уголь в чрево котла, он думал, как развеять сомнения Светика в том, что она никогда не услышит: «Это всё из-за тебя».



Восстановив дыхание, Светка, разделяя слова паузами, с чувством человека, чудом выжившего в жуткой переделке, призналась, глядя в потолок:

- Ты и раньше не очень бережно обращался со мной, но сегодня я имею право сказать: «Я знаю, что чувствует куча асфальта, когда её плющит каток».



- Завидую я вашему таланту упаковывать похвалу в сюрреалистические обёртки сравнений, – ответил ей Туманов затухающим голосом и, зевнув, … уснул!


Автор, - Ладно, вполне нормальная реакция организма на перерасход энергии умаявшимся мужиком. А Светлана Владимировна, ни на капельку не озлобившаяся, только нежно поцеловавшая засопевшего мужа-труженика под извинительный вздох: «Совсем я тебя замучила», вчистую оправдалась перед совестью. Неудовлетворённое же любопытство Светика, конечно, не умилилось самоотверженной женой, но и не съязвило, допустим, словами Отелло о Дездемоне,  вырванными из контекста: «Она меня за труд мой наградила, и мне клялась, что это странно, чудно!», оно сумело обуздать нетерпение хладным умом, уверенно шепнувшим: «Вечером, сегодня вечером».



Светка пальчиком двинула к нему по столу тетрадь, тихо сказав, - Прочти. - Всего одним словом, виляющей интонацией она призналась, что душа её крайне источена печалью, и положиться на неё, как на внимательного слушателя, полнейшее заблуждение, а прочитать вслух или молча пробежать глазами по волнительным строкам его откровения - вещь совсем невозможная. Туманов отложив тетрадь в сторону, с хрипотцой произнёс, - Могу прочитать без шпаргалки. – Светка поняла, - Он не меньше неё хлипок и боится превращения своих продуманных мыслей в сумбурную кучу.


Не скрою, женское тщеславие Светланы Владимировны, знающее, что именно она и только она источник его неустойчивой эквилибристики чувств, приятно протащилось шёлковой ниточкой по её обнажённостям души. Начало их беседы напоминало поведение двух зелёных сапёров, передающих друг другу гранату без чеки, знающих, что она обязательно рванёт.


Туманов сменил «гранату» на «бомбу». - Я оглоушу и порву в клочья эту серо-голубоглазую мерзавку, из-за которой у меня, бывает, ноги отказывают от одного взгляда на неё. Постепенно, пока она собирает свой разум по кусочкам, я изложу убедительные доводы, выплавленные из множества дум перед огненной пастью котла. -  Утвердившись в правильности решения, он выскочил из-за стола и, стараясь не заходить мерзавке за спину, принялся гонять шаги перед столом между раковиной и холодильником, извергаясь откровениями:

- Прошло столько лет, как я увидел Светку  у колонны, но, до сих пор, я, мужииик! которого не свалят у топки и три смены подряд, дрожу перед ней от счастья, как мальчишка, держащий в руках руль только что подаренного велосипеда. – Для усиления детонации он резко остановился, словно от внезапного озарения, воскликнув ругательством, - Ни фига себе, она себя растворила во мне! Отравила, к чёртовой матери, на всю жизнь! – Указав пальцем на тетрадь, поражённый ядом, подвыл, - Вот, написал три строчки и боюсь прочитать. -  Рука Туманова предательски потянулась к руке Светки, - Нет, нет! – отпрянул он, - она сцапает и проглотит меня. Я не поддамся, я историю болезни представлю до последнего листика. – Бомбист, шагнув от стола, резко повернувшись, схватил тетрадь. – Я его прочту! – вырвался голос воли, как тормозной пар из паровоза. - Страхи перед тёмной комнатой не победишь, пока не шагнёшь в неё.

Мерзавка; ядовитая отрава; в некотором роде, помещение с мнимыми призраками и одновременно подобие драндулета на резиновом ходу; туда же: хищница, такая смесь в образе Светки встала из-за стола, подошла к Туманову и обвила руками его шею. Смотря в его бегающие глаза и повторяя их движения своими, она с отрешённостью блоковской Руси: «…пускай заманит и обманет…» открыла тайну:

- Это лучшее из признаний мне в любви.

Туманов застыл, грудь замерла на вздохе, от вонзившейся в неё сладкой боли радости, - Она играет, играет на зло печали, тоске, подлому удару отступившей болезни. Легонько прижав к себе Светлану, он, как в те далёкие дни, словно не веря, что нашёл её, сказал:

- Светка, моя Светка.

- Любопытство и нетерпение Светика зашикали, - Хватит сюсюкаться, пусть читает и успокаивает!

- Она не стала возражать и, потершись щекой о его щёку, закапризничала, - Я тысячу раз прочитала, вместе с клятвой октябрят, твой стих, знаю наизусть, но мне хочется, чтобы ты его мне преподнёс, будто сюрприз, будто я ничего не знаю.

- Туманов забахвалился, - А я хотел, сам, я такой.

- Светка щёлкнула укоризной по его задранному носу, - По твоей вине, растяпа, будто его не знает и хозяйка этой злосчастной тетради, моя ученица.

- Поэт заволновался, - Я, конечно, имею сомнения относительно вашей порядочности, но надеюсь, что Вы не принизите мой обвальный успех.

- Торжествуй, она открыла мне сердечную тайну.

- Ооооо, и долгу буду я любезен тем народу…

- Напрасно паясничаете, я была вынуждена пересказать ей откровенные сцены нашего первого вечера.

- Нет, нет, нет, ты не могла себе позволить…

- Наши, твои воровские поцелуи?

- Господи, поцелуи… подожди, она что, из октябрят?

- Девятиклассница.


- Господи, - затянул он снова, - девятиклассница, к чёрту поцелуи! Ты поведала ей,  как  едва не снесла мне полбашки?

- Нам было не до комичных картин. Я делилась опытом и открывала ей твои самые мерзостные поступки, оборотную сторону любви. – Светлана боднула его головой в плечо, - Ну, хватит, расслабились и - довольно. Читай.

- Разрешите с листа, я немножко смятён идущим от тебя теплом.

- Разрешаю, только я не отлеплюсь от тебя.

От последовавшего, после дозволения, акробатического этюда Светика, Туманов, эксцентрик не меньшего пошиба, смог лишь с трудом выдавить восхищение: высший пилотаж!

Что за штуку выкинула она? А, вот, пожалуйста!

Выполняя условие: не отлепляться, Светка, скинув с одной ноги тапочек и немножко подтянувшись на руках, используя шею  ненаглядного, как спортивный снаряд, вытянула ножку над столом и аккуратно кончиками пальцев, подвезла тетрадь к краю стола. Вернувшись в исходное положение, она, конечно, уже рукой подала ему шпаргалку.


Польщённая высокой оценкой, Светка нацелилась вознаградить его поцелуем, подобным затяжному прыжку парашютиста, да проскочившая в голове мысль: «Почему бы поэтический вечер не переместить на диван?» всполошила благоразумие: «Ты со своим парашютистом шмякнешься оземь. Грудных детей нет, никуда ваш диван не денется». Клюнув губами Туманова в шею, она приказала: читай!

 Туманов прочитал:            


Ты вошла…, и сердце остановилось…
Или взорвалось к чёртовой матери?!
Нежность, её материя так тонка,
Я боюсь объятием смять её.
В ладонях моих лицо голубо-сероглазое,
Мои руки горят; там, в груди,
Что-то валится, рушится, плавится.
Губы, губы наши, твои, мои,
Чуть раскрывшись, соприкасаются.


Светка не задохнулась,  не сомлела от счастья. В ней вдруг проснулась и взбрыкнула та, непредсказуемая девчонка. Крикнув, - Держи меня, я лечу! – она откинулась спиной назад, раскинув руки-крылья, рассчитывая на поддержку таких же крыльев Туманова. Видно он не успел налить силой маховые агрегаты, отчего Светка, скользнув по ним, полетела на пол. Спортивные навыки оказались проворнее. За мгновение она сгруппировалась, собралась и на автомате перевела падение в ловкий кувырок, вскочив перед стоящим в дверях старшим сыном. Тот, посмотрев на сияющее лицо мамы, спокойно, по-взрослому рассудительно, сказал, - Счастливая ты у нас, - и веско добавил, - да! - Светка, окольцевав его руками, закружила, задыхаясь от бьющих из груди чувств, тихо повторяя, - Да, да, да. - Когда она его опустила на пол, он, немного помолчав, освобождаясь от остатков воздействия центробежных и центростремительных сил, так же невозмутимо продолжил, -  Я, мы, мы все рады. Ладно, будь, я спать пошёл. Да, папа, следи повнимательней за мамулей, уж так безоглядно не доверяй. – И ушёл. Светка, будто ничего и не было, прыгнула к Туманову, повисла на шее, шепча:

 - Как, как они пришли тебе в голову?

- Туманов, не отошедший от явления сына родителям, пролепетал, - Кто-то ещё приходил?

- Светка дурашливо захихикала, - Да, кроме них, сын.

- Туманов отошёл (т.е. оттаял). Резко прижав её к себе ииии эх! поцеловав, так же энергично, обронил, - Нашёл, кого поучать.



Они вновь сидели за столом. Светлана спросила:

- У тебя нет ощущения дежавю?

- С тобой мой каждый день блистает новизной.

- Не шути, прислушайся.

Туманов, медленно поводив головой, отодвинул штору и  посмотрел в окно.

- Извини, - сказал он, - пурга стихла, а из какой-то квартиры доносятся неясные строчки песни. Это не дежавю, обычный звуковой фон нашей жизни.

-  Светка закипятилась, - Вы, мужики, от головы до пояса деревянные! Неужели на тебя не веет ароматом вечера, точнее начавшейся ночи, после того Дня полевика?

- Сопоставив факты, он торопливо согласился, - Да, да, да.

- Она махнула рукой, - Ладно, папа ваш Буратино, твой стих искупает всё. Подсказываю. Лично я, как и тогда, жду, волнуясь до дрожи, очень важных для меня слов.

Туманов победно усмехнулся.

- Видите ли, после ваших кувырков, и, более оттого, что нашёл нужные слова, я имею полное право шутить, паясничать, а дежавюлить Вам в угоду – это лишь снисхождение к хлипким нервам англичанки.

Сын не зря его предупреждал, хотя был всегда в восторге от мамулиных переходов. Светкина рука змеёй метнулась к его руке, схватив, подтянула к белоснежным зубкам, которые цапнули её за палец. – Ты, негодяй, забыл добавить: прехорошенькой англичанки! – прошипела она.

Он, забрав руку, внимательно осмотрел палец, подул на него и задумчиво произнёс, - И истину царям с улыбкой говорить. – Слегка щёлкнув этим же пальцем её по лбу, он, сохранив достоинство, исправил свою оплошность, - Пожалуй, ты права, но не совсем: Светлана Владимировна -  чрезвычайно прехорошенькая англичанка.

- Светка с той же змеиной стремительностью переместилась к нему на колени, законючив в ухо, - Туманчик, прошу, не мучай, говори.


Автор, - Так, пишу ещё раз: «Они сидели за столом друг против друга». Понятно? Данное расположение действующих лиц исключает: сидела на коленях; обнимались рядом со столом и прочие прыжки сальто-мортале.


Беспокойно повозившись на стуле, Светка, начихав, считай, на приказ, перебралась на колени к Туманову. Устроив голову на его плече, она просительным голоском заверила и пообещала быть дисциплинированной слушательницей.

Автор, - Ладно, Светлана Владимировна, мы тоже не лыком шиты, в ответ на ваше самовольство напишу так:   

Туманов подкорректировал положение ненаглядной, бесстрастно  используя, образно выражаясь, не только ручки самовара, но и самые обжигающие места. Данные места, раздосадованные  пребыванием на них рук как на звеньях технологической цепочки, немедленно послали сигналы задетого самолюбия. Светка, дёрнув плечами, пробурчала:

- Ты трогал меня, точно гинеколог, который не любит свою работу.

Туманов еле успел перехватить хохот; щёки надулись двумя пузырями токующей лягушки (самца); глаза выпучились, закупоривая слёзы, хотя некоторые просачивались, словно водопроводная вода, через ветхую прокладку крана; губы выпускали мокрое шипение. Самолюбию польстило, что тонкий юмор на тему чуждую понятию мужчин оценён и буквально рвёт чёрствого утилитариста. Светка, выказывая до чего ей трудно простить преступное пренебрежение её горячими местами, капризно спросила:

- Будем фырчать конём или говорить?

- Он с остатками смеха выпустил, - А ты не смеши.


- А ты трогай, как положено. Мы, жёны, очень чувствительны к тактильным упущениям.

- Кого?

- Мужей.

- Чьих?

- Своих, своих, - нежно чмокнула она его в щёку, польщённая вопросами, пусть и наигранной, ревности.



- Автор, - Светлана Владимировна, сдаюсь, мне вас не победить. Умоляю, дайте ему говорить.
- Ааа, получил? Давно мы шпаги не скрещивали. Тушэ за мной?
- Можете считать, что Вы меня изрешетили.
-  Приятная капитуляция, хотя признаюсь, что сама в нетерпении послушать, да с моей проказливой натурой не справляюсь.
- На том и закончим, да?
- Да.



- Мне приснился сон. Представляешь, впервые приснился армейский сон!

- Страшный?

- Почему страшный?

- Как же нестрашный, если впервые? Солдатские будни не отличаются насыщенностью необычными случаями, рутина вряд ли могла пролезть в твои пацифистские сны. Или тебя мог довести до обморока неправедный наряд в не очереди, или, возможно, панически боялся выстрелов на стрельбище? Извини, но ты почти ничего не рассказывал о службе в армии. А я, если человек не вспоминает, не обращается к какому-то периоду своей жизни, с расспросами не лезу.

- Ничего я не боялся, а из автомата стрелял раза четыре за два года.

- Э, да я в сравнении  с тобой бывалый вояка. На свинарнике долг отдавал?

- Чего ты меня щиплешь? – обиделся Туманов.

- Извини, извини Туманчик, во мне зуд нервный, горожу что попало. Поцелуй вредную мерзавку.

- Нет!

- Ты, тыыыы, - захлюпала носом Светка, - ты обиделся, обиделся, да?

- Света, я часто задаюсь вопросом: «Как она работает в школе, не срываясь на рёв и психи?».

- Аааа, уже, она, не моя Светка, целовать не хочет – тошнит от меня? – Светка бросилась целовать его лицо. – Не слушай меня, -  захихикала она, - но ты так плотно ко мне внимателен, что я нарочно придумываю к чему бы придраться.   

-  Туманов не дрогнул. – Можно продолжать? – ровным голосом спросил он.

-  Да… нет… только один вопрос по теме.

- Один, потом придушу и пойду спать.

- Согласна, ты хорошо душишь, так сладко становится. Всё, всё, всё спрашиваю. Тебе неприятно о службе вспоминать?

- На оборот, даже дневальство или дежурство в столовой кажутся сейчас вполне приятной частью воинских обязанностей. Причина в черте моего характера.

- Какой?

- Видишь ли, мы служили в очень интересном месте, и, хотя не давали подписку о неразглашении на срок двадцать пять лет, распространяться, что и как там, не хочется. Иногда нам офицеры говорили: «Видели, посмотрели, и забыли». А я, без всяких военных тайн, если кто-то что-то рассказал и попросил никому не говорить, буду молчать, даже стань он сам трепаться всем налево и направо.

- Похвальное качество. Надеюсь, со временем ты поведаешь мне свои секреты Полишинеля?

- А кому ещё, как не тебе, или мне в мерзлоте ямы долбить и оглядываясь, шептать в их мрак: «У нашего короля ослиные уши!»?

- Признаться, сплетник из тебя никудышный. Ты, наверное, всю тундру вокруг посёлка ямами изрыл. Из сострадания к твоим убитым ломом рукам прошу: успокаивай Светочку.

Туманов завозил ладонью по груди Светки, задумчиво повторяя, - С чего бы, с чего бы начать? – Прекратив возню пятерни, он несколько раз аккуратно потискал её (грудь) кончиками пальцев, как резиновую грушу клаксона, тем самым оригинально сигналя, что знает с чего начать и готов излагать свои мысли, где ей (Светке) будет угодно.

- Светка проявила выдержку. Так же аккуратно убрав его руку, она деловито сказала, - Хорошо, хорошо, я вижу, к классной работе Вы готовы, перейдём к домашнему заданию.

- Он затянул извечную песнь нерадивого школяра, - Светлана Владимировна, мама за хлебом послала, там очередь, потом с сестрёнкой сидел, а она мне чернила на тетрадь опрокинула.

Училка, заметно ожесточившись, схватила его за ухо, укоряя себя и его, - Туманов, когда мы повзрослеем, не годами, умом? На кону моё спокойствие, вера, в конце концов, в твои слова. Мы,  словно прожжённые пятиклассники, топчущиеся у двери класса, мол, а мы и не знали, что она не заперта. – Резко смягчившись, Светка чмокнула его в шею. – Туманчик, я же знаю, там, в глубине твоего сердечка бьются важные для меня слова, но они сомневаются: «Вдруг мы в чём-то неубедительные, не додуманные до конца?», поэтому ты сам сомневаешься, не знаешь, как начать. Говори, я пойму. Хочешь, я на стул пересяду? – жертвенно предложила она, одновременно подмешав в голос умоляющие интонации, - Не соглашайся, не прогоняй, не слушай пафосную курицу!   

Туманов без единого звука усадил Светку половчее и, слегка прижав к груди, выразил тем самым, что одиночества, даже в пределах вытянутой руки, он не приемлет, а его решимость говорить не требует подпорок в виде её самоотречения. Пробежавшая мысль: «Без печати от твоей декларации веет  холодом нарциссизма» без труда отправила его губы к сахарным устам ненаглядной. «Оттиснув на горячем сургуче все свои чувства до буковки», он заговорил:

- Содержание сна я не помню. Он испарился, оставив четыре строчки из стихотворения.

- Посвящённого мне? – Светка торопливо вставила в паузу вопрос.

- Нет, спящим я ещё сочинять не приспособился. Но я быстро сообразил, что все исчезнувшие после пробуждения армейские картины сна, возбуждены напряжённой работой моего мозга и единственной их целью было извлечь из памяти эти строки, начало стихотворения. Далее умище отстранил меня от реальности, используя как машинку для печати. Закончив дело, он швырнул меня под одеяло, где я мгновенно отрубился.

- Светка хихикнула, - Понятно, ты бессознательно ухватил то, что было под рукой и, ничего не соображая, накатал стих на октябрятской тетради. Я, забыв тетрадь, вернулась, быстро забрала её и так же быстро ушла, боясь тебя потревожить. - Она вкрадчиво погладила Туманова по щеке, - Ты мне прочтёшь те четыре строки?

- Обязательно, без них мою доказательную базу придётся перестраивать заново. Да, всё стихотворение, которому они принадлежат, я читать не буду. Слушай:


Не ревнуй меня к одиночеству,
Этой ревности не пойму.
Иногда человеку хочется
Одному побыть, одному.



- Светка оторопело проговорила, -  Ничего себе фундамент базы.

- Туманов кинулся в пояснения, - Я сам, сам обалдел!

- В армии сочинил? объяснял дежурному по роте, почему покинул пост, оставив в одиночестве тумбочку дневального?

- Светик, это стихотворение Вадима Шефнера, «Рассветное одиночество».

Светка заворочалась, засопела, как ёж-психопат, которому ветеринар, укачав обманными словами: «Сейчас тебе станет лучше», тут же впорол болезненный укол.

- Еле удерживаясь на краю здравого смысла, она с хрипотцой спросила, - Интересно, как ты со своим Шефнером вывернешься?

- А моё стихотворение? именно строки Шефнера озарили вдруг дорогу к нему. Оно квинтэссенция моего объяснения, почему ты никогда не услышишь сочинённого тобой укора.

- Светка с жальчинкой, слезой, точно они вот-вот расстанутся навек, попросила, - Прочти мне его ещё раз. 

Туманов, чуть касаясь губами ушка ненаглядной, не повторил, не прочитал, нет, он шёпотом открыл ей тайну. Щёки Светки загорелись костром на ветру. Сердце, точно протестуя: «Не шепчи, кричи, кричи, пусть слышат все!», галопировало скакуном по весенней степи. Губы Светки не смогли сдержать доверенную ей тайну, они, наскоро замаскировав последнее слово признания, выпустили его нежнейшей просьбой: соприкоснись.

Резко прервав соприкосновение, давно перешедшее в категорию плотного контакта, Светка возбуждённо заговорила:

- Молчи, молчи, я догадалась, я поняла! Шефнер, несомненно, хороший человек. Он честно признался о наступившей поре, когда страсти любви улеглись, они вслед за годами вошли в их сердца тёплой золотой осенью. Он счастлив, что встретил её и идёт рука в руке в закатные дни жизни именно с ней. Но мужчина… нет, сначала о женщинах. Женщине ни к чему одиночество, ни в радости, ни в печали. Она даже за праздничным столом, никто и не заметит, не поймёт, может оставаться наедине со своими раздумьями. Одиночество противоестественно ей, а если она в задумчивости бродит по парку или, прислонившись к столбу деревенской околицы, с грустью смотрит на догорающую зарю, значит, она уже одна, что-то оборвалось, не сложилось в её отношениях с тем, кто казался, был самым близким человеком. Самое страшное для неё, когда он рядом, а  в душе чувство, будто одна, заблудилась и хочется закричать: аууу!

- Туманов испуганно запротестовал, - Не будет, не будет – ау!

- Светка тихонечко заскулила, - иии, иии, иии…

- Не будет, не будет, - забаюкал он, целуя её волосы.

- Я не потому.

- Почему?

- Говорю тебе, а сама сказанное на себя примериваю. Как бы со стороны посмотрела, и так мне себя жалко стало… ииии…

Он поводил головой.

- Ты-то здесь при чём? не у столба околицы, у меня на коленях сидишь.

- Потому, что я женщинаааа… так жалко стало.

- Ладно, ладно, ты дальше объясняй, постепенно и успокоишься. Пожалей меня, горю любопытством, как осветит Ваша светлость сумрак мужского устройства.

- Правда, интересно?

- Туманов немножко пришибленно спросил, - Это ещё одно доказательство, что ты женщина? или мы так, случайно, забрели на кухню и дурака валяем?


- Ооо, ты иногда таким серьёзным бываешь. Я…, - прервала себя Светка и, помолчав, продолжила, - потом скажу, теперь о вас и конкретно о тебе.

- Туманов, с целью раззадорить её, заважничал, - Обо мне, обо мне спой, можно без скромностей - я любой уровень «белого яда» перенесу. О, моя сладость, залей меня! О, моя сахарница, засыпь меня! Особо прошу отметить в похвальном листе моё тактичное, предупредительное поведение на даче. Надеюсь, время не вымело из твоей памяти те чудные мгновения?

- Она, несколько раз в задумчивости повторив: «Те чудные мгновения», проговорила, - Ты тогда не подозревал, что наше пребывание на даче, могло стать чисто романтическим вечером при углях, за столом. Удивись, но распластавшись с поленьями перед моими ногами, ты навёл меня на мысль, где, возможно, ты будешь спать. Оцени мою заботу – на полу, между печью и диваном.

- Ложь, ложь! – зашипел Туманов, - сейчас, сейчас придумала! Ты же сразу, уже на танцах, определила нас, как - муж и жена!

Светка усмехнулась.

- Пусть не по теме, но здесь и о вас и о тебе. Да, определила и подругам открылась, но на даче это ничего не значило. – Её палец в такт слогам коснулся кончика его носа, - Ни-че-го. Вы думаете, если девушка, женщина решила, сказала: люблю, мой навек, а ты…

-  Яяя? – тихо подвыл Туманов, запутавшийся в её рассуждениях.

- Молчи! - с заметной досадливой злостью бросила она, боднув его головой, продолжив, изменив местоимение, - А вы, подлив масла в огонь ответными признаниями, уже видите её срывающей одежды и увлекающей вас на диван. 

-  Туманов взялся угодливо перечислять примеры своего загородного поведения, не запятнанного нетерпеливой похотью, - Я сразу сказал: «Всё будет так, как ты захочешь». Я не косился беспрестанно на диван, я был послушен каждому твоему желанию. Разве мои варианты лечения твоей по… ранки, картонка - не доказательства?

- Светка приникла к его груди, с нежностью признавшись, - Извини, ты заметил? я разозлилась, потому что сих пор не могу определить, когда твое поведение затушило последнее сомнение в сердце.

- Но картонка, ты же призналась…

- Да… нет… нет, было что-то до неё.

Туманов со страхом вспомнил, что не опусти он тогда глаза, предлагая варианты санации, с собой он бы не совладал. В чём он немедленно и признался.

- Выслушав ненаглядного, Светка наклонила голову; плечи её задёргались от рвущегося наружу смеха. Через сжатые зубы, шепелявя, она обрисовала последствия для него, завали он её светлость на диван, - Я бы не поддалась, а ты бы перебил своим изумлённым телом не только посуду. Мои боевые навыки тебя бы крайне ошеломили. - Следующее признание, - Потом бы, перебинтовав повреждения, затащила бы под одеяло, – треснуло его по голове хлеще скалки.

- Почему? – пискнул он.

- Потому, напоминаю, что ты был уже с клеймом: моё!

- Но ты так робела, растерялась, была так скована. Притворялась?

- Я тебя укушу! Ты как обо мне думаешь?! Ты считаешь, что девушка, которая тебя уже любила и ждала тысячу лет, потому что знала – ты мой до конца, была должна соскочить с твоих рук, забежать в нетопленую дачу, забраться на диван и вопить кошкой, горящей желанием? – Светка резко остановилась и осуждающе удивилась сама себе. – Похабщина какая-то. И про вечер наврала, и что постелю на полу спать. А ещё, сама не знаю почему, вру. Конечно ложь, только что придумала. Хотя кто знает, где ложь, где правда, там голова вообще не работала.

- Ты думаешь, в твоих словах есть логика?

- Логика? Для тебя что важнее: Светка багровая в свете углей или логика?

- После этого вопроса логика потеряла актуальность. Реальность же такова: на моих коленях сидит моя Светка. Откуда вытекает: захочу, поцелую; захочу, потискаю; а очень за…

-  Послушаешь, что вынуждает мужчин время от времени шхериться от мирской суеты, - закончила она за него.

- Шхериться? Переведи! – потребовал Туманов, обеспокоенный проникновением в лексикон ненаглядной жаргонизма.

-  Ученик обогатил, у него отец из флотских, шхериться, значит, прятаться.

- Ох, и народ вы учителя, нешто вам литературных слов не хватает? Сказала бы ныкаться, забиться в щель, лечь на дно… ааа, ты нарочно, в насмешку, мол, вы в одиночество, как раки отшельники в раковину, свои уязвимые мягкотелости прячете.

- Ууу, догадался, возьми с полки пирожок, только с мясом не бери, сладкий мне оставь, а других там нет. Съел? – Светка взяла строгий тон, - Мне тревожно, я боюсь за детей.

- Завелась? поорать хочется? – забеспокоился Туманов.

-  Молчи, кочегар с синдромом мартовского кота. Меня беспокоят проблемы наследственности. Страшно думать, что в их душах  исподволь зреют папашины способности превращать серьёзные, трепетные темы в балаган.

- Он глумливо подхватил, - Как верно! как я Вас понимаю! Жуткая картина, мало того, что в доме начнёт вызревать один шут за другим, так они, опошляя всё налево и направо, будут при этом ногами чай разливать, через голову кувыркаться. – Туманов задёргал пальцем, указывающим на пол, - Здесь, прямо здесь, на кухне, вдохновлённые генами мамочки.

Светка замотала головой.

- Хватит! Признаюсь, моя ошибка, надо было дать отпор твоей агрессии, не покидая стула. - Ладошка Светки легла на его губы. – Слушай регламент собрания: первой выступаю я; ты после меня, даже, если я выступаю по списку второй, третьей и т. д.; вопросы строго по теме.

- Туманов, медленно запрокинув голову, с тоской прочитал экспромт с покушением на японскую поэзию:


Ты жила во мне Весной.
Вдруг моя голова побелела.
Снег лёг на волосы.
Снежинки – замерзшие слова любви.
Твои чувства остыли.
Зима.
 

Светка подняла голову; губки приоткрылись; глаза увлажнились слезой.


- Внутренний сторонний наблюдатель, - Автор вскипел, взорвался. От злости он так саданул по столу кулаком, что всё способное подпрыгнуть подпрыгнуло, упасть упало. Ноутбук и мышь чудом избежали удара. Пострадала одна спаниелиха Чина, дремавшая у стола. Слабонервная изящная чайная чашка, ойкнув тонким фаянсом, свалившись в обморок, упала прямо на неё.


- Автор, - Хватит! Молчать! К чёртовой бабушке вашу автономию! Вы превратили мой замысел в фарс. Я вам доверил нежнейший материал. Вы же уподобились нерадивым подмастерьям, сляпавшим из благородной глины для фарфора потешную свистульку дымковской росписи.

- Туманов озлобленно, - Даёшь авторюга, шлак тебе в колосники! Светик вразумила, приструнила, а ты что мне подсунул? Я, между прочим, с японскими, философскими частушками познакомился в журнале «Юность» за год этак 1982- ой, и то в разделе «Юмор».

- Автор ядовито, - Конечно, забылось, почти не отложилось в голове. Однако память горазда нас удивлять. Она завалит материалами, сопутствующими нашим мыслям и чувствам,       стоит её подогреть, где надо и чем надо, например, как твои колени Светланой Владимировной.

- Светка, - Милый, хороший дедулечка! не слушай его, мы виноваты (Туманов, попытавшийся огрызнуться, ойкнул от лёгкого удара ненаглядной локотком в бок). Прости и пойми нас, мы не можем наговориться, насмотреться друг на друга. От взаимного тепла нас несёт, вертит, кидает то вниз, то вверх, словно в потоке весенней воды. (Светка строго посмотрела на Туманова, но видно посчитав, что взгляд был жестковат, быстро поцеловала, подумала и добавила ещё парочку лобзаний – Бог Троицу любит). Видишь, каюсь и грешу, не имея сил противиться нашему взаимному притяжению. Не сердись, прямо сейчас, немедленно, объяснимся, поделимся, расскажем. Мы даже согласны, вернуться к началу разговора.

Туманов посмотрел на неё с выраженьем, несущим возмущение Кисы Воробьянинова: «Я думаю, торг здесь неуместен!». Возможно, он бы и гневно осудил намерение Светки в чём-то уступить автору, да получив щипок за бок, промолчал.

- Автор усмехнулся, - Мне интересно, как вы выберетесь из этого текстового аппендикса? Буду рад услышать совет.

- Туманов незаметно потрогал попку Светика, что значило: подыграй, и коротко предложил, - Лишнее – уничтожить!

-  Светка, закатив глаза, с отменным артистизмом заламывая руки, трагически возопила, -  Нет, нет, нет! там наши первые дни любви, наши чувства, слова – искренние, нежные, неповторимые! – Она резко уронила голову на грудь, руки на колени. – Что ж, наша вина, я готова ими пожертвовать, но уничтожить гениальные строки - живой нерв самой жизни, любви, нет!

- Туманов хмыкнул, - Делов-то, Гоголя вспомни.

- Светка, забыв игру, вскипела, - Что мне Гоголь с его проходимцами, если в небытие канет часть нашей жизни! И нечего по моей заднице рукой елозить!

- Автор (тот ещё прохиндей!) обрушился в застенчивость, - Светочка Владимировна, мне, право, теперь затруднительно…

- Светка разбушевалась, - Катитесь вы оба с Гоголями, затруднениями прямо в трубу, через которую вылетела вторая часть «Мёртвых душ»! Ты (она схватила Туманова за ухо), вякнешь, отправлю в аут, как папочку одной ученицы. Ты, архипрохвостище, напишешь так…, - остановившись, она хохотнула. – Он напишет, его учить, что цыгана учить коней воровать.

- Автор замахал руками, - Напишу, напишу! ничего не уничтожу, сохраню, Вам понравится. С вашего разрешения, позвольте одно извинение?

- Светка прищурила глаза, - Какое? перед кем?

- Автор, - Видите ли, Николай Васильевич…

- Светка застонала, - Мерзавцы, довели, того, с кем я не расставалась, засыпала в кровати весь восьмой класс…

- Туманов одеревенелыми губами нарушил табу, - С кем не расставалась-засыпала?

- Светка машинально ответила, - С Николаем Васильевичем.

- Туманов мерзко прокаркал, - Ха-ха-ха! я тогда пошутил: геронтофилка! - о, я слепец!

- Автор, - Кажется, пошло-поехало по новой, пора смываться и лучше по-английски.



Отдалившись от них, автор спохватился:
- Это что же? это как же? Я – по зодиаку близнец, мне, образно-необразно, немножко хвост помяли, и я им спущу? Конечно, мои змеиные зубы зодиакального происхождения Светланы Владимировны не коснутся – дама, а Туманова кусну.


Она не одна –
Огонёк за чёрным стеклом.
Ревность его клинком из ножен блеснула.
Сколько глупых ошибок –
На раме окна светлячок звал подругу.


Пожалуй, я удовлетворён. А продолжение их разговора (опустив, но сохранив бесценные для  Светки строки) мы послушаем с этого места:

- Ладно, ладно, ты дальше объясняй, постепенно и успокоишься. Пожалей меня, горю любопытством, как осветит Ваша светлость сумрак мужского устройства.

Светка, подвигав затёкшей попой на отсиженных ногах мужа (моя маленькая месть), нацелилась подцепить вытянутой ножкой упавший тапок. Туманов смену позиции в пользу стула пресёк. Поиграв ею, подкидывая то одной, то другой коленкой, он признался:

- Ощущение в мышцах, будто ежиха на коленях сидит.

 Светка засмеялась.

- А я на еже. Отправлюсь-ка я на стул.

- Он, обронив свежеиспечённую мудрость, - Встречный мазохизм обостряет мысль, – со строгим прищуром всмотревшись в её глаза, потребовал, - Признавайся, неприличность пришла на ум?

- Заметно?

- Ещё бы! в твоих глазах бледная тень скромной барышни прямо-таки полыхнула синим пламенем. Выкладывай, одной ямой больше, одной ямой меньше, не велика разница, тайна сгинет в вечной мерзлоте.

- Светка, оправдываясь, лицемерно подвыла, - О, и подобным личностям доверяют юные души! – Хихикнув, она спросила, - Тебя никогда не интересовало, как спариваются ежи?

Туманов, спроси, не скажет почему, налился мутной обидой. Она, заметив, оскорблённость на его лице, поспешила успокоить:

- Я без всяких завуалированных претензий, просто ассоциация странная выскочила.

- Он, просветлев чертами, коротко приказал, - Поцелуй, если не врёшь! – Получив заверение, признался, - Можешь считать мой кругозор ограниченным, нет. Пусть биологи или, как их? зоологи? впрочем, одна шайка, ничего святого, копаются в проблемах, сопутствующих исполнению ёжиками зова природы. Однако ты возбудила мой разум, придала новый вектор моей мысли. Маркиз де Сад и, простите, Захер-Мазох, отнюдь не новаторы – ежи давно впереди планеты всей. Ха, ежи, а дикобразы? – шампуры против их игл жалкие коротышки. Думаю, приговор окулистов: «Любовь слепа!» для них не фигуральное выражение, зрение при зачатии можно на раз потерять.

- Светка зафыркала сдавленным смехом ему в грудь, - Галя, ой как, была права, помнишь? – «Тумановы, ну вы придурки!».

- Светик, она тонко позавидовала нам, не зная, что наш театр, точно бочка с водой, в которой мы топим попытки неприятностей достать нас.

- Ты оставил не у дел любовь.

- Успокойся, сидит, сидит наша старая брюзга в самой высокой сторожевой башне.

- Старая? брюзга?

- Ну, уж не девочка в горящих на солнце латах – чай, ровесница всему человечеству. Кому ты веришь: чокнутым романтикам или мне, реалисту? Ещё строго замечу Вам: вечно юная только Светлана Владимировна Туманова. Ясно?

Светка кошечкой потёрлась о его щёку.

- Старая отпала, разберёмся с брюзгой?

-  Мамаша, Вы меня удивляете, как же не брюзга? Возможно, Вам она гимны сладкие в уши задувает, а мне, представьте, даже во сне гундосит: «Ты сказал не так. Ты не заметил - тогда ей стало неприятно. Три цветочка – не слишком ли тощий букетик? Фраерок, а тебе неслабо для Светки грабануть ювелирный магазин? Блудня, ты три с половиной секунды пялился на задницу новенькой геологини!».

- Брехло и клеветник! любовь слепа, как пылкий дикобраз, лишившийся глаз, забыв об иголках. Не лепи на неё совесть и ревность.

Он резко сжал Светку руками.

- Довольно! я не зоофил, только слово: дикобраз начало действовать возбуждающе. Немедленно переходи к мужскому одиночеству.

- Если бы тебя вставили в таблицу Менделеева, то непременно в группу самых нестабильных элементов. – Бросив на него короткий взгляд, она со вздохом спросила, - Что нас так несёт сегодня?

Туманов потрепал её по волосам.

- Нормально, Светик, мы топим в бочке внебрачных котят тоски и печали.


Автор, - Услышал Бог мои молитвы! – Светка покинула нагретое местечко.


Разгруженные колени Туманова выдохнули:

 - Дама из салона – «Мерседесу» легче.

- Хозяин осуждающе подумал, - Глупый суповой набор для людоедов тихоокеанских остров, тебе не понять своим костным мозгом боль утраты…

- Ну, ну, ты ещё «Лебединое озеро» включи и представь, будто тебя на пушечном лафете везут, - съехидничали отсиженные места.

- Эх, глупенькие, вы похожи на рабочего, волей случая попавшего на ракетный завод. Точит он болтик без радости, ждёт только конца смены и не понимает своей причастности к великому делу – ракета, а с ней и его болтик, в космос отправится.

- Колени, то ли отходя от сплывшей нагрузки, то ли от смеха, дружно задёргались под желчную похвалу, - Наш-то, наш-то, ему, что ракету к звёздам навострить, что дорогу в асфальт закатать, одно слово, мастер!


Между тем, размяв затёкшие ноги, Светка села за стол. Обосновавшаяся в её глазах серьёзность прекратила в Туманове двусмысленную перепалку с приземленными конечностями. Он, погладив её ладошки сложенные лодочкой, тихо сказал:

- Наигрались мы с тобой всласть, говори.

- Говори, - с нотками обоюдного бичевания отозвалась она, - настроиться надо. Умеем мы с тобой из серьёзного разговора винегрет делать. Иногда задумаюсь и не могу понять, как я в школе удерживаюсь в её разлинованном порядке.

- У нас милочка, - Туманов погрозил ей пальцем, - не винегрет, эклектика, доведённая до совершенства. Представь, одел человек рабочий комбинезон, фрак с самопальным значком, такой кругляк с добрый бублик, с непонятными силуэтами голов и надписью Битлз на английском с тремя ошибками, а на голове танкистский шлем.

- А на ногах что?

- Эх, ты, ещё рисовать училась! где твой нюх художника? конечно – коньки.

- Ха-ха-ха! - Светка упала лицом на дно лодочки из ладоней, - эклектика, ха-ха-ха, и поехал я в Белые Столбы на братана, да на психов посмотреть, - пропела она, откинувшись головой назад. Вытерев выступившие слёзы, Светка возразила себе, - Нет, не доехал бы, от дома пару шагов сделал бы, и его бы повязали и мимо подиума в медучреждение, что поближе, спровадили.

- Не спорю, - согласился Туманов со снисходительностью кутюрье мирового уровня, - высокая мода не всем с первого взгляда понятна, как любое глубокое искусство. Здесь, понимаешь, - уже по-простецки загорячился он, - некоторая разъяснительная подготовка, вроде ликбеза, нужна. Был у нас случай, приехала одна бывшая северянка из Москвы, чтобы в геофонде нашей экспедиции посмотреть нужные для их института геологические материалы. Рыться в делах давно минувших лет дело утомительное, она, надышавшись пылью страниц, заходила к нам чайку попить и новостями столичными поделиться, личными впечатлениями. И рассказала гостья московская случившееся с ней на выставке современного абстрактного искусства. Представь, бродила, бродила она по залам, с натугой увязывая выставленные груды железа с их названиями на табличках, но на электрической композиции её заступорило. Смотрит на кучу кабелей, проволок и проволочек, читает: «Голубой», смотрит, читает, смотрит, читает и чует, сейчас ей дурно станет. Подлетела к ней специалистка по сумасшедшим сварщикам и электрикам, давай ей образы токопроводящих элементов на уши накручивать, замысел служителя Аполлона втолковывать. И, о, чудо! гостья наша прозрела. Нам призналась: «Верьте, не верьте, честно, не выпендриваюсь, но смотрю и вижу: точно! голубой!».    

-  В каком смысле голубой? и что из себя моток кабелей представлял?

- В смысле гомосексуалист, а моток похож был… был похож… на групповой секс осьминогов, пронизанный толстенным голубым кабелем.



Перегруженная смехом голова Светки так стремительно обрушилась на стол, что если бы не подставленные ладони Туманова, она пробила бы многослойную фанеру столешницы. Стравив смех через сжатые губы, как через предохранительный клапан, Светлана медленно подняла голову. Её грустное лицо не удивило его, он знал, что она скажет или спросит. Приложив ладонь Туманова к своей щеке, Светлана тихо прошептала, - Туманчик, тебе тоже плохо? – Туманов поцеловал её горячую ладошку, встал, взял на руки и опустился с драгоценной ношей, уже хлюпающей носом, на стул. Покачав её, он сказал:

 - Ты поплачь, за нас двоих, мне мужику не положено по таким географическим пустякам реветь.

- Я хочу, только боюсь потревожить сына, в нём нет моей крови, но он словно тревожной ниточкой соединён со мной. Наверное, Таня и вправду живёт во мне.

-  Таня живёт в тебе материнской любовью, счастьем, что её сын ни больше, ни меньше, ни как, а родной, как от рождения, родной. Он стал для тебя просто первым ребёнком, твоим ребёнком. Танюха молодец! она бдительно следит за слезливой училкой и чуть что сигнализирует сынуле: «Давай просыпайся, брось всё, беги! не то мамка твоя изревётся вся». – Упреждая потоп на своей груди, Туманов стал салфеткой перехватывать полившиеся слёзы Светланы.

- Я чувствую, он сейчас придёт. Что мы скажем? – заволновалась она через всхлипы.

- Нагло соврём стражу твоего покоя, подсунув ему печаль по отличнику, который, убитый безответной любовью, забросил учение, стал курить, выпивать.

Сын, к тайной радости мамули, под дежурный вздох совести: эгоистка, появился на кухне. Отец уловными знаками глаз и мимики поставил ему задачу: «Действовать без телячьих нежностей». Серо-голубое око мамули, заметно поблескивающее радостью, воровато забегало по лицу заботника сквозь пряди рассыпавшихся волос. Отпив давно остывшего чая из маминой чашки, он, ловко воспользовавшись цитатой из передачи «Театр у микрофона», с досадой посетовал:

- Что за ночь беспокойная сегодня пришла? Снится мне всякая гадость, то Вы, маменька, то Вы папенька».

Безмолвное восхищение Туманова: «Каков прохвост, весь в меня!» сгинуло в содрогании их тел от хрипов сдавленного хохота.

- Сын рассерженно прошипел, - Тихо у меня! Детей наплодили, а ответственности ноль, вы ещё музыку включите. – Перейдя на доброжелательный тон, он с заботой предупредил их возможное волнение, - Я мимоходом проверил, никто не описался, все сухие. 

- Туманов заискивающе поинтересовался, - Сыночек, я с работой внеплановой совсем от дома отбился, забыл: сколько их там?

- Со мной, четверо.

- Без тебя, значит, трое?

- Без меня не бывает, нас четверо.

Светка больно ущипнула его за бок. Старший сын болезненно воспринимал малейшее выпадение из суммы членов семьи. Его ревность походила на глупую ревность Туманова к Светке, он не мог даже в шуточной домашней арифметике видеть себя за скобками, отдельно от неё, мамочки. Бог ему больше не снился, только в детской душе иногда появлялся страх, - А вдруг он передумает? вдруг она там нужнее?

- Туманов возмутился просьбой, - Сын, ты, это, повлияй, пусть меня не щиплет. Я ещё до конца не сказал, что хотел, а она уже за бок.

- Сын вновь пролил елей на сердце отца в виде любимого укора мамули, - А, уже она, не моя Светка? – Почесав затылок, примирительно признался, - Хотя, сами разберётесь, интереснее услышать недосказанное.

- Вот, мужской разговор, а моя Светка, чуть что, сразу локтем в бок. Видишь ли, сын, ты то в магазин бежишь, то в садик, кажется, только мусор пошёл выносить, а уже другое дело у тебя в руках. Поневоле начинает мерещиться, будто детей у нас, как в банке горошка.

Лицо Светика покинуло укрытие из волос со стремительностью кошки, прищучившей сразу двух мышей, беззастенчиво пирующих в раскрытом мешке с зерном.

- Недолго ждали доказательств моих пророческих речей! – непроизвольно сложилось в стихотворную строку её торжествующая ирония. – Посмотрите, какой типчик подрастает, весь в папулю! Всех поправил, всем указал, всем угодил. Фигаро, - здесь её голос булькнул в нежные, теплые интонации, - ты спать сегодня будешь? мама имеет право иногда понервничать, поволноваться.

Сын, аккуратно прибрав ей волосы и поделившись с отцом тихим восхищением, - Какая у нас мама красивая, - поцеловал сначала одну, а потом другую щеку. Он всегда целовал её только чётное число раз, так  как его мама была непростая мама, она воплощала в себе двух мам.


Светлана заботливо сохраняла память о Татьяне. Она завела тетрадь, куда записывала всё, что он помнит о ней, что она любила, что её  злило или смешило, забавные и грустные случаи, даже самый маленький штришок той жизни, когда она была жива. Однажды он спросил, - Мам, почему говорят: «Человек жив, пока его помнят»? – Светлана не стала ничего объяснять. Прижав его к себе, она призналась, - Тогда я боялась тебя напугать, но сейчас ты достаточно повзрослел, и я могу открыть вторую, страшную, тайну: если ты станешь забывать Таню, она во мне умрёт. – После этого разговора она и завела тетрадь, вступив в борьбу с беспощадным временем, чтобы через много лет он не мог на чей-нибудь вопрос о матери ответить: «Давно было, я почти ничего не помню». Постепенно Туманов и Светлана расскажут ему о матери всё. Они были уверены, только правда, без уступок жалости - зачем ему это знать? – заставит гордиться мамой, её победой над изломанной судьбой.


Сын взял мамину руку и посмотрел на её часики, потом посмотрел на часы отца. Переведя взгляд из-под бровей с одного на другого, точно разбойник, выбирающий кого из двух путников грабить первым, сделал предложение:

- Не заключить ли нам сделку?

- Светка без сомнений намекнула, что ничего хорошего их не ждёт, - Ты обдерёшь нас как липку.

-  Он, понимая, что время - «даже сказка спать ложится» и ему одному двоих склонить к удару по рукам будет трудновато, сделал тонкий ход. Его глаза округлились возмущённой обидой, руки прижались к груди, лукавые уста исторгли цитату из любимого папулиного романа, - Помилуйте, королева, разве я позволил бы себе налить даме водки? Это чистый спирт!

- Туманов был повержен. Он взял галантно руку Светика и, целуя хорошо знакомые его губам милые пальчики, спросил, - Наисветлейшая, отчего бы нам не выслушать этого, без сомнения достойного, молодого человека? Мне кажется, ему можно довериться.

- Когда он кончил лобызать последний пальчик, она сунула ему под нос другую руку, издевательски усмехнувшись, - Наш старый ржавый флюгер провернулся без скрипа. Мне кажется, его щедро смазали маслом.

- Заполучив союзника, хотя имелись сомнения в его стойкости, сын перехватил инициативу, - Давайте-ка, как любит говорить глубокоуважаемый мной Павел Вениаминович, выложим карты на стол.

Мамуля в ужасе закатила глаза.

- Если до соответствующих органов дойдёт, что за фрукт зреет в нашей семье, меня лишат материнства, всех отберут и выпрут из школы.

Старший сын играл превосходно, но тягаться на одной сцене с жизнью и взрослому не всегда хватает сил  и выдержки, а мальчишке, связанному с матерью невидимой чуткою нитью, и подавно. Глубоко вздохнув, он припал к Светлане.

- Мама, я чувствую, ты стала в себе очень печальной. Мне хочется быть с тобой рядом чаще, говорить, но у тебя столько дел. Я без обиды, я понимаю, я расстраиваюсь, что не могу помочь тебе.

Светка заскрипела, готовая зареветь. Туманов, благо они все слепились в одно целое (он на стуле, Светка на его коленях, сын в объятиях Светки), упреждая рев, качнул семейный монолит. Пристукивая кулаком по столу, он строго спросил:

- Сын, мужчины - что?


- Мужчины не плачут, они огорчаются, - глухо прозвучало из-под рук Светки.

- Молодец! тогда четко доложи цель своего прибытия в район боевых действий.

Сын хотел встать по стойке «смирно», ответить так же, по-военному, только тепло матери, проникшее в каждую его жилочку, победило. Он не чувствовал стыда. Пробравшись руками за спину  Светланы, крепко прижавшись ней, под сладкий вздох признался:

- Не прогоняйте меня спать, я хочу быть с вами. Вы говорите, я никогда никому ничего не рассказываю. Мне всё равно быстро не уснуть. Ещё и Виолеттка-пипетка скоро заворочается и, возможно, накапает в трусы. Я их ночной режим лучше вас знаю и на горшок сажаю, и мокрое меняю.

Туманов поник головой.

- Понятно, а мы-то удивляемся, что малые стали так спокойно спать. – Дрыгнув коленом, он сказал Светке, - Должники мы бесправные, имеет все основания остаться. Так как Боливару двоих не вынести, отправляйся на свой стул, а сын к тебе на колени.    
               

Автор (злорадно), - Теперь, голубчики, ваша пьеса пойдёт без новаторских штучек сумасшедшего режиссёра-постановщика. 
 

Светка подмигнула Туманову, мол, давай оставим философию, возьмём тему попроще. Он, проигнорировав её посыл, обратился к сыну:

-  Ничего секретного-запретного в нашей беседе, сын, не было, поэтому твоя мамуля  сейчас кратко и доходчиво изложит свои мысли, касающиеся нас, мужчин. Можно ли тебе задавать нам вопросы? Пожалуй, не стоит, если Светлану Владимировну прервать, она может перескочить на одну, другую близкую тему и не отпустит нас до первых петухов.

Сын, вывернув голову, восхищённо посмотрел на мамулю.

- Перебивать я не буду, готов слушать Светлану Владимировну, хоть до третьих петухов.

Не дремлющая материнская ответственность за нормальный сон сына, позволив Светке лишь ласково поцеловать его в макушку, пихнула её к трибуне докладчика. Показав язык Туманову, она для разгона спросила:

- Собственно, что Вы хотели от меня услышать?

- О праве мужчин иногда побыть одному, - угодливо зачастил он, - что б там никто не лез с расспросами: «Что случилось дорогой? что ты за шкаф забился, сидишь в пыли букой такой?».

- А, вспомнила, вполне понятное желание, сам себе мужчина вряд ли возьмётся объяснить его истоки. Для начала зададимся вопросом: «Кто мужчина по сути своей?». О, ответ, хочешь, не хочешь, защекочет его тщеславие: «Он от природы самец, вожак, лидер». Здесь, чтобы не вносит путаницу, я отделю всяких  хлюпиков, ищущих свободные уши для нытья в них о своих проблемах. Понятно, в жизни часто получается не так, как хочешь, совершаются ошибки, победы сменяются поражениями, вносят смуту в душу личные комплексы. И, если женщине достаточно, например, закатить очищающий нервы скандал - выпустить пар или вывалить перед подругой все свои горести-печали, то для мужчины это не спасительный выход, он ничего не меняет. Да, он может на рыбалке, расслабившись у костра до потери контроля над собой, вывернуться перед другом на изнанку, пустить слезу, наслушаться советов, успокаивающих слов: «Ты – мужик, ты всё сделал правильно!», но, - Светлана подняла палец вверх, - сам он себе ничего не сказал, ничего не решил. Даже самые верные слова, самое искреннее или безжалостное мнение о нём того же друга не поставят точку. Мужчина так устроен, голос вожака из пещерных времён звучит в нём: «Осмысли свой путь на тропе, признай свои ошибки, отметь верные решения, залижи раны. Только ты, без чужих сочувственных подвываний, можешь решить: сдохнуть в этой норе или, учтя промахи, выйти к стае, готовым порвать любого врага её на куски». – Светлана скосила глаза на сына, продолжив, - Согласна, немножко веет Джеком Лондоном и Киплингом, но так, думаю, будет понятно всей аудитории.

- Туманов, прищурив глаз, точно целился в неё из невидимого оружия, вкрадчиво спросил, - Вы не обозначили фигуру, из-за которой собственно весь сыр-бор – жену. Это намеренно или Вы ещё не закончили?

- Здрасьте! сам отвоёвывал свободу сидеть в пыльном углу, а я, значит, намеренно. Ладно, скажу и о жёнах.

- Мне, пожалуйста, жену в единственном числе.

- Обобщения моя тема, за частный случай ты будешь отдуваться.

- Отдуваться? Даёт мамуля! я ей стих сочинил, затащил на кухню, горя желанием, открыться в самом сердечном, говорил, говорил столько, что все колени мне отсидела, и? – получите благодарность: что ты нам нагородишь?

- Не надо было Шефнера приплетать, самостоятельно озаряться надо, без подсказок. Ишь, фрукт, одному ему побыть хочется, нервирует молодую мать.

- Сын одобрительно хмыкнул, - Ого, я смотрю, у вас серьёзные отношения.

Туманов надулся важностью, как турухтан на токовище.

- Да, мы, сынок, с мамой серьёзные люди, о всяких пустяках до ночи не треплемся. Это там пусть, например, о ежах программа «В мире животных» рассуждает. Мы жизненные вопросы себе задаём.

Светка фыркнула смешком. Сын, бросив на мамулю короткий взгляд, погрозил отцу пальцем, уличая  его во лжи:

- Ой, не лги, ой, не лги! Царю лжёшь!


*  *  *  *  *


Автор (трагически), - И совсем была наша победа, да примчался к ним на подмогу Мальчиш-Кибальчиш!

(Печаль на его лице сменилась поганенькой улыбкой)

Положительно неплохо, что у меня завидное ассоциативное мышление! Ха, Кибальчиш! он возбудил в памяти личную историю, позволяющую и чудное время молодости вспомнить, и элегантно ему немножечко отомстить. Ко всему я давненько не обращался к случаям из полевой жизни. Более того, то, что я сейчас расскажу, на сто процентов логично и органично, вплетается в наш (наш? ладно, не будем мелочны, наш) кухонный разговор.

Стояли мы в 197… году на одном ручье. Глухомань вокруг была – «только вертолётом можно долететь». Новости с писком и треском просачивались по рации и «Спидоле». Коллектив небольшой, четыре геофизика, топограф (я) и рабочий. Собирались вместе в командирской палатке только перед работой за завтраком и вечером за ужином. Собственно, всё общение, да и захочешь, много не поговоришь, объёмы наблюдений большие; горы чистое наказание – вверх на карачках, вниз кувырком; материалы дневные обработал и - сразу в люлю. Одним словом, царил жуткий информационный голод.

Не имея никакого транспорта, даже лошадки захудалой, мы пешим ходом пополняли продуктовые запасы на старой базе, куда вертолётом забрасывалось всё необходимое. Правда, после последнего рейса с этим необходимым, мы его больше не видели до начала октября. Проходила же наша «тропка жизни», преодолевая два перевала, по зарослям таёжным густоты невиданной. Возьмись люди лихие вас в них грабить, то, ежели, кто и услышит, то спасать не бросится, разумно подумав: «И сам пропаду и его не спасу». Будь я знаком до совершения транспортных рейсов с повестью «Злой дух Ямбуя», без пулемёта или приличного запаса гранат никакая сила бы не заставила меня отправиться на базу, хоть бы все с голоду умирали. Потом-то я не раз приходил к мысли, держа потрепанный том Г. Федосеева со зловещей повестью, что начитанность великая не всегда на пользу. Но тогда, гружёный ответственной миссией, с одностволкой 32-го калибра и карманами полными патронов, я бесстрашно продирался через заросли стланика по еле заметным следам, оставленным  предшественниками в далёком 1967 году. Вру, иногда моя отвага давала сбой, видя на перевалах, зелени альпийских лугов, свежие раскопы медведя, грабившего кладовочки евражек. Мои сведения о пищевых пристрастиях директора тайги: 80% его рациона растительные продукты, успокаивали слабо, ибо в остальных 20% я не находил гарантии на непопадание в них. Но страхи скоро тонули в жизнеутверждающих мечтах молодого организма, ответственности, и я, не чувствуя ударов веток стланика по лицу, нырял с тропкой в зелёные, смолистые дебри

В тот день я буквально летел на базу. Попадись мне на пути медведь, я бы его смял, растоптал, не заметив по чему пронеслись мои ноги. Утром по рации сообщили о прибытии на базу канавщиков и взрывника с геологом! Я чувствовал себя Робинзоном, заранее осведомлённым о прибытии Пятницы.

Так-с, новые люди сами по себе не очень важны в данном контексте. Я не буду расписывать чайную церемонию (водку они уже оприходовали) нашего знакомства, а вот причину, от которой протянулся ассоциативный мостик к говорливому сыночку Тумановых, укажу. От вновь прибывших я услышал хааароший, до спазмов в горле мерзкий застольный анекдот. Конечно, для изолированного, замкнутого сообщества любой новый анекдот – подарок, однако, имелась подоплёка, увеличивающая его значение в разы, как и моё тщеславие. В отряде водилась геофизичка. За каждым завтраком она служила жертвой для вялого развлечения коллег (я в этом безнравственном балагане решительно не участвовал), пытающихся бородатыми застольными анекдотами сбить ей аппетит. Тошнотворные историйки ходили по кругу, повторялись изо дня в день и, как шипение заезженной, но единственной пластинки у директора колхозного клуба, уже не воспринимались девичьим ухом. Она не реагировала на дежурные смешки, улыбки, осточертеневшие самим хозяевам, лишь иногда вздыхала, словно говоря: «Терпи, судьба, все идиоты экспедиции собрались здесь». Сами истязатели были не рады, но как лошади при колодезном насосе бежали и бежали по кругу.

Стыдно, мне невероятно стыдно! – я опять соврал. Да, я осуждал, жалел, но ничего подобного не рассказывал потому, что мне нечего было рассказать! Случалось, я срывал аплодисменты ещё не дошедшим с материка до северов анекдотом о Брежневе, колбасных поездах, плюшевом десанте, только народная антисоветчина не являлась входным билетом в элитный клуб, не могла сделать меня членом застольного братства. Образно выражаясь, я должен был замарать себя кровью.

 И так, я мчался, не чувствуя врезающихся в плечи лямок рюкзака, перегруженного мукой и солью. Я беспрестанно повторял про себя гениальную пакость. Случись, вылети она у меня из головы, я, наверное, застрелился бы от горя. Одно оправдывало меня, досадить геофизичке у меня не было ни малейшего желания, я лишь горел искренней радостью, как тот грек-марафонец, нёсший   благую весть: победа! Эх, если грек умер на зависть каждому – счастливым, то мой марафон закончился постыдным фиаско. Ночи стояли белые, и я рассчитал время выхода так, чтобы успеть к завтраку, а потом отправиться на разбивку профилей. Здесь не вру, ничего героического в продуктовом рейсе не было, сроки выполнения подрядных работ дышали в затылок, и то, что я без отдыха вольюсь в праздник труда, считалось обычным делом. Полевик, он как крестьянин, во власти неба, погоды. Каждый упущенный солнечный или без дождя  день, потом, в недельную нескончаемую морось, заставит тебя горько пожалеть о допущенном разгильдяйстве.  Ладно, дальше, прискакал я точно к утренней каше с тушёнкой. Набравшись терпения, дождавшись тишины после иссякнувшего юмора, без анонса: ух, что мне рассказали! выложил свежачок от канавщиков. Успех был оглушительным! Публика ревела. Содержание короткого народного произведения было столь отвратно-мерзко, что сами закопёрщики постыдной забавы, схватившись за горло, побросали ложки. Будь у нас второй ярус в палатке, все бы попадали вниз в порыве дотянуться до вдруг вспыхнувшей звезды эстрады. Да, так было! А наша дама? ( Ох, мне тошно это вспоминать!) Дама неспешно, аккуратно положила белой рученькой ложку рядом с тарелкой и с глубочайшим сожалением, мол, рухнула моя вера в тебя, как единственно нормального человека, сказала: «Ещё одного засранца прислали». Забыл пояснить, моё положение новенького ещё дышало свежестью, прошло чуть больше недели со дня моего появления в отряде.


Причем здесь сын Тумановых? ассоциация? Ещё как причём! Я его своей волей подослал в качестве ограничителя, демпфера, возлагал надежды, а он туда же, со своим лыком в строку.

Поймите, я в отчаянии, я потерял веру, что когда-нибудь смогу закончить эту главу! Техническое решение: пошинковать её на кусочки, короткие главы, проблемы не решит. Я, как Западная Европа, задыхающаяся от взлелеянных ею же сомнительных свобод, стал жертвой, отказавшись от внятной хронологии событий и соответствующих им жизненных обстоятельств. Мои герои автоматически, без революций, пикетов и демонстраций, получили безграничную свободу действий. Верно гласит пословица: какова Ананья, такова у ней Маланья.

 Ничего, я найду в себе волю закончить нескончаемый разговор и отправлю всех спать.


Превращая монолог автора в диалог, раздался вопрошающий голос Светки, сочащийся злобой:

- Мой сын, мой сыночек засранец?

- Автор про себя с тоской, - Итак тонул, а тут ещё по башке камнем саданут! – вслух же залебезил, - Светлана свет Владимировна, цветочек наш Вы лазоревый, нешто я мог, я…

- Что ты словеса выкрутасные, псевдодореволюционные стелешь! Я тебе за сына таких дров в сюжете наломаю, десяти глав не хватит!

-  Жизнь моя конченная! я же только поассоциировал, Тереза Мэй мне в друзья, если вру! Вы текстик-то повнимательней почитайте, там я, я столь обидно титулован. Я лишь закручинился от несбывшейся надежды, что сыночек ваш поможет держать вас в берегах основной мысли. - (Автор с трусливой наглостью свалил вину на несчастную геофизичку) – В конце концов, я там слова ругательского не произнёс.

Светка печально вздохнула.

- Эх, мужики, во всём-то у вас женщины виноваты! – (Уже примирительно) - Ладно, ты прохиндей известный, я разозлилась  больше на себя. Сыну спать пора, а я бессовестная волную его, да с коленей, млея от тепла сыновнего, в кровать отпускать не хочу. Ой, эгоистка я противнааая ииии…

Автор довольно потёр руки.

- Ну, здесь я вам, Светочка Владимировна, помогу, выручу! Не изводите себя слезой.

- Ага, выручишь, повадки твои всем известны,  что-то выклянчить хочешь, у тебя за так ничего не бывает.

- Какая умная женщина! Полноте, ничем не обременю, напротив, и Вам облегчение сделаю и к себе доверие укреплю.

- Облегчи, облегчи, касатик, извелась я вся до ужастей. На счёт укрепления, поди наплёл чего, а теперича как выкрутиться надумал?

- Ой, наговариваете, светлейшая, загвоздочка пустяковая, надо один случай подтвердить другим, из нашей северной жизни.

- Аха-ха-ха, чай, не о Гошкиных ли грибных похождениях?

- Тю, то ж примитивнейший бартер по доброму согласию на почве удалённости границ местного ареала грибов. Чего тут удивительного? Мне не верите, пожалуйста, доказательство от народного творчества, частушка:


Вышел месяц из-за туч золотые рожки.
Иду к милке ночевать за кило картошки.


Видите, там далеко, здесь неурожай, а счастья-то, сердешная, так хочется.

- Тьфу, пошляк, пиши, иначе с тобой, чёрт знает, до чего договориться можно.


*  *  *  *  *



Светка засмеялась.

- Сыночек, папа у нас известный весельчак, он без шуток не может и в серьёзном разговоре.  Большой придумщик, ежей, передачу дяди Дроздова ни с того ни с сего приплёл. С ним, когда и грустно, не захочешь, да засмеёшься.

- Сын, в задумчивости побарабанив пальцами по столу, строго, но с нотками одобрения, сказал, - Хорошо, веселить маму, это похвально. Как говорится: «Делу время, а потехе час».

- Совесть шепнула Светке, - Я понимаю тебя, только момент самый подходящий, поговорка прямо в помощь твоим переживаниям.

- Светлана, склонившись головой к сыну, ласково предложила, - Сыночек, пойдём-ка спать. Правда, нам приятно, что ты с нами, а мне вдвойне, от тебя такое тепло идёт, ни за что отпускать с колен не хочется. Пожалей маму, меня совесть совсем заела, укоряет: «Педагог называется, разве можно так режим ребёнка нарушать?». Посмотри на часы, стрелки вон куда забрались, - махнула она рукой на ходики.

Туманов, маскируя смех, закашлял, закрыв рот обеими ладонями, чтобы скрыть предательскую улыбку. Светка, хотя промашка была её, незаметно для сына показала ему кулак. Ходики давно не ходили, служа лишь предметом доброй памяти о жизни в общежитии, их первых семейных годах. Часовой механизм не работал, а обе стрелки, поставь ты их хоть на 00 часов, начинали постепенно опадать в нижнюю мёртвую точку. Двусмысленное положение в тот день организовал, побывавший у них Гоша. Нельзя не признать, вёл он себя крайне деликатно и приходил к ним всегда, только справившись по телефону, - Туманов (Светлана Владимировна), если нельзя, заняты, давайте без стеснения: на фиг, в другой раз. – Они редко отказывали, не смотря на малость свободного времени, а если давали отбой, то никто не чувствовал себя неловко или обиженным. Являлся Гоша непременно с гостинцем, то хариуса вяленого или мороженого принесёт, печёнки оленьей и даже, случалось, язык. Пройдя на кухню, он садился за стол, тут же осаживая Туманова, - Ты сильно-то не радуйся, я не к тебе, я к Светлане Владимировне пришёл, мы с ней старые кореша. – Состроив грустное лицо, признавался, - Нравится мне она. Такие дела Туманов. Ты-то, что, мне твоя физия в тундре ещё осточертеет, успею насмотреться. -  Светка обхватывала сзади за шею откровенного тракториста, чмокала в щёку, дразня ненаглядного, - Гошенька, миленький, запомнил, что люблю печёнку, я за неё и мужа продам! – Муж, выставленный на продажу, грозно вращая глазами, хладнокровно ронял мысли, - Пристрелить, как в песне, одной пулей? Нет, слишком лёгкая смерть, я лучше в профком заявление напишу, на товарищеский суд подам. От них мало кто живым уходил. – Перейдя в печаль, жалился Гоше, - Несчастный я, за какие грехи жену-вертихвостку мне навесили? Была-то у вас без года неделю, а мужики толпами, по сей день, в двери ломятся.

 Долго ли, коротко они так за столом душевно сидели, тут уж как придётся, только перед уходом Гоша старался незаметно опустить стрелки на ходиках вниз. Подобным образом, шутка, конечно, он указывал кто из них альфа-самец, - У тебя вот так, ты мне не конкурент. - Они делали вид, что проделка прошла не замеченной. Гоша в дверях с довольным лицом, блестя лукавыми глазами, говорил, - В следующий раз, коли дозволите гостем быть, гольца солёного принесу.
       

Автор, - Эх, годы-гады, давно всё было. Ладно, продолжаем.


- Сын засмеялся, - Самое точное время, два раза в сутки, показывают сломавшиеся часы. – Посмотрев на отца, спросил, - Мамин ухажёр приходил? - Светка, махнув головой мимо сына, вновь, чуть не разнесла стол, сражённая смехом – Туманов успел подсунуть кулак. Сын вздохнул, - Делать нечего, у вас тут всё под контролём, мамуля, чувствую, достаточно оттаяла. Вы сидите, я  пипетку с компанией проверю и спать завалюсь.


Автор, - Нет, прервусь, дам героям передышку. Дальше ещё девятиклассница подтянется, зацепит чем-нибудь ненароком, могу и в школьные воспоминания завернуть. Да, так и сделаю.



Глава-доказательство. Если честно, наглейшая завуалированная мемуарщина.


Достоверная история о том, как умные люди решают проблемы с неликвидными товарами. Она же, история, опровергает возможные сомнения: «А не отлил ли автор пулю, нафантазировав побасенку о сачках Запойного?».


Спонсор полярной экспедиции в малиновом пиджаке с золотыми пуговицами, багровея лицом и шеей, упёршись в стол волосатыми пальцами, бугрящимися перстнями, зловеще ронял слова:

- Папанинцы хреновы, вы за лоха меня держите? Думаете, тупее себя нашли?

Генератор и вдохновитель идеи, достичь полюса за одну полярную ночь на плавающем вездеходе ГАЗ-71, обив просителем не один порог и везде получив кукиш под нос, крепко заволновался. – Видно, случилось что-то крайне неприятное, возможно, происки конкурентов на велосипедах. Моя гениальная идея заполучить баксы, клятвенно заверив, что один безымянный остров крупного заледенелого архипелага они назовут в его, спонсора, честь, может сгинуть вместе со мной где-нибудь в подмосковном лесу. С такой рожей, как у этого нувориша, только ОБЖ гиперактивным школьникам преподавать - не один не шелохнётся. – Честным голосом он спросил:

- Вы не верите, что мы дойдём?

Гипотетический преподаватель ОБЖ выпрямился, достал раритетный золочёный ТТ, приведя за тем его в рабочее положение.

- Дойдёте, я не таких психов видел, но в этом, - он указал стволом на бумажку перед ним, - ни хрена. – Почесав висок той же частью ТТ, он заржал, - Гы-гы-гы! прикольно будут смотреться трупы.

На лице последователя Седова (так он себя называл про себя) явно стало видно, что дата его смерти немножко отступила. Он даже со старорежимной манерностью попросил:

- Разрешите полюбопытствовать, что за документ вносит раскол в наше общее дело.

Спонсор пихнул на его край стола загадочную бумажку. Тот,  прочитав вслух, - Колян, сховай, шоб нихто не видел. Список находящегося в ящиках А-1, А-2. Позиция первая: рубашки гавайские – 100 штук; позиция вторая: крем для загара – 200 штук; позиция три: стринги…, - на этом месте дата смерти вернулась на побелевшее лицо полярного авантюриста, свалившегося в обмороке на пол.

Красный пиджак дёрнул шнурок звонка; вошёл амбал с литровой бутылкой водки и селёдкой на газете. Дождавшись, когда подручный пошинкует рыбину метровым ножом, он с веселой злостью хохотнул, указывая на еле дышащее тело:

- Видел, Саблист, на бабки хотели кинуть, к другому полюсу отправиться. А я предупреждал: «Мне остров с попугаями на фиг не нужен. Мне Север давай! Я Родину люблю». Наливай, помянем авансом антарктическую экспедицию в стрингах.

 Саблист вернул налитый стакан на стол.

- Хочешь, пристрели, но я лучше умру честным пацаном, чем заложу под тебя свинью.

Ствол упёрся в селёдочную голову.

- Говори.

- На южном полюсе колотун круче, чем на северном. Там…

- Друган, ты заболел, сходи к врачу – полюс южный, а на юге что? -  на юге тепло, море, девочки, и? - и зелёный попугай.

- Позови Знайку, только ствол спрячь. Ты от удара правды можешь и себя и нас пристрелить. Самокритичный ты.


Изотерма июля на южном полюсе, открытие Антарктиды российской экспедицией, существование территорий, островов, чьи названия когда-то несли гордые имена россиян, оглоушили его так, что ворвись сюда ОМОН с криком: на пол! руки за голову! он воспринял бы его появление, как естественную издержку работы.


Вот он врождённый патриотизм наших людей! – «Мне за державу обидно!».


Однако ярость, вызванная наглым самоуправством козлячьего запада, переименовавшего множество остров на свой подлый  лад, пересилила  удар ранее неведомой им топонимики и физической географии. Плача, как дитё, он бил и бил ручкой золочёного ТТ по столу, повторяя синхронно с ударами, - Суки! суки! суки!

Саблист без резких движений подошёл к нему, приобнял и, ласково накрыв ладонью пистолет, остановил удары, сокрушавшие лакировку стола. Малиновый пиджак припал к его груди, ища поддержки, - Сашка, это же беспредел, да? Сашка, беспредел?

Сашка-Саблист проникся душевной неофициальностью шефа.

- Витёк, верь, все вернём, все за базар ответят, если, даже мы, бандюганы, святую искру имеем.

- Блин, красиво сказал, успокоил. Выходит, я зря наехал на полярника? дефензива что-то напутала?

Полярник, резко ожив, вскочил на ноги, принявшись торопливо объяснять:

- Ничего не напутали, хорошо сработали, я не успел рассказать о предложении нового маршрута.

Шеф вернул всех в статус-кво, сунув ему под нос компромат.

- Новый маршрут это – Колян, сховай, шоб нихто не видел?

Хотя полярник-авантюрист порядком трусил, а в ушах гробовым рефреном звучал звук заступа, врезающегося в мягкую лесную подстилку, он ловко использовал услышанную информацию, когда разумно изображал на полу глубокую отключку.

- Я как раз пришёл сообщить о смене маршрута и плавсредства. Видите ли, в Арктике тесно, масштаб не тот. В антарктическом бассейне имя вашего острова зазвучало бы на весь мир, кололо бы глаз проклятому хищному империализму.

Знайка протянул руку к листку.

- Адмирал, позвольте взглянуть. – Пробежав глазами список и, увязав его с предупреждением Коляну, мегамозг по найму резюмировал свои соображения, - Пошлейшее желание срубить бабок, основанное на глубочайшем заблуждении, проистекающем из дремучей необразованности. Очевидно, один предприимчивый член команды, подумав: «Полюс не северный, южный, значит, жара, пальмы, песок. Папуасы там живут однозначно. Найдём глухую деревню, впарим разную фигню по грабительским ценам. Нам и трюм товаром перегружать не надо, на мизере наваримся».

Адмирал стал малиновым, как пиджак.

- За мои бабки? Живьём закопаю! – как-то неприятно возмутился и высказал он угрозу, уперев ствол ТТ в ту же селёдочную голову.   


Звучит команда: «Стоп! Снято! Перерыв полчаса». Софиты гаснут.


Продолжение повествования прерываю экстренным сообщением моей радости великой.

Вчера, 27 апреля 2018 года, я в выше изложенном, сам не знаю почему, в голове подобного не было, обозначил великую подлость западных картографов, сменивших на карте мира российские названия географических объектов на свои. А утром, 28 апреля 2018 года, проснувшись в седьмом часу утра, лёжа в тёплой постельке, прочитал в ленте новостей Яндекса: «В. В. Путин дал указание Русскому Географическому Обществу и соответствующим товарищам составить и издать новый Атлас Мира. По словам Путина, сегодня многие географические названия, данные в прошлом российскими исследователями и первооткрывателями, постепенно вытесняются с карты мира». Далее можно не писать, как сказала одна героиня фильма: «Газеты читать надо».

Впечатлило? Ха! битва экстрасенсов, колдунов в десятом колене, мне, право, смешно! У меня, имеющего в предках одних землепашцев, космически-магнитная, душетревожная связь с самим президентом. Хвастаю? Да, имею право, кто еще из народа сермяжного так точно в десятку попал? Вон спецы разного толка на всех каналах шумят, прогнозы делают, бывает, дерутся, а Путин молчит, шахтёров, хлеборобов, академиков за труды славные награждает, с детишками встречается. Эти спорят, Запад пакостит, слюной клеветнической брызжет, а ВВ не отвечает, Центр детского  творчества осматривает, не досуг ему. А почему? Да потому, что когда надо, скажет, как легендарный комдив Чапаев: «Ну, на что вы тут говорили – наплевать и забыть. Теперь слушай, чего я буду командовать…».


Эх, жаль! но надо продолжать, иначе  мне Тумановы, как повар курчонку, башку свернут. И то, обещал только историю северную рассказать, а меня вон где носит. Пуще же беспокоит, что рану душевную могу нанести, заподозри они во мне охлаждение к ним.
      

Для чего привёл часть съёмок придуманного мной фильма? С одной целью: показать, что опасное это дело - афёра за чужой счёт, а так же повысить доверие к правдивости реальной истории, в которой действующим лицам ничего не грозило ни по линии УК СССР, ни пуля в лоб за подобную операцию, ибо дело было провёрнуто вполне законно, а «бабки» были народные.


Начнём с сачков. С первого взгляда сачок для ловли бабочек и Арктика, в лице рядового потребителя (энтомологов исключаем, те и по нужде без сачка не ходят – вдруг новый вид таракана или моли выползет из-за унитаза), уж точно не пара. Однако деятельный человек, где бы он не находился, способен в копеечном товаре, состоящем из деревянных, металлических и тканевых элементов, увидеть источник массы полезных вещей. Причём, если с продуктами на северах проблем не было, то с разным ширпотребом они ой как имелись. Недаром отпускники, командированные, возвращаясь с материка или из  местных столиц, например, Магадана, Якутска, Анадыря и других, тащили неподъёмные чемоданы и сумки, словно ограбили сотню коробейников с купеческим караваном в придачу.

И так, из сачка можно сделать: ручку для совка, половой щётки, метёлки; насверлив, где надо, отверстий, продев через них шнур, получить: книжную полку, сушилку для белья, вешалку для плечиков с легкой одеждой и т. д. . Атрибут октябрёнка-природолюба заставит благоговейно трепетать сердца  работников детсада при виде избушки бабы-Яги, чей сруб вы сделали из его ручки. В лесных районах, конечно, пошёл да набрал веток-палочек, а в тундре можно свалить лишь опору ЛЭП, столбы ограждений или авиационные посадочные знаки.


Внутренний оппонент:

 - Достаточно, убедил, сачки не вымысел, Запойный смекалистый мужик. Но ходики?!

- Оооо, здесь работа мысли тоньше – психология! Сачки, допустим, отправили по запарке, навигация, северный завоз – пора горячая. Представляешь длину списков чего-куда? Возможно, и часики подобным образом дошли до посёлка, а возможен и такой вариант их прописки на южно берегу Чукотского моря:

Большой начальник, опытнейший, спрашивает молодого сотрудника:

- Что кислый, словно срок с конфискацией грозит?

- Пётр Петрович (пусть Петровичем будет, у нас снабженец был Петрович, хороший мужик), на меня снизу торговля напирает, просит помочь неликвид пристроить. Стоимость партии копеечная, не пол корабля тушёнки, но это же дичь, в век электроники,  ходики, часы с гирькой и механизмом из трёх шестерёнок, пароходом везти на край света! С ума можно сойти! в небе ледовая разведка, в голове каравана атомоход «Сибирь», а в трюме не зайцем, с документами, лежат примитивнейшие часы. Неужели их до сих пор выпускают? Они же во всех фильмах о Революции маятником машут.

Петрович полыхнул огнём азарта мудрого наставника.

- Ходики? какая удача! Везучий ты парень! Помню, мы туда сбагрили партию сачков.

-  Сачков?

- Да, сачков, которыми бабочек ловят.

- На Чукотку?

- На неё родную!

- Потом сачки списали и на помойку выбросили?

- На помойку? Эх, молодость, все, даже с дефектами, ушли в народ.

- Там полно ненормальных?

- За мной замечены странности? Я двадцать лет там в торговле отработал, ещё Чукотторг был.

- Извините, но они и в наших магазинах гирей на балансе висят.

- Ерунда, стандартное мышление, сейчас тебе кое-что посильнее треснет. Слушай северную байку-правду. Приходит в аптеку мужик, спрашивает у девочки:

- У вас презервативы есть?

- Она, краснея, - Вам сколько?

- Он, - Два ящика.

Девочку заклинило. Но мужик опытный, ему не впервой такие картины, спокойно объясняет:

- Мы взрывные работы ведём, а там кругом вода, лучшей гидроизоляции не найти.


- Молодой спец, - У Шукшина в рассказе подобное читал.

- Молодец! Шукшин врать не будет. Только, понимаешь, здесь чисто практическая смекалка, а для сачков и ходиков требуется знание психологии и местные особенности. Хотя сачки больше вроде презервативов, мастеровой человек может их, чёрт знает как, ловко приспособить. – Петрович сел в кресло, глаза его затуманились влагой нахлынувших воспоминаний. – Представь, сидит промысловик на берегу Ледовитого океана в своей избе. Третий день пуржит – носа в тундру не покажешь; прохождение – ноль! ничего кроме треска в приёмнике нет; на столе лампа  керосиновая на соляре, в трубе ветра вой; в голове весёлого мало. Конечно промысловики люди крепкие на одиночество, да посидишь у пурги под замком не день, не два, волком можешь от безделья завыть. Ладно бы, песец хорошо шёл, нет груза невезухи, а так пустые капканы и в солнечный день по сердцу скребут. А с ходиками-то, как живая душа: тик-так, тик-так. Детство вспомнится, свой дом – такие же тикали, или бабушкина деревня. Дальше не остановишь, ворвутся годы золотые, юность, друзья, первая любовь, забудешь, что у тебя за стеной гудит, что ты на нарах лежишь. Веселее с ними и буровику в балке, и геологу на базе, в маршрутной палатке, где их таскать, на брезентовую стенку не повесишь, и ещё кому не перечесть. Ко всему ходики помогут пар выпустить взвинченному человеку. Возьми того же буровика, сидит он в тундре от отпуска до отпуска, иногда вырвется в посёлок, покуролесит и назад в тундру. Тут, как на зло, станки ломаются, из-за непогоды запчасти не везут, план, заработок горит. Один сосед по балку с романтической жилкой умиляется  ходикам, тепло его душе, ей с ними веселее. Нервный товарищ кипит, его всё раздражает, а тут по темечку тик так, тик-так. Он романтику, - Лучше бы вторую голую бабу нарисовал, чем говно это с гирькой на стенку цеплять! – Тот, - Нарисую. А, правда, забавная штучка? я бы и напольные, с боем купил, сюда привёз. – Нервный, - Ну уж хрен тебе! – Да гаечным ключом давай по циферблату молотить. Известно, разрушительные забавы жуть как успокаивают. За рубежом богатым психам доктора прописывают рецепт: кувалду в руки и - круши  холодильник или машину. Наш товарищ, конечно, не «Шевроле» разнёс, однако, нервишки враз в порядок привёл. Подсел к  романтику, говорит, - Ты не обижайся, психанул я, задолбало всё. Я тебе Колян, кореш ты мой, по рации ящик тикалок  с цепным механизмом закажу. – И закажет! на северах слово крепко держат. Только, случись, привезут водки, пойдёт гульба, наш романтик, захлёбываясь от любви ко всему земному шару, предложит, - Парни, хватит по бутылкам палить! Давайте, настоящий  тир устроим! – Будь у него и три ящика часов, всем кирдык пришёл бы. Лупить не перестанут, пока патроны не закончатся. Так я тебе, можно сказать, одиночных покупателей обрисовал. Прибавь сюда общежития, где молодёжи полным-полно, то поймёшь, что часики разойдутся быстрее марокканских апельсинов. Молодые головы устремлены в будущее, в их комнатах магнитофоны, скоро телики встанут на тумбочки, первые электронные часы просачиваются с чёрного рынка к ним на руки и вдруг – механическое ископаемое!  Некоторые время девочки поумиляются, как ребёнок новой игрушке. Мальчики  поржут, поострят на тему: ну, допотопщина! Сами ходики постепенно настырным тиканьем выроют себе яму и без всякого огня на поражение из дробовиков, окажутся на помойке. Некоторые экземпляры, в качестве подарков с приколом,  ещё протянув с годик, отправятся на ту же поселковую свалку. 


Автор, - Да, так и было в нашем общежитии ИТР. У самого тикали ходики на стенке, пока их в один из мальчишников (свадьбы у нас пошли, отстрел холостяков) не разнесли на атомы в знак наступления новой эры.               




Глава – Продолжение прерванной главы.


- Нагулялся?

- Дааа…

- Ой, а что это мы глазки долу? Подожди, подожди… ха-ха-ха! фейс у тебя, точно у напакостившего мурлыки!

- Ах, Светлана Владимировна! мне совестно, стыдно – сорвался!

- Знатный Вы, сударь, проходимец, знатный. Вы уж не по двум стульям скачете – диван притащили. На одну сторону завалитесь – былью северной прольётесь. На другую приляжете, нас, точно надоевших бедных родственников, лишь бы отвязались, гостинцем копеечным осчастливите, страничку наваляете.

- Верите ли, матушка, именно этого боялся, что на ум возьмете себе, будто опостылели вы мне.

- Брось, совесть у тебя без цензуры, влип ты в нас надёжно, до последней главы. Я даже тебе благодарна, с сыночком  пошла, деток проверила, ему песенку на ушко спела, усыпила. Моя совесть теперь Светочкой довольная,  жмурится кошкой сытой на печи. Туманова не взяли, на дочечку наглядеться не может, говорит, - На тебя капля в каплю похожая. - Она же чуять папулю - в меня, могла проснуться. Ничего, вернусь, ему приятность сделаю: немедленно на колени его заберусь, прогоню холод одиночества.

- Позвольте! я здесь решаю, кому, где сидеть и чего греть.

- Бааарин, ну с любой стороны посмотри – барин! Только крепостник наш подзабыл, что царь-батюшка Александр II, ещё в 1867 году, ваше право кабальное отменил. Или цари тебе не указ?

- Что Вы, что Вы! демократ я-с, опять же, Антона Павловича люблю-с. Гордыня подлая взыгрывает, забывая, что автор подневольнейший человечишко, зависимый от воли им же взлелеянных героев.

-  Ладно, довольно уничижаться, продолжаем разговор.

- Помните? – Сей момент, барышня, самовар готов!      



*  *  *  *  *



Для разогрева заледеневшего мужа, который тайно усугубил стужу одиночества холодной котлетой из холодильника, Светка,  устроившись у него на коленях, игриво повертела попой. Согласно своей натуре он должен был положительно отметить гуманизм её сподвижничества поцелуем, потиранием щёчкой о щёчку или каким-нибудь,  чего-нибудь приятным для обеих сторон потискиванием, но голова неблагодарного выворачивалась в сторону, словно плохо прибитый лист железа под напором ветра. Светка, почувствовав запах предательского поступка, жёстко приказала:

- Дыхни!

- Оставшись один, я растерялся, моя воля была раздавлена, я не мог себя контролировать, я случайно попал в холодильник, - плаксиво оправдался он.

- Надо же, в мусорное ведро, куда я порцию упавшей на пол вермишели с печёнкой выбросила, он случайно не залез – воли не хватило, а в холодильнике пошуровать, хватило.

- Я не бродячий пёс, чтобы с помоек питаться. Меня подспудно направляли манеры хорошо воспитанного человека.

- А трескать одному, хватая руками прямо из кастрюльки котлеты, не дожидаясь голодного товарища, это и есть хорошие манеры?

- Туманов оживлённо воскликнул, - Вот, вот одно из моих доказательств, что я не могу без тебя, я должен быть рядом! Один я начинаю творить невообразимые глупости.

- Ха, доказательство! Думаешь, я сомневалась, что, например, отправив рабочих забивать железные трубки в тундру, ты не садился немедленно за вычисления, ты бросался потрошить продуктовую палатку.

- Светик, - он взял её на руки и поднёс к холодильнику, - я стремительно эволюционирую, ощущая тебя. Бери, что хочешь! – призвал Туманов в помощь щедрость, зацепив пальцем ручку и распахивая дверь в мир соблазнов.

- Высоконравственная подруга не сцапала тут же кастрюльку, не загремела её крышкой, запуская в душистое слюногонное нутро изящную ручку. Нет! она взяла аккуратно сосуд с котлетами и ласково указала, - Поставь на стол.

Ошеломлённый её всепрощением и благородством души он усадил её попкой на стол.

- Милый, - проворковала она, - не меня, кастрюлю.

- Не могу, у меня руки заняты.

- О, я свожу тебя с ума? да? Сядь на стул, забери у меня котлеты, а потом поставь на стол.

В Туманове проснулся дремучий голодный хищник.

- Без хлеба жрать будем? – рыкнул он.

- Пойдём плутишка за хлебушком. Так соскучился по своей девочке? подольше на руках хочется поносить?

Подобным образом они добыли и хлеб. Уступая просьбе, Туманов усадил Светку на стул. Она, положив ладошку на крышку кастрюльки,  сказала прямо:

- Вздумай я, согласиться на кормёжку с рук у тебя на коленях, страшно представить, сколько вкусных кусочков миновали бы мой ротик, шмыгая в твоё ненасытное чрево. – Взяв известную нам тетрадь, она деловитым тоном поделилась придумкой, - Буду, галочки ставить – сколько ты, сколько я  съела котлет. – Здесь серо-голубые очи побежали по строчкам стихотворения, щёчки  зарумянились, и, прихватив тетрадь, она перебралась к Туманову на колени. – Нельзя требовать от поэтов невозможного. Что им проза котлет, они созданы дарить нам букеты из слов любви, обволакивать нежнейшей тканью рифм. Поэтому, обнеси ты меня, хотя бы и на полкотлеты, я не замечу. Но, - её интонации налились чугуном, - целая котлета тебе обойдётся дорого. – Голос резко перешёл в пастельные тона, - Корми свою кукушечку.


Автор, - Наивная, она уверена, что я подхвачу уменьшительно-ласкательный настрой. Капая слезой, опишу трогательные картины, как голубок,  вытягивая губы поцелуйной дудочкой, беспрестанно воркуя, - Сначала тебе, я потом, - кормит свою голубку. Ага, чёрта лысого вам! Загляните во вторую часть. Там я без обиняков заявил, что всякие пустопорожние слащавости «No pasaran!». На сегодня достаточно. Кто поверит, что с помутневшими от сытости глазами, вы продолжите философскую беседу при луне.   



Вечером следующего дня.


С насмешкой на лице Светка наблюдала разыгрываемый Тумановым спектакль. Кося глазами на плиту, где кофейная шапка вот-вот могла совершить побег из турки, он прохаживался по кухне с видом смотрителя музея, которому и дежурный стул, и музей за десять лет привили иммунитет против восхищения мировыми сокровищами. Изредка он поглядывал на неё, но с выражением, как на холодильник «Бирюса», растерявшего от времени качество радовать хозяев несравненными удобствами. Управившись с кофе, он сел боком к ненаглядной и, бессмысленно водя глазами по противоположной стене, взялся за благородный напиток, сопровождая каждый глоток некультурными звуками. Светлана Владимировна, как опытная театралка, до сего акта терпеливо ожидала развязки моноспектакля, однако, вульгарное хрюканье артиста  она бы не спустила с рук и самому известному режиссёру. Аккуратно прихватив его ухо, она недоброжелательно спросила:

- Вас пригласили озвучивать роли свиней? оттачиваете поросячьи дудки и колена?

- Трудно представить образ белки – он завязал, - пробулькал Туманов через кофе, оставив вопрос без ответа.

- Ааа, так Вы подхватили упавшее знамя Кондрата Ивановича и сами погнали? – с подколкой обозначила свою верную догадку Светка и, быстро проанализировав ходы кофейного соловья, она объявила ему мат, - Ты мне тоже до чёртиков примелькался.

Далее, повернувшись к нему спиной  и повертев презрительно попой, она, прихватив кофе, походкой модели на подиуме, удалилась в общую комнату.

Не успела она сделать второй глоток, как ей на колени легла голова Туманова.

- Светик, так нечестно, - заныл он, - я хорошую новость хотел весело разыграть. Зачем ты так быстро раскусила меня и втянула в трагедию?

- Ты недоволен блестящей работой моего мозга?

- Он угодливо зачастил ей в живот, - Доволен, доволен, трагедией не очень. – Призвав на помощь надежду, робко попросил, - Можно я рядышком сяду?

- Да мне и так хорошо, ляпнешь чего, удобно щелбана дать. Пока, слушая ход моей проворной мысли, на карачках постоишь.

Светка нагло врала. Тепло от головы зарвавшегося артиста текло и текло приятным потоком, сладко томя сердце, проникая до кончиков всех пальчиков.

Так вот, - начала она проучительный монолог, - тебе сказали, что напарник твой допился до последних чертей. Выдернутый белыми халатами из тёмного мира в светлый мир, помня леденящие ужасы видений, он решил: «Завязываю, навсегда». Возможно, его перетрусившая душонка через некоторое время, затушевав страх  жаждой, подпустит его к бутылке, но на ближайшее время график смен в неопасности.

- Ооо, - льстиво подвыл Туманов, - как по писаному!

– Светка степенно отпила кофе и, никоим образом не отметив его «жиденький сиропчик», продолжила, -  На мой взгляд, единственный приличный человек в вашем кочегарном вертепе – ваш начальник или мастер. Можно подумать: «Что  делает в этом бедламе столь достойный джентльмен?». Увы, никакой интриги здесь не таится: хорошо платят. Остальные, те, что при лопате, сброд, золотая рота, народишко без чести и достоинства.

– И я? – жалостно пискнул Туманов.

– После того, что ты придумал разыграть перед женой, имеешь наглость спрашивать? -  зазвенел промороженными льдинками вопрос Светки.

– Светик, я хотел в оригинальной форме преподнести тебе хорошую новость.

Он вывернул голову, что бы она увидела его апеллирующую к ней улыбку. На миротворческий оскал Светка не купилась, даже занервничала сильнее.

- Хватить вертеть своим кочаном, как подхалимистый кобель хвостом!

– Туманов огрызнулся, - Шекспира в подлиннике читает, там сравнений набралась, выучили на голову трудовому народу. - 

Блеснув ноготками, пальчики дали щелчка темени вертлявой головы.

– К моему образованию Вы не имеете никакого отношения. Пока я просаживала молодость  в кружках по интересам, народ, подобный Вам, гонял по кустам в казаки-разбойники, да курил по укромным местам стибренные у отцов папиросы.

– Поразительное знание грехов босоного детства! Так с чужих слов не споёшь, только опираясь на личный опыт. Я уверен, ты была атаманшей у сопливого хулиганья вашего двора, державшего в страхе весь район. Твои разбойничьи наклонности выдают тебя, как негра, играющего роль белого плантатора, выдают потёкшие белила грима. У меня нет ни крошки сомнения, что никто, ни разку не рискнул дёрнуть тебя за косу.

– Светка грустно вздохнула, - А знаешь, как хотелось бы. Почему мальчишки с девчонками такие трусы?

– Аааа, - торжествующе залился желчью Туманов, - что в углах не зажимали, не меньше страдаешь?

-  Ага, немножко обидно, -  ещё печальнее призналась неприкасаемая.

– Не плачь бедная девочка по ущербному былому, я помогу все наверстать с лихвой. Быстро заплети косу, и я оттаскаю тебя за неё, как строгая мать гулящую дочку. На счет углов и сомневаться смешно, не один не пропущу. – Туманов недобро прищурил глаз, - В пещерах твоих тайных желаний проживает довольно-таки развратная бабёнка. 

- Светка не задохнулась, не брызнула слезами, она с тихо нарастающей радостью сказала, - Хотя, постой, был один случай, меня совершенно целенаправленно потрогали за грудь.

- На медосмотре? - тихим голосом умирающего спросил он с призрачной надеждой на «да».

- Фи! это уж точно оскорбительно. Меня осчастливил сам Ален Делон!

От признания ненаглядной, что её лапала звезда французского кино, ревнивца свело точно судорогой.

- Актёр?

- Нет, красавец из «Ледокола», рок-группы  Планта.

Голова и корпус Туманова медленно пошли вверх. Достигнув направления отвесной линии, он, как НЛО, плюющие на законы физики, неуловимо для глаза изменив траекторию движения на девяносто градусов, завалился на бок, исторгнув хрип, - Измена.

- Светка заволновалась, - Не уж-то околел? По магазинам бегать мне не с руки, отвыкшие мы. Эй, - носок тапочка бесцеремонно тукнул раз-другой в живот домашнего снабженца, - будя дурковать, не пугай развинченную психику женщины.

- Внизу ойкнув, поставили условие, - Я требую полного отчёта о твоих похотливых приключениях, иначе – умру.

- Чаво там тебе рассказывать-то, голубь сизокрылый, от чего умирать? нешто сам никого не притеснял по тёмным углам? Пажа сам видел, знаешь. - Лицо Светки перекосила злоба, наклонившись к нему, она предупредила, - Запомни, Паж – это святое, мало кому удаётся стреножить любовь дружбой, он смог. Чирикнешь хотя бы намёк грязный на наши с ним отношения…

Рука Туманова, схватившая Светку за лодыжку, оборвала угрозу. Проворно переместив себя на диван, он расположил на ней руку  обнимающим образом.

-  Светик, твоя монашеская младость выз…, - здесь он осёкся, замер, затем его рука резко обхватив  её шею, прижала их лоб в лоб. – Мооонааашеееская, - выпустил он, казалось и глазами, яростное шипение, закончившееся издевательским вопросом, - выходит, пухлячок Винни-Пух в седьмом классе - папулина фантазия? – Отринув её, он гаденько захихикал, - Нашей танцовщице приелись вальсирующие её худосочные партнёры, и она, помнишь? не я придумал, отец сказал, и она запала, хи-хи-хи, запала на толстячка. – Голос налился менторством знатока, - Толстенькие, рыхленькие, с ангельскими щёчками с виду стесняшки, а уж в укромных местах, поди, знаете? с дамочками ох как бойки на руки.

- Светка восхищённо вспыхнула глазами и звонко шлёпнула Туманова по ляжке.

- Угадал стервец! Пухляков меня в щёчку поцеловал, один раз, прямо перед нашей дверью.

- Туманов ахнул, - Перед той самой дверью, за которой я тебя чуть с пуфика поцелуями не снёс?

- Извини, жили мы в положенных метрах, и другие двери на площадки вели в покои соседей. Так что, смирись, перед той самой.

- Я понял, меня вели, моё безумство в прихожей было актом очищения, изгнанием беса оскверняющего поцелуя.          

Светка сослагательно погрустнела.

- Позже, когда ты лежал в больнице, я, сожалея, мечтала, - О, если бы мамуля не растерялась, и взялась бы крошить твои рёбра разделочной доской, тогда бы тебя загипсовали, и под давлением моего шантажа родителей скандалами, оставили бы выздоравливать у нас дома. Я бы, прибегая из института, тихонько стучала по гипсовой броне и, приложив ушко к ней, слушала радостное биение сердечка, дождавшегося своей девочки.  – Глаза Светка зажмурились от воображаемой картины, - Целовала бы до посинения губ. Правда, так было бы здорово?

 Лицо Туманова поползло и вверх, и вниз.

- Ты чудовище. Салтычиху сейчас от зависти корёжит в гробу, так крепостных мордовать она не додумалась.

- Светка хохотнула, - Хорош гусь, меня чуть не изнасиловал при родителях, а я – чудовище.

- Глупая нерпа, я же сказал, меня вели, это был акт!

- Ну, по женскому понятию, акта-то и не было, хотя взбодрил ты меня неплохо.      

- Ты меня раздражёвываешь, ща будет

- Прильнув к нему, Светка кокетливо запретила, - Ща не надо, ща потом, мой сопереживальщик прибежать может.

- Дрыхнет твой ангел. Он чувствует - если маме плохо, тревожно, если же ей грозит хорошее и приятное - дрыхнет. Он умница, не суетится зря, понимает: зачем папе мешать.

Светка засмеялась, - Спасибо за тонкий намёк, что главным греховодником сын считает тебя.

- Туманов важно заводил носом, - Я помню твой рассказ, как ты заливала школьникам: королева Англии вне подозрений. Стараюсь оберегать целомудрие мифа, сколько силы позволяют.   

Он взял её лицо в ладони.

- Я не раз говорил, что нельзя любить меньше, больше, можно просто любить, но с сыном моё утверждение даёт сбой. Он не то, что любит тебя сильнее, но как-то, как-то… ну, словно он кусочек сердца, оторвавшийся от сердца Тани и вдруг нашедший, нет, не замену, а такое же, как её, родное, переполненное любовью к нему. Он почувствовал, лишь увидев тебя, как будто бы  потерявшись, вдруг нашёл маму.

Светлана заплакала. Туманов целуя её лицо,  перехватывая губами слёзы, успевал, сдавленно хрипя, грозить:

- Прекрати плаксивая училка, немедленно прекрати. Мне терять нечего, щекотать начну, тогда на твой визг вся малышня сбежится, даже соседская.

Ничего не ответив на ультиматум, Светка пошла с дивана вперёд. Он потянулся за ней. Она, сделав «стоп машина!», помогла ему ускориться и, уже поддав коленом, отправила дальше на пол. Туманов, не обладавший ловкостью акробатов, в кувырок подобно Светке не перешёл. Предательский удар в спину, точнее, в зад, перевёл его в унизительнейшую позу подданных перед лицом своего владыки, завершившую построение глухим стуком лба о палас. Не успев дать объективную оценку причине и следствию, он услышал капризный голосок, почувствовал щекочущие ухо губы Светки, слетевшей к нему с дивана:

- Туманчик, я не буду отрицать, Что ваша жена немножко непоследовательна, импульсивна, неординарна…

- Агрессивна, - предупредил он возможное упущение одной важной характеристики её характера.

- Агрессивна? Хи-хи-хи, ой ты и чудик! Я всего на всего круто ушла от темы, всегда волнующей меня до слёз.

- Аааа, понял, я назначен на должность дублёра. Ты звезда, сокровище, твоё предназначение охи, ахи гениально играть, а мой удел за тебя опасные трюки выполнять. Нет уж, дудки! в другой раз  сама сиганёшь с дивана и круто уйдёшь головой в пол.

Светка раскаялась, подтолкнув дублёра к миру, одновременно навесив на него должность семейного бариста.

- Ты обиделся. Прости. Я кофе хочу.

-  Вы, позволю себе дерзость, наверное, ошиблись, Вы желали сказать: «Хочешь, милый, я сварю тебе кофе?».

Светка выказала снисходительную барыню.


- Ну-ка, дружок, помоги мне покинуть это унизительное положение.

Они встали. Светка, обвив его шею руками (ох, уж эти руки… поотрубать их к чёрту! они ни то, что дублёров, камикадзе из нас делают), придушенно похохатывая, сказала, - Правда, скучно было бы на свете…, -  она уткнулась ему в грудь и затряслась от сдавленного смеха.

- Туманов строго заметил, - Вы со своим английским совсем тонкости русского языка забыли! – Высунув язык, передразнил, - Ща не надо, ща потом. – Ткнув ее пальцем в бок, проявив такт, любопытствующим слушателем попросил, - О скуке, пожалуйста!

Она обхватила руками его спину, прижалась щекой к шее.

- Правда, это здорово, что в таком огромном мире, два придурка нашли друг друга?

- Да, и мне иногда становится страшно от мысли, что не звучи тогда музыка, когда я подошёл к твоему институту, мы бы не встретились.



Наблюдавшие за ними кураторы хмыкнули:
- Не исправь мы пару цифр в телефонном номере из твоей записной книжки, да не шугани мы чёрного кота, собравшегося перебежать тебе дорогу, подошёл бы ты у нас. Инструкцию тогда мы нарушили беспрецедентно, факт!  Отче, конечно, знал о нашем грубом нарушении. Только кто нас всех прощает? -  один он  – Бог.



- Светлана, вздохнув, с заботливой нежностью сказала, - Пошли, я тебя кофе напою.


По договорённости Тумановы пили кофе без акустических провокаций, смакуя каждый глоток. Язык наш - враг наш, и всё-таки до каких-то пределов подвластен нам, а мысли – анархисты от природы, они словно голодные мыши, снующие по амбару, полному зерна. Топни на них ногой, притихнут, а потом вновь забегают. Зачастую потуги человека сохранить в тайне, что он думает, замышляет, похожи на ремонт старой автомобильной камеры – здесь заклеил, в другом месте зашипело. Наши ребята, допустим, имели кой-какие способности, только  встречные взгляды за кратчайшее мгновение, как в песне из фильма «Точка, точка, запятая», откровенно говорили: «… где какая рыба и по чём…». Поэтому, попивая кофеёк, закинув ногу на ногу, они сидели боком друг к другу и смотрели в том же направлении, что и свинячивший Туманов в начале вечера.


Покончив с кофе первым, Туманов сел нормальным образом и, подперев щеку рукой, со слезливым умилением: «Счастье-то мне какое досталось», воткнулся взглядом в профиль Светки. Она,  постоянно косившая глазками в его сторону, запустила румянец на щеки, смущённо опустив ресницы, обратила взор на донышко чашки. В след за её последним глотком Туманов встрепенулся, вздохнул, как бы говоря: «Век бы смотрел, да дела», принял вид руководителя угнетённого заботами о предприятии. Натолкав твёрдости в голос, он сказал:

- Спасибо Вам, Светлана Владимировна за кофе, за то, что когда пасли его, больше спиной ко мне стояли, дали на попку вашу налюбоваться… одним словом, спасибо! А сейчас давайте оставим праздники и перейдём к нашим незавершёнкам, недотянутым линиям рассуждений и объяснений. Извините, рутина, чёрт её побери, но надо.

- Светка сладко промурлыкала, - На здоровье. Дотягивай.

- Принцип полевого народа, - начал он vivace (энергично), - от дальнего к ближнему, однако, я начну с ближнего, менее перегруженного глубокомысленностью.

- Положив подбородок на сцепленные пальчики рук, Светка игриво спросила, - С меня? я угадала?

- Да. Первое: почему мне было презрительно покручено тем, на чём ты сидишь? и второе: «Ты тоже мне до чёртиков примелькался».

Светка, освободив одну руку, направила на него ствол указательного пальца.

- Мои действия и слова звенья одной цепи, ответ на затеянный тобой балаган, который я с лёгкостью прочитала. Сказал бы просто, порадовал девочку, что напарник завязал, и твои законные часы отдыха теперь принадлежат нам. Всё. Ты же начал выкобениваться, нормально говорить мы не можем, думая: «У, я её разыграю!». Сценарий твой, тьфу! штамп, мол, я теперь буду дома часто, успею насмотреться на эту козу - без того глаза намозолила.

Светка пустила слезинку.

- Туманов всполошился, схватил её руку, - Свет, ты чего? ну, шутка же.

- Надоела, да? примелькалась? – пустила она вторую слезу, покрупнее первой.

- Извини, извини, дурацкая шутка.

- Знаю, и шутка дурацкая, и то, что подумала, а вот подумала, немножко поверила, сама не знаю почему, и заплакала. – Убрав пальчиком слезинки, - Светка пожалилась, - Мне так одиноко стало, хочу к тебе на колени.

Туманов, повернувшись для встречи, радушно раскинул руки.

- А мы всегда, а мы рады, ждём-с!

- Не шути, я серьёзно, мне надо успокоиться.

- Не шучу, и я серьёзно, приземляйтесь, полоса свободная.




Целомудренно повозившись, Светка угнездилась на коленях мужа. Нагнав на лицо задумчивости, она спросила:

- Я не ошибаюсь, мы на жёнах остановились?

- Не ошибаетесь, но можно и в единственном числе, я обобщу.

- Ещё чего! не желаю быть частью обобщения, хочу быть исключением.

- Ладно, не кипятись, хочешь, можешь быть, золотую рыбку ради Вас я уломаю, хоть дворянкой столбовою, хоть владычицей морскою. Исключайся.

-  Ааа, какой хитренький, исключать ты будешь.

- Туманов хотел ей попенять, что она у него на коленях теряет стройность мыслей, но благоразумно рассудив: «Так я втянусь в новый танец с саблями», посетовал на память, - Светик, прости, столько переговорено, запутался кто, чего, кому объясняет.

- Путаник, побейся головой о твердь базы, как  ты назвал стишок Шефнера, вспомнишь – кто? чего? и кому?

Он слегка сжал Светку руками.

- Умница! вспомнил. Ваша светлость взяла на себя труд, оправдать каприз мужиков иногда уединяться. После Вас к трибуне выхожу я и доказываю, что стихотворение талантливейшее, да не про меня. Закончив, несомненно, под рёв аудитории, я заявляю: «Доказано! Вякнет, я ноги, к чертям собачьим, выдерну!».

- Светка, высунув кончик языка и любуясь игрой пальчиков  вытянутой ею ножки, с сочувствующей насмешкой спросила, - Не жалко будет?

- Туманов грубо напомнил условие, - Детка, сказано же: если вякнешь.

Пальчики замерли; ножка опустилась; нижняя губка растянулась зубками, вставшими в положение «бульдожий прикус».

- Она зашипела через упомянутый прикус, - Штарею штоли? пожно шоображила, што это я боялашь ушлашать от тебя, што я вовшём виновата.   

 - Туманов бросился целовать её лицо, повторяя, - Мерзавец, промороженный заполярский мерзавец!

- Светка, отгородившись ладошкой, вскинула голову и под лукавую улыбку призналась, - Я и без доказательств знаю, что ты никогда не скажешь: «Это всё из-за тебя».

- Почему сказала, что боишься? Зачем мы второй день цирк-трагедию играем? – недоумённо спросил Туманов.

- Светка засмеялась, - Тогда бы я не была женщиной! – она резко перешла на презрительное злобное шипение, - Ты, что, думаешь, раз женщина сказала: верю, так и доказательства не нужны? Как же, держи карман шире, до последнего вздоха будешь доказывать!


Женская природа Светки взвизгнув, - Ай, девка, молодец! получил твой по задранному носу? – так сильно шлёпнула себя по коленке от избытка чувств, что даже через тонкий шифон туники стало видно пятно, разгорающееся красным цветом. Достаточно испив торжества, она села на уши подопечной, - Умница, счёт в твою пользу, только позволь ему почувствовать, что он не глупее тебя. Главное, девочка, в семье быть на одном уровне. Стоит одному заподозрить, что на него смотрят сверху вниз, не в мелочах, в серьёзном, скачки пойдут, не остановишь. Ко всему, он искренне переживал, мысль напрягал, ради тебя изводился, стих даже сочинил.

Обмякнув, Светка прижалась к его груди. Помолчав, отстранилась, взяв в трепетные ладони немножко обиженное лицо Туманова, со слезой в голосе сказала:

 - Мне стыдно, всё моё благополучие покоится на твоих жертвах.

Туманов засмеялся.

- Я же говорил: глупая нерпа! Света, нет жертв, нет жертв у любви. Ты просто делаешь и – всё! Понимаешь? Нет взвешивания за и против, самолюбования, раздумий тяжёлых, как шаги на лобное место. У любви одно правило: отдавать себя, радуясь – для неё! От того-то, моя хорошая, стихотворение Шефнера не про меня. Зачем мне уединяться? На твоих коленях я расскажу самое сокровенное, признаюсь в каждом грехе, под твоей рукой, в молчании, без назойливых вопросов и советов, только впитывая  твоё тепло, выберу верное решение. Желание побыть одному, без тебя, нет, невозможно. Я понял сон: догнать солнце, чтобы оно было над головой – это быть рядом, стремиться быть рядом, дорожить каждым мгновением, дающим чувствовать твоё дыхание, слышать твой голос. Конечно, у всех по-разному, но я счастливчик, мне выпал простейший вариант: сюсюкающий подкаблучник шлёп заявление на стол и больше от юбки Светки никуда.

Светка спрятала лицо под его подбородком, обняла, приникла к  груди.

- Ты врун, тебе больно, очень больно у моей юбки.


- Нам обоим больно, только наша боль не толкает искать виновника. Да что говорить, жизнь, без всяких: решайте, дала нам под зад. Только глупец, жадина или равнодушный человек, плюнув на совет врача скажет: «Если бы настоятельная рекомендация, что-то серьёзное, а так - добрый совет. Ерунда,  сколько лет ничего нет, здесь нате: уезжай».

Светка зло засопела.

- Я вредина, вредная вредина.

- Эээ, перестань, обыкновенное признание женщины, что поверила, только украшенное маленьким капризом. Теперь спать?      

Светка засмеявшись, ответила строчками из Бернса:


- Тебе калитку отвори…
«А ну!» - сказал Финдлей.
- Ты спать не дашь мне до зари!


Туманов с жаром заверил, - «Не дам! – сказал Финдлей.



*  *  *  *  *   



Известная нам девятиклассница, встречаясь взглядом с глазами Светланы Владимировны, опадала стыдливой мимозой. Любовь, и без того большая шутница, подстёгнутая октябрятской тетрадью с экспромтом Туманова, сначала бросив её на грудь маме-Свете, как облако дождь на жадную до влаги землю, раскрыв тайну сердца – Алёшааа, потекла застенчивой лесной речкой. И влюблённая ученица плыла, плыла в её ласковых водах под тихий щебет птиц, нежно выводящих самое необыкновенное имя в мире, как вдруг, точно головой ударилась о ствол дерева, поваленный поперёк русла, в мозгах пыхнуло: «Ой, что я Светлане Владимировне наговорила, что спросила!».


И очнётесь вы на мгновение. И хватит его вам осознать дела вами содеянные, словеса вами сказанные. И ужаснётесь вы. Но поздно будет. Ибо образ ваш бесстыжий вошёл в глаза её, слова в уши. Страшно? И это хорошо. Ибо прощены будете. Ибо безумны влюблённые, да сердцем чисты. (Нет, нет, нет, строки сии не из святых книг, некоторым образом контрафакт, сам сочинил.)


На долю секунды их взгляды закоротило. Что там было в глазах учительницы, кроме послания: задержись, бедняжке было прочитать, что попробовать Талмуд с древнееврейского на чукотский перевести.


Излишне килобайты переводить, печатая о совершенной безмятежности Светланы Владимировны, относительно себя. Она не то, чтобы имела уверенность в ученице, как хранительнице тайн, она не предавала значения возможной утечке содержания их разговора. Посёлок давным-давно всё переварил, отложил в памяти. Уж если, как поётся в песне: «Кавалергардов век не долог», то любая сенсация со временем и без: «уже труба трубит отбой» сойдёт на нет. Она скоро станет достоянием истории и, при случае, будет из неё извлекаться, как нужная книга из пыльного шкафа. Жизнь идёт, люди чудят, грешат, совершают роковые ошибки, подвиги, будоража Посёлок. Возможно, кто-то в разговоре на школьные темы припомнит голосистую молодёнькую англичанку, а ей возможно ответят: «Светлана Владимировна что, при её обстоятельствах в здоровье, да характере огненном – мычать, только жизнь свою обкрадывать.  Вот соседке моей, посмотришь, с виду палтус мороженный, такой одно - у торшера сидеть, да салфеточки вязать, а двадцать четыре часа дали. За что? – спрашиваешь. Вот застукает тебя милиция в общаге, в комнате у мужиков голенькой, тоже под зад получишь – сутки на сборы и прочь на материк. Погранзона – строгая вещь. Поблудить никому не запретишь, а разврат на передовом крае, где до врага рукой подать, не потерпят. Разлагает он советского человека чище буржуазной пропаганды».


Понимая её растерзанное состояние, повышенную мнительность: «Девочки догадаются, почему именно меня Светлана Владимировна попросила остаться!» и прочие надуманные страхи, Светлана законспирировала их уединение маленьким советом  с  лицами, ответственными за подготовку концерта в день «Последнего звонка». Последовательно выполнив все пункты своего тайного плана, она оставила на «шахматной доске две фигуры». Если бы, в переносном смысле, разъяснить закостеневшему в игре шахматисту положение фигур на черно-белых клетках и сами фигуры, он бы хмыкнул: «Две королевы точно по центру? – ладно, учатся ребята. Но обе королевы белого цвета – слишком даже для профана». Ладно, не будем его судить. Втюрится, будет ему строгая на правила игра, у него на каждую клетку встанут белые королевы и, нетрудно догадаться, все на одно лицо.


Светлана, озорно подмигнув, засмеялась.

- Что, сознание спохватилось? – «Как я могло это допустить?!». Перестань, не изводись, слышала бы ты мой разговор после танцев на следующий день с обожавшей меня преподавательницей английского языка. Окажись ты рядом, вряд ли  сообразила, кому надо краснеть. Я сначала не поняла, что она говорит, даме-то уже за пятьдесят, а как дошло, едва в обморок не брякнулась. Пересказывать не буду, не имею права, откровения принадлежали ей. Так здесь взрослый человек не устоял пред дыханием любви из прошлого, пробудившей воспоминания о далёкой весне, а с нас что взять?

Намеренно сказанное «нас», вместо ожидаемого «тебя»,  усмирило переполошенную совесть девятиклассницы, в добавок впечатлённую поведением почтенной дамы, по возрасту подходящей СВ в матери.

Усадив её за стол, Светлана прошлась несколько раз вдоль доски, словно раздумывая, как лучше донести до класса прочтение английских слов, павших когда-то жертвой загогулистой реформы, породивших шутку: «Написано «Манчестер», читай «Ливерпуль»».

Ученица опередила учительницу.

- Светлана Владимировна, что сын Вам неродной я случайно узнала и совсем немного, без подробностей. Я могла бы маму расспросить, но не стала, мне это показалось сплетничаем за вашей спиной. Да и не моё дело, что делается в чужой семье. Я же не старая бабка совать нос в жизнь других.

- Светка, почувствовав натужность её речи, помогла раскрепоститься, подпустив сожаления и печали, - Чужая, а я думала, раз вы мне как родные, то и я вам.

Конечно, конечно Владимировна знала, что это не так (поверьте, без тщеславного самолюбования), но возмущающая несправедливость сработала, резко обрушив скованность ученицы. Та, горя огнем запунцовевших щек, мешая извинительные и убеждающие интонации, кинулась развеивать горестное заблуждение мамы-Светы. И маме-Свете было сладко, приятно, но более больно. – Господи! - кричала она в душе, - как же я переживу этот день, равнодушно приближающийся, чтобы навсегда разлучить нас? – Перегнувшись через стол, она протянула руки к разгорячившейся ученице.

- Прости, я знаю, но мнительность взбрыкивает, наверное, старею.


Такое предположение полностью затенило остатки смущённости девятиклассницы.

- Светлана Владимировна, - ахнула она, - вы моложе некоторых десятиклассниц выглядите! – резко замолчав, она повела глазами, выдавая пришедшую мысль-сомнение: сказать или нет? Только женская природа девушки, оценив ситуацию, шепнула, - Говори, сейчас можно, твои слова не от лести. – Подавшись вперёд, она тихим голосом выдала секрет, - Парни-старшеклассники как-то говорили, что Вы даже когда их разносите за что-то, прямо такой становитесь.

- Какой? - заволновалась Светка.

- Можно я честно?

- А как ещё? Сейчас мы с тобой просто подруги, без фамильярности, но подруги. Говори! – немножко вскипела нетерпением Светка от взметнувшегося градуса любопытства.

- Ученица перешла на шёпот, - Сначала я скажу, считают Вас красивой или нет.

Светку словно волна отбросила на спинку стула. Запрокинув голову она посмотрела в потолок, наверно, надеялась увидеть там положительный ответ, потом так же резко наклонилась над столом и впилась глазами в глаза ученицы. Та…



- Автор сам себе, - Та, эта, имени придумать не можешь? Лена будет, как сестра Светки.


От горящего взора Владимировны язык Леночки застопорило. Волнительное любопытство Светки молчание взвинтило так, что она незаметно для себя перешла на речевые обороты пикировок с Тумановым:

- Говори, или я придушу тебя, как заговорщики Павла Первого!

Глаза подруги-ученицы стали круглее и больше, чем рыба Луна. Владимировна, опомнившись, схватила её за руку, оправдываясь, правда, валя вину почему-то на Туманова:

- Муж, мерзавец, совсем мне речь и манеры испоганил, себя забываю, обязывающее положение. Не переживай, будет ему сегодня.

Елена смущённо заулыбалась.

- Светлана Владимировна, вот за это мы Вас и любим – Вы естественная, своя, с положенной дистанцией, но своя.

-  Диким усилием разрушив комок в горле, Светка отшутилась, - Какая смелая девочка! не дрогнув, правду в глаза режет. Тогда уж не тяни, о красоте моей писаной выскажись, донеси, что народишко мужской обо мне молвил.

- Они, - Леночка, покосившись на дверь, за которой прозвучали чьи-то шаги, перешла на шёпот, - говорили, что когда вы им шею мылите, кипятитесь, становитесь такой… такой, ну, просто глаз не оторвать - очаровываете.

Владимировна захихикала.

- Я, бывает, отчитываю какого-нибудь молодца-старшеклассника, смотрю и никак не пойму, почему у него глаза в масле, будто я ему после порки пряник пообещала. Видишь, до чего строгая внутри меня училка бдит, не даёт просто женщине  высовываться. – Закинув волосы за спину, голосом застенчивой королевы попросила, - О красоте, пожалуйста.

-  Светлана Владимировна, для нас Вы самая красивая.

Ограниченность круга лиц, для которых божественный лик мамы-Светы является априори, нагнала на Светку печали.

- По отчетности впору медаль у ОБЛОНО требовать, а молодёжь-то упустили, соврать прилично не могут. Я бы и классикой: «Какие пёрышки, какой носок и ангельский должно быть голосок» удовлетворилась. А так, точно циркулем меня обвели – для нас. Для других, получается, чёрт тебя знает, возможно, кому-то и такая за гения чистой красоты сойдёт?

Молодость не раскусила лицедейство. Ученица вскочила, потянулась к СВ, прижав руки к груди классическим крестом.

- Красивая, красивая, честно, красивая! Из-за Вас даже два мальчика подрались…

- Оооо, - почти взвыла Светка, и тут же с волнительным кокетством спросила - стрелялись?

- Елена не затормозив, растерянно повторила её вопрос, – Стрелялись?

СВ возмущённо всплеснула руками.

- О, боги! А как  же?! Или ты опустилась до лжи, превознося  прелесть моих черт? Если нет, то славные юноши непременно должны были стреляться из-за первой красавицы приполярных морей. Я что, подёнщица с городской окраины, которую не поделили двое мастеровых, взявшиеся тузить друг дружку перед кабаком?

От мысли: разыграла! Елена застыла, потом осев на стул, едва успела запечатать рот ладонями, перекрывая накативший смех. Стравив распирающее её давление, она поспешила оправдать не состоявшихся дуэлянтов:

- Светлана Владимировна, они не поделили, кому учебные пособия по английскому нести к Вашему уроку.


Светлана спасалась игрой. Она вдруг увидела в чуть наивной, доверчивой ученице всех своих учеников, вошедших в сердце навсегда, которых она скоро оставит. Следующие выпускники после прощального  школьного вечера уже  не её при незакатном солнце полярного дня проводят до дома. Игра обвалилась, осознав, что та боль, когда они уходили, а она оставалась, не сравнима с новой, когда  уходит она. Светка уронила голову на руки и заплакала.


Лена ничего не понимала, Светлана Владимировна так здорово шутила, разыгрывала и вдруг – слёзы. Она осторожно дотронулась до её руки.

- Светлана Владимировна, у Вас горе? что-то случилось неприятное?

- А у нас тут такое горе! Бегают куда хотят ваши кадры. Какая страшная у нас текучка! – Светлана попыталась вырваться из давящих лап прорвавшейся тайны, не понимая, что слёзы уже не спрячет никакая игра. – Опомнившись, что она себя выдала, спрятав в домике ладоней ладонь Лены, совсем как набедокурившая девочка, стала жалостливо просить, - Пожалуйста, никому не говори, прошу, я после выпускного улетаю.
Мысли Лены, спутанные неожиданными слезами мамы-Светы, проворачивались медленно. Сообразно их черепашьей скорости она, с облегчением выдохнув, успокоила:

-  Многие улетят, а Вам надо и о себе подумать, сколько Вы с нами возитесь.

От её рассудительных слов, правильных, естественных, но таких далёких  от истинного смысла: я улетаю, Светлана пошла реветь взахлёб.

 В дверь напористо постучали. Лена, точно простоквашенский грачонок Кто-Там, автоматически пригласила: войдите. Светлана, продолжая реветь, за слезами ничего не слышала, а  и слышала бы, не поняла. Вошедший Павел Иванович, сев на стул рядом с Леной, тихо спросил:

- Давно поливает? Кто довёл?

- Лена, покраснев, замотала головой, - Это не я. Светлана Владимировна улетать не хочет.

- Понятно, не снесла печали, выдали её нервишки.

До Лены дошло.

- Павел Иванович, Светлана Владимировна совсем улет-т-тает? – задрожали её губы.

- Совсем, врач посоветовал.

Лена взялась, начав с глаз, присоединяться к состоянию Владимировны. Павел Иванович с несвойственным ему подрагиванием голоса погрозил пальцем:

- Тихо! мало нам одной поливальщицы.

Его голос пробился через залитую слезами печаль Светланы. Она подняла голову и, забыв, что после Туманова сразу сказала грустную новость ему и Зинаиде Алексеевне, поделилась горем невыносимым:

- Улечу я от Вас, выпустим класс, и улечу, насовсем.



Плохо было Павлу Ивановичу, ох, плохо, просто хреново до немоготы. Светлана стала ему как дочь. Иногда ему казалось, это Нина сошла на Землю и слилась с ней. Зина, жена, призналась о точно таком же ощущении. Теперь они осиротеют во второй раз. Больно!

Но в жизни как? А так, если ты капитан, пусть даже катерка, где вся команда ты и один матрос, значит, ты в ответе за всё и обязан держать дисциплину в кулаке. Директор мягко, но твёрдо опустил ладонь на стол.

- Лена, понимаю, секрет, открывшийся тебе не из лёгких. Наступил момент осуществления нашей общей мечты с детсадовского возраста до школьных дней: побыстрее встать взрослыми – становись, принимай нелёгкий груз молчания, неси до нужного, сама понимаешь какого, срока. Светлана Владимировна, ничего, отревётся, запрячет слёзы, справится. Она ещё не то в себе носила. – Он, словно хулиганистый одноклассник, подёргал Светлану за выбившуюся прядь, - Да, Света, справишься? Справишься, знаю. - Светлана утверждающе задёргала головой. – О, видишь, Леночка, она справится. И мы с тобой осилим. Да? без: честное комсомольское! осилим?

- Да…


Короткое заключение главы.

 Лена справилась. Светлана ответила на её вопрос о сыне, рассказала историю Тани. Рассказала не для того, чтобы покрасоваться: какие мы хорошие с Тумановым, он понял женщину, я поняла его, вот и награда, с горечью, но награда – сын!  Она понимала, подобные личные истории не станешь рассказывать старшим классам из года в год, но сейчас, этой девочке, можно, надо. Внимательно всматриваясь в  наступление нового времени, стремительно отменяющего одно за другим – низяяя! Светлана остро чувствовала, что скоро свежий ветер перемен понесёт немало пыли, удушающей вечные, единственно ценные идеалы. Порой ей становилось страшно. То, отчего раньше наворачивались слёзы, высмеивали; историю выворачивали наизнанку, обнажая ложь, скрываемую правду и одновременно опять же извращали её; любовь, целомудрие, скромность, романтика первого поцелуя, как мусор вываливались на панель под ноги ночным бабочкам; купи-продай становилось главной идеей, вбивалось в головы чёрно-белыми и цветными экранами. Верные жизненные ориентиры искажались в кривых зеркалах сомнительных свобод, размывались обманчивыми миражами красивой жизни.


Светлана иногда доходила до отчаяния, но не сдавалась. Она вела учеников, как командир партизанского отряда  вел бойцов на прорыв кольца вражеского окружения. Потери, предательства были неизбежны, и всё же они прорывались к своим, кто был той константой, и нет здесь никакого пафоса, спасающей страну в самые смутные времена. Однажды она устыдилась своих страхов, грызущих её сомнений в своих силах, обретя неиссякаемый источник веры: «Так победим!». Она смотрела документальный фильм о малоизвестных, ранее упоминаемых вскользь (зачем нам такая горечь в сладкой песне Победы?), не судьбоносных сражениях, а боях, походящих на медленно работающую мясорубку, затяжных противостояниях, где была одна задача: любой ценой не пропустить врага. Количество жертв ужасало; на место убитых бойцов прибывали новые; не успев стать и недельными ветеранами, они ложились в землю; пополнение шло и шло. Кадры хроники ещё не закончились, Светлана, тронув руку Туманова, тихо, медленно, осознавая проникшую в неё мысль,  спросила:

- Туманов, ты понял?

- Что, Света?

- Туманов, ты понял, Туманов?! – почти закричала она,  - о нём никогда не узнают правды!

- О ком?

- О солдате!

- Каком, Света?

- С которым не было рядом кинооператора, военкора, хотя бы одного солдата, только смерть. Он остался один, в болоте. Он не мог отойти по приказу, причина неважна, возможно, он остался единственным живым. Но, даже, зная, что он один, все убиты, не стал искать спасения, он стрелял, пока были патроны, пока пуля или раны не остановили его сердце. Это подвиг, Туманов, но жутко от того, что никто, никогда не узнает правды. Напишут в бумагах: пропал без вести, а, значит, мог и в плен сдаться, и дезертировать, он же ничего подобного не думал, он стрелял. – Света помолчала. – Хотя, может быть, думал, тогда ещё жутче, до боли. Почему он не струсил, не уполз, не сдался? Туманов, почему?

- Потому что он был солдат. Солдат не по документам, присяге, а по человеческой природе – пришёл враг, защищай свой дом.

Светка забарабанила кулачками по его груди.

- Тогда, почему мы стали такими? Почему не защищаем наше самое лучшее  дорогое? хотя не на болоте, а топим друг друга, лезем по головам, словно любой ценой стремимся выбраться из трясины? Враг уже в доме, а мы стреляем сами в себя.

На экране телевизора замелькала реклама, зазвучал голос с пренебрежительным превосходством: «Только у нас. Для вас самое лучшее. Честнее нас не найти. Доверьте нам свои деньги». Светка слетела с дивана, подбежав к телевизору, стала тыкать кукишами в самодовольную наглую рожу, издевательски шипя:

- Видел? Получи! Шиш вам! Я на болоте, я с тем солдатом, я буду стрелять в вас, я не отдам вам моих учеников!

 И здесь от рвущей её злобы, ненависти, стыда перед неизвестным солдатом она первый и последний раз в жизни врезала кратким матюгом, подкрепляя идейное содержание своего кукиша. Туманов был поражён куда как сильнее, чем от направленного Светочкой на него ствола карабина в их первом совместном маршруте.

Не делая резких движений, Туманов, пеленая руками, стал оттягивать ее от порядком струсившего телевизора. Светка извивалась, дёргалась, пыталась достать, пнуть ногой экран. Разочек она даже тяпнула зубками сжимающие её руки. Что и говорить,  Светик могла вернуть свободу действий одним движением, но внутренняя спортивная дисциплина бдела, и в кольце рук билась просто мать, учительница, женщина, кипящая яростью к врагу её детей, учеников. Уже на диване она обмякла, растеклась по груди Туманова, и он, нежно гладя её волосы, приговаривал, - Света, ты не одна. Мы вместе на болоте. Мы будем «стрелять».



- А что ученица, Лена?
- Лена… Лена плакала, слушая историю Тани. Но это было пока поверхностное касание, эмоциональное. Со временем главный смысл рассказа о нелегкой жизни девочки-подростка, женщины засветился в её сердце огоньком простой вечной истины: любить, рожать, воспитывать и любить наперекор всему. 

   
 

 
 
                Глава - Хатанга


Свечи прощального вечера догорели. Спет последний куплет песни местного барда для улетающих на материк:


И пусть под шум листвы иль города ночного, большого
Нам светится всегда Полярная звезда.
Для нас все пурги отшумели,
Но будем помнить те метели
И те полгода ночь, полгода день.


Шасси самолёта оторвались от бетона взлётной полосы. Недавнее настоящее, вдруг ставши прошлым, с каждой секундой удалялось, доверчиво отдаваясь памяти, оставаясь на фотографиях.



Заплаканная Светка спала под рукой Туманова. Он, боясь потревожить любимую, до боли в шейных позвонках выворачивал голову, что бы хоть одним глазом увидеть в иллюминаторе уходящие для них навсегда за горизонт сопки и тундру Чукотки. Боль от разлуки уже не так была сильна, но стоило ей, как сейчас взметнуться, нацелить в грудь иглу бередящих воспоминаний, он теснее прижимал к себе Светлану, и тепло её тела плавило подступающее к сердцу остриё. Картины былого, словно понимая, какой яд в их ярких мазках, отступали и, прикрывшись вуалями лёгкой печали, медленно шли одна за другой в его памяти. Некоторые, очевидно из-за событий, связанных со Светланой, Туманов останавливал, разглядывал, вспоминая каждое слово, каждую мелочь, ставшие теперь дороже, чем любая драгоценность. Почему выбрал именно эту, проплывавшую в череде видений прошлого, он сказать не мог, да и не задумывался. Хотя, тот разговор с Лапой пропустить было не возможно, ведь всё, до запятой, в нём было о ней, о его сумасшедшей Светке.


Воспоминание.
Она, Туманова ваша?


Покончив на работе дела с увольнением, он зашёл за Светланой в школу. Экзамены, выпускной вечер прошли, и в коридорах залегла тишина; звонок, с замершими молоточками уснул до первого сентября. За углом раздевалки послышались шаги, потом звякнула дужка ведра, стукнула о стену палка «лентяйки» и из-за него вышла грустная Лапанальда. Туманов невесело усмехнулся, - Как в театре, действие второе: те же и Лапа. Да, негусто на сцене артистов, не сезон. Скоро ещё двое улетят на гастроли с постоянной пропиской. - Новое действующее лицо Туманову обрадовалось без удивления, так как простенькое умозаключение, - Скоро Светочка освободится, значит, дружок возможно уже околачивается на первом этаже, - направило его в данную географическую точку. Разговор Лапа начала со специально подготовленного вопроса, способного породить целый веер ответов у противостоящей стороны, не смотря на её слабое желание поговорить:

- Светлану Владимировну ждёшь?

Туманов был рад видеть Лапу, как всех людей, ставших ему родными и близкими, особенно сейчас, когда время до их отлёта на материк таяло быстрее снега весной на полях. Уж с кем с кем, а с Лапой после частых «изгнаний из рая» было переговорено столько, что её можно было без всяких сомнений считать доверенным лицом семьи Тумановых. Да, Лапанальда была любопытна сверх меры, но рамок деликатности держалась строго и распространяла добытую информацию, только имеющую гриф: «Для широкого публичного пользования». И всё же говорить ему не хотелось. Он знал, что любая тема, новость, так или иначе,  коснутся их отъезда, как звук движков вертолёта, летящего не важно, куда и зачем, будит тоску по оставленной работе. Однако Туманов считал, что, во-первых: оставлять вопрос дамы без ответа – неприлично; во-вторых: пусть он и не моряк Мишка из песни Утёсова, и не одессит, но бодрость духа старался не терять; в-третьих: он считал подобные вопросы верхом гениальности. Ещё бы! сидящий в вас тупой логик надменно бы фыркнул: «У меня что, две жены?»; юморист и насмешник немедленно продемонстрировал бы остроумие: «Нет, погреться зашёл»; мнительный бы засуетился: «Она подозревает, что я жду другую женщину!»; хамоватый бы подумал с презрением: «Старая швабра совсем из ума выжила». Поэтому, отбросив все неуважительные по своей сути варианты ответов, он, вздохнув, откровенно признался:

- Тебе, как родной, откроюсь: её самую, Светулю.

- Лапа, откликнувшись на вздох Туманова своим вздохом, отдалась печали, - Осиротеет школа-то без Светочки. Она точно моторчик была, заводила всех от завхоза до директора, для школьников мамой-Светой была. Ученики за ней, позови она: за мной! научимся по проволоке ходить?! пошли бы, все бы провода пообрывали в посёлке, а ходить научились бы. Всё отчего? а от того, что видели, чувствовали они, что Светочка не часы отрабатывает, не ради «птичек» и показателей с ними возится. Я, Туманов, лишь о болезни её узнала, сразу Светочку поняла, даже глубже чем она себя. Открывшаяся ей цена каждого мгновения жизни, заставила бояться уже не за себя, за своих девочек и мальчиков, что по молодости, бездумно они растратят самые лучшие свои дни. Да, Туманов, так и не иначе, за себя она, по большому счёту, не переживала. Может поэтому тётка-то с косой и отступилась, забрала болезнь. – Отринув грустное, засмеявшись, она хлопнула ладонью его по плечу. – Туманов, ха-ха-ха, прости, мы же свои люди, помнишь, как «железная» дама по аморальным делам из ОБЛОНО провалила ожидания доносчиков? Самое забавное, Светик лишь на следующий день узнала, что она прилетала и по чью душу. Пашка мне полностью историю обрисовал. Зинке, конечно, тут и думать нечего, доложил – жена -   святая обязанность, и как завучу, официальному лицу. Само собой, мне на милость сдался, понимал, не отстану. Пойми сострадательную женщину, этакая ферзя областная прибыла, причём налетела инкогнито, чтобы, так сказать, в чистой воде разбираться, без накипи волнительной, а Авдеевна без достоверной информации. Да, отработала она операцию – любой  шпион оценит. В аэропорту разнюхала, что за дела в школе, мол, просили Павлу Иванычу привет передать; узнав о проходящем смотре художественной самодеятельности, немедленно дзинь-дзинь в дежурку: «Так и так, я только из командировки, хочется на доченьку посмотреть - концерт идёт? успею? А, только-только начался? Спасибо!». После звонка она к начальнику аэропорта. Вот женщина! умеет себя поставить, пара слов и – главный засуетился, точно министр гражданской авиации перед ним: «О чём говорить, уазик в Вашем распоряжении, рад помочь!». Одним словом… Туманов, от тебя нахваталась, вдобавок увлеклась, зачитываюсь – о швабре забываю, думать не думала, само из меня выскакивает иногда:

«Всё хлопает, Онегин входит,
Идёт меж кресел по ногам,
Двойной лорнет скосясь наводит
На ложи незнакомых дам»

 Конечно, советская работница образования – не обнахалившийся от дядиного наследства Онегин, по ногам не полезла, глазеть, скособочившись, через очки ни на кого не стала, встала так скромненько у дверей. Стоит, наблюдает, а тут и выходивший по делам директор нарисовался. На счастье Иваныча, он давно был знаком с нашей инквизиторшей и наслышан о её тактике партизанских рейдов. Увидев единственный в своём роде, суровый греческий профиль, взволновался он не сильно, даже польстить сообразил, как ты Светлане, только по-немецки ей: «Guten Tag Valentina Sokratovna!».

- Туманов, сожалея, повинился, - Эх, меня в тот день на срочную работу отправили. Самое обидное, что дел-то было на пару часов, пока вахта с вахтой меняется. Я, значит, семнадцать часов туда, семнадцать обратно в Урале на ямах скакал, а здесь такая гроза над Светулей собиралась.

- Ладно, не кори себя, молодой был, не мог ещё определиться, что тебе дороже: она, радость ненаглядная или дырки в тундре.

- Он грустно поправил, - Не дырки, скважины.

- То-то и оно, что скважины, сколько из-за них разводов! Пока один слесарь их бурит, а другой, уже в посёлке, к его жене ключик подбирает. Тьфу! нехорошая тема, не перебивай, для тебя дальше приятное пойдёт. - Ну, - кивнула она ему, - смотрим, не будем публику отвлекать. - Как по заказу пошёл номер Светланы Владимировны, вернее её ребят; волновалась она жуть. Ты, думаю, забыл детали,  а было у них в сценке нагорожено так, что артисты с разными предметами прямо летали по сцене, и любая задержка, сбой были не допустимы. Девчата с парнями, видят, что их главный режиссёр через волнение к театральной работе абсолютно не годен, уговорили её с незанятыми девочками (для конвоя, чтобы не сбежала) из зала смотреть и быть в полной уверенности: не подведут! Надолго дрожать Светочки под стеночкой не хватило – сначала шажок, потом другой, девочки засмотревшись, не заметили, она уже под сценой стоит, руки к груди, трепещет. Охрана её, зал: хи-хи, аккуратно  на место. Стоят, держат, Владимировна дёргается, побег готовит, зря, что ли борчиха? ловко так освободилась, самую активную стражницу к боку прикрутила и опять на центр. Те, на сцене, артисты, им, как и всему залу, смешно, но сбоя не дали, отбарабанили номер на пять с плюсом. Народ в восторге, подобного не видели, кажется, шуточки, а беготня весёлая на очень серьёзный умственный стержень нанизана. Здесь уж Светочка прямо на сцену – порх! скачет от радости, обнимает всех подряд – до нервов испереживалась!

Сократовна, понимая, что Иванович сообразил,  зачем и по какой причине она тут у дверей отирается, глазищами своими греческими повела в сторону сцены, - Она, Туманова ваша? – Он кивнул, - Да. – Она тоже кивнула, на дверь, - Пошли, в тиши твоего кабинета поговорим. – Думаешь, Павлуша испугался? Как же! после смерти дочери в нём такая сталь завелась по работе, если знает: прав, тряси не тряси - не отступится. Он сразу решил: кукиш вам, девочку не отдам!

Вошли в кабинет. Она ему:

- Звони в порт – может у них грузовой «Антонов» в город полетит – пусть меня захватит.

- Калёное железо забыла? – с сочувствием поинтересовался он, крутя диск телефона.

- Какое, к чёрту, железо? – не поняла она насмешки от задумчивости над неизвестными ему мыслями.

- Моральное разложение выжигать.

- Вместо какой-либо реакции на откровенную дерзость Сократовна, задумчиво повторив несколько раз: выжигать, словно выбирая верную тропинку из множества других, заговорила сама с собой, -  Медленно, медленно соображаете, Валентина Сократовна, конечно, она похожа на дочь, не внешне, нет, характером, сердцем настоящего учителя. Правда, до сего дня видеть не приходилось, чтобы молоденькие училки в переживаниях за деток дорогу к сцене борьбой прокладывали, а потом на неё козочкой запрыгивали и там перед всей школой от радости скакали, что всё получилось. – Взглянув на Ивановича, спросила, - Дозвонился? что там у них?

- Павел Иванович, прикрыв ладонью микрофон трубки и несколько сконфуженно посмотрев на неё, прыснул, захохотав, - Запишут, как двигатель для вездехода ГАЗ-71. Согласна?

- Бессовестный вы народ, мужики! Куда мне деваться? – согласна и рада, что не бочкой с едким каустиком запишут.

- Аэрофлот солидная организация, даже нарушая инструкцию, порядок соблюдает: самолёт не пассажирский, в документе не напишешь: место №1 – Работница ОБЛОНО. – Сообщив в порт, -  Согласна, век благодарить будет, - выслушав ответ, передал, - Вылет через три часа, - Резко став серьёзным, он сказал, - У Тумановой рак. Говорю не жалость вызвать, а чтобы знали: плевать она хотела на все комиссии, как и я.

- Кто знает?

- Муж, я, Зина, Надежда Фёдоровна, врач, подруга её матери.

- Не хочет, чтобы сочувствием надоедали?

- Ну, сначала, да, а сейчас она так в школе растворилась, что лишь изредка боль прорывается – такое от себя не спрячешь.

- Она тебе как дочь?

- Да, и я ответил себе на тот вопрос.

- Я догадалась.

- Я тоже догадался: ты улетаешь - разборок не будет.

- Сократовна, смущённо улыбаясь, посоветовала, - Гуси, чёрт с ними, дразни не дразни не на то, так на другое шипеть возьмутся, другое дело, ха-ха-ха! интересно, послушать бы, как родители детишкам объясняют, чего тётя Света голосит и днём  и ночью. Ты…, ну, жизнь артистка! подобных рекомендаций за всю службу давать не приходилось, скажи: пусть детский фактор учитывает.

- Она уже тише монашки живёт, как только Маринка, соседка через коридор, ребёнка с материка привезла от бабули. Правда, там другая соседка, за стенкой, пригрозила Светлане Владимировне казнью через удушение, - Светка, зараза, - Туманова, сама рассказала, - дай институт закончить, последний курс остался! Колька ведётся на твои провокации – боюсь залететь. Отучусь, честно, вместе орать будем.

- Ого, дело-то серьёзное, тут тебе и совращение, и намеренный срыв процесса высшего заочного обучения. В лихие годы могли и контрреволюционную деятельность припаять.

- Оправдают. Общежитие их, как у ленивых поросят домики -  стены, так, одна видимость. – Павел Иванович постучал карандашом по столу, - Не знаю, написали доброжелатели или нет, но, чтобы у Вас все карты на руках были, расскажу о рукоприкладстве Светланы Владимировны на первом же уроке, после него и одну очень неприятную историю, закончившуюся благополучно, а так же, для противовеса, благопристойные примеры её поведения.

- Валентина Сократовна хохотнула, - Ты её личное дело хорошо смотрел? может она рецидивистка?

- Не переживайте, рекомендательные письма настоящие, с такими хоть в МГИМО возьмут. Впрочем, послушаете и решите: глушит ли она тайком спирт под гитарные переборы, надрывно со слезой выводя: «Таганка, Таганка полная огня… я твой навеки арестант…».         

Когда директор полностью размотал свиток подвигов Тумановой, Сократовна встала, посмотрела на часы и коротко подвела черту, - Мы им нашу девочку не отдадим. Время до самолёта есть, Зинка не заревнует? пошли к тебе – накормишь и напоишь. – Шагнув к вешалке, она остановилась и, вернувшись на прежнее место, вкрадчиво спросила, - Вопрос возник: интересно, это устная летопись, созданная на основе народных источников, или  откровения героини событий?

- Тайны, как известно, в наших населённых пунктах, продукты не долгого хранения, но их тиражирование к моей осведомлённости отношения не имеет – Света сама рассказала.

- Чувствует себя обязанной?

- Некорректный вывод – она благодарна, да, только движет ею чувство порядочности. Она считает: «Директор принял меня на работу, поверил, что студентка заочница справится, а, значит, уже он зависит от меня, моих поступков». Они с мужем это называют: превентивные меры.

- Завидно мне, стукачей и анонимщиков полно, но хотя бы один бы сукин сын пришёл и признался: «Валентина Сократовна, нагадил, нашкодил, сам не знаю, как вышло, пойми и прости!». Ага, жди, под тобой стул уже в сковороду горячую превращается, а вокруг сплошные ангелы порхают.

- Павел Иванович, насколько позволял стул, принял вальяжную позу и в хвастливой форме выразил свой талант руководителя чуять правильного кадра, - Знакомство наше состоялось в самолёте, вместе в Поселок летели. Я лишь увидел, как она залихватски  коньяк пьёт; на муже виснет, аж рвёт его губами, а стоило ему что-то поперёк вякнуть, она ему – раз! руку заломила и мордой между кресел сунула, сразу Зинаиде сказал: «Наш кадр!».

- Сократовна грустно вздохнула, - Теперь и Тумановой завидую. Глупо, скажешь, при её-то болячке?

- Завидовать, само по себе, глупо. Ты опять неверно выразилась, ты жалеешь, что много в жизни правильно прожила, как учили, с  оглядкой: что подумают? что скажут? Да, что ты, я – все мы дети прокрустова ложа образца советского учителя. Не подумай, я не охаиваю наших коллег, до наших учителей всему миру прыгать не допрыгать, я о другом…

Светлана, убеждённая Тумановым принять народное успокоительное средство против нервов, окончательно развинченных прощаниями в аэропорту, крепко спала. Хотя, нервничать она продолжала и в забытьи, но сон в смычке с коньяком держал её цепко, лишь позволяя короткие всхлипывания и напряжённые повороты головой, словно она пыталась  освободиться от невидимого, давящего на плечи груза. Хорошо, что она спала. После слов: «я о другом…», следуя хронике событий, её появление прервало повествование Лапанальды. Имея прильнувшую к груди реальную Светлану, будящую своим теплом всё заполняющую нежность, да ещё одну в видении, его душа, истомлённая переживаниями, просто так,  двух ненаглядных перенести не могла. Она, на мгновение, поддавшись всплывшему страху сна с бестелесной Светланой, так рванулась, что он, прижавшись к её голове головой, резко сомкнул руки на любимой. Вылетевший из неё короткий хриплый стон отогнал внезапный страх. Светлана не проснулась, только пробормотав: ноги отрывает, потёрлась головой  о его грудь.



*  *  *  *  *



Николай и Илья стояли в проходе между кресел, смотря на Тумановых с грустью в глазах. На душе у святых было поганенько. Глубоких с ними переживаний они не испытывали - что для святых страсти с переездом, если в семье все живы и здоровы, живут в любви. Возьмись, кто ныть по такому пустяку: «Господи, да за что мне наказание такое?» или запьёт от тоски, они бы послали внушение: «Э, да тебя дружок ещё не наказывали и не испытывали. Ты лучше о соседке подумай, что с матерью парализованной десятый год живёт, да с двумя детьми, один инвалид, да без мужа - окочурился от пьянки. А что, можно позавидовать: к работе не прикипела, хотя который год уборщицей работает; переезд, даже в трёхкомнатную квартиру, ей не грозит - чем не жизнь без ваших-то страданий? - сказка. Не хочешь судьбами поменяться?».

Консолидированный разум святых, не находя   причины наехавшей пасмурности, повёл сам с собой нервный, с зудящей злобинкой разговор:

- Душно мне, точно притаившаяся за горизонтом гроза давит.

- Может быть, ребятам иные отягощения жизни уготованы? Мы же всего знать не можем, какие наши дела? – не дальше инструкции - мелочь. Ну, договорились с Матерью Природой уложить мишку-подранка, он бы всё одно по первым холодам околел, не обрывать же жизнь парня из-за пьяных дураков, пульнувших в   зверя. В Хатанге толчка дали…

- Подожди, а какого… ой, прости Господи! - с горяча, я хотел  спросить себя: «Зачем вообще эта Хатанга нужна была?». Пьяного бича спасти? С Лысым познакомиться? Лизавете душу вывернуть? Летел бы Туманов прямо в Москву, без крюков через Архангельск, а срок ему назначить и других способов тысячи. Колька, ты двигатель не поджигал?

- Николай вытаращил глаза, - Вы чего? я же за всякого путешествующего, плывущего, хоть ползучего, горой!

- Ильюха?

- Упаси боже от такой самодеятельности! Да, если и представить этот немыслимый бред, стал бы я в вонючих трубках ковыряться! шарахнул бы разрядом.

- Действительно бред! пришло же такое в голову. Стой, там дальше Татьяна встретилась, шепнул ей: убереги, но с ребёнком не наша затея, не нашего ума дело. Мы вообще никуда не лезли. Ну, с яблочком пошутили. Парню мозги подправили - не тайну открыли - любую бабулю в вагоне возьми, сунь на наше место, она ему бы то же самое слово в слово внушила.

- Не заглянуть ли нам в картотеку, посмотреть, какая линия жизни выпала тем, которые пересеклись с нашими ребятами? Возможно, и сложится орнамент, объясняющий наше тусклое настроение. 

-  Нет, нельзя, получится, что мы вперёд забегаем. Мы с ребятами должны идти ноздря в ноздрю – возразили напарники. – Узнай мы чего из будущего, можем ненароком в сопереживающем состоянии, пусть не сказать, но намекнуть, тем же сном,  на ждущее их в грядущих днях. Это братцы полное сокрушение инструкции.

Предупредительно-вежливый голос подтвердил разумность рассуждений кураторов:

- Хотя пословица: «Господи Иисусе; вперёд не суйся и сзади не оставайся» по мнению человека с активной жизненной позицией смердит приспособленчеством, но для вас она точно определяет  должностные рамки.

Николай и Илья резко вскинули головы вверх; им было тревожно; страх мягкой кошачьей лапкой касался сердец, еле ощутимо покалывая коготками. Голос опередил их вопрос:

- Я не знаю, что с ними будет.

- Ты же,  отче, Бог!

- Человек не заводная кукла – выбор делает сам.



*  *  *  *  *

   

Я не знаю зачем, но судьба посадила их самолёт по погоде именно в Хатанге. Кроме знакомого нам посёлка имелись более насиженные места, например: Тикси, Амдерма. Но, видно, имелся смысл, как в фильме «Брат – 2» у героя Бодрова, ответившего на вопрос полицейского: «Что Вы здесь делали?» - «Увидел красивые дома, захотелось посмотреть». Впрочем, наш российский посёлок, отнюдь, не афроамериканский квартал и мы не будем подобно копу делиться с коллегой иронией: «Ты видел там красивые дома?». Одним словом, раз посадила, значит, надо. Сейчас узнаем. 


Здание аэропорта, не в пример грибку из мультика, за прошедшие годы не раздалось не вширь, ни ввысь, возможно считая: для местных нужд квадратных метров «за глаза»; жертвы циклонов, ничего, потерпят - в тесноте, да не в обиде. Жертвы привычные и к более «шпротным» вариантам, лишь нервируемые проделками погоды, упомянутую тесноту не замечали. Замечай, не замечай, а в зале ожидания было не продохнуть. Так как времени имелось в достатке; коварные метеоусловия не возмущали полярный день, то смятенная душа Светы, порядком залитая слезами, запросилась на волю. Прогуливаясь с ненаглядным, она молчала. Мысли в её голове походили на поднятый в воздух взрывом городской архив. Каждый листок был мил и дорог сердцу, но прочитать написанное, кроме первых строчек, Света не успевала - подлетал новый, прежний уносило, другие, кружась размытой тенью воспоминаний, проплывали мимо. Может быть, в её руку легла схема многострадального маршрута Туманова той осенью, отчего она и попросила показать спасительный балок.  Он с неосознанной неохотой повёл её, удивляясь памяти, запомнившей дорогу, когда хозяин с отключенным регистратором брёл, не видя куда. Забег после пурги по пересечённой местности до ледовика Лысого, вообще исключал фиксацию точек поворотов, командных высот и прочих ориентиров. Он не привёл Светлану на нужное место, он, словно по команде остановился, и показал рукой: здесь. Света, дёрнув его за рукав, разрушила зачарованность, тихо проговорив, - Балка нет, он сгорел. -  Туманов встряхнулся, пристально посмотрел на заросшее скудной растительностью пожарище. Оставив Светлану, ничего не говоря, быстро подошёл к обугленному столбику, взяв что-то с его верхушки. Вернувшись, пряча руку за спиной, растёкся перед Светланой слащавым извинительным признанием:

- Они испытывали меня: посмею или нет, отказать моей Светулечке, показать домик. Они подначивали меня не идти, только желание моей девочки для меня - закон.

Светлана прижалась к нему.

- Туманов, спасибо, ты сильный, ты валяешь дурака, хотя на душе твоей не менее скверно, чем у меня. Что ты прячешь в руке? сюрприз? ты приготовил его ещё в Посёлке?

Он, попросив закрыть глаза, без отрыва от притягательного тела ненаглядной, медленно поднёс к её носику подарок. Обоняние помчало к мозгу Светика радостный сигнал:

- Антоновка, у нашего мерзавца на ладони антоновка!

- Сначала извилины области: ой, напугал! настороженно  напряглись, - Сколько лет знака не чуяли, не видели, а тут вам – раз! – плод не по сезону, до осени столько дней, что самый забубённый школьник-лентяй не вздыхает от надвигающейся учебной тягомотины. Экстренное появление сакрального фрукта наводит на…

- Трезвый, стабильный отдел головной серости задавил раскручивающуюся спираль паники, - Светка, антоновка – не лицо незнакомого человека в дверном глазке, с чем он пришёл или зачем не узнаешь, пока не скажет. Ты отключись от печальных переживаний, вспомни: яблоко всегда вам в помощь.

Туманов посмотрел Светлане в глаза.

- Испугалась?

- Немножко.

- Туманов досадливо крякнул, признавая свою оплошность, - Забыл! мне нельзя долго смотреть в твои глаза. Ничего не поделаешь, рефлекс, зов предков. Потом успокою. – Он взялся бессовестно, ненасытно целовать её губы, точно зоотехник, подловивший за кулисами коровника, как-то упомянутую мной,  Анжелку в сапогах, заляпанных навозом.

- Светка (что, она холоднее Анжелки?), после исполнения ненаглядным воли предков, заметно оживилась. Без смущения, на оборот, задорно, она ущипнула его за бок, игриво потребовав, - Успокаивай!

- Туманов хотел ещё разок заверить прародителей, насколько он их уважает, но не стал, подумав, что долгим невниманием к знаку  обидит заботливых бабуль-яблочниц. Скосив глаза в сторону, для исключения поползновений, он взял официальный тон. Пояснять суть появления популярного у садоводов фрукта, Туманов начал довольно-таки бойко, - Светлана Владимировна… - далее его голос  поплыл (целовать-то он не целовал, но прижимал Светку крепко). Он, оправдываясь и не тая страсти, буквально взвыв, обратился к бабулям, -  Дорогие вы наши! не могу удержаться, хоть режьте! Простите, потерпите, я не неблагодарный свинтус!

- Возможно, он так хотел, а возможно, действительно в его ушах грянули голоса бабуль, - Эх, где наши годы?! Давай! да покрепче, да послаще, да подольше! Видит бог, нам торопится некуда.

Взб…


Автор, - Ну, уж, дудки! взбодрённый он. Бабулям, конечно, торопиться некуда, а у меня, как у Владимира Семёновича: «А тут и баба на сносях, гусей некормленых косяк…», короче: «Брысь по углам ринга! чёрт знает, что пишу уже целую страницу из-за вас!».


- Светка, вняв автору, перехватила инициативу у завалившего успокаивания и объяснения, - Я догадалась, наши добрые опекуны, из сострадания, жалея нас, напомнили через что мы прошли. Они намекнули: «Добрые времена в ваших сердцах останутся навсегда. Тоску, висящую грузом на плечах – долой! Привыкать будет нелегко, но вы справитесь». – Обидно надув губки, она выразила маленький каприз, - Им пора расширить ассортимент фруктов, например, могли бы подкинуть килограммчик бананов.


Светлана Владимировна, бананы? будьте любезны, получите удовольствие! 
         

Светка взвизгнула. Прямо к её ногам шлёпнулась грязная, драная сумка, из которой высыпались… бананы! Пожалуй, заорал бы и Туманов, но вслед за сумкой,  с крыши балка прилетел и её хозяин. Вскочив на ноги, он, видно, не отойдя то ли от погони, то ли от схватки, победно закричал, - А, догнали? хрен вам! бананчики ваши я в водяру конвертирую! – Хотя, явно вороватый соперник Христа, решивший перещеголять библейское чудо превращения воды в вино, не проявлял агрессии, но Туманов подобрался, подчиняясь другому рефлексу: появился чужой – бди! Чужой, словно Тумановы были подручные и послушно ждали его в условленном месте или стояли на шухере, ловко собрав бананы, радостно им сообщил, - В большой семье клювом не щёлкай! Они там потянули фруктозу при разгрузке «Антонова», а я не щёлкаю – приметил, хвать – не догонишь.  Вечером, найдут, наутюжат рыло, да пусть, я уже в бесчувственном блаженстве буду. Вы плохо не подумайте, поменяй нас местами - они бы сумку у меня потянули. Вы, вот, Света, имея такую жажду с утра, разве б удержались бы? – Туманов обалдело посмотрел на Светку, потом на мужика.  Задушевный приятель ненаглядной шлёпнул его ладонью по груди, - Брось, Туманов, Кондратий хватит! слушай правду моей жизни. Обида у меня на эту жизнь – память моя, что на текст, что на слово, что на лица, как у разведчика, а где наш Зорге? То-то и оно, на дне, и никакой современный Горький даже пьесы о нас не напишет.

Туманов оправился от удара.

- Ты был тогда, -  он указал на пожарище, - в балке.

- Быыыл? Кореш, ты, мой верный! что был – ты меня туда лично затащил. Спросишь, - Как же я запомнил пьяный в лёжку? - Очень просто – кроме старых дрожжей в моём организме ничего не присутствовало. Понимаешь, я подвергся чуду! Шёл, шёл, обо что-то бабах! лечу, а уже готов, лыка не вяжу. По морде дали, чудо отлетело, а я себе подумал, - Скажу: трезвый, разыграл, они за мой театр не раз на барабан картофельный посадят и собьют. Опять же, не понимаю: где сил взял притворяться под дьявольское бульканье из бутылок? Загадка!

-  Решив не приобщать к таинству спасённого, иссыхающего от жажды, Туманов коротко спросил, - Где Саша, Лиза?

- «Где ты, моя черноглазая, где? В Вологде, в Вологде–где-где-где!», -  ответил он строчкой хита «Песняров», с намёком, что Сашка жив,  но сибирские севера сменил на восточно-европейские. – Представляете, и с ним шутку отчебучили! Ваш брат, разведчик, весной сманил к себе, далеко улетели, а он там под лёд ушёл. А ушёл-то, где? как? - смех! – в майну, воду из неё брали на жизненные нужды, бултыхнулся. Говорит, сам рассказывал, - Я и дёргаться не стал – кончились силы бесцельно существовать, тряпкой на ветру болтаться. – Ребята, дальше невозможное! – течение вялое, промоины не было – откуда ей взяться? Короче, вынесло его, как подводная лодка на полюсе, лёд он изломал и  скачками к начальнику: увольняюсь! Думаете, со страху? - к ядрёной бабушке вашу разведку – второй раз так не подфартит! Нет! Чикнуло у него в мозгах, что  это шанс ему дали одуматься, жизнь поменять, к жене вернуться. Ха, дали! ни здесь, ни там, - махнул он вверх рукой, - за так ничего не получишь. Он и сообразил, - За помощь, тебе и подруге твоей, директор небесный озарил! - Было дело, бухали мы крепко в нашем ковчеге бичёвском, стал рассказывать Сашкину былину с религиозно-философским нажимом - они гоготать. Я, как говорил, Зорге не стал, но народишко подобрался тогда – рвань, пена. У обычного пропойцы, хоть, что-то, но остаётся за душой, скребёт болью, совестью, да всё - не отбиться ему от водки. Вляпался он, точно птица в гудрон, не взлетишь. А эти, выскрёбышами их зову, ничего не имеют, пусто у них. Ржут, значит, кривляются. Я-то знаю, зависть гложет, простите, Светочка! говнюков – ничего такого у них не было, и не будет. Взбесился я, крепко взбесился, ну, естественно, вдобавок и пружина пьяная давит. Одному в харю, другому, они стаей навались – потом неделю очухивался, а морда склеивалась в прежние контуры долго. Повезло, летом случилось, выкинули гады меня из балка. Не помню, как маршрут на карачках прокладывал, но оказался вот под этой стеночкой. Оклемался малость, слышу зловещий треск, гарью воняет, теплом бок пригревает. Глаз продрал – балок горит! Тут мне в уши шёпот, точно приятель добрый советует, - Ползи отсюда – на тебя погоревших повесят. А так, скажут: «Сгорели по пьянке – дело закрыто, папочку с бумажками можно в архив». - Дааа, никто не выскочил. - Светлана спряталась за спину Туманова, с ужасом глядя на пожарище. Он замахал руками, отгоняя её испуг: под головешками полно костей! - Светочка, что Вы! все останки органики извлекли и захоронили. Извините, слишком углубился в мемуары. – Его лицо погрустнело, - Эх, Сашка, повезло,  вывернулся, а Лизка сгинула в безызвестности. На просторах наших затеряться  бесследно вариантов у нас, как поэт писал: «Мильоны – вас. Нас - тьмы, и тьмы, и тьмы. Попробуйте, сразитесь с нами!». И эта тьма необязательно для ребят с шилом в попе: «Надо непременно Землю Санникова среди туманов и миражей проявить или осиновый кол вбить в недоступность северного полюса!», нет, рядовому грибнику доступна. А Лиза ясно свою дальнейшую судьбу просветила, короткой фразой: «Меня не ищите». Если на реке обрубила концы, то здесь, что ваша иголка в сене, море Лаптевых гостью приняло. – Светлана заплакала.


Автор, - Вспомнил, ну, память! Витькой, Виктором его звали.


Виктор с пониманием и одобрением откликнулся на слёзы, - Поплачь, Света, поплачь, словом добрым вспомни, хорошая женщина была, поминок-то по нам, считай, не бывает. Сломала Лизку жизнь, да скурвить не смогла – осталась в ней душевность – вот, вам подсобила, побеспокоилась. Эти, - он ткнул пальцем в пожарище, - жили прахом, прахом и ушли. – Светлана не унималась. – Он подмигнул Туманову, и голосом шталмейстера объявил, - Граждане, выпуск хороших новостей! только для Тумановых! – Светка, высушенная платком ненаглядного, ещё всхлипывая, заулыбалась. Виктор (ух, талантище был мужик!) пародируя Виктора Татарского, с присущими только ему мягкими, задушевными интонациями, сообщил, -  Дорогие мои радиослушатели, удивительное событие произошло в далёком северном посёлке  Хатанга. Весточка, ждущая одну семейную пару много лет, встретилась с ними. Хранитель письма, местный бич Виктор, общий знакомый и отправителя и получателей, передал её на знаменательном, объединившем всех месте. Жаль точка пересечения их судеб, притон гулящего народа, сгорела.

Туманов с искренним сопереживанием поинтересовался:

- Виктор, Вам не кажется, что, возможно, бананы перезреют и  поставят крест на планируемой конвертации?

- Мастер разговорного жанра, не желая покидать эстрадные подмостки, пряча надежду, что травяные плоды не очень скороспелые, фальшиво озаботился, - Вы думаете?

- Туманов охнул, - Я, думаю! Моя Светлана Владимировна уже и молочную, и восковую, и техническую, и биологическую спелость любопытства проскочила. Мучитель!

- Он грустно вздохнул, - Вам со мной скучно?

- Светка всплеснула руками, - Витенька, кому Вы поверили? Это он перезрел от любопытства, а я, что ни на есть, самая благодарная слушательница. Ко всему, я чувствую за собой вину, вызвав тогда своим молчанием события не только радостные, но и грустные.

Степень любви Виктора к живому слову, выраженная полным пренебрежением состояния «трубы горят», обвалила  в Туманове все стереотипы, весь опыт работы с подобными кадрами. Лицо артиста, служителя логоса, похожее из-за количества шрамов на старый футбольный мяч, засияло. Руки с вывернутыми ладонями медленно поднялись вверх, как бы показывая и говоря: «Эй, вы, там,  наверху! О, музы! Смотрите! Видите грандиозность моей жертвы?». Пнув сумку, Виктор, поклонившись Светлане, уже голосом Аркадия Райкина, пропел:


Может всё бы забросить под старость,
На скамейке сидеть бы в саду,
Только как же я с вами расстанусь,
Добрый зритель в девятом ряду.


Плюх, шлёп – зрителей прибавилось – два здоровенных бича, свалились с той же крыши. Поднявшись, один забрал сумку, а второй довольно-таки неблагожелательно процедив, - Что, сучок, уже покупатели нашлись? – потянулся лапищами к лацканам концертного ватника артиста. Раз! Светка, заломив ему руку, бойко представилась, - Майор  Туманова, следователь  Московской Транспортной Прокуратуры. – Не зря делят спортсменов на весовые категории. Бугаи, бросив добычу, чуть не утащив за собой Светку-майора, свалив ранее непреодолимую преграду из ржавой рабицы и колючей проволоки, скрылись среди останков деревянных сооружений. Витёк рефлекторно дёрнулся в противоположную сторону. Туманов через смех крикнул, - Зорге, стоять! стреляю на поражение! подполковник Туманов. – Разведчик, быстро сообразив, - На понт взяли  дурачков! – отбил жизнерадостную чечётку. – Они устанут поить меня! Весь градусосодержащий ассортимент местного УРСа бросят к моим ногам! – ликовала его не опохмелённая душа. Резко оборвав песнь торжества грядущей кабалы соплеменников, Виктор, точно он скоро прикоснётся к священной реликвии, благоговейным шёпотом произнёс, - Нет, нет, прочь плебейские удовлетворения! я буду пить напиток королей – коктейль «Александр III» (что ж, о вкусах не спорят, данная смесь всего лишь слитые в одну посуду одеколоны «Тройной» и «Саша»).

- Майор и подполковник с грустью спросили, - Вы их будете шантажировать дружескими отношениями со следственными органами? личные меркантильные интересы выше братства местных люмпен-пролетариев?

- Слабоморальный гурман картавым голосом В. И. Ленина отмёл любые намёки на присутствие в нём гнилого либерализма, - Непременно, батенька, непременно! Архинеобходимо попугать этих господ-товарищей кандальным звоном за расхищение социалистической собственности. Так же будет непростительно, не выдави мы из ситуации преференции до капли.


Туманов почувствовал неожиданно нарастающее приятное волнение, но разбираться от чего не успел и подумать. Виктор запрыгал, задёргался и закружился, не хуже Светки в аморелле. Остановившись, тыча пальцем в небо, захохотал:

 - Идиоты! чудес не бывает? идиоты!

– Что мог подумать Туманов? – одно, - Погнал без похмелухи! – В ту же секунду его мозг сладко протянул, - Только «четырнадцатый» может издавать такой божественный звук двумя движками АШ-82, родными братьями железного сердца МИ-4.

– Безумный плясун вклинился между Тумановыми, взяв их под руки, развернул лицами к нарастающему звуку летящего самолёта. – Смотрите, смотрите! Летит, летит доказательство: «Жизнь сурова, бывает – дрянь! но есть, есть в ней чудесное и необычное!». Он завтра должен был прилететь, завтра! Соображаете?

– Туманов, озарённый догадкой, от великой радости,  саданул Витюху кулаком по спине. – Света! это Лысый, понимаешь? Лысый летит!

–  Ааааа! – взвыл Витюха от удовольствия, что сюрприз судьбы угадан лишь на половину, - тепло, но не горячо! – Эльвирка, Эльвирка с ним! Она журналистка, друзья для неё продавили командировку по  заполярным островам. – Виктор сокрушённо мотнул головой, - Жаль, Сашки нет, был бы полный комплект. Хотя, что говорить, и среди людоедов вегетарианцы случаются, а уж сто процентное счастье и везение – кто их видел? Вы-то, захотите, встретитесь с Сашкой, адрес его у меня есть, а я… - медленно на печаль съехал его голос, - а я… а, мне не привыкать, бегать по полярному кругу одиноким волчарой! - закончил он с фальшивой бравадой.



Последующие события представить нетрудно, а дальнейшая линия жизни Виктора мне неизвестна, как и Евгения Бузивского, Славы Ческидова  и многих других.
Помнится, на Северном Урале, сидя у костерка на привале и потягивая чифир, Евгений раскрывал (уже в который раз) свои мечтательные планы:
 - Осенью получу расчёт, уеду под Харьков, на родину, куплю домик.

- Слава, докурив самокрутку из моршанской махорки и бросив чинарик в огонь, без насмешки, издёвки обрезал его ностальгические устремления, - Никуда ты не уедешь. Ты каждый год собираешься. – Взяв у Евгения кружку (пили они: глоток ты, глоток я) и хлебнув чифира, выносил приговор, - Никто не уедет, все здесь и останемся. Кто ляжет в тайге, кто сгорит от пойла в очередном «Бичегорске» или  замёрзнет пьяный на лавке в привокзальном садике зимой.

Евгений не отвечал. Он смотрел мимо нас и улыбался. Он видел за стеной кедрача речку, маленький, постаревший, но свой,  домик, родные места. Мысль: сколько ему останется жить, его не волновала. Смерть уложит его в землю рядом с женой, детьми. Он просто вернётся домой. 


Судьба, изуродованная войной, у бывшего капитана полковой разведки, отняла всё, кроме мечты.   
               





Глава - В самом конце культурной программы.


Я говорил, - распалялся Сипатый, махая вытянутой рукой с торчащей иглой указательного пальца в сторону грязного окна, через которое виднелась галечная коса  с погибшими влюблёнными, - предупреждал: глупость всё, вредная затея! Нет, нужна, мол, людям вечная любовь. Что она дала? - детей сирот, да двух покойников в обнимку. Людям не вечное надо, людям надо, чтобы всё по порядку: погрелись у костра чувств, а потом береги тепло, да деток-внуков расти. Людям покой нужен. – Опрокинув стакан, он ударил себя в грудь, - Я злодей? – нет, работа такая – людей на прочность проверять, конечно, на свой лад. Но испытаний, извините, не насылаю. Влюблённых и поэтов вообще не касаюсь, понимаю: влюблённые - чокнутые – свяжешься, в дураках сидеть. Поэты, настоящие таланты, он уважительными поклонами своим любимцам подтвердил, что они такие и есть, - сами себя, не жалея, терзают грехами, рвут душу, пишут кровью сердец. – Он стукнул кулаком по столу. – Глупость, вред – эта любовь! Сначала наглядеться не могут, потом один просыпается: ох, стерва! ох, змея!; другая: где были моя мои глаза! – подлец и мерзавец! Ладно, умные люди смирятся, притрутся – живут или с миром, без злобы разойдутся. А кого ненависть жрать начинает? – беда! вся дрянь в душе притаившаяся наружу выскакивает. Что вещи двуручной пилой перепилят – ерунда, вот, когда за детей возьмутся, тут, мои любезные, самому зловредному бесу страшно становится.

Владимир Семёнович, тихо перебиравший струны, кольцом пальцев сжав гриф, оборвал их грустное звучание. Приподняв голову, он с усмешкой сказал:

- Забавный ты, приятель, несущий зло, подталкивающий к нему, возмущён зловредностью чувства – самым таинственным, на котором держится сама жизнь.

- Сипатый обиделся, - Володя, ну, на фиг ты извращаешь, ведь сколько здесь переговорено. Ничего я не несу, никого не подталкиваю, я предлагаю, добро или зло - человек сам выбирает. Я вроде хозяина ювелирной лавки, у которого прилив бескорыстия и откровенности. – Он двинул рукой тарелку, рюмку, освобождая перед собой место. – Смотри, на столе появились два кольца, я выкладываю, допустим, перед парнем эти бирюльки, за так – понравился он мне. Выкладываю и говорю: « Хороший ты парень, выбирай, но только сначала послушай меня и подумай какое взять. Это простенькое, камушек мелкота, оставь его на столе в пивнушке, никто и не позарится, разве шантрапа какая подметёт, и то, по привычке, да этим же вечером и спустит либо за картами, либо марухе дурочке – нет в нём денежной цены. Правда, возьмёшь, жить будешь спокойно, девушке понравившейся, нежадной до денег, подаришь, жизнь с ней свяжешь. Век душа в душу  проживёте. Другое, слепой заметит, что там кольцо, царь-перстень! Золото, платина, серебро; камень центровой, с доброго навозного жука; круг него каменья – один в ломбард снеси – десять лет шиковать можно».  Он на секунду задумается, приподняв бровь, а ядик-то уже влит, не тот, что отцу Гамлета в ухо, пострашнее. Что капли ландыша? – уснул и – не проснулся. Позволю себе исказить строки: «Не надо печалиться, вся жизнь позади…». Ладно, продолжаю ему толковать, уже ясно – дурачку, вырисовывать варианты ярких событий в его жизни, слетающиеся к камню, точно мухи на какашки: « Нравится, вижу, нравится, сам бы носил, да куда мне уже старперу на соблазны замахиваться. Кстати, ты в себе силу чувствуешь? уверен, что любую и любого пересилишь, обведёшь, от всякой беды отмахнёшься?». Ха-ха-ха, не могу! он уже на манер посла шведского головой трясёт, того и гляди  охваченный жаждой «земли обетованной», начнёт  захлёбываться  восторгом: «Я, я, Кемска волость!».

- Семёнович прервал его с тоской и злостью, - Смотрю, горишь на работе, похохатываешь, а там ребята на реке лежат.

Сипатый подался вперёд.

- Не надо, не надо меня поддевать! Имеем сострадание, имеем! Я мнение выразил, не одобрил, детишкам посочувствовал. Здесь же разговор в другой плоскости пошёл, и я абстрагировался от трагедии, весь в страстях иной темы.

- Абстрагировался, позавидовать можно. Человека горем прошьёт ни за радостью, ни за водкой не спрячешься от боли.

- Моё Вам спасибо, Володя, ещё один шар в мою корзину – на кой бес человеку позволять у нас и память и сердце оставлять? Мои клиенты само собой, заслужили, у них они на такой раскалённый, лохматый трос совести надеты, что на карачках ползают и молят: «Сжальтесь, лучше на сковороде жарьте!». Тебя взять, сколько лет на небесах,  да всё лишь на Землю посмотришь, изводишься – чай не святым прожил. – Опрокинув стакан, Сипатый, хрустя солёным груздём, признался, - Здесь вот Бога не пойму: впорол бы людям не частичку малую совести, а как у меня – полные баки.

- Нельзя, и с частичкой суицидов полно, Земля за день обезлюдит, одни младенцы останутся. Первыми честные, наивные, благородные сгинут с хлюпиками-романтиками за компанию, потом… . Что я тебе азбуку читаю, знаешь же основы равновесия земной жизни, а всё, как дитё, мечтаешь. С кольцами доведи мысль.

- Спасибо, сам недоделок не люблю.

- Только без витиеватости, что, я не видел, как фраеров жадность губит?

- Честно, уже остыл, тема-то извечная, замшелая. Я лапидарно, скоренько. Признаюсь, жаль дурака, я ему не преферансом туманным продолжил, а, как для домино плашек, правды нарубил. Говорю: «Женщины к тебе потянуться знойные, страстные, да неверные, жадные; зависть будет тебя жрать глазами, подножки ставить; грех чужой разбудишь – он с ножом тёмной ночью к тебе навострится». Одним словом, далее в том же духе, откровенно. Результат нулевой, пальцем тычет: «Всё осилю, давай с каменюкой!». Заметь, я даже не подзуживал внутренним голосом его жадность, тщеславие и прочие негативы души: «Бери большой, такой орёл, да с судьбой не управится – удача в наших руках, парень! Золота с рубинами не всякий день задарма отваливают». Хорош Князь тьмы? – отговорами занимается. А человек у нас не при чём, он слабенький, финт адвокатский придумали: «Я человек  и ничто человеческое мне не чуждо». Ха, человеческое, этого-то, по сути, деньги ослепили, а другой слабовольный имярек его в первой подворотне за перстень-то и прирезал. Дурень шёл  и любовался. У тебя какие сейчас Мальборо или Беломорканал? разозлился малость, курить хочу.

- Завязал – Минздрав достучался до небес, предупреждает.

- Ну, да, кто не курит и не пьёт, тот здоровеньким помрёт.

Сипатый чиркнул спичкой; в рот влетела здоровенная самокрутка с махоркой. Затянувшись, он смахнул на пол грузди с тарелки. Из угла метнулась тень. Шумно всосав грибы с налипшими на них окурками, она спросила подобострастным голоском:

- Может, ещё чего прикажете? я,  хи-хи-хи, почту за честь, Вам и вашим многоуважаемым гостям услужить.

- Сипатый сунул под стол тарелку, - Наведи блеск, резкость изображения от грибных соплей пропадёт. Смотри, слюней не напускай, проходимец.

- Семёнович полюбопытствовал, - Кто шестерит? что за скромняга? Мировую закусь слизнул, и рюмашки попросить под лесной деликатес не осмелился.

- Дык, то дипломат – тонких нравов человек. Эй, как тебя там, представься товарищу поэту.

- Шарль Морис де Талейран-Перигор – князь Беневентский, французский политик и дипломат, - с жиденьким апломбом произнесли под столом.

- Крепко вы здесь чудите, до сих пор привыкнуть не могу. За что его? вроде душегубством не увлекался.

- Нет, любезный Владимир Семёнович, у нас без успокоительных заблуждений: не насильничал, кишки никому не выпустил – милости просим к нашему райскому шалашу. Чёрт с ним! раз здесь, значит, заслужил. Эй, под столом, давай посудину.   

Поставив тарелку ближе к Семёновичу, указал пальцем на дно: смотри. Тарелка погнала ролик, где с довольной рожей должностное лицо берёт взятку.

- Видишь, никто из моих ему в ухо соблазняющих слов не шепчет, не подталкивает. – Картинка исчезла. - Это запись прошла, смотрим в режиме реального времени. Опа, маски-шоу ручки ему крутят, он скулит: бе-е-е-ес попутал. Врёт сукин сын! решение единолично принимал. – Сипатый медленно отвалился на спинку стула, пустив клуб дыма, с мстительным наслаждением хозяина положения сказал, - Подобные клеветники у меня отдельной строкой идут, ежели их угораздит в наши вавилоны попасть. Самодеятельность, очерняющая моё ведомство, у нас всем коллективом жуть как не приветствуется.

Владимир резко вернулся к началу разговора.

 - Мне кажется, любовь до последнего вздоха, до беспамятства, ты не осуждаешь. Ты злишься, что не можешь понять её, поступков людей под её рукой.

Сипатый поперхнулся дымом.

-  Я же говорил, что все поэты чокнутые, - прокашлял он, указывая на него рукой и кивнув головой в сторону Есенина. – Вон, прилип к окну, страдает. А чего понимать? Любовь, она, дурман, яд, эгоистка, себя лишь помнит. Не было бы её, Светка – бух в воду; Туманов бы дёрнулся, да опомнившись, детишек в охапку, только б подвыл: «Пропала наша мама – камни там, пороги один за другим».

- Удобнее устроив гитару, Семёнович с лёгкой усмешкой  проговорил под звуки струн от спустившегося по ним вниз пальца,
- Пра-кти-чный ты че-ло-век, - струны смолкли под его ладонью, словно оторопев, зная последующие слова, - и ты прав.

Самокрутка шлёпнулась на стол, брызнув искрами.

- Не насмехаешься? я в наших разговорах заказал себе ваши мысли читать, - серьёзно спросил Сипатый.

-  Нет, но, извечное но…

- Какое ещё но? – торопливо перебил его Сипатый с еле заметной тенью надежды и радости.

- Паскудно, конечно, прибегать к арифметике в подобных трагических случаях, но любовь не дура и не эгоистка. Она посчитала: есть шанс, надежда её спасти – «+»; погибни только он, горький, и всё же «+» - дети при матери, память о муже, отце, как вечный огонь на могиле героя. И всё заключающий в себе плюс – дети останутся не одни ни на таёжном берегу, ни в жизни. Было бы иначе, любовь не толкнула бы его с берега, удержала.

- Глаза Сипатого забегали; он явно в уме что-то взвешивал, прикидывал, заметно досадуя, не зная, как перетянуть важную для него чашку вниз. Из-за этого, боясь, вдруг Володя не сможет помочь ему, волнуясь, он спросил, - Светка, почему, Светка была уверена, так радостно закричала? она же мать.

-  Светка… о чём она могла подумать? не знаю… ошеломление, краткий полёт падения… вода… ни о чём! одна уверенность Любви: он спасёт! – Погладив гитару, как бы, извиняясь за то, что скажет, посмотрел Сипатому в глаза, - Извини, я ничего не знаю, никто не знает, не имеет права судить. Как судить мужа, здоровяка, сто лет ему жить, отдающего сердце жене, жене, которая и без возможности последствий сложнейшей операции, при своём здоровье может и немного прожить, оставляя детей сиротами? Уж здравый в уме человек, без сантиментов, как мы сейчас, взяв в расчёт арифметику, сказал бы, - Дурак, о детях бы подумал! она и с твоим сердцем неважный жилец.

- И куда ты меня привёл? к чему?

- Ты бы отдал? ты бы прыгнул?

- Прочти мои мысли, разрешаю.

- Прочитал, верю.

- А мои сомнения? – они остались; мой крик: «Но почему бы я прыгнул? сделал? - я не знаю!»?

- Поверь, иногда важнее сделать и потом мучиться сомнениями, искать ответ, чем не сделать ничего, не подвергая сомнению правильность выбора.

- Ты не всё сказал. Говори, я не обижусь.



Есенин с грустью смотрел в пыльное кривое оконце, неряшливо затянутое паутиной, на галечную косу, где ветер игрался волосами Светланы. Казалось бы, разговор должен был захватить и его, он даже иногда пытался преодолеть притяжение мрачной картины, но отчаяние свершившегося равнодушно шептало: «Какой толк в спорах, доказательствах? – они мертвы. Погибла любовь, жизнь, редко кому выдававшаяся. Не учёные, не художники, не артисты, а они: Туманов и Светка истинные гении. Она, засыпанная Богом талантами, ни одного не уронила, не растеряла, щедро дарила, отдавала семье, своим ученикам, каждому кто готов был принять, нуждался в них. Она не обманула надежд Бога - она поняла гениальность своего мужа: только он, один во всём мире, мог так любить свою Светку. - Не поворачивая головы, Сергей сказал Владимиру, - Он никогда не слышал этой песни, твоей песни. Я знаю, она не даст ответа…

- Ошибаешься, ошибаешься друг, Серёжа, знаю! Она мука моя, она страшнее для меня, чем пытки совестью для самого мирового злодея. Тогда, лишь замер последний аккорд, я понял, - Глупец, ты считал наказаньем этот грязный подвал, свалку негодяев рода человеческого. Усомнившись в замысле Бога, ты, - о, как я ненавижу себя за свою глупость, гордыню! - ты тем самым отказался от Любви. Да, да, да, он-то понял: самый тщедушный, самый больной человек, калека, даже со слабым огоньком любви в сердце,  пройдёт там, где полягут легионы здоровяков. – Он возбуждённо засуетился, торопливо пыхнул найденным окурком самокрутки, выдав струю дыма, точно выпустил на свободу ухваченную мысль, не дающую покоя. – Люди, понимаете, люди они же думали, искали, поднимались, как по лестнице вверх в тёмном колодце, с надеждой увидеть свет истины. Появлялись мессии то здесь, то там, за ним шли, верили, но со временем понимали, что их идеи не солнце откровения, а всего лишь ступенька, свечечка во мраке пути или тупик. – Выплюнув окурок, обжёгший угол губ, он с досадой треснул по столу. – Бараны! вот, как я, - он постучал по лбу кулаком, - когда Бог, заплатив страшную цену, дал им истину – они не поняли, не поверили. Конечно, где уж поверить, то не золотой, на зуб не возьмёшь, не узнаешь – настоящая монета или надувательство. А делов-то всего: люби! Но ничего, не все оказались идиотами, и их вера неугасимыми огоньками, зажигая новые, уже не одно тысячелетие освещает единственно верный путь.

- Основательно ты здесь прозрел, - задумчиво произнёс Семёнович, - что же тебя, извини, на волю не отпускают?

- Сипатый захохотал, - У нас сплошь трудовые будни, по причине чего амнистии исключаются, а УДО я принципиально не принимаю – наворочал – сиди.

- Уважаю, если мужик сам себе судья без поблажек.

- Спасибо, дааа, - он завозил пальцем по столу, - может, не поверишь, прикипел ни прикипел, а…, короче, понравилось мне, как люди малейшее дело оформляют: проекты, отчёты, циркуляры, диаграммы, графики, собрания, планёрки, статистика и завёл я у себя...

- Владимир Семёнович от удивления пфкнул смехом, - Тебя обаял сюрреализм устройства бюрократического делопроизводства? – Став серьёзным, он напомнил, - Не тайна, этого демона на Земле ещё никто на лопатки не положил.

- Сипатый махнул рукой, - Знаю, коллеги-подчинённые меня отговаривали, дескать, задавят бумаги, утопят; липовые показатели гнать начнём, силён демонюга.  Ничего, справляемся. Понимаешь, есть в нём загадочная романтика, неуловимый шарм. Сердце замирает, наблюдая работу отлаженного тобой сложнейшего механизма. Представь: курьеры – вжик! туда-сюда – бумага точно в срок!; «Ремингтоны»: «Тук-тук-тук, та-та-та – получите, завизируйте, печать не забудьте!»; отдел «Учет и сортировка»: «Эту папочку сюда; этой литеру поменяем, на ярус ниже отправим;  нет, товарищ дорогой, хватит и листка, нечего бюрократию разводить, остальные бумаги в печь – пересмотра не будет». Персонал по лестницам с этажа на этаж точно ракеты, и всё по делу, никто бег на месте не изображает. Время к концу смены подлетело, на столе уже данные с небольшой, вероятность 100%, экстраполяцией; графики, диаграммы не на новомодных принтерах напечатаны – ручная работа! Бумага Верже, ватман «Гознак», цветная тушь, отмывка акварельными красками, каждая линия рейсфедером по линейке и лекалам, всё шрифтом «Рондо заказное». О, возьми одни карандаши простые – симфония! – настоящий «Кохинор», с ароматом, бронзовой попкой. Нет, брат, современная поддельная дрянь у меня не в ходу, не любим-с мы этого-с! Так-то милостивый государь.

- Боже, пропал Калабуховский дом! – с комичным ужасом воскликнул поэт, подкрепив иронию собственными строчками:


Известный чёрт с фамилией Черток
Агент из Рая – ночью, внеурочно
Отстукал в Рай: в Аду чёрт знает что, -
Что точно, - он не знает точно.


- Романтическая составляющая Сипатого выразила обиду цитатой из того же произведения, - Я не: «Мы – новое домоуправление нашего дома». -  Ипостась же делового, хваткого, железного управленца, парировала иронию словами из другого сочинения того же автора: «Гром пошёл по пеклу… - Вот чёрт налетел! И откуда такого достали?!», не без хвастливости прибавив, - Такие-с мы! у меня, пусть-ка бумажка отлежится, не скажешь. А Ваш стих, милейший, клевета на созидание светлого будущего.


Обида Сипатого была так, больше для игры, но она навела на полезную мысль. Немедленно, пользуясь своим всёпроникающим разумом, он подтолкнул поэта вернуться к разговору о песне (напрямую попросить, стеснялся), а заодно мягко отыгрался за Калабуховский дом и насмешку над своим детищем.


Владимир Семёнович хотел сказать одно, только успев, сообразить: его фокусы! спросил  совсем о другом:

- Мне давно интересно: ты в образе, сидишь передо мной, я тебя вижу; такая же история с херувимами-серафимами, Же-При, Примой. Почему Любовь не доступна глазу, не облечена в форму?

Своё маленькое торжество, отдадим ему должное, Сипатый оформил со своеобразным, без пошлых штампов, вкусом. Из-под стола вынырнул хромой, но чрезвычайно проворный, Талейран и накинул на патрона ткань подобную чёрному флёру с запутавшимися в нём полосами бледного тумана. Сипатого облег смокинг и прочие буржуазные шмотки; драный стул обернулся огромным кожаным креслом; его край стола (так же составляющая мести), исколотый ножами, в пятнах от «Завтрака туриста» до португальского портвейна Sandeman, с лунками от непотушенных окурков сменился роскошной ореховой столешницей; в левую руку (по его мнению, левша выглядит импозантней) опустилась эмалированная кружка (он любил гротекс), благоухающая вином «Золотая осень» подмосковного винзавода, в правую погарская сигара. На голову с взлохмаченными волосами вёрткий грешник водрузил узбекскую тюбетейку. Чиркнув спичкой, он подпалил сигару и, ловко стибрив со стола кусок сала, нырнул на место.


- Семёнович непроизвольно, акапелла, пропел:

И канатчиковы власти
колют нам второй укол         


растерянно присовокупив, - не глядя ли на субъекта, подобного тебе, Антону Павловичу пришла на ум знаменитая фраза?

Сипатый менторским тоном, строго, произнёс, - Господин Чехов – душа! однако я на его месте кое-что круто поправил бы в сочинениях. – Отхлебнув вина и пыхнув сигарой, он с высокомерием признанного критика пояснил – Есть у него  явственные промашки.


- У Чехова? промашки? – нарочно подзадорил Владимир смокингиста в тюбетейке.

- Ааа, интересно стало, ещё бы, я вам не размякшие от поклонения читатели или кровожадные критики злобные от задавленного писка совести: «Сам-то и рассказа в две строчки сочинить не можешь». – Прикончив кружку, продолжил, - Возьмём «Скучную историю», в целом захватывающая вещь, а как бы она ещё больше заблистала, добавь он брутальности профессору. Соглашусь, болезнь, возрастная раздражительность придали ему прямолинейности, но заставь его автор чаще действовать без сантиментов, вышла бы невообразимо взрывная вещь.

Владимир хотел вставить, - Тогда бы это был не Чехов. – Однако под столом его опередили, услужливо пропев:

Не перебивай меня, не перебивай,
Я сегодня как железо,
Не перебивай меня, не перебивай,
Это просто бесполезно.

(Сипатый одобрительно пнул ногой расторопного услужника.)

Профессор умница, доброе сердце, только добавь он к доброте  откровенность кулака, его страдальческая фраза: «Ну, почему все на мне ездят?!» не повисала бы в голове у него жалостливым вопросом к судьбе. Вот как надо было  со всей братией управляться: девицу под опёкой, финтившую папины деньги, выпороть, задрав юбку, и учиться, работать заставить; мать с дочерью гонять, точно вшивых по бане, чтобы ни гу-гу!; этому мордатому снобу-жениху, бездельнику туманного происхождения, по роже через каждое слово – ишь, нацелился на приданное; карьеристу-медику, лезущему к учёной степени, тоже в рыло – его, конечно, не исправишь, а удовлетворение и герой и читатель получили бы. А друзья, пусть коряво, сочувствующие, разве можно так с ними? Переборол бы себя, усадил за стол, да и предавались бы бесшабашной гульбе, блудниц бы весёлых, порядочных позвали – смертушка-то не за горами. О, чуть не забыл хавлявщика, повадившегося у  девицы её вино крымское хлестать и сыр на дармовщинку трескать. Говоришь, друг-филолог? Ха, кореша так не поступают! Профессор труженик! мирового уровня человек, каждою копейку трудом имел, а терпел его. Взял бы за барки, тряхнул и поставил реалии ребром: «Ты, каналья, или женись или вали за бугор, а так жрать, пить – не свадебный генерал». Нет, мало, в нюню обязательно въехать надо. Профессора довёл до закипания так, что залитый чужой желчью, он вскочил и закричал: «Замолчите, наконец! Что вы сидите тут, как две жабы, и отравляете воздух своими дыханиями? Довольно!».

Тёртый калач дипломат, казалось, дал осечку, подзвягнув во мраке подстолья, - Да! Довольно! – отнюдь, желание выслужиться и польстить не убило в нём талант просчитывать события на несколько ходов в перёд. Он держал в голове побудившее Сипатого предстать в столь торжественных одеждах и выжидал  момента вернуть распалившегося критика и знатока литературы в исходную точку, выказав себя тем самым ревностным слугой гражданина начальника. Правда, был риск в некорректном прочтении призыва: «Довольно!», возможно, принятого, как наглое обращение: «Ты  задолбал тут всех своей дилетантской дичью!». Нестрашно, наказали бы его по тамошним меркам не ахти: отослали бы поработать рулоном туалетной бумаги в палате изнуряемых диареей, но, согласитесь, содержание риска для княжеской особы малоприятное.

Следом за застывшей рукой с сигарой закаменел в гневе весь Сипатый. Загляни кто в его глаза, обмер бы от страха, прочитав неминуемую расправу. Владимир Семёнович поддержал ход ушлого князя:

- И то верно, далековато тебя увели редакторские фантазии. Ты же не для литературного диспута смокинг с тюбетейкой нацепил?

Сипатый расстроено махнул руками; вернулись прежние одежды; стол, сожалея, скрипнув ногами, расстался с ореховым новоделом; кресло заартачилось, притопив хозяина в подушках, щёлкнуло по заднице пружиной, проворчав: «Брось кобениться, посиди человеком, а не чучелом замызганным на кособокой деревяшке». Кресло принадлежало к миру неодушевлённому, оно чихало на звания и чины, отчего говорило конкретно и по существу. Противиться он не стал, затянув ноги на благородную кожу, сел в позе Алёнушки, тоскующей по братцу Иванушке. Прежде, чем объяснить свой маскарад, Сипатый пожалился:

- Вишь, времена-то настали, нету тута вам никакого уважения, всяк одёргивает, да шпыняет. Работаешь, здоровье кладёшь, а чуть замечтался, уже шикают, попрекают. Куда мир катится? - Для подтверждения его униженного положения сигара обернулась плоским окурком, раздавленным небрежной ногой на платформе неизвестного полустанка.

- Семёнович успокоил, - Брось, ты же не Пьерро плаксивый, все тебя уважают, ценят, понимают, что только тебе можно было доверить непомерно каторжный труд. На, хлебни ещё кваску и скажи: согласен я.

К его губам направилась эмалированная кружка, с заляпанного пальцами бока которой слиняли жёлтые пуховички цыплят, уступив место фразе восхищения из молодёжного сленга: «Ты круче, чем варёные яйца!». С трогательной заботой, не стукая по зубам, аккуратно отправила яблочное вино в горло страдальца. Кресло закачалось, заколыхалось, с ласковой нежностью пропев:


Мы пьём, веселимся, а ты нелюдим,
Сидишь, как невольник, в затворе.
И чаркой и трубкой тебя наградим,
Когда нам поведаешь горе.
   

Сипатый резко сбросил ноги на пол, навалился на стол грудью.

- Не для диспута нарядился, не для диспута, хотел тебя красиво уесть тем, до чего ты сам умом не дошёл. Эх, Володя, ты давно  ответил в песне на свой вопрос: «и растворилась в воздухе до срока». Растворилась, понимаешь? Ей не надо являться, нашёптывать, спорить, кричать – ты вдохнул – она вошла, если ты живой, а не живой труп, не лягушка холодная. Всё. Какие образы?

На стол, не являя образа (а, может это Любовь?), шлёпнулось что-то невидимое; голова Сипатого мотнулась синхронно со звуком,  мокрым, прямо-таки липким, пощёчины, отвешенной так же невидимой рукой. Пролетавший над столом комар, едва успев  пискнуть: «Конвенцию нарушаешь!» исчез под плотоядный всхлип. Хозяин подвала со злобой потребовал:

- Оконтурься немедленно, всё одно определю, гадина. По мордасам съездила – ерунда, а за комара я тебя по судам затаскаю! – оттенил он серьёзность намерений угрозой, перенятой у людей, последствия анонимности и поглощения насекомого, находящегося под охраной статуса гостя.

На столе, в ареоле изумрудного сияния, возникла здоровенная лягушка. Глаза её от распирающего возмущения стояли торчком, чище, чем у рака. Выплюнув комара, сопроводив его освобождение чистосердечным извинением, - Не держи зла, братишка, сгоряча слизнула! отпустила, честно, не из-за страха, - она прыгнула на свободный стул, оборотившись ооочень соблазнительной красавицей.

- Сипатый подался вперёд, сипло просипев, -  Василиса, тыыыы…, - голос его поехал вместе с бровями, выдавленными вверх округлившимися глазами.


Наряд Василисы в стиле а-ля рюс, вместо привычного классического сарафана с каменьями и кокошника, опрокинул, выражаясь по-киношному, выдержку зрителя, закалённого голой правдой жизни. Одежды её не струились свободным покровом по телу, рукам и ногам, они были словно листья набросаны по ним рукой безумно талантливого мастера, стремящегося показать очарование и ню, и рюс.


- Ааа, - под слезу запричитала она, - о любви рассуждаете, песни сочиняете, а самим лишь Василис Прекрасных подавай. Что и под лягушачьей кожей, может быть, бьётся пылкое сердце, вы и не подумаете. Конечно, перед Прекрасной дорожкой ковровой стелитесь, на Премудрую, ежели  у неё ноги кривые, не взглянете, обсмеёте – вот она ваша сущность однобокая. Один Серёжа пожалел, красиво о нас написал – читаю – плачу.

- Ну, ну, я не нарочно, устоявшееся словосочетание, - еле оторвав взгляд от умопомрачительных коленок, медленно подбирая слова, Сипатый открестился от факта хладнокровности земноводных и, восстановив способность хоть что-то соображать, с натужным интересом спросил, - Как там вас поэт деревни расписал?

- Василиса в мгновение ока расцвела, напевно прочитав:         


Золотою лягушкой луна
Распласталась на тихой воде.
Словно яблонный цвет…


Мужчины проявили такт, не воспользовавшись моментом попенять девице, что сравнение с яблонным цветом принадлежит  разливу седины в бороде у отца поэта. Оценив тонкость их поведения, она нежно приложилась к щеке Сипатого. Он, не менее нежно, погладил её руку.

-  Тут, Василисушка, вишь, дело-то какое, беда, ребята на берег выбрались, да сильно побитые водой и камнями умерли. Вон, лежат на косе, только ветер волосами Светушки, точно косынкой, прощально помахивает. А любили, ух, как любили!

- Мать-Природа, жалость-то какая, - закапала слезой Василиса.

- Жалость… у них детки остались.

- Ой!

- Стоп! – он треснул кулаком по столу, - не обижайся, мы уже нервов здесь до тебя натрепали.

- Одно скажи: в тайге, сиротами остались?

-  Нет, родственники рядом. – Отсекая последующие вопросы, Сипатый скороговоркой спросил, - Что за нужда к нам занесла?

Василиса при своём приятном телосложении и сказочно восхитительном лице была достаточно и премудрая. - Зачем мужиков напрягать, коли прямо сказано: «Тошно ворошить, что уже без тебя говорено» - скумекала она, с некоторым расстройством поделившись причиной:

 – Ой, милой, который день без чая своего, самовар прохудился. Я к Федюшке домой - нетути; в сарай его – и там пусто; Лизавету кликала – тишина. Ну, думаю, неприятность у него, опять что-нибудь у Сипочки (слащавость не слащавость, а приятно, улыбнулся хмурый Сипачка) с потолка упало. – Она потупила глазки, в смущении поглаживая косу. – Не таюсь, можно б было, к кому захочешь, на чай ходить, здесь ли не хлебосольный народ? да, ох, грешна, быть мне в засуху без увлажняющего крема, загорелась любопытством - мочи нет. Стыдобушкаааа…  впёрлась без приглашения…   хозяину по щеке, комара слизнула. Ой, при гостях…

Полыхнув зелёным огнём, Василиса исчезла.


На столе организовалась четверть самогона, мутного, беспощадного по крепости; повинуясь желанию хозяина,  наполнила стаканы. Сипатый печально вздохнул:

- Ладно, рассуждаем умно, а там, на косе ребята лежат. Давайте, помянём.

Сергей к столу не подошёл, чуть повернувшись, кося глазом в оконце, протянул руку, в которую аккуратно вошёл стакан. Он, как положено, прежде чем его опрокинуть, хотел не по ритуалу, от души сказать, да вдруг почувствовал, что тоска его словно оплывать стала. Махнув разом стакан, сунулся головой в проём.          
 
В какое-то мгновение ему показалось, что её рука чуть двинулась… - Нет, это колыхание нагретого солнцем воздуха играет с моей надеждой, - отвернувшись от окошка, печально подумал он. – Но наперекор разуму снова приник к стеклу. Лохмотья паутины лезли в глаза, казалось, нарочно шли волной, подражая мареву над долиной реки. В носу засвербело от пыли. Величайший поэт России чихнул. Прах тысячелетий, радостно охнув: меняю прописку! шарахнулся во все направления. Есенин, проморгавшись, плюнул на стекло, торопливо провертел донышком кулака лунку в плёнке грязи. – Стой, стой, рука лежала немного не так! - тукнуло и замерло его сердце. – Он резко повернулся к товарищам по культурной программе. Однако… Шух! Пух! Бах! откуда-то сбоку стремительно влетела Айседора в красном платье и алым флагом в руках. Стукнув Есенина древком по плечу, она захохотала.

- А, культбригада в подполье водку лакает!

- По какому праву? - взбугрился над столом Сипатый.

- Пошёл к чёрту! – махнула она флагом перед его крючковатым носом, сизо-красным от побочных влияний облагораживающего мероприятия.

Обычно, Сипатый, плотно знакомый с фурией Есенина, одёргивал своё возмущение её бесцеремонными вторжениями, иронизируя над собой: «Ты, безумец, собираешься покачать ей права?». И, частенько посланный за любой вопрос с малейшим оттенком недовольства, лишь разливая по лицу сладкую улыбочку, хихикал: «Спасибочко, недалече идти». - Но сегодня законный хозяин вскипел не шутя. 

Впрочем, бесшабашная подруга поэта ничего не заметила. Пронёсшись необузданной страстью вокруг стола, на ходу махнув рукой по струнам гитары задумчивого Владимира Семёновича, упала спиной на грудь мужа. Запрокинув голову на его плечо, она голосом, дрожащим от рвущихся из горла эмоций, выплеснула восторг:

- Это надо было видеть! Мы пили кубинский ром. А, я же совсем забыла сказать,  летала к борцам за свободу Латинской Америки. О, амиго! – это вам не чопорные джентльмены или скучнейшие немецкие Herrы, ух мы жгли в танцах! Слышал бы, слышал бы ты, как грянули мы «Интернационал» - погромче, чем тогда в Берлине, в эмигрантской кафешке! Там были все наши… а, чего перечислять, ты же знаешь, Серёжа! Из калашниковых палили - звенит в ушах до сих пор.

- Сипатый, озлобленный на Верхнее руководство из-за трагедии на реке, с ехидной злобой заметил, - Чё-то я разницы мало вижу здесь  и там (скосил глаз на потолок): ром, автоматы, пьяные дебоши…

- Дункан издевательски захохотала, - Сеньор, читайте классику! Один рыцарь, не то, что разницы не видел, всего лишь неудачно пошутил, а загремел, хлеще какого-нибудь камергера, пнутого революцией из Петербурга в Париж, только дворником. Аналогии не находите?

Серёжа не ответил. Сипатый молчал, точно не слышал ядовитого сравнения. Одна тоска стояла в его глазах. Через взвинченное состояние к дерзкой подруге поэта пробился голос разума, - Присмотрись, мужики явно не в духе. Ты давно видела печаль в их глазах? Не становись причиной скандала. – Айседора резко отпрянув, повернулась к  мужу. Но, ещё окончательно не отпущенная бередящими впечатлениями встречи с бородатыми барбудос и другими несгибаемыми борцами за свободу, шутливо спросила:

- Домового ли хоронят, ведьму замуж выдают? 

Организация души поэта вещь сложная и малоисследованная. Очень трудно предположить, что взбесило озорного московского гуляку: то ли пушкинские строки, пронизанные безысходностью, навеянной Александру Сергеевичу сумасшедшими вихрями вьюги, то ли неверная тональность заданного вопроса, только резко схватив за ворот огненного платья  подругу, ткнув головой в оконце, он злобно прошипел, - Смотри. – Безусловно, женское любопытство взяло верх над психом от столь насильственного действия. Айседора, приникнув к стеклянной лунке, поводя головой, присмотрелась, что там происходит посреди пейзажа таёжной реки. Но вот гибкий стан танцовщицы замер. Очень медленно она выпрямилась и, точь-в-точь, как её он, пихнула певца деревни головой в раму окошка. Налившись злобой, Айседора медленно проговорила, - Сволочи, подглядываете и завидуете? Может вас так же по мордасам? – Сипатый кинулся к стене и треснул кулаком по (гастарбайтеры, что ли залипуху делали?) корявой штукатурке. Через возникшее венецианское окно не менее пыльное и  грязное открылась, казалось, не мыслимая, невозможная картина: Светка трепала за плечи Туманова, рыдая, припадала к нему, приподнявшись, стоя на коленях, хлестала по щекам.

Сверху послышался пронизанный веселием крик:

- Чего гремишь? опять ремонт затеял? Не вздумай, на ночь глядя,  перфоратором долбить!

- Пошли вы к лешему! – так же весело улетело к закопчённому своду.

- Хамишь, парниша! – присоединился другой голос под крепкий притоп ногой.

Следом за цитатой на голову Сипатого прилетел приличный шмат аляповатой лепнины в стиле барокко. Не досадую на случившийся ударный казус, он, тем не менее, выразил обиду:

- Колька, Ильюха, не по-товарищески, могли бы сказать.

- Ага, скажешь, видели, только лохмотья красные мелькнули, Айседуська к вам верхом на хоругви нырнула - такую переори!

С потолка закапала алебастровая крошка, сигнализируя о  готовности к старту новой порции пошлых завитушек. Так как, никто из присутствующих в шахте не работал не до, не после, плюс превалирующее над всем остальным ошеломление, то микротектонические процессы, предваряющие обрушение кровли, к вниманию не принял. Напрасно – пригодилось бы – новый кус безвкусицы,  обретя свободу, шандарахнул по маковке Сипатого. Культбригада и примкнувшая к ней Айседора, подхватив потерпевшего пошатнувшегося здоровьем, усадили его в кресло. Там, за пыльным, засиженным мухами трёхстворчатым окном, счастливый поворот не оставлял сомнений, отзывался звенящей радостью в сердце каждого, а здесь, какая феличита не случись, официальное лицо, не районного вам масштаба! страдало, пробуждая в гостях составляющие гуманизма: ласку, внимание и соучастие.

Наверху послышались крики:
- Стой! Куда! Вяжи его! Ну, хмырь, ишь наладился, чуть что, где ему палёным запахнет, повадку взял в райских кущах ныкаться!

- Сипатый криво-радостно-злобно ухмыльнулся, - Не ушёл стервец!

- Послышался гогот, - Аська, ты случайно калаш с вечера дружбы не прихватила? - расстрелять бы контру пронырливую.

- Контра, нагло пропев, - Расстреливать два раза, уставы не велят, - проапеллировала к засмеявшемуся Владимиру Семёновичу, - так ведь, товарищ Высоцкий?

Товарищ засмеялся, но ответить не успел. Хозяин и (а, уже налилась!) он же обладатель шишки, похожей на гидролакколит среди  якутских лугов, похлопав его по руке, попросил сладеньким голоском Иудушки, - Рябятушки любезные, щас с гостями званными попращеваюсь, и давайте Федюшку сюды.

- Не надо, не надо прощаться – гости не пожалеют! Разыграли мы тебя – Федька подговорил. – В голосах чуть прорезалась печаль, - По важному делу он. 


Нет, так я совсем запутаю мою и так путаную писанину. Надо рассказать кто он Федюшка и всё произошедшее с ним. Заодно вскользь обозначу некоторые небесные порядки.


Была жизнь Федьки не длинная не короткая, да пустая и бестолковая. Мастеровым уродился, сообразительным, да думами мелким, с глоткой до винца охочей. Ни жены, ни детишек, хоть побочных, у него не было. Что ни заработает – уйдёт водой талой, пропьёт – сладко живёт. Грянула Революция. Добра беспризорного валом! – не зевай. Федька, он, и не зевает - тащит, продаёт. За дармовщиной и стаканом дар божий забыл. Собственно, зачем, мысль держит, пилкой вжикать, напильником шоркать, молотком стучать, коли можно экспроприировать и товар в деньги или водку преобразовать? Да в смутные времена не один какой-нибудь Федька головой подобным образом соображал, проявились люди, забирающиеся умом повыше -  грабь награбленное. Ну, и случись, прищучили его два матроса-анархиста, – Стой, контра, сдай мешок кровопролитным защитникам революции! – Он, как тот таракан, на хода. А что обобрать кого или к мене выгодной одной стороне принудить, куда как легче, ежели при тебе винтовка на плече и бомбы на поясе, дело известное. Побежал? ладно, получи считалочку на выбывание: раз бабах, два бабах – Федька наш на небесах!


Препроводили, значит, его с этого на тот свет, оставили прямо-таки на припаршивейшем по виду и площади облачке и забыли. День сидит, другой, третий – никто не является, не призывает. Поначалу, как бы туман вкруг него был, ничего дальше руки вытянутой не видно. На четвёртый день прояснилось. Огляделся, видит: подобных ему Робинзонов, что шелухи от семечек на базаре, по облачкам насыпано. Хотя народ по обличью и одеждам самый разный, но подсказывает Федьке чуйка, как один все россияне. Ближние ещё ничего, обычного вида, к дальним присмотрелся, ахнул, - Дери вас коза, этак сто лет назад одевались! - От жуткой догадки: век очереди ждут! потемнело в глазах. Он, было, дёрнулся возроптать, - Сколько на клочке тумана сидеть? Это на земле хорошо -  третий день, девятый, сороковой – можно ходить преставившегося поминать, на халявку выпивать и закусывать! - да вовремя спохватился. -  Здесь, не там за водку горланить на площади: долой! – мигом укоротят. - Неуёмная пронырливость характера, поборов здравый смысл, подначила, - Оно, конечно, одному, возьмись бузить, гриву намылят. Ты общий бунт раздуй. Разгорится, не до зачинщика будет, глядишь, и -  прошмыгнёшь. - После бредового плана, не учитывающего неземную реальность, внутри мятежного Федьки образовалась тревожащая тишина и предчувствие взбучки за крамолу.               

 Перед ним организовался ангел. Через сердитость на его лице била откровенная радость, как у ребёнка, получившего долгожданный подарок. Нагнав суровости в глаза, он строго сказал:

-  Самый умный здесь? Видишь, никто не ропщет, и ты своего черёда смиренно жди.

- Федька, ожидавший за еретический всплеск гордыни, гром и молнии на свою душу, приободрился и, мол, не лыком шиты – свои права  знаем, ответил возмущением, - Что за порядки? Меня третий день как стрельнули, а я всё в вашем карантине томлюсь в неизвестности.

- Ангел мстительно засмеялся, - Третий день, ха-ха-ха! Посмотрим на твой кислый лик, когда на третий век перевалит!

Гонор Федьки улетучился, - Третий век! – задрожав, прошептала его душа. – Скажи такое сахалинским сидельцам, они себя за вольных людей посчитают. – Федька плаксиво, с испуга льстя,  спросил:

- Виноват, Вы, Ваше высокоблагородие, кто будете?

- Ангел хохотнув, - Ну, прохвост! – представился, - Твой ангел хранитель. - Снова хохотнув, добавил, -  Бывший. Пока без подопечного, за тобой приглядываю.

- Фёдор, недобро прищурившись, подступил к своему бывшему, - Вот и свиделись! Что ж ты, крылатый оберег, тяп-ляп меня хранил, с кривой дорожки не свёл? Чему радуешься? или я жизнью своей до деяний святых отцов поднялся?

Перст небесного труженика упёрся ему в лоб.

- Дурака тащи не тащи, а в рай и на верёвке не затянешь. Скажи спасибо, что душегубом не стал или последним мерзавцем. Сколько я по тебе слёз пролил, крыл изломал – тебе, подлецу, не представить. Тебе бог руки золотые дал, голову смышленую, а ты как ими распорядился? 

- Ежели не стал, то кого рожна меня маринуют?

- Ангел усмехнулся, - Не секрет, куда торопишься?

Федька от нелепого вопроса развёл руки.

- Знамо дело – в рай. Грехов на мне страшных нет; смута пошла, не отпираюсь, подбирал чужое, но без душегубства. Чист я.

- С жалостью посмотрев на него, ангел грустно прочитал несколько строчек из появившейся в руках потрёпанной книжки:


А вы на земле проживёте,
Как черви слепые живут:
Ни сказок про вас не расскажут,
Ни песен про вас не споют.


- Федька, раскусив намёк на свою серую жизнь, язвительно спросил, - По-твоему, потроши я людишек на манер Кудеяра, обо мне бы и запели и заговорили?

Хранитель-наставник чувствительно чиркнул маховыми перьями крыла по губам заносчивого упрямца.

- Нишкни, пустая голова! Ты соображаешь, что каждую секунду твоя судьба решается? - мысли, поступки по малой крупинке на весы кладутся. Или думаешь, как в суде на земле, не нашли, не докопались – дело шито-крыто, скучай по мне казённый дом?

Федька в изумлении открыл рот.

- Идёт? а, как же, говорил: сидеть мне не пересидеть? – Он вопрошающе протянул к нему руки, - Чего судить да рядить? Жизнь-то моя простая, что аршин сукно мерить – все деления на виду.

- Простая, - передразнил, ангел, - только у ваших аршинов, он повёл рукой по сидельцам, ничего не разобрать, точно пальцем по пыльной доске провели. Прости, господи, про вас сказано: ни богу свечка, ни бесу кочерга. Тебя взять, вроде тяжких прегрешений нет, а и хорошего не рассмотреть.

- Федька робко напомнил, - На все руки мастер был.

- Был, и ушёл. Кому ты умение своё передал? сыну? Нет у тебя ни жены, ни детей. Может сироту взял, научил, к делу приставил?

- Я не жадничал, лишнюю копейку не драл.

- Верно. Правда, матери, сестре помогать забывал.

- Нешто я из жадности, из-за неуважения? думал, да забывал в суете.

- Какая польза от благой думы, коли она в руку другого и коркой хлеба не легла?

- Фёдька упал задом на облачко и, обхватив голову руками, заскулил под слезу, - Пропала моя душенька. – Резко вскочив,  замахал руками, затопал по туманной тверди. – Так не честно, не честно! - закричал он. – Одним дорога прямая, ясная; грехов, так, по страстям человеческим, не тянут камнем на шее. Мне же, например, несуразица путаная. Дали дар, и тот не впрок. Получается, Федька прямо в пелёнках решил жизнь свою кое-как прожить или его таким задумали, и он своей судьбе не хозяин.

Ангел похлопал крылом его по плечу.

- Знакомая песня. Самое главное, ваш брат поёт её, точно, с одного нотного листа. И ведь, кажется, верно поют - воочию несправедливость налицо… только об одном забывают – о душе. Души-то, милок, всем чистые от рождения даются, и испытания ложатся именно на неё. Кстати, ты рай как себе представляешь, держишь в уме?

- Как обещали, так и представляю: вечная вечность блаженства.

- Ангел затрясся от смеха, - Ой, уморил!

- А то! не сам придумал.

- Значит, тернистые дороги, испытания горем и славой, лишь для одной цели, чтобы праведный имярек бесконечно вкушал заслуженный плод?

- Ну, уж не за тем, чтобы опять по дворам ходить и блажить:  «Лужу, паяю, самовары починяю!».   

- Хранитель приник к уху бывшего подопечного и доверительно, тебе - как родному, предостерёг, - Не заносись, место прописки и твоя будущая профессиональная деятельность, не от нас зависит. - Сдавленно вздохнув, признался, - Имеются у нас любители чаёк погонять под уютное посвистывание самоварчика.

- Федька заплакал, - Разобрались; перетянули грешки; начались в наказание муки души моей.

Ангел принялся ходить туда-сюда, взмахивая крылами, всплёскивая руками, удивляясь и сокрушаясь одновременно:

- Не могу, не могу привыкнуть! Тысячи лет одна и та же сцена. – Он остановился и, повернувшись к нему, хлопнул в отчаянии себя ладонями по ляжкам. – Ты задумайся хоть раз в жизни, голова  твоя лужёная: зачем сотворён этот огромный, сложнейший, бескрайний мир? Неужели, создатель сотворил Землю, насадил на  неё людей и стал посылать им испытание лишь для того, чтобы потом поделить  их по заслугам на плохих и хороших?



- Бедный Федька, придавленный мыслью: доигрался? – шиш тебе, а не рай! ища зацепку за спасение, обратился к истокам своего формального отношения к вопросам устройства и цели сотворения мироздания. - Ага, - жалостливо зашмыгал он носом, - задумаешься, если помню, раз молитву выучил, но пересказал с ошибкой, - он, очевидно от возбуждённых фантомных болей, поскрёб ягодицу, - тятька так взгрел на лавке, что я не о божьем промысле потом думал, а как мне строчки зазубрить.

- Помню, не врёшь. Признаюсь, поротому, да нуждой придавленному человеку не до божественной космогонии. Пастыри тоже не Канты. Взять вашего сельского, сказать: батюшку, язык не поворачивается, попа, вот кого на лавке я бы  растянул. Блюститель морали! куда, в святцы или в стакан чаще заглядывал, и не разберёшь. Чего глаза пучишь? ересь говорю? Не бойся, огненной стрелой меня не снесёт. У нас от проблем не открещиваются.

Глаза ангела полыхнули весёлым светом. Он хлопнул Федьку по груди.

- Пронесло! Скребли, скребли по сусекам твоей жизни, клали пылинки добра и зла на чаши, вровень вышло.

- Федька прохрипел, - Двести лет прошло? Вровень? Куда меня?

- Двести, не двести – восемьдесят будет. Привыкай, не на Земле. Прописка, конечно, туманная, но с перспективой на определение вполне положительной душой.

- Мне бы пояснее. Ум за разум заходит, страхом прошибает. Кем  существовать мне, где, как жить?


-  Я буду жить теперь по-новому,
Мы будем жить теперь по-новому,
А любо, любо Любе, а любо, любо Любе.
А любо, Люберцы мои.
Да.      


Эх, люблю эту группу! – закатив глаза, пропел и признался Ангел в симпатии к неведомому Федьке хору.

- Всё в Федьке обрушилось. Его придавила страшная, леденящая отчаянием мысль, - Я не убит, я в палате умалишённых! Ангел - не ангел - он тоже псих! Нацепил халат (спроворил у доктора), смастерил крылья (надо подушки проверить! он оттудова перьев натаскал) и куражится, бред богохульный несёт. Да нешто настоящий ангел, хотя, кто их видел (прости господи!), возьмётся святое писание извращать,  батюшку поносить? А группа возлюбленная – секта! Любке, лахудре люберецкой, поклоняются. - Он подобрался, напружинился, зорко следя за движениями ряженого умопомраченца. – Ладно, я рехнулся, на всё воля  божья! однако, табуретом по башке – ума мне не прибавит. - Здраво рассудил Федька, язвительно хихикнув, - Ишь, загнул, восемьдесят лет прошло.

Худшие предположения оправдались! Ангел, порывисто ухватив его за ворот, притянул к себе и  угрожающе прошипел:

- Хочешь, я об тебя разнесу весь гарнитур, из сочинения «Двенадцать стульев»?

Бедняга, увидев в каждом его зрачке шесть пляшущих стульев, если, так можно сказать о покойнике, помертвел. Ужас всем холодом мира заполнил его, поглотил, как коварный оползень в овраге поглощает одинокого путника, дохнув в уши: ты в лапах беса.


Позволю себе короткое мыслительное отступление, объясняющее новый поворот диалога.

Великая сила народные традиции. Они как игла,  держащая на себе стрелку компаса. Разрушь её - свалится стрелка – потеряешь ориентир, начнёшь шарить по замшелым стволам деревьев, кинешься к муравьиным кучам и прочим ненадёжным подсказкам на вопрос: где север? где юг? Ещё хуже, если с ошибочным убеждением: мне туда! попрёшь напролом. Но, даже заблукав, забурившись в дебри непролазные, есть шанс не сгинуть, выбраться к людям. Да, если дело касается просто компаса. Более того, допустим, какие-нибудь авангардисты от географии убедят мировую общественность переименовать Север на Юг или наоборот, то дров революционный оверкиль полюсов, конечно, сполна наломает. Картографы и прочие профессии, покоящиеся на азимутах и румбах, проклянут всех причастных к свержению древних идолов сторон света. Естественно, не обойдётся без жертв: несгибаемых консерваторов – врагов всего нового - кондрашка хватит; кто-то по привычке, не задаваясь вопросом: « почему эти птицы на север летят, если птицам положено только на юг?» проложит курс по старинке и сгинет за компанию с новыми  «Титаниками». Однако народ выстоит. У него на памяти, не сокрушение имён мнимых точек на глобусе - уничтожение государств, империй, богов и даже единственного прибежища интеллектуалов-политологов заводской слободы – пивного ларька. Ничего, привыкнет, только иногда, как раньше вспоминали старые деньги после реформ и зверских девальваций, к случаю станет говорить: «Помню, ещё Север Югом был…». А совокупность традиций -  стрелка совсем иного компаса, не линию С - Ю держит – она хранит линию собственного достоинства человека, осознания, что он один представляет целый народ и, сломись он перед силой супротивника, по нему единому, ущербному листику, будут судить о всём древе соплеменников.


 Ну, значит, Федька сдаёт все позиции надежд (где уж надеяться,  у самого нечистого под рукой!), сам себе: прощай моя душенька, онемевшими губами лепечет, и вдруг, как от лёгкой пробежки ветерка, в золе давно потухшего костра оживает затянутый пеплом уголёк, традиция воспрянула! Традиция не патетическая, не патриотическая, а самая бытовая, правда, праздничная – забава на престольные праздники – кулачные бои, «стенка на стенку». Сначала тихохонько, далее громче да задиристее зазвучал в Федьке её голос:

- Ладно, пропащее наше дело, скомкали единственно даденную жизнь, но чтобы мы, волгари, так вот спеклись безропотно? Федя, не уж-то забыл молодость, как выходили на лёд супротив заречных? Там, не эта сопля рогатая в балахоне с крыльями от вороны перекрашенной стояла, там брат, кузнец Михей с братьями стоял! Семейка кузнечная в любом бою столько мужиков и парней укладывала, сколько не один пьянчужка в своём стакане чертей не видел. Федя, перелобань его, сгинем красиво!

Дабы не спугнуть нечистого, боец с берегов великой русской реки осеняться крестным знаменем не стал. Выстрелив скороговоркой: с нами крестная сила! ввинтил кулаком промеж пляшущих изделий мастера Гамбса. До ломоты в глазных яблоках сжав веки и спрятав ладонями уши, чтобы не видеть  злорадных рож и не слышать их торжествующих воплей по прибытию своей души во владения рогатого, Федя приготовился к последнему полёту.

Время шло, а встречный поток воздуха не бил в лицо, не свистел меж пальцев и в волосах; только лёгкое,  нежное шуршание обволакивало его со всех сторон; что-то почти невесомое ложилось на плечи и голову. Фёдор интуитивно догадался: с места не двинулся! Через щёлочку между век быстрым взглядом осмотрелся. Сначала, не сфокусировав точно глаз, увидел, как бы снег идёт, но наладив резкость изображения, обомлел – то плавно оседали пух и перья. Несчастный Федька аж подвыл от ужаса, -  Что там быть в лапах у беса – заслужил, а, хотя, с отчаяния и по заблуждению, ангела в пух и прах разнести -  жуть преступления  представить не возможно!

Послышался голос полный укоризны, правда, смягчённой нотками симпатии (кто говорил, страдалец сообразил без подсказки):

- Жора, хватит валять дурака, или ты хочешь первым чудо сотворить, довести покойника до инфаркта? Давай, без баловства, разъясни вновь прибывшему его прописку, статус.

Федька бухнулся на колени. Голос усмехнувшись, обратился к нему:

- Читал я на досуге книгу полярного лётчика Каминского и встретил замечательные слова, название первой части: «Здесь клятв не дают – их выполняют». Прямо про вашего брата, у кого чашечки -  носик  в носик. Колени сбитые, поклоны – лбом о пол, молитвы покаянные всё там, на земле осталось. Здесь, так тебе привычнее, доходчивее будет, лишь выполнение в зачёт. Задачу Георгий растолкует.


Фёдор, ожидая, что ещё скажет творец, до дрожи впился слухом в тишину. Его волнение, дополнилось раздражением, вызванным определённо знакомым, родным тоненьким посвистыванием самовара. Он замотал головой, пытаясь освободиться от наваждения. Не получилось. За спиной скрипнула какая-то мебель. Фёдор повернулся и тут же очутился на одном из стульев-плясунов за столом с весёлым шумным самоваром, баранками, вареньем и чашками с чаем на расписных блюдечках. В центре царил пирог с черникой. По другую сторону стола сидел Георгий.

Ни удивления, ни смущения и прочих неловкостей – «не в своей тарелке» Фёдор в себе не обнаруживал. Присмотревшись к пирогу, он, смахнув слезу, поблагодарил Георгия:

- Спасибо, уважил, мама такой же пекла, когда по чернику ходить начинали.

- Он - не такой - мама и пекла.

- Мама? почему она...?

- Не торопись, всех увидишь, везде побываешь. Давай, чай пей, пирог режь, старалась мамаша, любит тебя.

- Фёдор, спрятав лицо в ладонях, запричитал, качая головой, - Как в глаза смотреть ей буду? ни весточки короткой не передавал, ни гостинца малого не присылал.

- Ничего, времени камни собирать у тебя в достатке. Сейчас я распишу тебе твой модус вивенди и оставлю в тебе вопрос: что положить на чашу добра, чтобы нарушить равновесие?

- Обиделся? Конечно, промеж глаз получить – не подарок.

-  Обиделся?

- Сам же сказал: распишу твой мордус. Вивенди, в роде, противный?

- Ха-ха-ха, модус вивенди – образ жизни, твоё существование в нашей действительности!

- Смущённо опустив голову, Федя выдал продолжение работы мысли, - Я самовары возьмусь бесплатно починять. Спасёт?

- Жора, судорожно глотнув воздух, захохотал, - Самовары? Бесплатно?

- Ага, бескорыстно.

- Ой, не могу! Ты куда, в колодцы питерских дворов, на улицы Гончарную, Тележную попал? Или на сам Невский?

Голова самоварного альтруиста ушла в плечи по кончики заалевших ушей. Жора, задушевно пропев:

- Пройду по Абрикосовой, сверну на Виноградную и на Тенистой улице я постою в тени, - вновь сыпанул смехом. Однако самоуничтожительная поза бывшего подопечного поторопила его успокоить, - Не тушуйся, остатки земных атавизмов, порыв-то благородный. – Наполнив чашки, он продолжил, - Как говорят геологи: пьём чай и кочуем, то есть ввожу тебя в курс дела.


Вам доводилось, есть черничный пирог, испечённый в русской печи, протопленной ольховыми дровами? Нет? Тогда ваш набор испытанных наслаждений безжалостно обобран судьбой! Впрочем, возможно, она, прижатая совестью, устроит вам встречу с черничным пирогом. Поэтому один совет. Если, к примеру, уха и грибной суп одинаково хороши, как только что с огня, так и совершенно холодные, то  наша выпечка раскроет свой вкус единственно совершенно остывшая.
Эх, давно были и пирог, и земляника с парным молоком, и мёд в сотах за столом под вековыми липами. Были! и здорово, что были! Есть что вспомнить, и по чему погрустить, и от чего улыбнуться.

Зачем вильнул в блаженное прошлое? Признаюсь, с одной целью, намекнуть: пока пирог не был подчищен до крошки, к серьёзному разговору они не приступили.


Перевернув чашку на блюдце вверх дном, Георгий спросил:

- Мамашу-то, как звали-величали?

- Фёдор с нежностью произнёс давно не говоренные им слова, - Мария Ивановна.

- Благодарствуем за хлеб за соль, Мария Ивановна, - поклонившись, сказал Георгий.

Фёдор вскочил, подумав, что мама стоит у него за спиной. Ангел усадил его на место, напомнив:

 - Потерпи, увидитесь, сначала дело.

В его руках образовалась потрёпанная книга.

- В картах силён?

- Уберёг бог, в руки не брал! Водка, если сгубит, то тебя одного, а с ними и родных голыми оставишь.

- Насчёт селективных талантов водки вопрос, конечно, спорный, как и то, кто  тебя уберёг, - подумал про себя Жора, а вслух проговорил, - Что ж, хорошо, но я о географических.

- Могу вникнуть. Был у меня землемер знакомый, а я, известное дело, дотошный, вот и постиг маленько. Хотя, если голова соображает, там секретов нет. Практические рисунки.

- Тогда сам разберёшься, что и где находится.



Самовар, посуда, скатерть истаяли. Стулья и стол превратились в самодельные скамейки и стол, изъеденные дождями и солнцем, под склонённой к ним рябине то ли под тяжестью гроздьев налившихся ягод, то ли желающей послушать разговор мужчин. Лёгкие набеги ветерка доносили запахи увядающих трав, листвы, сжигаемой на полях картофельной ботвы. Осень.

 Георгий, подержав в руках опавший лист, положив его перед Фёдором, грустно сказал:


- Наша последняя встреча. Больше мы с тобой не увидимся. Ты уйдёшь из моей памяти.

- Почему? – простодушно удивился Фёдор.

- Мне назначат нового спутника. Он полностью займёт мое сердце. Представь, чтобы творилось в нём, помни я все слёзы, переживания, взлёты радости связанные с теми, с кем проходил дороги жизни.

- Я буду помнить?

- Да. Воспоминания, горькие или приятные, делают сердце открытым для чужого горя и счастья. – Сцепив руки за спиной, он прошёлся мимо Фёдора несколько раз туда-сюда, что-то обдумывая. Остановившись, Георгий, чуть-чуть с мальчишеской бесшабашностью, признался, - А, ладно, откроюсь, хотя по инструкции не положено, чтобы исключить внешнее влияние на испытуемого. Так вот, без вопросов, возможно один раз мы увидимся.   


На рябине образовались часы-ходики. Из открывшейся дверки над циферблатом медленно и деликатно вышла кукушка. Сделав элегантный реверанс, она спросила:

- Куковать? Если чего не успели, не тороплю. Пока суд да дело, с вашего позволения, дама ягодками побалуется. Поверьте, не насорю, не нагажу, я вам не вульгарная свиристель. Клеветы за мной не водилось, говорю, что есть. Ох, этот свиристель, птица без приличий – налетают оравой, мечутся по веткам, ягоды больше портят, роняют, чем склёвывают.

Георгий поблагодарив, - Спасибо. Нам немного осталось, не задержим, - постучал пальцем о край стола. – Чур, уговор: яйца в карман не подбрасывать. По Вашей милости я уже трёх птенцов на крыло поставил.


Фёдор молчал, напряжённо смотря в одну точку. Сделав глазами  круг, словно проследив полёт созревшей мысли, он поднял руку, останавливая орнитологическую тему. На стол упал рябиновый лист. Фёдор взял его за черенок и, покручивая между пальцев, с заметным вызовом спросил:

- Сердце останется при мне?

- Останется, на нужное время. После решишь: с ним или без. Неволить не будут.

- И память? – прищурился Фёдор.

- Конечно. Ты, что, белым листом летать хочешь?

- Ну, уж нет! – загорячился Фёдор. – Чего там вспоминать? подзатыльники, дружков продажных, руки в ссадинах да ожогах? Хватит, наелся, не хочу!

- Георгий похлопал его по руке, - Ты вы…

Его перебила возмущённая кукушка:

- Хорош ангел! ему, значит, всё помеха, а бедолаге: ничего, потерпишь. А?

- Глупая,  мне человека вести, ничто не должно отвлекать, – Георгий театрально всплеснул руками. - Тут ещё, в кармане, птенец пищит: папа, есть хочу!

- Культурный да умный! Одно и говорю: хорош! Взял бы, чудо сотворил и – полна горсть мошек. Проблемы нам строит.

- Чудо! Жалкий пучок перьев. Фокусник занюханного цирка-шапито,  подготавливая номер с распиловкой жены-ассистентки леденящий наивные души зрителей, не один день упирается. Чтобы чудо сотворить, надо столько взаимно влияющих факторов учесть, перспективу событий прострелить на тысячи лет вперёд, без вреда для хода истории вплести в общую ткань, – Георгий поднял руку с вытянутым в струнку указующим перстом. – Говорю о чуде запланированном – миллиарды миллиардов раз просчитанном. А об экстренном подумать – мозги сломаешь. Богово дело.

- Чай, неглупые, растолкуй.

Коварный огонёк пробежал в глазах Георгия.

- Вы, мадам, Бредбери читали? рассказ «И грянул гром»? Там страшная беда из-за раздавленной бабочки чуть не приключилась.

- Спятил? Глаза спорчу, вышибут с места за профнепригодность. Я не из-за карьеры, сердцем чую – моё дело. Лучше кратенько доложи в чём суть. Одно слово: бабочка, и для слуха и для глаза приятно.

- Кратенько желаете? Будет Вам самая соль. Сюжет таков: человек попал в прошлое и нечаянно раздавил бабочку. От смерти, казалось бы, ничтожного насекомого развитие жизни на Земле пошло иным путём. Человек едва не исчез как вид.

- Кукушка, подавившись, захрипела. От натуги протолкнуть ягоду, какнула на голову ангелу. Ужас пучил её глаза. С трудом извергнув  упрямый плод, он прохрипела, - Там одна бабочка, а здесь я уже полфунта рябины схарчила. Катастрофа. Мир не выживет.

Подтверждением уверенности в крахе биосферы Земли новая тёплая лепёшечка шлёпнулась рядом с первой.

- Жора со змеиной быстротой схватил роковую птицу. Поработав ею как маракасом, он сбросил тяжкий груз вины за порушенное будущее вселенной, - Уверяю, мировой порядок останется невредимым, а перья в Вашем хвосте навряд ли.

Фёдор, ни слова не говоря, встал. Забрав птицу у Георгия, затолкал её в часы головой вперёд. Кукушка, проворно развернувшись в тесноте пыльного механизма, высунув один клюв, возмущённо застрочила, закончив угрозой лимита времени:

- Мужичьё! Я вам покажу, как честную барышню за всё сразу хватать! сроку вам пять минут.

-  Фёдор, взвинченный интуицией, шепнувшей: «Сейчас узнаешь, что нарушит равновесие чаш», сорвал гроздь рябины и закупорил кукушкин портал. Он, было, начал садиться на скамейку, однако, остатки вспышки кинули его к часам. Выдернув гроздь, он, издевательски кривляясь, передразнил, - Честная барышня, честная барышня! Смотрите, она барышня, а карманы у всех ангелов яйцами забиты. Парадокс!

- Хам!

- Тьфу!

Багряная затычка, брызжа соком, влепилась в лаз. Точка? Нет. Оскорблённая барышня последнее слово оставила за собой. Мерзкий кляп полетел вниз. Из лаза, нервно дёргаясь, показался хвост; когтистая лапка швырнула на стол песочные часы; ходики исчезли.


 Эх, чувствую укор совести. Выходит, если Вы кукушка, то каждому  позволительно затыкать Вам рот, замуровывать в служебном помещении, сопровождая бесчинства словесными унижениями. Женоненавистник, конечно, презрительно пфукнет: «Дама, отнюдь, не комильфо и нечего с ней учтивости разводить». Ну, нет, на подобную публику нам ровняться - себя не уважать. Пусть вдогонку, но выражу почтенье достоинству пернатой матроны, освятив её сладкозвучным именем Филомела (сладкая певица).


Летела Филомела, куда крылья несли. От клюва до хвоста она пронизывалась негодованием и планами мести, от сладкого яда которой мышцы расслаблялись, дезорганизовывая, летательный аппарат. Обитатели горних высей едва успевали увёртываться от непредсказуемых фигур её пилотажа. Однако основополагающие законы физики, они и на небе законы – без подпитки энергия иссякает. На какой-то минуте сумбурного полёта последняя ягодка рябины сгорела дотла в топке пищеварительного тракта. Несколько взмахов по инерции, и воздухоплавательная система в виде серой кукушки шлёпнулась на одно очень примечательное облачко, на котором я её и оставлю.


Фёдор опустился на скамью. Смущённо посмотрев на Георгия, с досадой сказал:

- Не помню за собой такого – тихий я. Кукушечке нагрубил. Она хоть и птаха, а всё-таки женщина. Нехорошо.

- Георгий похлопал его по плечу, - Ничего, не тужи, она не комета Галлея, не на семьдесят шесть лет улетела. Успеешь не раз повиниться. Лучше, пока песочек бежит, послушай, что есть образ и цель твоего существования.

- Ты только наперёд прямо скажи: попаду я в ад или нет, - тусклым голосом попросил Фёдор.

- Гордыня, - ангел погрозил ему пальцем, - страшный грех! Куда хватил! до высот злодейств Царя Ирода себя забросил. – Вздохнув, он невесело продолжил, - В ад ты не угодишь, не за что, а вот не постигнешь душой высоты небывалой, будешь, как народ говорит, болтаться, точно навоз в проруби, между теми и этими.

- Какой высоты? какими теми-этими? – заволновался Фёдор.

- Высота – это и есть твоя задача, цель – спасение. Думай. Упадёшь духом, не поверишь в силы своей души, мук не будет, но и умиротворения знать не придётся. Как занозка в душу войдёт – не приметная да теребящая.

- Фёдор простодушно воскликнул, - Как же мне простому мужику в этакой мудрости разобраться? Я жил-то, дальше завтрашнего дня умом не шёл, словно ворона на помойке – есть чего клевать и думать не надо. А здесь душой взлететь надобно.

- Ага! – весело воскликнул Георгий, азартно потирая руки, - сам не заметил, сколько мудрого наговорил. Задумался! Взлетишь, взлетишь, ей богу взлетишь!

- Ну, не успею?

- Чудак, тебе же, - Георгий кивнул на кукушкин ограничитель, - под нос песочницу не сунут.

Для большей наглядности веры в победу его духа ангел шмякнул кулаком по часам, равнодушно шуршащим песочком, образовав из них меч. Синхронно с появлением холодного оружия на месте рябины зачернела неприступная скала. Георгий, вдохновенно закричал:

- Смотри, Бог верит в тебя, и дал возможность стать полноценной душой! – Раз! - Георгий вдарил мечом по скале, отвалив огромный кусок. – Дал память! – Два! – Новый удар смахнул пол громадины. – Дал сердце! – Три! – Меч ушёл под основание скалы. Она рухнула, рассыпалась в пыль.

Фёдор вскочил; пыль исчезла. Ему открылась родная деревня, желтеющая цветущими липами, колокольня церкви среди стареющих берёз, его дом и идущая к колодцу с вёдрами на коромысле мама.   

Георгий, встав рядом с ним, сжал до боли его плечо.
- Ты спрашивал ангела: «Зачем мне память, сердце?». Спроси себя: «Что я  смогу понять, сделать, на что-то решиться, если исчезнут из меня, эти липы, берёзы? Исчезнет детство, сопливый соседский мальчишка, дразнящий меня с крыши сарая? Исчезнет мама? Что останется во мне? От чего оттолкнусь? где возьму силы, случись неудача, для нового взлёта?».

- Глаза Фёдора налились слезами. Тихо проронив, - Я понял, я смогу, - он закричал. – Мама, мама!

- Георгий треснул его по спине, - Ну, напугал! Чего орёшь дурным? Лети!




Глава – Какая Светка?


Филомела приоткрыла один глаз. Перед ней были серые дощечки с прилепленной сикось-накось, поцарапанной этикеткой. Поза с вывернутой на  бок шей, западающий глаз, чтению не способствовали. Однако природное нетерпеливое любопытство, отмахиваясь от голоса здравого смысла: «На лапки встать не сообразишь? или боишься - ящик исчезнет?» заставляло читать:  «Огурцы конс (содрано), Вор (содрано), (содрано) соль, перец. Наконец до неё дошло. – Дура, – вскипела она на себя, - сто раз видела и не узнала! Всё мужики, подлецы, довели! Я ж к Лизавете, на её любимое местечко, брякнулась. Встав на лапки и первым делом оправив перья, Филомела осмотрелась. Лизавета была здесь, сидела на ящике из-под консервированных огурцов (память о Севере) и курила «Беломор». Кукушка деловой походкой, т.е. степенными скачками,  прошлась мимо её ног туда-сюда, словно прибыла срочно и по важному делу. Лизавета, усмехнувшись, сказала:

- Я подумала, бомбить нас начали - со свистом спикировала. Если опять на сносях, яичкам крышка.

- Филомела, вскочив ей на колени, с обидой зачастила, - Ладно, мужики насмешники бессовестные, а ты-то, женщина, посочувствовала бы несчастной барышне.

- Слушай,  барышня, откуда они берутся? ты же всех ангелов яйцами затовариваешь.

- Птичка смущённо завозила коготком по коленке подруги. Пряча наклоном головки лукавую улыбку, призналась, - Другой бы не сказала, а тебе скажу. Есть тут один. С виду затрёпанный, прямо обсосыш, а тянет к нему, хоть крылья связывай! Понимаешь, биополем обладает необоримым. 

- Лиза засмеялась, - Да ну, уж не тот ли, что вечно, точно курица, которую начали ощипывать, да передумали? Правда или нет, но  говорят, в нём струя африканская есть, птенчики чёрненькие, бывает, получаются.

- Филомела сокрушённо вздохнула, - Он, зараза неотвязная. – Вскинув голову, запричитала, - Я самого просила: посодействуй. - Он мне, - Уволь, Филомелушка, с людьми бы управиться. Ты пойми, Мать-Природа вами руководит. Лезть поперёк установленного женского начальствования, извини, из ума не выжил, и не уговаривай. Вот идею - пожалуйста, может и пригодится. Были недавно, у коммунистов, профкомы. – Я здесь заохала, - Господи, что мне эти коммунисты, что мне их профкорма, мне и здешнего корма – клюй,  не хочу. – Он мне, - Не профкорма, а профкомы. Люди собирались, решали разные вопросы, провинившихся к совести взывали, наказывали. Допустим, чей-то муж амуришки завёл на работе. Блудит, семью рушит, на слёзы и уговоры жены не поддаётся – она жалобу в профком. – Туточки я заликовала, - Во, во, к совести, моё! – Однако жалко милёнка, попросила, - Наказывать не надо, повнушать, и довольно – вдруг к семье прибьётся.

- Голуба ты наша, он ведь тебе не муж, - несколько удивлённо заметила Лизавета.

- Кукушка со слезой вздохнула, - Не муж, а, знаешь, семьи как хочется. Прилетишь с работы, гнездо  - всё есть, чего душа желает, только без самцового крыла какая радость? Одной женщине вековать – тоска.

- С детишками,  говорят, не заскучаешь, - кольнула её Лиза.

- Филомела не обиделась. Досадливо топнув лапкой, призналась, - Думала,  хотела, да разве Мать-Природу осилишь. Выходит, так ей надо для общего дела. А уж зачем, не по нашему уму загадка. – По правилу любого братства, она поспешила защитить честь всех кукушек, - Наша сестра не вся такая. Большая часть сама на яйцах сидит. Собственно, чего удивительного? – у людей та же беда. Возьми, кто из порядочной деревни свинти что в соседней деревне, до последнего дня станут говорить: «Те-то, за рекой, которые живут? У, вор на воре сидит, вором погоняет».

- Лиза засмеялась, -  Убедила. Я тебя по темноте орнитологической поддела. Без обид?


- Ерунда, мы грязью не поливаем одна другую, мы откровенничаем. – Скакнув к ней на плечо, - доверительно спросила, - У тебя, там, детки остались?

Услышав ответ, она едва не свалилась с плеча.

- Бичиха я. В балке с мужиками жила, такими же алкашами жизнью шибанутыми.

Филомела, оправившись от удара (ещё бы! небесная прописка напрочь не вязалась с сомнительной безгреховностью на земле), замотала  головой.

- Это…, это… добровольно?

- Добровольно? Ты птиц в клетках видела? Они сами туда залезают?

- Птиц ловят. Кто по своей нужде полёт вольный на казённые хлеба за железными прутьями променяет?

- Человек, подруга, бывает, в этом смысле от птицы не сильно отличается – и его ловят, направляют за прутики.

- Ясно. За правду пострадала,  раз тебя к нам определили, - разгадала кукушка загадку божьего благоволения к падшей женщине.

- Лизавета резко повернула к ней голову, хищно сузив глаза, недобро проговорила, - Воровка я. – И куплетом блатной народной песни отсекла возможные подозрения в розыгрыше:


Раз пошли на дело, я и Рабинович,
Рабинович выпить захотел, -
Отчего ж не выпить бедному еврею,
Если у него нет спешных дел?


Птичка, сражённая признанием бывшей зэчки, кувыркнулась с  плеча на облачко.

- Не понимаю, - прохрипела она, лёжа на спине, - не хватает данных. – Резко вскочив, затопав лапками и замотав головой, отмела невообразимую для себя криминальную строку биографии Лизаветы, - Не верю! Нате, пьяница, воровка, распутница и…

Та подняла кукушку, прижала к груди, стала гладить по головке, размазывая по перьям закапавшие слёзы.

- Прости. Спасибо. Не поверила. Всё не так, - вперемежку со слезами роняла она слова. – Подмяла жизнь Не сама в клетку полезла.

- Филомелу маленькая гордость: меня не проведёшь, клювом верную линию чую! приободрила. Выскользнув из заплаканных рук, она порхнула на плечо зашедшейся плачем Лизавете. – Ты, вот что, не реви, - жалея её, намеренно строго, сказала она, - доложи барышне правду. Я прочувствую, пойму – чай тоже женщина. – Не торопя её, позволяя успокоиться, птаха, чуть смущаясь, призналась, - Сочинять не буду, не подруги заветные с тобой. Случалось мимо лететь, дай, думала, подсяду, покалякаю минутку с человеком. Но я, хоть птица лесная, деликатность имею, в душу не лезла. Только, как не хранись, если есть тяжёлое на душе, обязательно в разговоре себя проявит. Вишь, сердце какая штука, и на Земле и здесь болит. Не жалеешь? – Не дав ей ответить, Филомела, словно кому-то в укор, без сомнения в своей правоте, продолжила, - Не жалеешь. Я тут всяких наслушалась, насмотрелась, знаю. Иной, каявшийся-раскаявшийся, вымолит прощение, а в сердце-то пусто – на что оно ему? дни свои чёрные  ворошить? Другой,  натерпевшийся, нахлебавшийся горюшка, но прикоснувшийся к чужому счастью, посодействующий ему, вечно будет хранить этот случай, не расстанется с ним.

По лицу Лизы, точно, солнечный лучик пробежал.

- Угадала, был случай.

Филомела оживилась. Сдерживаемое любопытство забило в ней ключом. Женская натура, волнуясь, как бы чего не упустила рассказчица, умоляюще попросила:

- Главное не торопись, милая моя, куда нам спешить? опиши подруге жизнь до последнего дня. - Кукушка погладила её крылом по щеке, - Ты говори, говори, не моя мудрость, в себе-то, ох, несладко прошлое ворошить передумывать, а в разговоре ты былое тяжкое, словно воду, на запруду давящую, постепенно выпускаешь, оно и легче становится. Нет, без своего мужика, понимающего, женщине серо и при солнце, - на удивление и себе выдала она заключение, казалось бы, иной теме. Впрочем, тут же сообразила: мелькнула идея, запомни, не упусти! Однако дитя параллельных мыслительных вихрей женского ума, махнув ничего незначащим хвостиком, скрылось до подходящего момента.    

- Лиза засмеялась, - Кто о чём, а вшивый о бане.

Кукушка обиженно насупилась.

- Прости, прости, больно резко, как Светка, скакнула в другую сторону.

- Так же резко Филомела сменила обиду за баню, на острое любопытство, - Какая Светка?

По лицу Лизаветы забегала улыбка, запущенная вопросом:

- Сейчас что ли показать или потом? Хотя, потом, она же не каждый день «русский бунт» закатывает, рассказывать придётся, примеры яркие подбирать, а именно сейчас накрученная Светка поднимается по лестнице к домашнему очагу, который скоро…


Здесь я прерву колебания и склонение Лизаветы к немедленному знакомству со Светкой под влиянием надвигающегося обстоятельства, пусть несколько компрометирующего Туманову, однако ярко характеризующего её бурную натуру. Ко всему признаюсь, что я, симпатизируя главной героине, утаил (клянусь: нечастые!) выбросы эмоциональной пены на голову ненаглядного. Бедный Туманов! извержения его Вулканши не зависели от происходящего в семье, бардака в государстве, отражающегося на их благосостоянии и прочих бытовых и около семейных передряг. Нет, она не позволяла себе отыгрываться на близких, самых родных из-за трудностей, достающимся всем живущим в нашей стране. Бури Светланы Владимировны питались иными соками иной земли, и имя им было – Школа. Проблемы поколений, «отцов и детей» для неё не существовало. Вековые стенания: «Ну, молодёжь пошла!»,  «Мы такими не были!» она считала снобизмом едва оперившихся птенцов и трусостью родителей признать свои ошибки, лень и равнодушие по отношению к собственным детям. Она билась за души своих учеников, терпя поражения, побеждая, теряя поверивших ей и обретая благодарных среди непробиваемых юных циников. Естественно нарастающие нервные пики давили, закрывали солнце веры в собственные силы, отчего Владимировна, совершенно спонтанно, бросалась крошить их единственным верным тараном – своим мужем… Пожалуй, будет точнее, о своего мужа, так как многоопытный Туманов атакующих действий не совершал, пребывая в состоянии волнореза с подспудной мыслью: ради спокойствия нашей гавани я выдержу любую волну. Да, именно с подспудной, не звучащей в голове эйфорическим маршем, зовущим солдата на бой. То была любовь. Любовь пронизывала Туманова с головы до пяток. Она превратила его в монолит без мельчайшей трещинки, недоступный для самых изощрённых клиньев жизненных  невзгод.


Филомела выдула шипящим свистом:

- Дохлую кукушку желаешь увидеть? Сначала на педикулёз намекнула, теперь, под ухмылочку, птичкины жилы тянешь, распаляя любопытство. Устройство у вас, у людей, такое - над божьей тварью поизмываться – хлебом не корми?

- Лизавета с той же улыбкой спросила, - Ты «Капитанскую дочку» читала?

Филомела затопала лапками, брызнула слезой.            

- Да, что за глумливый день? сговорились? Жорка: читала? Ты в ту же дуду: читала? Федька, паразит, в часы затолкал, я головушкой в шестерёнку въехала. – Резко оборвав стенания, она с переливами мстительных ноток в голосе, недобро проговорила, - Одну, читать не читала, знаю – басню «Кукушка и петух». Как-то ангел, подобный вам знайка, просветил. У меня с того знакомства с классикой зуб на Ивана Андреевича образовался. Ишь, всем до безответной птахи дело есть, нашли себе под силу беззащитный организм. Ха-ха-ха, – залилась она издевательским смехом, - баснописец-то, стишки едкие пописывал, да ленив видно был, не поинтересовался, кто там кукует. Нам женщинам некогда болтаться на ветках, горло драть, занятые мы, мужики наши кукуют. Вота, съел, сударь Крылов! - петух пред (невелика разница) петухом лестью захлёбывался.

- Неувязка получается – ты же девочка, ну, то есть не кукуешь, а должность, вроде, примы оперы занимаешь.

- Неувязки у вас, у людей, на Земле сплошь и рядом:  человек - не петь, не кукарекать, а должность такая под ним, что народу  тысячи в его власти. – Кукушка приосанилась и назидательно продолжила, - Здесь главное деловые качества и ум, а уж хрюкаешь ты или квакаешь – ерунда, надо для общего дела – соловьём приспособят петь. Но без произвола, не желаешь - другого найдём. Ко всему, - добавила она в голос медку высокой оценки своих талантов, - я, случись поломка механизма, без мужских индюшачьих надуваний показной важности, поскрёбывания головы, перекуров, в миг шестерёнки вертеться заставлю. – Она резко чиркнула крылом, как саблей махнула. – Нет, самцу ответственный пост доверить – полная ненадёжа! – подведёт. – Мой-то ухажёр куковал здесь, да выперли. Господи, нашли куковальщика! лишь учует голосок решившей загнездоваться и – часы по боку. – Смущённая улыбка выплыла на её клюв. – Вот с паразитом прилипчивым и познакомилась – дела мне сдавал. Стыдно признаться, пока ходики по описи принимала, на смерть на него запала. Голос у него – Пласидо Доминго и не снилось. И всё так жарким крылом приобнимет, приобни…   

- Ты знакомиться передумала? Дождёшься, или Иван Андреевич с любимого дивана встанет, притопает на твой литературно-зоологический диспут, или твой, с жарким крылом нагрянет, упустишь случай.

Стрелка компаса в голове Филомелы метнулась к прежнему полюсу интереса:

- Не, отвлеклась, она дочка капитана?

- Лиза залилась смехом, - Уже полковника! Но сейчас ты увидишь не просто Светку. Барышне крупно повезло! летим вниз, посмотришь, узнаешь какой он русский бунт бессмысленный и беспощадный.

- Вниз что ли? к живым?

- Ага, или живых боишься?

- Право, неловко, точно подглядываешь.

- Согласна, привыкнуть надо, но мы поприсутствуем при абсолютно публичном действии.

- Ещё народ будет? она спектакли устраивает?

- Лиза от смеха едва с ящика не свалилась, - Ой, насмешила! почти в точку! только спектакли готовят заранее, а она экспромтом катастрофы на голову мужу вываливает. На счёт других зрителей  не переживай – они только слушатели, через стены, слава богу, пролезать не способны.

- Подслушивать тайком станут?

- Зачем? дом многоквартирный, перегородки, словно из рисовой бумаги, для громкого звука пустяк. Все жители смежных квартир невольные слушатели любой постановки соседей.

- Как в лесу?

- Увы, в лесу у Матушки-Природы каждый писк на своём месте и в нужное время. А человек, найди на него блажь, завопит и на часы не глянет.


Без моего вмешательства кумушки однозначно, когда прилетят, уже пролетят. О, Светка, между тем пальчик на кнопку звонка нацелила.

Светлана Владимировна, замрите, пара строчек о «зарождении и предвестиях бури».

-  Я не знаю разницы (ещё не встретила ни одной женщины, страдающей от подобного неведения) между метеорологом и синоптиком, но твоё вступление-оповещение лишь подхлестывает бредовые фантазии девочки, растерзанной разбушевавшейся рефлексией.

- Это чем я в коротеньком предложении умудрился задеть Вас так глубоко?

- Меня? Нет, ты всех женщин оскорбил! Додумался: «пара строчек»! О простейших, разных инфузориях, тома написаны, а он: пара строчек!

- О, Вы действительно в предгрозовом состоянии, передёргиваете самым беззастенчивым образом! Я всего-то хотел сказать: «Единственное, что выдавало грядущий взрыв, было лёгкое смущение и глазки, прятавшиеся в тени чуть опущенных ресниц».

- Миленько, миленько! Не сочиняешь? Я же со стороны себя не вижу и заранее роль не готовлю. Ко всему во мне напряжение как в цирке у зрителей перед исполнением смертельного номера. Признаюсь, до судорог в моих прелестных ручках меня пронизывает кровожадное предвкушение: сейчас я найду зацепку и начну рвать это зарвавшееся самонадеянное чучело!

- Повод? Обоснованность?

- Повод. Ха-ха-ха! Помнишь? - «Виновный назначен, и на него будут спущены все собаки». Лучшего обоснования не найти.

- Не жалко?

- Жалко? Святая простота. Записывай, пригодится. Жалость и подобная ей дребедень становятся обезумевшими зрителями. Они скачут вокруг меня, истерично визжа в уши: «Светка, это не обвинение, это унизительный плач сопливой девчонки в песочнице по совочку,  отобранному таким же сопливым мальчишкой!».

-  Туманова за многотерпение причислят к лику святых.

- Ууу…. Нет, молчу, сейчас без возмущений Светочки увидите  бесящую меня бесчувственность и покорность домашнего благочестивого старца.

- Пожалуй, пора, Светлана Владимировна, давите на пипочку!



Лиза с угнездившейся на плече Филомелой появилась в прихожей под первую трель звонка. Увидев Туманова, выскочившего из кухни на весёлое оповещение: твоя девочка пришла!   кукушка заволновалась по, казалась бы, несвойственному ей от природы материнскому чувству:

- Детки-то у них есть? ну, как дома? При чадах-то последнее дело жене скандальничать с законным мужем.

- Лизавета махнула рукой, - Не трусись, она учительница английского языка, материться будет соответственно на нём и,  причём, на ливерпульском диалекте скауз.

- В своём уме? Свара на любом диалекте свара. Когда один другому глаза норовит выхлестать, переводчики не нужны.

- Шучу. На даче, бабуле в рабство огородное сдали. Смотрим,  Светка заходит.



Светлана медленно, нерешительно, точно пришла к людям, перед которыми виновата, переступила через порог. Не глядя на Туманова, позволяя ему закрыть дверь, отошла в сторону, скромно встав в уголке. С покорной послушностью в каждом движении, не поднимая головы, она позволила снять с себя шапочку, пальто, сапожки, надела заботливо поданные тапочки. Не вставая с пуфика, так же медленно, приподняла руку, похожую своей расслабленностью на увядающую ветвь. То был знак: бери меня под руку, Светочка желает обойти все залы нашего дворца. Сердце Туманова, безнадежно вздохнув: «Ритуал строго соблюдён», заныло сочувствием: «Моя девочка  переполнена надуманными страданиями». О своей участи утёса посреди бушующего моря он не думал. Только один вопрос витал в его голове, будя любопытство: что и где выберет она для раскрутки  неистовой бури?


Чепуха какая! – скажете вы. – Подхватил бы на руки, прижал к себе, зацеловал…

- Э, нет, други! сие подобно закреплению сорванного давлением клапана на готовом взорваться котле. Уж поверьте, довелось мне и кочегаром у топки постоять, знаю. Впрочем, это метафора, а если без литературных приёмов, то случилось самому, правда на месте Светки, прочувствовать, как твой эмоциональный пар нарывается на затычку.

Работали мы в 19…, неважно каком точно году, на одном замечательном ручье, съёмку местности делали. Рассыпушка золотоносная лежала под ним. Однажды крутимся со своими делами в дальнем углу участка, слышим – восьмёрка прошла. Мы борт не заказывали, гостей не ждём, значит к соседям-геологам. Работаем спокойно дальше. Возвращаемся вечером, глядь, а около бани две дивчины суетятся; дым из трубы столбом. Полевой отряд конечно не корабль, мы не матросы, но настроение упало. Упало оно из чисто меркантильных соображений. Работаем сдельно, рабочих полный комплект, и увеличение делителя совсем не увеличивает частное. Ещё и обида гложет на самоуправство конторы, её наплевательство на уровень нашего заработка. Можете подумать, -  Тундра, геология, романтика, песни у костра, а он о рублях ноет, разрушает образ беззаветного бородатого труженика в прожжённой штормовке и карабином на плече. - Извините, как в песне поётся: «Здесь рубль не даровой…». Ладно, я не о рублях, следуем далее. Утром РД по связи получаем: «Студентка-практикантка – вам; так как тяжёлые работы закончены, можно одного мужика у вас забрать. Новая маркшейдерица просто попрактикуется, посмотрит, что и как. Она на окладе, вроде в командировке по обмену опытом». Коллектив повеселел – совсем другое дело! в придачу появились те, на кого можно кухню спихнуть по причине наличия свободного времени. Однако наши корыстные эксплуататорские планы не совпали с планами дев, опрометчиво назначенных нами жрицами кастрюль и сковородок. О, мы не ведали о глубине утопичности нашей мечты, наивно полагая, что свежий девичий глаз без подсказки заметит, сколь плотно день мужчин забит работой. Мы даже милостиво (негласно) дали им пару деньков осмотреться, попривыкнуть к окружающей героической обстановке на фоне фантастических картин чукотской природы.  Одним словом, мы проявили свойственные полевикам вежливость и тактичность - не бросились толпой в их палатку, радостно крича: «Всё, тётки, теперь вы наши поварихи!».

Прошло несколько дней. Погода стояла, будто мы тундряным духам в жертву целое оленье стадо под нож пустили. С утра до вечера на белоснежный ватман планшетов ложились пикеты, горизонтали, плавные линии ручьёв. Колесо быта крутилось по инерции. Но в наших головах, при виде кастрюль с остывшей гречкой или позавчерашним борщом, с возрастающим негодованием всё выше поднимал голову вопрос: «Когда мы услышим из девичьих уст: «Кушать подано» или хотя бы: «Кушать подано! Садитесь жрать, пожалуйста!»?». Вдобавок, вечерами, в унисон с вопросом, из девичьей палатки доносились продолжительные глуховатые скребущие звуки. Лишённые мизантропической подозрительности и погружённые в заботы, связанные с рабочими моментами, мы скользили по поверхности интереса к природе,  так сказать, вечернего звона. Да и нас больше занимали барабанные упражнения молодого медведя, молотящего, уже которую ночь, лапами по пустым бочкам из-под соляры, километром выше нашего лагеря по ручью. То, что юный барабанщик в любую ночь может сменить тягу к ударным инструментам на любовь к грабежам продуктового склада, несомненно, волновало нас больше. Ещё бы! последствия визитов лохматых мародеров сравнительны с хаосом в прибрежных городах после удара катастрофического цунами.

Жуткая правда открылась поздним вечером четвёртого дня. В присутствии понятых (соседи-геологи наведались в гости) было засвидетельствовано: мусорная яма усеяна свежими консервными банками (пустыми), ранее содержащими свиную, говяжью тушёнку и сгущенное молоко. Нет! наша ярость не вскипела от жадности: жрут за наш счёт! – история сама по себе известная и нормальная. После скудных материковских полок в магазинах, приезжих поражало  обилие и доступность дефицитнейших продуктов. Чтобы студентов ограничивать в еде, устанавливать им отдельный продуктовый забор, господь с вами! в голову никому не приходило. Но! но они, выражаясь современным языком, были в команде, по очереди со всеми (если конечно их поварские таланты не грозили здоровью коллег и не подрывали закрома отряда) варили щи-борщи и немудрёные вторые блюда с тушёнкой. Но здесь-то, полнейший отрыв от коллектива, вакханалия обжорства и откровенный эгоизм, замешанный на безразличии к нуждам трудового народа. Принадлежность их к женскому полу только отягощала циничное преступление.

 Тишина в палатке негодяек заставила отложить самосуд на утро.

О, зачем я пошёл к ним?! Зачем согласился излить личный и общий гнев на них?! Я ведь (идиот!) не был старшим, я был скромным рядовым техником. Ну, позлился бы немного на девочек, помирились бы потом, молодость, как-никак, мало ли их, ошибок, на заре нашей юности. Нет, попёрся, скрипя зубами, мысленно громя гневом самых беспощадных монологов. И что? Лишь шагнув в палатку, я едва не налетел на подруг, откидывающих на дуршлаг вермишель! Более того, на разгорячённой печке весело скворчала в чугунной сковороде смесь из говяжьей и свиной тушёнки, а рядом булькала приятных размеров кастрюля с борщом. Нежно-извинительное: «Проголодались? сейчас будем кормить. Вы к нам придёте или вам в палатку принести?» вдарило по голове чище обуха топора. Злость, одна бешеная злость металась внутри меня, завывая: «Я должна была вывернуться на них как кипящая смола из котла! Я предвкушала, лязгала зубами, я должна была их рвать, рвать, рвать! Ууууууу!». Не премину хвастануть, устоял, не выпустил ядовитый пар, льстиво заюлил: «Что вы, что вы! не надо, мы к вам придём». Однако яростная злоба продолжала биться во мне. Девочки уже были не причём, бесила незавершённость процесса.


- Светлана Владимировна, мои ощущения совпали бы с вашими, возьмись Туманов успокаивать и сострадать Вам?

- Да! О, он в первый же раз сообразил, что лапать Светочку и участливо сюсюкать ей на ушко категорически не надо. Ах, мой Туманчик, он такая умница! Я люблю его.

- Кому б говорила.

- Ну, вот что, долго мне  из-за твоих россказней по комнатам с ненаглядным под ручку ходить, выискивая дурацкие поводы для зачина скандалища?

- Так, светлейшая, давно пора взбелениться. Начинайте, ждём-с!

- Все полевики -  мерзавцы! А, думал, писатели скажу? Ха, писатель! жалкий интерпретатор пенсионерских комплексов.

- Позвольте, Вы решили меня в качестве аперитивчика использовать? для разогрева?

- Сейчас взорвусь! Пиши!


Перед кухонным столом Светка замерла, как замирает взгляд женщины, скользящий по колечкам под стеклом витрины и наткнувшийся именно на то, вызывающее паралич дыхания и сладко-хищное слово, медленно выползающее через чуть приоткрытые губы: моёёёёё… Туманов в след руке Светика, покинувшей его руку, обречённо подумал: ну, началось. Малейшая искра надежды на чудо, - Вдруг, всего на всего, невероятное случайное совпадение роковых знаков? - давным-давно истлела, сама потеряв надежду, что возможно обойдётся.

Светка неторопливо взяла по очереди нож и вилку, лежащие у тарелки. Задумчиво поразглядывая их, положила аккуратно на стол и указала пальчиком на безоружную тарелку напротив, место, где всегда сидела она.

- Считаешь меня дряхлой старухой? – ловко она увязала отсутствие приборов для приёма пищи с тайным мнением Туманова, о котором в самом себе тот и не подозревал, о настоящем физическом состоянии жены. - Герой, смельчак – нас голыми руками не возьмёшь! – ещё более сгустила она мрак над работой своей проказливой дедукции.

- Ненаглядный про себя восхитившись, - Оригинально! Светик никогда не повторяется в начале первого акта, - кротко, не касаясь её геронтологических фантазий, пояснил, - Не успел положить, поспешил на Ваш долгожданный звонок.

- Удовлетворения самыми правдивыми объяснениями мужа у Светки не предполагалось. Издевательски захохотав, она обнажила изнанку его мыслей, трусливо прячущихся за наглой внешней невинностью, - Старуха? Тебе на меня наплевать, ты ничего не видишь – я ни одной тренировки не пропустила! В секции найдётся мало мужиков, способных уложить меня на татами. Я тебя без ножей и вилок, голыми руками, придушу дряхлый блудливый кошак.

- Туманов быстро отметил, конечно, не озвучивая, - Ясно, за мной придуманная вина, и я, боясь расправы, не положил для неё режуще-колющие предметы. Усугубление вины - мой хитрый замысел – невооружённая старая развалина ни на что негодна.

Выбрать вариант ответа он не успел. Светка, шарившая взглядом по кухне, отыскивая, что ещё может полететь в стремительно разгорающийся костёр обвинений, метнулась к мойке, схватила хрустальный бокал и затрясла им перед лицом Туманова. – Что это? что? – зашипела она.

- Ты утром пила сок, - бесстрастно рассеял тайну немытого сосуда Туманов.

- Светка, препротивно завизжав, - Как её зовут? – ткнула  пальцем в  слабый след бледно-розовой помады.

- Туманова Светлана Владимировна.

- Яяяяяяяя?! – взвыла Светка. – Ты даешь своим бабам мою помаду красить свои мерзавские губы!

- Помада у тебя в сумочке, - парировал он обвинение.
-  Ты её только что незаметно подкинул!


Филомела разинула от удивления клюв:

- Этово, чего, а, Лизавета, девка-то выделывает? 

-  Пар выпускает.

- Он её побьёт!

- Не, не побьёт - любит.

- Тогда она его не любит – вот нервы и потрошит.

- И она любит.

- За дуру держишь? ещё подруга!

- В конце фильма всё поймёшь. Смотрим.


Светка сунула опоганенный чужой бабой бокал в руку Туманова. Резко повернувшись, она сделала пару стремительных шагов прочь из кухни, но так же резко повернулась обратно, скакнув вплотную к невозмутимому прелюбодею. Чуть ли не касаясь носом его носа, зловеще и радостно выдавила сквозь зубы угрозу:

- Я тебя сейчас изваляю в дерьме предательства с ног до головы. 

- Дерьмо чьё? – грустно спросил Туманов.

- Ты, ты, ты один гадишь в семейный очаг! – застрочив указательным пальцем в его лицо, пояснила она кто здесь гадёныш.


Пояснение. Любых касаний они не допускали, так сказать, карате было бесконтактным. Туманов и Светка на интуитивном уровне понимали: дотронься, обними, поцелуй он – взрыв ярости и бешенства ненаглядной трудно  представить; ей дёрнуть, цапнуть, шлёпнуть – нельзя – его вины нет, всё мой надуманный бред.


Мозг Светланы Владимировны, конечно, знал, куда и зачем рванула его непредсказуемая хозяйка, и попытался, тщетно призывая и совесть, отговорить её от столь бессовестных доказательств неверности мужа. Услышав ответ Светки и совести: заткнись! он плюнул и, как всегда, дальше проявлять разум не стал.

Светка налетела на диван, как на врага. Подушки, подушечки, плед, покрывало, всё, что было поверх натруженного тела мебели, летело в сторону, взвивалось вверх. Опытный Туманов стоял охранным щитом люстры, не раз пострадавшей от подобных метаний мягких предметов. Содрав всё, Светка забегала пальчиками под спинкой дивана. Аааааа! – торжествующе взревела она и, метнувшись к Туманову, чуть ль не пихнув в ноздри, затрясла найденной невидимкой. – Ааааа! – визжала она, - влип, попался! Чья?!

- Туманов, едва сдержав котярское пожмуривание от некоторых приятных воспоминаний, опознал предмет, - Твоя.

- Моя? – ошарашенная наглым непризнанием факта пребывания в её отсутствие неизвестной блудницы, Светка отступила на шаг, бросив с брезгливостью на пол тонкопроволочное изделие.

- Да, из вашей гривы. И я могу объяснить приятную причину её местонахождения.

- Злобно зашипев, - Это я тебе сейчас суну в морду новую причину, - прыгнула на диван и принялась шарить рукой за его спинкой.

Собственно Туманов точно знал, какой артефакт утреннего прошлого она выудит из-за четвероного друга. Он знал и, пока Светик не могла видеть на его лице отражение преприятнейшего послевкусия воспоминаний, усугубляемых игрой прелестных округлостей её попки и завораживающих линий  ног, бессовестно разливался улыбкой.

Победный рык Светки вернул кротость на распоясавшееся без надзора лицо.


Кукушка застыла, поражённая метаморфозой лика, недавно защищаемого ею смиренного мужа. – Лизавета, да кого здесь защищать? ну, блуд же на роже всплыл, точно, блуд! – сокрушилась она через крылья, возложенные на голову, словно  боялась, что разум покинет её окончательно.

Лиза усмехнулась, - Говорила же тебе: жизнь людей не строгий лесной порядок, тот ещё кавардак.


Встав на диване во весь рост, Светка, держа на отлёте руку, с отвращением удерживая двумя пальчиками, явила убийственное доказательство измены – прехорошенькие женские трусики.


У Филомелы отпала нижняя часть клюва, - Труселя блудницы откопала.


 Давай, рассказывай, как ты запускал под их резинку свою похотливую лапу, стягивал оттопыренным пальцем, скользя ладонью по развратной заднице очередной красотки, - с чуть заметным  подрагиванием голоса потребовала она.

Туманов, наклонив голову, пряча улыбку, бесцветно забубнил:

 - Рано утром пришли мамуля с папулей и сгребли внуков и внучку для конвоирования на дачные плантации. Оставшись одни, мы набросились друг на друга. Одежда летела во все стороны. После твоего ухода я хотел достать трусики, но забегавшись с делами, забыл. Ты пришла, вспомнила, достала и ...   

- Не дав ему договорить, Светка швырнула в него омерзительную находку. - Теперь понятно, почему ты так спешил отработать постельную повинность – ты ждал её, вернее не мог дождаться, когда я уйду. Ты пакостный, пакостный… ты просто… ты… ты блудливый Янус!  Его фантастическая ложь почти добила остатки веры, почти – надеясь, по женской слабости самообмана, в существование крупиц порядочности у такого прожженного кобелины. Именно почти, ибо она заметила то, что превращало пренаглейшее враньё и циничную изворотливость в мелкий грешок. Она медленно сошла с дивана и двинулась прямо на него. По её застывшему взгляду, устремлённому сквозь него, точно он был прозрачным, Туманов понял: Светочка идёт не по его душу (хотя, всё здесь происходящее по его душу) – неизвестная цель, поразившая всё её существо, там, за моей спиной. - Торопливо уступив дорогу, он с интересом забегал глазами по стенке, за стёклами которой стояли книги и различные милые сердцу и памяти вещицы. Остановившись перед домашней кунсткамерой, Светка, не оборачиваясь,  с дрожью негодования спросила:

- Где?

- Что? – пытаясь сообразить: что это где? искренне откликнулся он.

- Что? Я повторяю: где моя фотография? где твоя любимая, бывшая любимая, моя фотография?

- Все твои фотографии для меня самые любимые. Бывших не существует.

- Хватит издеваться и паясничать! – взвизгнула Светка, - Отвечай!

- Он хлопнул ладонью себя по лбу, - А, эта, которая стояла здесь. – Туманов указал на стол, - Вот она. Я давно хотел её протереть – часто беру, любуюсь – всю захватал, наследил пальцами. Положил на видное место, чтобы не забыть.

- Оооо! – исторгла она утробный вопль, полный мазохистского наслаждения от мгновенно придуманной чудовищной правды. – Наследил, - стала раскручиваться её ненависть, - наследил… Ложь! – взвыла Светка, - ложь!

Туманов бережно взял застеклённое фото со стола.

- Посмотри, любимая, прямо рамка отпечатками вылеплена.

- Ха-ха-ха! – пролаяла злобным смехом Светка, - Соли там нет от проливаемых тобой слёз умиления? Меня, моё сердце не обманешь! Твоя новая распутная девка заляпала её своим бесстыжими пальцами, когда взяла фото несчастной девочки, чтобы корча язвительные рожи, ехидничать: «Съела, старушка? я-то помоложе, поупруже – видела бы ты мои цветущие ягодицы!». – Светка захлебнулась яростью. В горле заклубилась тошнота, вызванная взбесившейся фантазией, пририсовавшей к упругопопой дряни Туманова, лапавшего её, за что попало. Шагнув к нему, она, сражённая дьявольским реализмом собственно сотворённой картины, прохрипела, - Ну, уж это слишком даже для такого Иуды.

Туманов, сообразив, что Светик с разгона навертела сюжет неподъёмный для самой себя, принял решение: пора (пока без рук)! Не отрывая глаз от её лица, он бережно положил фото на стол и пристально посмотрел в расширившиеся от душевной боли зрачки любимой. Её взгляд метался следом за вспыхивающими в голове кусками отвратительного полотна. Вдруг он замер. Внутри Светки словно оборвались струны, державшие уродливую, лишающую покоя душу, марионетку безумного кукловода. Все планочки, верёвочки, крючочки посыпались вниз, на лету рассыпаясь в пыль. На её место немедленно явилась жалость в одеждах страданий. Она пробудила слёзы, затаившиеся обидой от своей ненужности в такой замечательной эмоциональной буре. Лёд серо-голубых глаз поплыл; солёная влага  заблестела неровными дорожками на щеках; их взгляды встретились.  Светлана, сказав со слабой улыбкой, - Извини, ещё не отошла, -  тихонько прокралась головой на плечо Туманова. Он обнял её. Она прижалась к родному горячему телу, как прижимаются к скале, укрываясь от сбивающего с ног ветра. Коротко всхлипывая, Светлана, привычно для него, стала жалиться на свои несчастья – источники своих сомнений, веры в свои силы и способности, как учительницы:

 - Сегодня, он меня и добил, встретила Щеглова. Я к нему, обрадовалась – вроде в одном городе живём, а никак не пересечёмся, в школу на вечера выпускников не приходит. Подошла, сразу почувствовала – чужим стал - превосходство на лице, взгляд хозяина жизни. Он где-то в мэрии на хлебном месте пристроился. Говорит мне с насмешкой, снисходительно: «Конечно, спасибо, выучили, институт закончил, но все ваши интегралы, английский, «Татьяна русская душою» – ерунда.  Я без всяких астрономий до нужных мне звёзд дотянусь, надеюсь не останусь в кресле, которое подо мной, выше запрыгну».

Туманов погладил её по волосам.

- Дурак твой Щеглов. Найдётся другой Щеглов, ещё кручёнее, подставит его со взятками, и полетит он на нары изучать УК РФ.

- Светка всхлипнула, - Знаешь, сколько я за него воевала? Я чувствовала в нём дух мещанства, возрастающее попискивание цинизма. И вот, не смогла победить.

- Ты ещё вспомни урок домоводства: «Ничего из меня не получится!».

- Даааа, – заревела она, - они получают двойки, тройки, четвёрки и даже пятёрки.

- Туманов хохотнул, - У тебя что, собственная, шиворот навыворот,  шкала? 

- Глупенький, иная тройка дороже круглой пятёрки. Здесь, как в борьбе бывает. Тренируется паренёк, старается, весь в камуфляже от синяков, а не даются ему приёмы, техника – нет данных от природы. Не сразу, но вдруг понимаешь, он уже с собой борется, хочет победить, хоть раз, доказать только себе: могу! Он не станет великим спортсменом, уйдёт навсегда с ковра, возможно, так никого и не победив. – Светка потёрлась щекой о его шею, - Победа ерунда, ценнее то, что в нём начал пробиваться росток истины: «Не самое главное кого-то положить на лопатки, главное не позволять жизни укладывать тебя на них».

- Туманов, как бы случайно, поцеловал её за ушком и тут же скоренько спросил, - По-твоему, отличники слабаки?

- Потерпи, не целуй, не мешай исходить печали.

- Ты устала, сядем на диван рядышком, чего стоя изливаться?

- Без злонамерений? – ты известный злочинный тип.

- Злочинный? ха-ха-ха, ты у меня словно ходячий словарь великорусского языка на очень стройных ножках. – Чуть прижав Светлану к себе, заверил,  - Честно, без намерений, тлеют во мне ещё остатки святого.


Диван, конечно, располагает к измене данного слова и измене вообще, однако, Туманов (не будем пускаться в рассуждения о его душевности и любви к Светке) понимал: мухи отдельно, котлеты отдельно. Одним словом, мужским тупым сексуальным эгоизмом он не страдал.


Дождавшись, когда ненаглядная угнездится под его боком в соответствии с формой душевного состояния, заботливо спросил:

- Всё, Ваши приятности прилегли как надо?

- Не закидывай удочку. Продолжаю о пятёрках. Пятёрки – не твои отштампованные в таблицах синусы-косинусы: угол такой – синус такой, без всяких нюансов человеческого сознания.

- Не смей! тригонометрия – не для ума хлипконервной англичанки! Извини, но ты задеваешь мою профессиональную гордость и честь «Таблицы шестизначных тригонометрических функций»  господина Петерса.

 -  Прости, я для большей доходчивости, близкий тебе пример взяла. – Она погладила его по животу, - Прости таблица Петерса. Позволяю один поцелуй, не дол…

Завзятый тригонометрист моментально, но нежно приник к вожделенному источнику разрешения.

- Мягко освободившись от губ ненаглядного, Светка с хрипотцой призналась, - Рановато поддалась искушению. Чувствую во мне, словно волна горькая поднимается, надо успеть объяснить, чем меня расстраивают пятёрки, успеть выговориться.

- Больше не прогнусь, говори.

- Пятёрки, мой друг, лишь фасад здания, правильный, ровный, со всем, что положено, но фасад. Ученик вызубрил урок, отбарабанил задание до запятой, на контрольные вопросы ответил – «пять», а на душе у тебя тоскливо. Да, тоскливо, когда видишь, что там ничего за фасадом нет. Нет интереса, нет желаний, любви к предмету. Другой с пятого на десятое расскажет рваную биографию автора, запинаясь, прочтёт отрывок стихотворения, а тебе радостно – нашли, нашли отклик строчки в его душе. Понимаешь?

- Понимаю, понимаю! не для галочки моя девочка лупит линейкой учеников по головам – отклик вызывает. Известное дело,  мировым опытом доказано: троечники – основные поставщики гениев и злодеев.

- Дурачок… впрочем, шуты всегда были остры умом. Балагуря, они в то же время дерзили налево и направо, резали правду-матку  своим властителям.

- О, наивное дитя! Вы слишком доверяете Шекспиру, изобразившему шутов отчаянными правдорубами. Кому-кому, а им твои властители усекали свободу слова, бывало, вместе с головой. Шут с ними с шутами, я приятный для Вас аргумент хотел преподнести.

- Преподноси… только не размазывай.

- Вы, Светлана Владимировна, истязаете себя надуманной профессиональной неполноценностью, все тройки-двойки своих оболтусов, их неудачи себе в вину ставите. Так? Так. А чьи тогда коробки с письмами и открытками  на всех полках стоят? Вспомните, самый хулиган, ставший, как ты нашу братию называешь, полярником-молярником, приволок из Антарктиды Вам подарок – чучело пингвина. Я тогда ему прямо, по-мужски сказал, - Друг, за благодарность моей училке спасибо, но, согласись, не жилец эта птаха в нашем доме - мои разбойники малолетние разрисуют её фломастерами, в пух разнесут. Давай в школу, в кабинет зоологии определим мумию. Поможешь уговорить её согласиться, ну, конечно, Светлану Владимировну, не чучело? – Он…      

Светлана, не дослушав, припала к нему, замерла и заревела. Туманов, не таясь, облегчённо вздохнув, с радостью встретил рёв ненаглядной. – Последняя волна сомнений и переживаний поднялась, чтобы выплеснуться и схлынуть до следующего раза, - который раз за их совместную жизнь мысленно сказал он себе.


Филомела растерянно махнула крылом в сторону дивана:

- Чёт, я в концы запуталась: мужа, выходит, оболгала; радеющим ученикам не рада; трусы за диваном тогда чьи? Не, ну вас людей к лешему. Нет бы как у нас, у птиц, например, встретились – яички снесла - никто проволоку другому в клюв не суёт, грязной фотокарточкой не корит. Ты, подруга, чтобы я мозги не ломала, кратенько растолкуй: это конец или чего ещё знакомая твоя отчудит?

- Лиза усмехнулась, - Кратенько? Хорошо. Дальше то, что останься мы, будет называться: подглядыванием в чужой спальне.

- Кукушка, тихо зашептав, - К лешему, к ле…, - не закончив адрес посыла  запутанных отношений людей, закатила глаза и  брякнулась в обморок.




 Глава – Три женщины… о! прости, Филомела, конечно, четыре.


Лизавета сидела на ящике и поглаживала рукой распластанную на коленях Филомелу. Откровенно говоря, она порядком была напугана отключкой подруги. Трепета души, что возможно, за  неудачный выбор случая представить без подготовки птахе Светку во всей «красе», ей намылят шею, не было. Она только тихо казнила себя:

- Лизка, глупая голова, додумалась птице, может быть родившейся при царе Горохе, пропитавшейся законами строгого домостроя, показать современную женщину с развинченными нервами. Она первый раз «вниз» полетела, а ты ей такую бучу для знакомства подсунула. А, ну, как околеет родная? – я же всех тонкостей небесных не знаю.


Мягкий, переливающийся  жёлтый свет лёг на её колени. Лиза подняла голову. Напротив, в кресле из поседевших от времени корневищ, ей предстала сама Мать-Природа. Одеяние хозяйки биосферы затмило переживания и зудение совести страдалицы, восхитив малейшей складкой диковинной материи. Присмотревшись, она ахнула, - То не ткань! – это покров из трепещущих берёзовых листьев в их самую яркую осеннюю пору. - На монументальной, но совершенной каждой линией, голове возлежал венок из увядших полевых трав и оранжевых листьев клёна. Поигрывая пальцами нитками рябиновых бус, Мать-Природа, прикрыв ярко-рыжими ресницами янтарные глаза, печально призналась:


- Что-то на меня сегодня осеннее настроение нашло. – Тут же вскинув ресницы, кокетливо спросила, точно они две подружки, встретившиеся случайно в кафешке, - Как тебе мой наряд? впечатляет? – сама придумала, скроила, сшила. – В её глазах зажглись медовые огоньки; появился плетёный из можжевельника столик, а Лиза оказалась сидящей за ним в таком же кресле. – Кофейку? – приятельски предложила гостья, явив скромный и одновременно изящный сервиз на две персоны. Сыпля жёлтой листвой с рукава, разлила кофе по чашечкам.

Движения Лизы нарушили обморок Филомелы. Она порхнула к ней на плечо, хотела что-то сказать, но увидев, кто визави подруги, вновь брякнулась в бесчувственное состояние, правда, заметно скоропостижно и наигранно.


Пожалуй, длинновато и несколько официально именовать довольно-таки приятную даму -  Мать-Природа. Ко всему это откровенно намекает на её возраст, что малоприятно любой женщине на какой бы ступени социальной лестницы она не стояла. Надеюсь, результат рокировки и сокращения – Прима – она примет с благосклонностью.               


 Прима, коварно улыбнувшись, высыпала на столик щедрую горсть любимых семян притворщицы (в новой реальности Филомела примкнула к сторонникам вегетарианства).

Помните рассказ Пришвина, в котором он выманивал куском колбасы из-под дивана провинившегося сеттера Ярика? Да, стальные нервы были у пса! хотя постепенно гастрономическое пристрастие и выудило его на свет божий. Наша же актриса провалила роль с первым шорохом посыпавшихся семян.

Над столом мгновенно появилась головка с масляно блестевшими глазками. Они старались смотреть на Приму, но россыпь вкуснятины тянула их магнитом.  Та сочувствующе вздохнула:

- Видишь, Лизанька, сколь трудна жизнь нашей сестры. Женская природа необорима – знаем: набьём шишек, но со сладостным томлением в сердце поддаёмся её зову. – Махнув ладонью, она добродушно приказала, - Знаю, уважаешь мамашу, клюй уж, не то косоглазие заработаешь. – От пришедшей в голову забавной мысли она прищёлкнула пальцами, предложив Филомеле, - От чего бы нам в компанию нашу не пригласить Женскую Природу?

Кукушка поперхнулась. Протолкнув семечко, она замахала крыльями:

 - Оборони матушка и пожалей – только-только отошла от Светкиной природы, нате! – в соблазн вляпалась. Ох, хватит, сыта!

- Прима заливисто засмеялась, обмахивая веером из увядшего полевого разнотравья разгоревшиеся маковым цветом щёки, - Ха-ха-ха, давненько я так не хохотала! - весёлая англичанка дамочка.

Лизавета и Филомела замерли. Кукушка с ужасом просипела, - Вы, Вы там были?

- Ага, ха-ха-ха, мы там были… все, как в песне: «Ты, я, он, она – вместе дружная семья!». – Промакнув платочком выступившие слёзы, призналась, - Не удержалась посмотреть, чем закончится авантюрное знакомство, предложенное птахе, девственной в вопросах человеческих страстей. Извини, я, как-никак, мать и каждое дитё своё обязана под рукой чувствовать. – Прима дотронулась веером до руки Лизы, - Не переживай, ничего особенного вы не сделали и повели себя очень тактично, как положено приличным дамам. В гости ходить никому не возбраняется. Другое дело, что рай он-то рай, да народ здесь разный, всяких хватает. С непривычки у некоторых от возможностей голова кружится.

-  Святые угодники! – возликовала кукушка, - пронесло!

- Лиза, погладив подружку по голове, задумчиво произнесла, - Добрая, наивная птаха, как сказал один свидетель: «Я так и подумал, гражданин начальник, милиция не на чай в три часа ночи к тебе приходит».

Прима обиженно поджала губы. Она, понимая, что круг подозреваемых, явившихся незвано и имеющих преднамеренный умысел, а не за чашечкой кофе поболтать, минимально узок, то криминально-эзоповская цитата относится именно к ней. Для Лизы её нервные постукивания веером по ладони говорили одно: жизненный опыт сработал верно. Кукушка, предупреждая возможный гнев начальницы, притопнула лапкой, брякнув:

- Это Рабинович виноват!

- Лиза не на шутку испугалась. - Ну, я влипла – сбрендила кукушечка, - ухнуло у неё в голове.

- Прима сурово спросила, - Это какой Рабинович? тот прохиндей, который деляну сосны по бумагам ольховником протащил?

- Матушка, не гневись, не знаю какой, ведаю лишь одно: выпивоха жуткий!

- Говори всё, что знаешь!

Филомела, стрельнув глазом в подругу: мол, куда теперь, выпорхнуло слово! повторила речитативом шутливое откровение Лизаветы о своём лихом прошлом.

Огненно-рыжие брови улетели под кленовые листья венка; Прима впала в задумчивость, близкую к столбняку. Медленно наклонившись к кукушке, она строго спросила:

- Ты ничего не пропустила?

- Мамаша! я? – нарочито допуская фамильярность от обиды, что  заподозрена в склерозе под влиянием немолодых лет, ответила дерзостью, нет, не кукушка, кукушка-женщина.

- Прима, осознавая свою бестактность (чем-чем, а памятью здесь никто не страдал), примирительно сказала, - Ну, ну, поди, не меньше моего тебя по первости куплет шарахнул.

- Кукушка, рассыпавшись мелким смехом, поспешила загладить непочтительную вспышку, - Ох, матушка, Ваша правда, думала, в реанимацию свезут!

- Хочешь, - янтарные глаза весело сузились, - историю эту я до конца расскажу?

- Еже ли без всяких ужастей, послушаю. Денёк сегодняшний не по нервам моим выдался.

- Тогда (в руках Примы появилась гитара), оставим её, иначе, ха-ха-ха! чего только люди не придумают, у тебя все кукушки разлетятся. Другую, душевную, понятную женскому сердцу, спою.

- Да, да душевную! Раньше-то я языков человеческих не понимала, а нутром, по голосам, чуяла, чего они там, под деревьями, поют – срамное или нет. О-хо-хо, трезвые ещё ничего, сидят у костра, беседы ведут, а возьми бутылка появись – хоть с гнезда беги! Сама не свидетель, сорока куме трещала, одна сойка наслушалась, они, сойки-то, любительницы попугайничать, так заклинило её! - хочет повторить, клюв разевает – ни звука! 

-  Довольно, мне эти мазурики шашлычные в печёнках сидят! 

Пальцы, горящие янтарём колец, мягко тронули струны; минорные звуки не спеша потекли над столиком; голос грусти и сожаления о безвозвратности прошедших дней повёл старинный романс:         


Не пробуждай воспоминаний
Минувших дней, минувших дней, -
Не возродить былых желаний
В душе моей, в душе моей...


Пропев последнее слово, Прима наклонила голову, пряча за венком лицо с заскользившими по нему слезинками. Подруги, объятые растревоженными чувствами, молчали. Где-то в вышине прошёл журавлиный клин, печально курлыкая о прошедшем лете. Летели паутинки, осторожно минуя притихших женщин. Синичка деловито пробежала по плечу Примы, склюнула несколько семян берёзы, тенькнула весело и упорхнула. Аромат кофе тонкими нитями  вплетался в запахи осеннего леса, убранных полей, плывущих в след журавлиной стае.


Филомела, не сильно отягощённая грустью памяти по минувшим временам, но понимающая и слёзы Матери-Природы, и застывшие складки от душевной боли на лице Лизы, встрепенулась и звонко прошлась клювом по пустой чашечке. – Девчата, ну, потосковали и – хватит! Нам, женщинам, сколько не давай жить, без этого дела мы не останемся. Что было, то было, новое придёт – и оно пройдёт. Диалектика и гендерные различия мозга женщин и мужчин называется.

Прима пристально посмотрела на неё и, размазывая по щекам слёзы, через набегающий смех спросила:

- На работе  нахваталась?

- Где же ещё. Один ангел мне словарный багаж обогатил, когда жалился, что едва не спятил от подобной зауми своего подопечного, профессора. Ох, народ, эти самые учёные! Бог, значит, людей придумал, а они хлеб себе добывают, споря: чем мужчина от женщины отличается.

- А, так тебя разбуженное любопытство: чем они отличаются? вниз понесло?

- Совсем нет, - обиделась кукушка, - что я – профессор, дурью мающийся? Просто засвербело посмотреть Светку – к случаю пришлось.

-  Случай – не тайна? Ты же знаешь, здесь, я за детками своими по пятам не хожу – вы народ вольный. Но, пойми, когда моё всевидящее око заметило, как человек с птицей вниз ринулись, я была вынуждена последовать за вами. – Хохотнув, она призналась, - Не зря слетала, понравилось. – С маленькой иголочкой язвинки для Лизы, что догадалась, Прима призналась Филомеле, - Вот «милиции» и стало интересно: почему? зачем? – Не сдержавшись, она, отвернув голову, с обидой продолжила, - Да, самой любопытно стало, но мне и по должности положено знать. – Уже слегка оправдываясь, Прима обратилась к Лизе, - У нас ведь, из моих зверушек, вниз только тоскующие по своим хозяевам слетают. Некоторые, особенно собачки, так и живут рядом с ними, пока и их время не истечёт.    

- Кто бросил, предал – тех прощают?

- Прима с чувством ударила веером по столику, - Ну нет, у меня не у этого, - она, гася вспыхнувший антагонизм глотком кофе, повела чашечкой вверх, – никакого всепрощения! Нагадил – получи! Хотя, не без исключений, жизнь порой безжалостна и не оставляет человеку выбора.

- А обида? мучительный вопрос: почему бросил? у Шарика-Мурки?

- Прима торопливо развеяла подозрение в деспотизме, - Нет, нет, нет, без принуждения – убеждаю, объясняю, рассказываю, как хозяина память и совесть мучили.

- Прощают?

- Все.

- Лиза, подумав, печально спросила, - Остальные, получается, сами по себе, подобно бродячим бегают?

- Прима победно хохотнула, - Я же говорила: у меня – не у него! всем новых хозяев… нет, друзей подбираю. Нельзя, да просто свинство! животину, жившую с человеком, оставить одинокой на дорогах вечности.

 В янтарных глазах Матери-Природы загорелись лукавые звёздочки. Пошарив рукой за спиной, она достала малюсенькую бутылочку. Филомела заботливо поинтересовалась:

- Настойка? супротив радикулита?

- Прима заливисто засмеялась, - Не угадала – от засухи! – подмигнув Лизе, капризно-извинительно призналась, - Я женщина или нет? извелась вся от любопытства, о чём вы разговаривали. Расскажешь? Я вот, чтобы душа отмякла, нам в кофеёк коньячка армянского накапаю. Ха-ха-ха, закон круговращения воды в природе – что дала, то и вернулось.

Лиза съёжилась, словно завяла, спрятала глаза опущенной головой. Филомела скакнула на край стола перед ней, раскинула крылья, как бы защищая её, и торопливо предупредила, возможно, болезненный вопрос Примы, растерянно смотревшей  на поникшую Лизу:

- Не сладкая жизнь выдалась женщине. Видно, Вы, матушка, невзначай что-то напомнили ей неприятное. Она хотела рассказать, да я невольно, по своему любопытству, на другое сбилась – Светкой заинтересовалась. – Тихонько тукнув клювом Лизу в руку, птаха участливо сказала ей, - Не переживай, где оно прошлое? – ушло. Конечно, болит душа от воспоминаний, а ты выговорись перед подругами, мы поймём, плохое что – не осудим – святые-то по земле не толпами ходят. Давай, давай, скинь камень, коли тронула его, а он давить начал.

Лиза вскинула голову, махнула рукой и с ноткой отчаяния  проговорила:

- Действительно, чего таиться? - я же никого не зарезала, что судьба подмяла, так таких пруд пруди.


Над столиком образовалась рука. Забрав шкалик у Примы, она поставила бутылку вина причудливой формы и хрустальные бокалы. Старческий голос весело и радушно пролился с высоты:

- Разве это посуда? - заначка, одно и сказать. Посидите девчата приятно. Лучше откровенной беседы для женщин ничего не придумаешь. – Рука потрепала Лизу по плечу, а голос с напускной строгостью пригрозил, - Лизка, смотри, не прекратишь себя изводить, заберу сердце и память лет на сто. Будешь с ящика своего на Землю смотреть, как люди на луну: тянет, глаз не отвести, а почему не знают.

Филомела закружила над столом, замахала крыльями над головами женщин.

- Молчите, молчите, - зачастила она, - чего говорить? он всё знает. – Поднявшись выше, выразила признательность, - Спасибо,  дедушко, за сочувственное отношение, заботу. Кланяемся тебе  всем женским коллективом!

Женская Природа, отринутая в качестве визуально присутствующей гостьи много претерпевшей кукушкой, потекла невидим туманом раздражительных слов в уши Примы:

 - Ты промолчишь? Он выставил тебя скрягой с этим пузырьком, и ты промолчишь? Ты всё организовала, проявила чуткость, внимание, а тебя задвинули как старый драный стул в тёмный угол, получив от щедрот богатого дядюшки роскошное кресло. Ты вообще при исполнении своих обязанностей!

Однако слух у богатого дядюшки оказался отменным. В щедрую руку лёг букет довольно-таки шипастых роз, которым она приложилась к невидимой для других попе каверзной советчицы. Та, взвизгнув, отскочила в сторону, изгибаясь, завертела головой, пытаясь разглядеть отметены иглотерапии через тончайший шифон туники.

Голос рассыпался смехом:
 
- Что, хорош букет? Я дамам, и тебе в том числе, розы, а ты, нет бы вазу на стол для цветочков, давай самолюбие женское язвить.

Не разбираясь: кто там визжит, тем более невидимый, Филомела юркнула под руку Примы. Конечно, подруги – хорошо, но надёжнее укрытия, чем материнские руки, для дочерей нет на всём белом свете. Зарывшись в листья платья, она робко спросила:

- Мамуль, кого он хлестанул?

- Же-При (Женская Природа - и коротко, и на французское имя смахивает).

- Её не должно быть – не пригласили.

- Прима захохотала, - Если бы её не было, я бы для тебя была Папой Природом; ты бы – кукуном, а Лизавета, Лизавета, ха-ха-ха, Елизаром! Считаешь: на стуле не сидит – её нет?

- Филомела, мотнув головой, досадливо крякнула, - Тут бы и земная кукушка сообразила, а я…, - Же-При услужливо шепнула: вали на мужиков, -  а я… Жорка насмешник со своим ведомым Федькой раскрутили мне нервы – себя не помню! До чего склочные мужичонки… - Обвинительное возмущение птахи оборвалось. - Мамуль, - выдавила она внезапно возникший  вопрос, пропитанный ужасом возможного святотатства, - он и тебя мог бы розами пооо…? - Произнести: попе,  язык, хоть вырвите, отказался.

Под угасающее: пооо, птаха, придавленная прозрением своей несусветной бестактности, втянула голову, сжалась, как ей казалось, до размеров вертлявой синицы и обмерла так, что  мысли обрушились и притаились. Мамуля, несколько торопливо принявшаяся обмахиваться веером, молчала. Вместо ответа желчный, мстительный, победный, издевательский хохот хлынул в  слуховые каналы Филомелы. Это торжествовала Же-При, неожиданно получив от простодушной кукушки возможность кольнуть того не меньше, чем он её розами. Правда, разрывая смех, он была способна повторять лишь, - Он её? он её?

Филомела, сообразив перейти на внутреннюю связь, вклинилась в желчное веселье Же-При:

- Он её боится?

Та прямо покатилась хохотом.

- Ага, боится - трепещет, как любой мужчина, даже начинающий только испытывать симпатию, пред очами своей страсти.


Да, он трепетал, восхищался, преклонялся, благоговел, не мог насмотреться, налюбоваться  красотой Матери-Природы. Он сгорал от стыда, его сердце рвалось о боли, видя, как уродует человек её одежды, рвёт её тело безумством алчности и ненавистью войн. Он, бог, не мог понять: где она берёт силы выживать, залечивать ожоги пожаров, рваные раны взрывов, содранную кожу лесов и полей, очищать отравленную кровь рек и океанов. Но с каждым веком, днём, мгновением в нём росло убеждение: только женщина может выносить столько бед, оставаясь прекрасной, и погибни она, зачем тогда буду нужен я?


Рука с букетом замерла, потом суетливо задёргалась и, торопливо воткнув его в появившуюся вазу, исчезла под шутливую угрозу:

- Ну, девки языкатые, всех мужиками заменю!

- Прима, пряча за веером смущённо опущенные глазки и довольную, полную лукавства улыбку, тихо попросила, - Хватит, девочки, мы же хотели историю Лизы послушать.

Же-При моментально материализовалась заодно с креслом для себя. Бокал, кстати, ждал её, поставленный всё знающей наперёд рукой. Взъерошив кукушке перья, она миролюбиво проворковала:

- Вылезай, когда мне надо, я незлопамятная.


История Лизы.


Приободрённая добрым словом Филомела вспорхнула на плечо Примы. – Матушка, - умоляюще попросила она, - прости, разреши, я только разочек спрошу, извелась совсем…

- Да, да разочек. И я извелась, - перебила Же-При, - тонкость натуры не позволяла уступить любопытству.

- Листочки платья замерли, как лес перед грозой. Веер, резко уйдя в сторону, открыл лицо Примы с пламенеющими жёлтым огнём глазами. – Меня? – сурово и с вызовом спросила она.

- Же-При желчно усмехнулась, - На правах, посмею напомнить,  неотъемлемой, к тому же наиглавнейшей, части женской сущности лично я могла бы и спросить.

- Не уступая в ядовитости (о логике забудьте), Прима склочно ахнула - И такая дрянь сидит в нас, вертит нами  и нас же тыкает носом в то, что сама наделала!

Кукушка взметнулась пеплом над разгорающимся пожаром свары.

- Девочки, милые, я не о том, я Лизу хотела спросить.

Же-При скорчила пренебрежительную гримасу.

- Я знала, но, - она, высунув кончик языка, дразняще закачала головой, - не упустила случай хоть малость отыграться за мою пострадавшую попку от ручищи поклонника одной известной особы.

Лиза задумчиво проговорила:

- Если закрыть глаза, то подумаешь, что тебя перенесло в наш гастроном на обеденный перерыв.

- Же-При довольно хмыкнула, - Небо, гастроном – для меня нет никакой разницы.

Прима бросила веер на столик и налила вино в бокалы.

- Лиза права, нам ещё вцепиться в волосы друг другу осталась, как торговкам зеленью из-за бойкого места, - примиряюще сказала она, подняв бокал. – Пожалуй, хорошее вино и секреты подруги лучше того, чего мы и сами о себе знаем. Как там, на Земле, говорят: «За нас, девочек?».

- Филомела, смущаясь, спросила, - Мамуль, а мне, на полклювика, можно попробовать? Случай-то какой, - подпустила она хитрую шутку, - первыми увидите первую пьяную кукушку.

- А ты совершеннолетняя? Паспорт покажи! – выглядишь больно молодо, – осадила Прима алкогольный интерес строгим голосом бабули-билетёрши, стоящей на страже входа в кинозал, где вот-вот начнётся фильм «от 16 и старше».

- Кукушка плюхнулась на стол, задрыгав задранными вверх лапками, зашлась угодливым смехом, - Ой, матушка, уморила – совершеннолетняя! Ещё, помнится, в девках была, Наполеона видела.

- Враньё, у тебя мозгов и меня хватало лишь яйца подсовывать глупым мухоловкам, - встряла Же-При, чуткая на сомнительную информацию.

- Филомела,  понимая, что новая перепалка может начисто растоптать росток надежды на знакомство с напитком, влияющим на человека магическим образом, дипломатично пояснила, - Тогда, да, не спорю. Но имея от природы, - она отвесила уважительный поклон в сторону Примы, - врождённую память на объекты местности и лица, я узнала императора здесь, когда присутствовала секретарём на слушанье его дела. – Изображая величайшее удивление и возмущение, она обхватила крыльями голову, - Представляете, я два раза в обморок валилась, и всё клювом в чернильницу попадала, слушая упрямого обормота. Ему сам Господь внушает: «Ты хоть сейчас понимаешь, что твоя гордыня упёртая натворила?». – А он одно, точно удод, бубнит: «Если бы мой генерал не заблудился, история пошла бы путями диктуемыми мной». – Ангел его так умаялся с ним на Земле, что впал в хохочущую истерику, и был отправлен с заседания на лечение кислыми водами.

- Лиза, сдерживая улыбку, таинственным шёпотом призналась, - Я видела его на Земле, у нас в балке, на северах, одно время кантовался под личиной бывшего директора городской бани. Хлебнёт достаточно, и тут же начинает беспокойно суетиться, ко всем приставать: «Где моя шляпа? без шляпы вы, подлый народ, не признаёте во мне великого Наполеона Бонапарта!».

- Кукушка живо спросила, - И долго гордец был с вами?

- Грустная история, всё же человек, в психушку, на материк отправили.

- Филомела, треснув крылом по столу, аж подпрыгнула от возбуждения, - Точно – он! Господь маялся, маялся с ним, да плюнул. Забыла, Сипатый сразу наотрез отказался к себе брать, упёрся навроде дракона из песни своего любимого песнесочинителя, такого же хрипатого: «Хоть снимай меня с работы – ни за что не пропущу!». Что тут делать? конфликтовать ведомствам из-за одного карьериста? Дудки! Ох, мудр отец – он его обратно в виде мании величия психического свойства болезни на Землю и спихнул. – Натужно закашляв, она ловко вернулась к просьбе, - Давненько столечко не говорила – в горле пересохло – мне бы, матушка, один глоточек для размягчения тканей. 

- Да пусть попробует, что ей будет? она же по птичьим годам старше мумии фараона, - чисто по-женски поддержала Же-При желание ровесницы бородинского сражения.

Над ними раздалось негромкое покашливание и смущённый голос:

- Извините, не подслушивал, запамятовал Филомеле сказать, что б завтра не утруждала себя обязанностями, отошла после сегодняшнего волнительного дня. Примачка, - не сдержал он размякшим сердцем прорвавшуюся симпатию, - Вы не возражаете?

Кукушка встрепенулась, приняла ответственный вид.

- Мамуля, надо для дела, не жалейте меня – долг превыше всего! Хотя я работой не по вашему ведомству прохожу, но, замараю честь - опозорю Вас, как ближайшую роднейшую родственницу.

- Же-При захохотала, взъерошив перья Филомеле, - Ай, умница, не подвела меня! Ври, льсти, жертвуй, а к цели ползи, просачивайся водой через любую подходящую щель. Жизнь женщине не слишком щедрот отсыпает, чтобы желания и приятные капризы хоронить глупым упрёком себе: не хорошо это как-то, вроде, как вру.

Следующее признание кукушки привело Же-При в немое, глубочайшее восхищение и уважение.   

- Да, лесть, - откровенно призналась она, - однако работницы прилежней меня не найти – факт неоспоримый. Только работница-ударница не дура – есть козыри - кроет. Ко всему, я ещё не встречала идиотов – тех, кто не любит нашу мамочку.

Же-При коснулась руки Примы.

- Однозначно ей надо налить за искренность – вернейший признак мудрости и чистого сердца.

Наверху послышался шепоток ворчания:

- Эх, вспомнить бы, о чём я думал, когда создавал женщину. Чего только в неё не напихано: лесть, враньё, хитрость, верность долгу,  искренность, чистое сердце, любовь и прочие неисчислимые противоречия. Смотрю, думаю и не верю: точно, моя работа?

- Может артелью старались? - озабоченно-сочувственно помогла поворошить память Же-При, - ну и насовал каждый всякого, не сверяясь со списком, без разбора. – Хихикнув, посоветовала, - Ты только, чьих рук дело мужик, голову не ломай – без следователя ясно: столяр-самоучка, в твоё отсутствие и тупым топором.

- Прима, нервно замахав веером, с заметным раздражением проговорила, - Мы сюда пришли яд сдавать или приятно посидеть? У меня рука отсохла бокал держать, и перед Лизой неловко.

- Думаешь, её ящик с драной этикеткой убежит?  так мы ей – во, какую плетёнку подарим! – Наклонившись к Лизе, она ловко подвела её вопросом к началу откровений, - Дорог он тебе?

- Лиза тихо ответила, - Пурга и ящик – всё, что я видела последний раз на Земле. Я замёрзла на нём.

- Заблудилась?

- Нет, пришла к нему, села и – замёрзла.

Кукушка, взволнованная какой-то мыслью, запрыгала по столу, Же-При и, угнездившись на голове Примы, как за стенами надёжной крепости, трепеща от ужаса, спросила из-за кольца венка:

- Ты нарочно? сама? это же…


Нужные нити бог никогда не выпускал из рук. Сверху тихо, но твёрдо, предупреждая малейшие сомнения: а так ли оно? прозвучал голос:

- Она просто уснула. Она просто замёрзла. Уснула и – замёрзла. – Рука легла на голову Лизы. – Я поставил точку. За короткие минуты она сделала больше, чем другие за всю жизнь – она спасла любовь.


Рука растаяла. Прима медленно сняла птаху с головы, дала ей клюнуть вина из своего бокала, выпила сама. Дождавшись, когда Лиза и Же-При поставили пустые бокалы на стол, стала говорить, словно продолжая сказанное богом:

- У меня был друг, мой настоящий солдат, мой защитник. Вернувшись с войны, он встретился с обгоревшей печкой среди обугленных брёвён и могильным холмиком над молодой женой. Молча и неподвижно просидев у могилы всю ночь, утром, вытирая с лица то ли росу, то ли слёзы, сказав: «Прости, даже это небо видеть нет сил», ушёл на станцию и навсегда уехал из родных мест. Прошло много лет; все годы он работал лесником, егерем. Боль и любовь не ушли из него, они переплавились в верность своему делу, трепетное отношение к лесу. – Вздохнув, она погладила птаху и продолжила, - Справедливо или нет, но честный, принципиальный человек всегда в окопе, всегда на войне. Нет, он не строчил протоколы согласно инструкции за утку сверх нормы на дядю Петю-дядю Ваню со старенькой двустволкой. Настоящими врагами были матёрые браконьеры, обнаглевшие от власти и всёдозволенности районные и областные руководители. Ему грозили, его увольняли, понижали в должности, в него не раз стреляли, пытались утопить, но он не отступал. Однажды случилось засушливое лето; леса горели. Он, понимая, что огонь на всём фронте не победить, бросил людей и технику на спасение самого ценного – кедрача. Они бились днём и ночью – не вышло – ветер победил. Видя, как огонь стремительно вбирает в себя зелёное покрывало сопки, что не оставит после себя ничего, кроме изуродованных огнём стволов, он не сдался. Он вскочил в бульдозер и направил его вниз по склону. Мысль была отчаянна, шанс: спасти треугольник кедрача, лежащий в ветровой тени и за влажной узкой лентой долины ручья, призрачен и опасен. – По щекам Примы побежали слезинки. Филомела, ухватив клювом платочек, перепорхнув с плеча на плечо, промакнула солёные капли. Поблагодарив её, после глубокого вздоха, она с трудом заговорила, - Остановить его не успели…, да и не смогли бы. Им руководила не надежда, взметнувшаяся от толчков сердечной боли – его вело бесповоротное решение: это - мой дом, это - моя жизнь, и я буду биться за них до последнего. Что ему не уцелеть, он знал. – Она посадила кукушку к себе на ладонь и подняла на уровень глаз. – Он самоубийца? – тихо прозвучал вопрос Примы.

– Филомела медленно повела головой, - Нет, он – солдат.

- Солдат…, - медленно повторила за ней Прима, - это трудно тебе понять, но он уже не хотел жить. Его душа выгорала вместе с кедрачом. Молодость лежала под тем могильным холмиком, а сейчас всё, что он  любил, чему отдавал все силы, превращалось в пепел.

- Мамуль, если, по-нашему, крылья опустились, что заставило его броситься в огонь? откуда такая решительность? Действительно непонятно: это - мой дом! и тут же: не могу дальше жить. Ну, упал бы на землю, заплакал, бросил бы лесное дело, уехал бы подальше от пожарища. Время бы постепенно залечило рану.

- Нет, птаха, не уехать, не убежать – вышли силы.

- Да, как же вышли? – в огонь пошёл!

- Человека бывает невозможно понять, а судить в таких случаях может лишь глупец.



Же-При, покручивая за ножку бокал и задумчиво следя за паучком, тщетно пытающимся выбраться из липкого следа вина, с расстановкой сказала:

- Никто не имеет права осуждать уставшую женщину. – Освободив паучка былинкой из венка Примы, она, словно надеясь на подтверждение своих слов в благодарность за подаренную свободу, спросила его, - Так, кажется, Волгина говорила Светке?

- Как ты узнала?! – Удивлённо воскликнула Лиза.

-  Хотя Же-При имела возможности, о которых любая разведка мира и мечтать не могла, случая хвастануть, как женщина перед женщиной, она не упустила, - Голубушка, это жёнам на Земле найти заначки мужей проблема, а я выуживаю из архива нужную мне цитату, быстрее, чем те же жёны любовников в шкафы прячут. - Заметив ревнивый и раздражённый взгляд Примы: мерзавка, из-за пустого бахвальства интригу убьёт! – снисходительно успокоила, - Не стоит переживать, я поинтересовалась строго по теме.      

- Прима наполнила бокалы, но прежде, чем поднять свой, она не удержалась цапнуть Же-При, - Стадо сбесившихся слонов меньше треплют нервы, чем одна баба другой.

- Воспользовавшись моментом: во, как меня в переживания вогнали! кукушка макнула клюв в бокал Примы и, приободрённая нектаром, выступила миротворцем, -  Сжальтесь, умираю от любопытства. Я с вами не только на завтрашнее, я и на послезавтрашнее заседание не попаду.

- Же-При отыгралась на кукушке, - Конечно, не попадёшь – вино хлещешь, поручику Ржевскому не угнаться.

- Прима саданула веером по краю столика, - Лиза, рассказывай!


Нектар нектаром, однако, после возбуждающего действия он разлил по телу птахи размягчение и умиротворение. Филомела, настигнутая расслабляющими токами, привалилась к тёплой руке маменьки. Сладко протянув, - Да, рассказывай, - она, самодовольно улыбнувшись – мол, я ещё та юмористка, подражая голосу Шурика, попросила, - Будьте добры помедленнее. Я записываю.

Прима от развязности жертвы Бахуса заалела чище кленового листа из венка. Лиза же, замахав рукой, прыснула  и закатилась безудержным смехом. Же-При вплела в её смех язвительную радость оправдавшегося тезиса, - Я всегда говорила: «Мужика допускать в серьёзный женский разговор гибельное дело!». Ха-ха-ха, смотрите, у неё пузырёк, а вот я вам кое что получше – 0,75л. из древнегреческой амфоры. – Наверху критику проигнорировали.

- Лиза, вытерев слёзы, успокоила Приму, - Не сердитесь на неё, мы же не на похоронах, да и все переживания остались в прошлом – мне не больно. Лишь когда сама, одна, расвспоминаюсь, тогда сжимает грусть сердце, хочется выговориться. Я там, на облачке, всегда одна.

- Же-При намекнула, что она уже кое-что выяснила, - Раз ты предложила нашей птахе слетать в гости к Светке, значит, кроме её художеств, тебе известно немало событий, непосредственно связанных с ней.

 Лиза, смутившись, опустила голову.

-  Ты хочешь знать, почему я с Виолеттой и Татьяной не встречаюсь? – Её голос стал тише. – Кто я? – бичиха, а…

Боль, сострадание Примы изверглись на Земле рванувшим вулканом (без вреда для людей), спавшим полтысячи лет. В горячке она протянулась к нему звуковым каналом, по которому прилетело экспрессивное восхищение капитана рыболовецкого судёнышка, настолько витиевато уснащённое (восхищение) солёными выражениями, что возможно лишь написать: «Твою мать! Даёт Мать-Природа!».

Всполошенная Филомела, клевавшая носом в сладкой дрёме, единственно ухватив имя мамули в связке с чередой непотребных слов,  встрепенулась, вскочила на руку патронши, грозя неизвестному предерзостному хаму новой гайдаевской цитатой:

- Не позволю про царя такие песни петь!

Прима схватила кукушку, прижав к груди, стала гладить ещё напряжённое от гнева тельце.

- Он не виноват – я его напугала. Спасибо тебе, моя верная птаха, моя защитница.

- Мамуль, что случилось? чего они поливают? – кивнула Филомела головой на Же-При и Лизу ревущих в обнимку, – их тоже обругали?

Прима поделилась переданной Же-При историей жизни Лизы.

- Святые угодники! – зашлась сердцем от сочувственного переживания Филомела, - ох, женщинеее… да какая она женщина? – годов-то ей – совсем молодуха!

А Же-При корила Лизу:

- Придумала же: на ящике своём, как ворона на колу, торчишь одна, вечно в рубище этом зелёном – на помойку стыдно выбросить. Подруг обидела – они к тебе ломятся – ты молчок. Хочешь, они раз, и – с нами за столом?

Над ними послышались весёлые голоса Татьяны и Виолетты:

- Лизка, дура, ну додумалась – стыдно ей нас!

Же-При, гладя по волосам Лизу, спрятавшуюся головой на её груди, замахала рукой.

- Ладно, потом, пусть отойдёт. Пока, девчата. - В глазах Же-При загорелся азартный огонёк. Отстранившись, она пробежала деловым взглядом по Лизе. - Встань-ка, - та послушно встала; кресло ушло в сторону, - сейчас мы тебя приоденем. Так, тряпьё – долой! морщины, прочую, ненавистную женщинам, телесную дрянь – долой! – Она, посмотрев наверх, спросила, - Не возражаешь?

– Голос усмехнулся, – Что она голая стоит?

– Же-При возмущённо всплеснула руками, - Девочки, что за народ мужики? одни  голые бабы на уме, да как в раздевалках и окнах женских бань дырок навертеть, да за теми же бабами и подглядывать.

Наверху послышалось: тьфу! и демонстративно озвученные, удаляющееся шаги.


Работа закипела! Две модельерши от бога в прямом и переносном смысле, плюс техническая помощница – Филомела, постоянно предлагающая скромные серенькие цвета, спорили, соглашались, желчно высмеивали, дружно одобряли, и тут же отвергали наряд, секунду назад удовлетворявший всех. В один из моментов бесконечной карусели – «а теперь вот это, а волосы распусти», Прима опустилась в кресло и задумчиво сказала:

- Мы две глупые мочалки, и эта курица в придачу, не сообразили сразу спросить, чего хочет сама Лиза.

Же-При хищно улыбнулась.

- Ну, уж нет! лишить себя такого праздника? – никогда! Не сомневаюсь, недовольных нет, - она сладко зажмурилась, - райское наслаждение! - Же-При прищёлкнула пальцами, - Что ж, послушаем желание клиента.

- Лиза смущённо начала, - Я хотела то, голубенькое, с ромашками…

- Ясно, не забывается такое никогда, школьная любовь. Извольте взглянуть.

 - Увидев себя в огромном трёхстворчатом зеркале, Лиза  ошеломлённо спросила, - Она – это я?

- Нет, блин, Водянова! Кто же ещё? – хохотнула Же-При.

- Девочки…

- Девочки, девочки – чуем, уже засвербело – дуй к подружкам! – махнула рукой Прима.

- Хорошо быть молодым, просто лучше не бывает, - грустно пропела Же-При и, подтолкнув Лизу, весело напутствовала, - Шуруй, чего тебе со старыми клюшками сидеть, успеем ещё встретиться, языками почесать.

Она сделала шаг, другой, остановившись, повернулась. Же-При опередила её вопрос:

- Никуда твоё рваньё не денется, и ящик останется – как душа твоя  запросит, так и будет – пережитое из сердца не выкинешь.

Лиза растаяла.


Филомела тукнула клювом в руку Примы.

- Мамусь, вот она подругу простила, а парня нет – почему?

Янтарные глаза сузились; пальцы руки, лежащей на столике, от хлынувшей в них ярости стали медленно сжиматься в кулак, словно они душили ненавистного врага.

- Сволочь он, последняя мразь – предатель, - медленно процедила она.

- Простодушная птаха через погружения в рассуждения о запутанности человеческих отношений и поступков, не заметив гневного помрачнения мамуси, оторопело спросила, - В острог-то не он её закатал?

- Был бы на месте подруги, и в острог бы закатал.

- Да чем же он её хуже? – восклицательный знак постепенно исчез от встречи с огнём глаз Примы.

- Врал, что любит; пользовался ею; жрал, пил за её счёт, а беда грянула – отшвырнул, точно тряпку изношенную. Испугался студентик, гнида! – нет, не ждать, что анкету замарает. Он лишь услышал: «Ты мне веришь? не брала я ничего», сообразил: «Попаду в свидетели – не отмоюсь! Сервелат ел? – сообщник! Не знал? – врёшь! – его только по блату можно достать и то, если зарплата позволит. Подружка воровала, а ты молчал! Где твоя комсомольская совесть была? совесть советского человека? Вот мы тебе в личное дело вставим: «К руководящим и ответственным  должностям не годен – морально не устойчив» и связь с нечистой на руку подругой, как факт, приведём»».

- Кукушка в недоумении развела крылья, - Чего здесь необычного? – инстинкт самосохранения. Возьми медведицу, не студент-доходяга, бывает, жертвует детишками, спасая себя.

- Прима сердито фыркнула, - Ты ещё скажи, что червяки, когда их для наживки копают, товарища, попавшего в банку, то же не отбивают, на рыбака гуртом не наваливаются. – Однако, понимая рассуждения птицы, как дитя природы, то есть своё дитё, она, успокоившись, обратилась к недавним событиям, - Ты Светку видела? много чего поняла?

- До обморока довела! Ох, зараза! знает: он её любит - не побьёт – ну, и куролесит.  Хотя, признаю,  труженица и радетельница за птенцов своих – поди, поищи такую.

- Молодец, хвалю, главное схвачено. Попробуй, разберись в другом: Туманов до свадьбы знал, что Светлана опасно больна и может умереть; страшась, что болезнь проникнет в плод, она долго боялась рожать.

-  Филомела ошалело посмотрела на Приму, - На кой ляд ему в  гнездо надо было хворую самку тащить? их там, этих женщин, хоть по три сразу бери замуж.

- Ладно, поберегу твоё здоровье, скажу проще, понятнее для тебя, - У людей так: любит – без рук, без ног мила.

- Кукушка, поводив головой, словно следила за блужданиями мысли,  замерла. Похлопав по руке Приму, сказала с оттенком хвалы себе, - Вспомнила! Есть у людей поговорка: «Любовь зла – полюбишь и козла».

- Прима захохотала. Отдышавшись, призналась, - Конечно,  грубовато, но, по сути, так.

- Кукушка, окрылённая проникновением своего разума к самой соли человеческих отношений, озвучила потуги логики в русле первого вопроса, - Парня любила – не простила. Подругу, она же не парень, не любила – простила. Вывод: парень хуже козла, а подруга… - Дальше логику застопорило, - Она её под монастырь подвела, та: милая моя, нет на тебя у меня обиды. Какая тут, простите мамулечка, на фиг логика?

Же-При, не знаю, как ей удавалось не ввинтиться в своеобразное расследование, посмотрев на Приму, двинула глазами в сторону обескураженной кукушки. Прима ответила слабым кивком головы: валяй, я передохну. Сменщица «взяла быка за рога»:

- Представь, на ветке две кукушки – подруги – не разлей вода.

- Нет, у нас птиц, промеж женщин обозначенной тобой дружбы, - выказала Филомела не любовь к абстракции, далёкой от реалий живой природы.

- Экая торопыга, ты, дальше слушай. Сидите вы, и замечаешь, к примеру, ты, известного всему лесу охотника-придурка, палящего во что попало, выцеливающего вас на веточке. Она его не видит; ты понимаешь, пока кричишь, допустим: «Атас, рвём когти!» вместе с ней поляжешь от дроби. Естественно, братская могила не в твоём вкусе – ты быстро на крыло.

- Новость мне рассказала – я же говорила: инстинкт самосохранения, то парень и драпанул, - усмехнулась птичка.

- Не о парне разговор, о подруге.

- По-моему, мы на одном месте крутимся.

- Отнюдь, парню ничего не угрожало, кроме испорченной анкеты, и то он от трусости своей больше надумал. Да и в анкету ничего бы не вставили. Сама подумай, кто будет задумываться откуда колбаса в холодильнике, если жрать охота, а в кармане шиш? Точно, не факт для обвинения, любой адвокатишка прокурорских осадит.

- Согласна, парень говнюк; подруга сидеть не захотела; Лизка её простила. Вопрос: почему? открыт.

- Видишь ли, у тебя на ветке один вариант – спастись самой. У человека, сестра любезная, три! Первый: прикрыть подругу собой; второй: погибнуть вместе; третий, по вашей природе единственно разумный, спасти себя.

- Кукушка назидательно помахала растопыренным крылом, - То-то у людей на Земле не пойми, что творится – путают вас варианты. Сама посуди, допустим, стрельнули меня… во, бред! хорошо, допустим, я, значит, муравьям на пропитание пошла, а  она хозяйкой на мой участок. Ну, мыть мне полы у Сипатого, вариант загляденье! мечта! – Ха-ха-ха, ещё вместе, вместе сгинуть, ой, умора! вообще третьей кукушке, знаю я её - тупая – расцветку яиц толком подобрать не может, лучшее местечко достанется.

- Филомела, засунь свой аршин подальше, иначе мне тебе говорить, что в закрытый кувшин воду лить. Странно, по должности своей людей тьму видишь, при тебе их дела до мельчайшей косточки разбирают, а рассуждаешь, словно босоногие негры о пользе гуталина.

Расисткой Филомела не была, но сравнение с неграми, не додумавшимися носить ботинки, чтобы их ваксить гуталином, порядком её задело. Же-При, погасив раздражение укором: «Не стыдно? люди есть, не понимающие какой ещё может быть выбор, если можно спастись только одному? а ты на птаху навалилась», заюлила:   

- Извини, извини, чего между девочками не бывает, забылась, увлеклась.



- Кукушка, подвластная той же Же-При, просто так защебетать: ой, да ладно, с кем не бывает, конечно, не могла. Придав голове гордый поворот с подъёмом, привела подтверждение, что не так пустоголова, как думают некоторые, - Между прочим, я поговорки и разные умственные выражения запоминаю, с пониманием. Захочу издаться, самого Даля по толщине книги перекрою. – В качестве своей умственной реабилитации, сопровождённой комментарием, она привела одно непатриотичное, пропитанное духом индивидуализма выражение, - «Моя хата с края». - Заметив немалое удивление в глазах Же-При, с поучительными нотками продолжила, - Вот, все: «Люди, люди, умные, чего только не напридумывали, не насочиняли», а они, умные эти, такую глупость говорят. Знаю, скажешь: «У вас тоже есть индивидуалисты, живущие на особинку». Есть, только единоличники они не от наплевательства на коллектив уединяются, а по надобности всего нашего жизненного устройства, по мудрому замыслу мамулечки. Закобенься кто против установленного порядка, сам пропадёт и других за собой потянет. С другой стороны, возьми мелюзгу птичью, за гнездо, за червяка бьются – пух летит, но ястребок появился – распри прочь – гуртом гоняют.

- Же-При грустно вздохнула, - Правильно говоришь, и живёте правильно – по навсегда установленным правилам, хотя во многом с людьми схожи.

 Филомела села ей на плечо.

- Ты тогда чего закручинилась? завидуешь мудрости нашей жизни?

- Нет, птица, завидовать чужой жизни глупо – своя от этого лучше не станет. Грустно мне от того, что у вас, - она уважительно показала рукой на Приму, - одна установительница правил. У  людей немало таких, которые себе - и закон и порядок. Пока обстоятельства их за шкирку не берут, они ещё, как тот хамелеон: все зелёные - и я, а уж схватят, действуют в зависимости от сиюминутной выгоды, с одной мыслью – выжить, ближнего утопить, но выжить. Случись пожар в лесу, рядом лиса с зайцем бегут, куница с белкой по одним веткам прыгают – беда - трогать не моги! У людей не всегда так, обязательно найдутся охотники до белок с зайцами.

- Известно дело, грешит человек, иначе бы у Сипатого номера пустовали. Не зарывайся, ты к подруге подгребай.

-  Ладно, о подруге. Работали они в большом магазине, гастрономе. Лиза была простовата, не глупая, людям верила, одно хорошее в них видела. Подруга же, лишь выпорхнула из школы, быстро с розовыми очками рассталась.

- Книги бросила читать?

- Книги?

- Ага, читала запоем, зрение спортила. Бросила – оно восстановилось.

-  Эх, если бы так, нет – жизнь поняла, стала видеть, что она сложнее, чем в книгах.

- А Жорка: читала? мы без его Бред-возьми разберёмся, кто кого раздавил, и что из того вышло.

- Оставим обиды, слушай. Подруга как-то говорит:

- Подозрительны мне щедроты нашей директорши. Меня облизывает, в институт, говорит, направим, у нас положенное отработаешь, дальше все пути тебе открыты. Это я-то, в торговый, без блатных мамы-папы? Обсчиталась раз, живьём, думаю, сожрёт, о вычете из зарплаты и говорить нечего. Позвала в кабинет; я не дёргаюсь, спокойна – обычное дело – издержки профессии. Веришь? пожалела меня, простила: «С кем не бывает, не переживай - перекроем, на то у нас, хи-хи-хи, усушка-утруска». О тебе: «Как дочь мне родная, ведь почти сирота! Отец давно умер, мать за другого вышла, далеко с ним уехала – одна бедняжка осталась. Кто позаботится? как не я, начальница». Вижу, серьёзно взялась печься о сиротке: колбаска финская, кофе растворимый индийский, ветчина венгерская. Наших райкомовских богов рацион, а тут на простую девчонку,  да за так, рог изобилия валит и валит дефициты заморские. Я не из зависти, Лизка, чую, драпать надо нам отсюда – мышеловкой воняет.

- Филомела с чувством стукнула по столику крылом, - Поняла, дрянь история, не успели!

- Не успели, подвела тлеющая в каждом человеке надежда на хорошее: «Может зря страхов нагнала, что ей с нас? орёт, бывает, да и сильно плохого от девчат о ней не слышала». Прошла в их колебаниях неделька. Начальница, точно разговор их унюхала, обороты слащавые сбавила, ровненько себя ведёт. Затаилась гадюка. Как-то в конце работы, без свидетелей, подруге на ушко: «Зайди ко мне». Зашла; благодетельница резину тянуть нее стала: «Подпишешь документ – что обещала, выполню; нет – пойдешь вместо Лизки, а то и обеих, что бы нескучно было, пристрою на нары. Не сомневайся, нужных людей у меня прикормлено – покрупнее вас малявок посадить – раз плюнуть. О мамочке не  забывай, только-только из больницы вышла после сердечного приступа. Лизу почему выбрала? – родни в городе нет, с матерью переписка редкая, пока узнает полсрока пройдёт. Короче, с ней возни меньше. Выбирай. Впрочем, если совесть не велит, пойду на встречу: поменяю вас местами и за дурочку не посчитаю – молодость любит  красиво умирать».

Брызнув слезами, Филомела кинулась к Приме, забившись в тот уголок, где малые дети прячутся от страхов, находят защиту, изливают обиды и огорчения, а повзрослев, вымаливают прощение, каются, ищут совета, находят силу в материнских руках, чтобы встать снова в полный рост перед рукой свалившей их  жизни.

Прима и Же-При, переглянувшись, сказали друг другу взглядами:

- Не тревожь, дай нареветься, мы-то всё знаем.

Филомела, прерываемая накатами слёз, заговорила:

- Я вспомнила, поняла…, был подобный случай… лет сто … назад, девушка одна к нам прибыла. Отец спрашивает:

- Долго злобилась?

- Долго, отче, до отчаяния доходила, греха, думала, не убоюсь, а выйду на волю – или зарежу, или утоплю предательницу.

- И что же?

- Каторжанка одна бывалая выручила, спасла мою душу. – «Э, девка, - говорит, - судить легко, тяжелее найти сил, понять,  простить. Одно дело, когда бы тебя жёнка взрослая подставила, другое, девчонка, как ты, только-только жизнь пригубившая. Себя поставь на её место, да спроси совесть свою, как перед богом: «Сломилась бы я? устояла бы?». – Сначала я закипела, - Дура старая, советчица! ты за столько лет на нарах все обиды обкатала, тюрьма – дом родной, жизни вольной не помнишь, за отцом по натоптанной дорожке с малолетства пошла.

- Обиделась?

- Нет. Ласково так сказала: «Ничего, покипи, а спросить себя не забудь». – И пошёл у меня с той ночи клубок дум иначе мотаться. Сначала, в роде, как и прежде, со злостью нитку дёрг, дёрг,  но заметила, останавливаться начала, задумываться: что мне с клубка этого? И вот однажды, месяц прошёл, сама не помню, как оказалась в углу перед иконкой, молиться начала. Уже и коленей не чую, всю шепчу, - Помоги, господи! спрашивала - не знаю ответа. – На другую ночь приснился мне сон: подружка моя; летаем с ней, хохочем. Проснулась – чище и тише на душе, так давно не бывало, что и не помню. Тут и сообразила: простила. А когда на смерть простудилась и отходить стала, поняла: «Это ты меня забираешь, пожалел, зная, что с дорожки острожной мне уж не выбраться».

Кукушка перебралась на руку Примы.

- Мамусь, непонятно мне и обидно за Лизу, что сил нашла камень с души сбросить, а вот в балке пьяном оказалась, сбилась с пути.

- Эх, мудрая моя Филомелушка, в нашем царстве просто: прилетела птичка с охоты в гнездо, глядь, там пусто. Что стенать начнёт? песни жалобные петь до осени? нет, новую кладку заведёт. У людей не так, сложнее. Может и дом сгореть, и детки погибнуть, а он выстоит, жизнь наладит, но сломай что в душе, сердце ему порань, и при гнезде двухэтажном, и при деньгах полетит его жизнь кувырком – не остановишь.

Деятельная натура кукушки взяла верх, бодро скакнув на другую руку, она призвала подруг сделать ещё что-нибудь хорошее для Лизы. Прима, подмигнув Же-При, чуть насмешливо ответила:

- Так ты и без нас хорошее дело придумала, забыла?

- Я? - от удивления кукушка съехала с руки на столик.

- Напомнить?


На то она и мать, чтобы деток своих защищать, помогать и заботиться.


Прима незаметно, деликатно потянула из памяти Филомелы за хвостик ускользнувшую от неё мысль на облачке, у ящика.

Птаха радостно шлёпнула себя по голове крылом:

- Мамуся, вспомнила, ухватила! – надо мне Лизу с Федькой познакомить.




Глава – Я же говорил: взлетишь!


Фёдор, отец, мама и сестра сидели за самоваром. Хотя, лишь пожелай, можно было бы иметь на столе сахар и пилёный, и быстро растворимый, они по старой привычке пользовались кусковым, более привычным для небогатого человека. Откусывая щипчиками маленькие кусочки, не теряя ни малейшей сладкой крошки, семья под умиротворяющее пение изделия «Товарищества наследников Василия Баташева» в важном молчании испивала третью чашку чая.

Ходики, ворочающие наглыми кошачьими глазами следом за маятником, остановились; изнутри кто-то вежливо постучал. На Земле, конечно, все бы дружно бросились кто в окно, кто в дверь, вопя: «Чур, меня! или: господи спаси! - нечистый!». Но здесь предназначение дверей, в качестве привычного: вход и выход, терялось, ибо небесный контингент пронизывал беспрепятственно объекты любой твёрдости хоть вдоль, хоть поперёк, поэтому глава семьи радушно пригласил к столу неведомого гостя. Из появившейся дверки между замерших котярских глаз высунулась  Филомела. Слетев на пол, она, поклонившись в красный угол, где висели иконы, степенно произнесла:

-  С Троицей вас, хозяева дорогие.

- Благодарствуем! Милости просим, пожалуйте к столу, Филомелушка! – ласково пригласила Мария Ивановна гостью.

- Вы уж извините, - засмущалась кукушка, - я к вам с кондачка, то бишь, без информационной подготовки слетела – уж больно одна меня идея зажгла относительно сынка вашего.

- Полноте, сударушка, - дружно замахали руками хозяева, - у тебя и без нас делов-то и забот полон рот при этакой должности!

- Отец, заметив, что сын заелозил задом по лавке и, покраснев, опустил голову, с испугом спросил, - Не уж-то мой чего натворил?

- Великодушная и незлопамятная Филомела, заплескав крыльями, захихикала, - Ой, уморили, чего тута на небе-то отчебучить можно? или кругом разбойничьи места? – Взлетев к нему на руку, она не стала «тянуть кота в долгий ящик», - Я сынка вашего хочу с девушкой познакомить!

- Женщины дружно воскликнули, - Услышал господь наши молитвы! А то ходит, ходит весёлый и вдруг раз – точно туча над ним встала, солнце закрыла – весь потемнеет от печали али вопроса мучительного. Женщина, она его растрясёт, всё вынет, по полочкам разложит, успокоит, где надо подскажет.

- Птаха, распираемая гордостью, - Мы сами с мамулечкой задумку организовали! – запрыгала по руке. Однако понимая, что достоинство Бога, как она его называла: дедушко, надо держать на высоте, с сочувствием затараторила, - Занят, занят, ох, как занят! Всё слышал, нам перепоручил, а мы подвести, да страшно и помыслить такое! ни за что! придумали затею в лучшем виде. У мамули каждый котейка, собачка с человеком, а тут человек, мужчина, и бобылём шатается. 

- Мария Ивановна, сыночек ведь, а ему не лошадь, спутницу подыскали, осторожно спросила, - Хорошее дело, только хотелось бы узнать о ней побольше.

- Филомела, перепорхнув к ней на руку, прижала крыло к груди, - Ничего не утаю, доложу, как оно есть. Об одном попрошу: платочек дайте, свой растяпа от забот забыла, обревусь.

- Знать досталось горемычной?

- Ой, хлебнула, на десятерых хватит.

- Это хорошо, ой, прости господи, я о том, что такая не забалует, ей самой покоя и сочувствующей души надо. Годов-то ей сколько?

-  Годов-то? – задумчиво произнесла кукушка и, чиркнув по воздуху крылом, с маленькой обидой за Лизу – вы ее ещё не знаете, ха, года! предложила, - Представлю её в том виде, в каком она к нам попала.

- Подожди, она, сама согласна на твоё представление?

- Знать ничего не знает!

-  Отец засмеялся, - Бывало, свахам перья, чище, чем курицам выщипывали за подобные проделки.

- Кукушка, подбоченясь, фыркнула, - Напугал, нам из деревни в деревню на тройке в лентах и цветах ехать не надо. Мы энто, на ваш взгляд, затруднение в миг устраним. – Сложив крылья  рупором, крикнула, - Эй, на облачке, в гости хочешь? – моя очередь картинки показывать.

- Откликнулся весёлый, приятный молодой женский голос, без всякого смущения, - Конечно, хочу! Но я не на облачке, я с девчатами.

- Давайте все сюда, сватать Лизку будем!

- Меня?!

- А что, муж не разрешает? Танюшка, Виолетта взяли деву под локоточки да к нам тащите, чего рассусоливать! – Филомела обратилась к Марии Ивановне, - У девчат она, по приятным воспоминаниям одета, не так, как я хотела, чтобы вы не тряпки и цветущую молодость увидели, а через рубище душу разглядели.

- Мария Ивановна, сочувствующе вздохнув, погладила птаху по головке, - Измудрилась ты вся придумками из-за ответственной умственной работы. Попроси-ка себе вольную на пару месяцев, отдохнуть от дел и забот.

- Сердечное вам спасибо за сострадание, только пост покинуть не по моему ответственному характеру слабость. Как на Земле сейчас говорят: я - лицо фирмы.

- Сестра Фёдора, Василиса, засмеялась, - Лицо ты наше дорогое, сменило бы перо гусиное на авторучку, иначе когда-нибудь воткнёшься опять клювом в чернильницу от потери чувств, да и захлебнёшься.

- Вы, Василисушка, извините, по единоличному устройству хозяйства, далеки от понимания коллективной гордости и ответственности, от чего моего пренебрежения производственной опасностью Вам не постичь. Касательно пера, здесь у меня, как у людей, имеются пристрастия к вещицам устаревшим, порождённые тонкостями воспоминаний дорогими сердцу.

Отец постучал пальцем по краю стола.

- Василиса, укороти язык, муж из дома в Сибирь не зря свинтил.  Кроткий был человек, да от жала твоего и глухонемой бы утёк.

- Фёдор, изъязвлённый совестью по известной нам причине, резко встал. - Филомела, - обратился он к птахе, - При родителях, сестре, гостях, пока невидимых, но слухом, доходящими до нас, прошу простить меня за действия и слова оскорбительные.

С птицей произошло совершенно странное поведение. Она запрыгала по рукам, головам, спинкам стульев, скакнув на самовар, припекла пятки, шарахнувшись вниз, влетела в чашку с чаем, опрокинув её, шлёпнулась спиной на пирог. Очевидно, достаточно остывший чай и сладкая выпечка, приковавшая к себе кукушку малиновой липкостью, сбили пламя непонятной эмоциональной вспышки. Филомела, устремив взгляд в потолок, словно прорезая мыслью пространство, с чувством сказала, -  Угадала, я его угадала! -  Не обращая внимания на свой вид а-ля мокрая курица, и маховые перья, въехавшие в блюдце с вареньем,  она, вырвавшись из объятий пирога, запрыгала по столу, махая в такт словам крылом, потемневшим от варенья, - Меня сейчас захватило странное чувство, что я участвую в каком-то важном, ужасно важном божьем замысле. – Остановившись, она нацелилась крылом в грудь Фёдора, - Извинился…. извинился – это не просто хорошо – это подтверждение моей интуиции и главное…

Здесь Же-При не выдержала и зашипела на ухо:

 - Ты что, так спустишь ему прошлый грешок? Полосни его, несильно, но достаточно для моего удовлетворения. Или тебя каждый день башкой о шестёрёнки любой и каждый колотит?

- Разум не дремал, был на страже и немедленно урезонил глубоко эгоистическое желание Же-При, - Нашла время, соображай: сердце чует, что мы вовлечены созидающей частицей в божий  промысел! Хочешь, чтобы из-за потрафления глупому самолюбию нас посчитали злопамятной, мстительной бабёнкой?

- Же-При была далеко не глупа, единственное, что вредило её имиджу, это опережение жаром чувств холодного ума. Мгновенно заблокировав вредоносную программу мести, она, признавая  ошибку, коротко сказала, - Заткнулась.

Филомела продолжила:

- И главное… главное… а, сбилась, ерунда! главное и другое: я в тебе не ошиблась! Так ведь дедушко?

- Сверху прилетело ласково-насмешливое, - Так, так хвастуша. - Появившаяся рука, проведя заботливой ладонью по измазюканному оперенью птахи, поставила перед ней небольшое зеркало. – Чисто сработано? претензий нет? Надеюсь, больше лицом в пирог не ударишь.

Явление руки и заботы божьей отмело все вопросы и изумление поведением экспрессивной Филомелы. Отец, усадив на место Фёдора, сказал Марии Ивановне, - Ну, мать, зови гостей дорогих!


Получив официальное приглашение, сразу девчата не явились. Некоторое время они со смехом препирались, к чему-то склоняли одна другую и наконец, выкатились к столу через русскую печь. Хотя каждая из троицы была прелесть, как хороша, центром притяжения взоров, несомненно, была Лиза. Можно сказать: «Удивил,  её же в спутницы Фёдору сватали». Можно, но интерес, а следом и смех возник из-за последствий коварного плана Татьяны и Виолетты. Они намеренно уговорили (праздник, повеселим хозяев!) подругу возникнуть из печки, где каждая со своей стороны ловко и незаметно мазнула сажей от носа по щеке Лизаветы. Образовавшиеся в результате коллективного творчества залихватские усы, несколько несимметричные по причине спешки и отсутствия возможности внутри печки придерживаться золотых пропорций и прочих чисел Фибоначчи, придали ей вид бойкий, решительный и озорной.

И здесь вновь случилось то, что неспособны объяснить ни физики, ни лирики. Нет, в них не полыхнуло огнём любви с первого взгляда, но именно с первого взгляда Фёдор и Лиза поняли:  они части одного целого.


*  *  *  *  *


- А, где, где тогда любовь, которую ты тут протягиваешь красной нитью?! - может взвыть романтик.

- Ничего я не протягиваю, пишу ту историю, какая случилась.


- Однако Лизавету и Фёдора чувствами яркими обнёс?

- Глупость полнейшая! сколько людей живёт душа в душу и без любви.

- Преснятина!

- Преснятина? Ну-ну, вот обкатает тебя жизнь, обдерёт ветки твоего древа веры, надежд и любви почти до листика, тогда прозреешь, что и без любви, но рядом с созвучной тебе душой, её добрым  словом, пониманием сможешь продолжить путь.

- Эээ, да ты реалист. Жаль, обманул, обманул мои ожидания.

- Понятно откуда ветер дует, ты, дружок, размечтался, что я открыл брачную контору и приступил паровать всех героев, с которыми на Земле жизнь неласково обошлась. Во избежание подобных дискуссий сознаюсь тебе вот в чём: я зачастую не знаю, что напишу в следующую минуту, а уж куда бросит того или иного персонажа, даже предположить не могу.

- Странно, весьма странно, последовательность и стройность мысли  гоголевского автора «Записок сумасшедшего» рядом с твоим творческим ералашем выглядит тщательно проработанным планом, что, несомненно, роднит тебя с нашим братом.

-  Ладно, ты пока поразмысли над цитаткой из мини-сериала «Добро пожаловать в психушку», а мне пора.

«Знаете, что я понял? Между сумасшествием и гениальностью одна разница – подходящий момент! Сорви с места огнетушитель в кабинете психиатра – и тебя тут же упекут! Сделай то же перед публикой – и все примут за модный фарс».

- И я тебе пару слов на прощание, - Твой герой забыл о существовании пожарных. Им плевать на мании, амбиции, пристрастия к экстравагантности. За использование пеногонного прибора не по назначению взгреют штрафом и думать не будут, куда тебя определить: в рубашонку с рукавами «на вырост» или гении? А то, попадись нервный огнеборец, просто проредят между глаз, чтобы ты реалистично оценил свою авангардистскую выходку.


*  *  *  *  *


Прошло несколько лет после возвращения Тумановых на материк.

Автор, - Чтобы не повторяться, не терять ясности и связности событий, а так же их изложения, привожу отрывок из первой книги.

«Привыкнув к огромному небу над головой, простору тундры и далёкому горизонту моря, они не сразу прижились в прямоугольном мире города. Кто видел цветущую тундру, кто встречал первый караван судов, открывающий навигацию, тот поймёт, как крепко врастает в тебя этот край. Но они нашли лазейку – заболели туризмом».



*  *  *  *  *



Фёдор не расспрашивал Лизу, - Почему она на ящике? почему в замурзанной энцефалитке? - Он чувствовал, видел в её глазах, что  тревога, непонятная ей самой, то взметалась как пыль на просёлочной дороге порывом ветра, очнувшегося от одури июльской жары, то медленно сковывала её лицо, взгляд, как  мороз затягивает льдом воду в проруби. Волновалась она крепко. Кроме обычных признаков глубокой грусти: ящика и одежд, в которых она покинула землю, Лиза курила вторую беломорину подряд, нарушая установленное ею же правило: не более одной зараз. Бог не бурчал, как те умники, смолившие лет по сорок, но вдруг  бросившие курить и теперь гнуздящие по поводу малейшего табачного запаха, он понимал, если нарушила, значит, надо.

Спросите:

 - Где она брала изделие табачной фабрики им. Урицкого? 

- Отвечу, не секрет, - Задавит тоска, прошлое чем-то взмутиться (память-то при ней), она раз руку в карман, а там мятая пачка с одной целёхонькой папиросой и затёртый коробок с единственной спичкой. И дымит папироска, сколько тоска не отпускает или до тех пор, пока её сама Лиза не задавит.

- С усмешкой поскребёте затылок? - Даёт мужик, в полную ересь впал! – не жизнь небесную фантазирует, а шалман, удовлетворяющий его низкие культурные запросы, проецирует на уже недалёкие для него облака.  После такого не удивимся, представь он перед серафимами и херувимами пивной ларёк с артистом Невинным, насаждающим в народе лукавую философию: «Губит людей не пиво, губит людей вода!».

- Нет, товарищи, на костёр меня спровадить, не получится! Всё приятное, ставшее для современных людей губительным, существовало в природе задолго до появления табачной фабрики им. Урицкого и ловкачей, из разряда разбавляющих и не доливающих. Дикие, не приобщённые к европейским ценностям народы по мере надобности жевали, курили, пили, не нанося  никаких лишений здоровью. Но на беду всем, с божьими дарами познакомился человек белой расы - самой вредной для жизни на Земле. И стали белые люди не взбадривать уставший организм, как индейцы Южной Америки или зарывать топоры войны под трубку мира на пример североамериканских племён, а распоили, разжевали, раскурили народы от полюса и до полюса, превратив дары благодатные во вредные и опасные зависимости для здоровья и жизни. Англосаксы британские те вообще дьяволу мастер-класс показали, пристрастив к опию, для лучшей управляемости, весь, тогда слаборазвитый, Китай. А уж когда на смену романтикам-алхимикам явились вооружённые конкретными знаниями беспринципные химики, отец-создатель за голову схватился.

- Хм, нам такой рай – ангел пяточками по сердцу, особенно тем, кто помнит конопляные колхозы и горбачёвские безалкогольные свадьбы.

- Понятно, фантазии о «седьмонебесной Голландии» придушили священный ужас, вызванный моим посягательством на каноническое описание загробной жизни. Впрочем, ха-ха-ха, уверяю, как там всё устроено со временем узнает каждый. А сейчас…


А сейчас, подавшись вперёд, Лиза, одолеваемая затопляющей её тревогой, смотрела на весёлую суету туротряда Тумановых  и Всесвятских, готовившихся к последнему, прощальному чаепитию их похода. Хотя, Фёдор и болел сердцем за неё, сопереживал вместе с ней наплывшее тоскливое беспокойство, но не мог понять, увидеть и тени возможной беды. Когда Светлана встала на камень, терпеливо поджидавший её много лет, страх сковал его в одно мгновение, влетев в него, как шальная пуля в сердце солдата, после затихнувшего боя. Она ещё не полетела вниз, а Фёдор  уже видел её голову, мелькающую в сумасшедшем потоке, прыгнувшего за ней Туманова, знал всё, что произойдёт. Ему послышался шёпот Георгия: «Взлетишь, ей богу, взлетишь!». Озарение лишь забрезжило в нём, а в его руке уже был тот меч, крушащий скалу, меч – решение, что делать. Слова потом, надо успеть, волна, подхватив Светлану и Туманова, неслась на зубья обломков недавно рухнувшей скалы. Перед ними она взмывала вверх, чтобы обрушившись, разлететься брызгами. Меч вонзился в смертельные камни; влюблённые, летящие в струе, река, весь окружающий мир застыли. Можно говорить. Фёдор не закричал в порыве:  «Я знаю, что надо положить на чашу добра!». Он понял, что плата за его решение… высока? нет! она страшная, страшнее, чем плата Туманова за любовь. Они, дай Фёдор им погибнуть, уйдя с Земли, продолжат свой путь, пойдут дорогами замысла бога, а он… 


- Отец, ты знаешь, я постоянно думал над сказанным мне Георгием. Конечно, мне не постичь твоей цели, но в одном я уверен: ты поведёшь нас дальше, ещё выше, где будет ещё труднее, но тем чище мы выйдем после нелёгких дорог, тем чище будет новый мир. Кто я? мои чаши равны, кроме души у меня ничего нет, и, хотя она и так принадлежит тебе, я кладу её на весы, но лишь для того, чтобы обменять на жизнь влюблённых. Странно, я понял, как спасти себя, спасая их, и одновременно отказываюсь от своего спасения, низвергая себя в неизвестность бездушности.

- Ты не спросил Лизу, вы венчаны, как же она? её обретённое  счастье? вечное одиночество?

Лиза грустно улыбнулась.

- Жизнь на земле, как детство, как самые лучшие годы. Если они чем-то омрачены, если, как один парень сказал: «Ладно, всё, чего там говорить, не было у меня детства!», то, как бы хорошо ни сложилась дальше жизнь и на Земле, и на небе, боль этих лет будет постоянно с тобой. Я ничего, мне не привыкать, Федя решил правильно. У огня чужого счастья я не замёрзну, и тем радостней будет встреча с Тумановыми. Не вышло у меня, пусть выйдет у других.

Фёдор опустился на колени перед Лизой.

- Прости, у меня не было выбора. Нет, нет, дело даже не в чашечках, ни в самих Тумановых - на берегу остались их дети.

- Он остановил бы поток, будь Тумановы и одни, - опередил возможный вопрос Лизы появившийся Георгий.


Опередил он не от того, что видел даже малейшую тень её мысли, нет, совсем по другой причине. Ящик исчез, вместо укатанной жизнью женщины, перед Фёдором стояла юная Лиза в платье, платье дней первой своей любви. Почему именно в этот момент в ней родство душ переродилось в иное чувство, вспыхнуло  любовью, не скажет никто. Вместе с годами схлынула память о всём произошедшем в будущем. Исчез мудрый советчик опыт нелёгких лет, и она, задыхающаяся от счастья: я люблю! видела и понимала одно: он, принося себя в жертву чужому счастью, жертвовал и ею. Как бы ни был благороден поступок, только так или иначе, он часто выставляет счёт к оплате и самым близким людям героя. Лизе было больно. Молодая девушка не понимала: почему любимый бросает её ради спасения, совсем незнакомых ей мужчины и женщины? Совесть восставала, - Дети, тебе не жалко детей? – Она не оправдывалась, она протестовала, - Я не смогу его видеть даже издали! он исчезнет, его унесёт туда, где нет ни одной души, нет ничего, кроме ледяной пустоты. Я навечно останусь одна. Так нечестно со мной! в чём моя вина? Здесь нет выбора – спасая одних, вы губите меня. Разве вы вправе стыдить меня арифметикой, что единица меньше, чем два или три.

Меч стал медленно наклоняться.

- Фёдор закричал, - Господи, пусть я буду болтаться между теми и этими, пусть во мне будет вечная заноза совести, только спаси их! Любил бы я или не любил, но я не вправе утяжелять чашу добра горем Лизы. Ты же понимаешь, её горе - это не испытание, в юности, это просто удар судьбы, как убить птицу, первый раз взлетевшую в небо.



Рука Бога легла на рукоять меча, обломки рассыпались, струя, закрутив Тумановых, понесла их к галечной косе. Голос с извинительными нотками обратился к Георгию:

- Жора, запарился ваш Фигаро, не вразумлю, что у нас сейчас: день,  ночь или полдничать пора?

- Жора через выдох остатков переживания с задорной радостью предложил, - Отче, а возьмём себе на ум, что утро! А? Ничего слаще нет, как с весёлым настроением, день начинать. Так утро?

- Утро, ребята, утро! Это ли не радость? – двух безмозглых влюблённых спасли, Лизку при мужике оставили, а весы запустили в чёрную дыру. Пусть теперь астрономы гадают: «Енто что за аппарат всосало из вселенной?».

По руке запрыгала проявившаяся Филомела.

- Дедушко, дедушко, здорово у нас получилось! Я ведь догадалась: «Ох, не с проста, мысль-то у меня мелькнула, а потом ещё и мамулечка напомнила мне о ней». Хватило, хватило кукушечьих мозгов сообразить: «Делать больше нечего самой Матери Природе, как в птичьих мозгах без нужды ковыряться!». Федька наш, а? каков? Жертву в чистом виде выложил, на мученья пошёл, никого кроме себя не задел. – Деловито постучав клювом по морщинистой руке, она взяла инициативу в свои крылья, - Думаю, решение о списание весов с баланса нашего ведомства, необходимо поконкретней разъяснить молодым. Лизка, вон, от горя ничего не соображает, самоотверженец наш через мозговой штурм и душевную напрягу  ей по адекватности брат родной…

- Баланс их облегчённый радует, - ворвался негодующий голос Же-При, - девочку, только-только, пригубившую любовь, непосильной по годам ношей сердечной, точно травиночку весеннюю примяли. Праведники-абсолютисты, сразу, лишь озарило Федьку, не могли свои дурацкие точки над дурацкими «i» поставить? – Обняв Лизу, она заутешала, - Девочка моя, не стыдись, мужикам разве понять любовь. Ты не бессердечная, ты не каменная, не эгоистка – ты,  вдруг, полюбила, а кто-то, просто ради опыта, решил позабавиться: осилишь или нет?

- Дык, Жеприжечка, - замямлил смущённо бог, - я же не мог знать: одолеет Фёдор задачу или нет?

- Что ты мне здесь крутишь! Покойник, он с мыслями своими, о которых и не подозревает ещё, весь тебе известен.

- Бог от откровенного извращения и подтасовки небесных фактов, опешив, успел только выдавить, - Тыыыы…

- Же-При, понимая, что бессовестнейшим образом, как говорила Светка: «Виновный назначен…», правду и истину в помощники не брала, а от злости лепила обвинения, лишь бы, на свой взгляд, побольнее ударить, теперь той же правдой и истиной пульнула в ответ, - Не лови, не лови меня на слове, любому известно: покойник, так, по земной привычке, нет у нас покойников. Жил на Земле, теперь сюда прилетел – и вся разница. Но Лизочку мог пожалеть, когда твой оболтус Жорка умничать начал? Вообще, кто додумался её в девичество бросить?

- Лиза заплакала, - Ааааа, я сама захотела себя испытать, аааа…

- Же-При зашипела, - Дура, зачем призналась, мужики только ждут подобных глупостей от женщины, чтобы потом шпынять нас. – Однако признание подопечной не сломило её дух. Отлетев от Лизы, Же-При задёргалась, замахала руками, забила ногами по облаку, разнося в клочья небесную твердь, злобно заверещав, - Вы, вы во всём виноваты! Всегда! Вы так подстраиваете, что женщина вляпывается в глупые поступки! Оооо, нет вам слаще, чем видеть её дуру-дурой!

Бог бережно поставил на свою ладонь взбешённую Же-При.

- У женщины - нежные слова, кротость, горячий шёпот признания – необъяснимая прелесть, но не меньше восхищает её красота в злости, бешенстве, даже в неправедном гневе, особенно лукавом. Же-При, прекрасная Же-При, не правда ли, согласись, ты моё восхитительное творение?

- Её ярость пропала мгновенно и в неизвестном направлении, как горошина под ловкими руками напёрсточника – куда делась? – не угадаешь. Щёчки Же-При смущённо заалели, стыдливо, но без суеты, она поправила задравшуюся вверх тунику, открывшую достаточно (именно достаточно) высоко ноги божественных линий. Скосив глазки и наклонив головку к приподнятому плечику, как  к знаку согласия: спорить глупо, она миролюбиво приобщила всех к своим гневным тирадам, - Мне кажется, мы все были немножко неправы.


От автора, - Не задумывайтесь о моём заметном пристрастии к ногам, его нет. Я всего лишь пишу о том, что вижу, и что открывается. Вот выскочит, допустим, у той же Же-При в следующей эмоциональной вспышке грудь из разреза, тогда и о  ней напишу.


- Бог досадливо кашлянул, - Эти, ну, что на косе валяются, в себя приходят (ага, в себя, Светка с минуту на минуту начнёт окучивать милка, в себя приводить) до сих пор не выбрали звезду на небе. Живут, глаза поднять вверх некогда, насмотреться один на другого не могут. Туманов ко всему хлипкий до крайности, раз посмотрел, булькнул в очи серо-голубые, дальше рядом стоять, что подсматривать. Крайне дезорганизующий тип для астрономических увлечений.



- Же-При мгновенно напряглась, с хищной вкрадчивостью поинтересовавшись, - Ты это за какой камень рака заводишь? Куда клонишь своим плачем по низкому спросу на карты звёздного неба?

- Кукушка заревела, - Дедушкооо, не надо оговорок к основному документуууу. Сколько ни секретарю, вспомнить не могу, что б, самая малюсенькая из них, не горчила. Жорка, - она вскочила на голову ангелу, - чего молчишь? домолчишься, обгажу! Ишь, настропалял человека: взлетишь! а теперь: моё дело сторона? курица путеводная.

- Бог охнул, - Что вы раскудахтались! дослушайте! горчит им всегда! Чему там горчить? Федька, можно сказать, в командировку отправится. По нашим меркам Венька у Ленки дольше отсутствует. Побудет наш герой дня звездой Тумановых на небе до их перехода, как геймеры  говорят, на новый уровень.

- Же-При зашипела, - Утопить не вышло, по-другому надумал извести?

- Тьфу, я сейчас тебе мозги отключу.

- Георгий, сняв с головы угрозу личной гигиене, назидательно проговорил, - Чуешь, что значит Бог? Какой тончайший комплимент на предмет наличия мозгов у ваших особ!

Ангел, конечно, не гид с мегафоном на опасной горной туристической тропе, персона поважнее, но кукушка, видевшая самого Наполеона и прочих вершителей судеб и простых деревень, и государств, не спасовала. Освободив одно крыло, Филомела постучала по лбу Георгия:

 - В боге я не сомневаюсь, вернее под пыткой не соглашусь с намёком на двусмысленность его слов, ты же, ради очернительства женщин, придумал оскорбительный подтекст. Знаю, знаю, ты нам с Же-Прушечкой за яички мстишь. А мне лично, не беря во внимание слабость женской натуры в волнениях, за двойное облегчение на твою начитанную голову.

Над ними нервно зазвонил колокольчик.

- Довольно! Вы, что, обет молчания давали, а сегодня он закончился, и вы упущенное нагоняете? С вами не захочешь, да согрешишь, поддавшись гордыне, вопросив: кто здесь главный?

- Лиза засмеялась, - Отец, пусть, пусть говорят, они хорошие. Мне не надо ничего объяснять, я буду ждать, не торопя время, разговаривать и с моей звездой. Спасибо тебе!
Же-При стала торопливо, но, не упуская ни малейшей мелочи из классического ритуала, поправлять причёску, подкрашивать ресницы, губы и поправлять тунику.   

- Бог с усмешкой спросил, - Куда краса наша лыжи навострила?

- Куда, куда? На косу, Светку настропалю, чтобы своего, как в чувство приведёт, капризу подвергла романтическому: «Сколько лет живём, звезду себе не догадались на небе выбрать».

- Георгий хмыкнул, - Ну, да, самое время, чем им там ещё заниматься? – только звезду на ясном солнечном небе выбирать. И обстановка, прямо сказать, к астрономии располагающая.         

Рука, подправляющая помадой рисунок губ, замерла. Думаете, ирония ангела попала в цель? куда там, по другой причине. Сам Георгий Же-При уже не интересовал, вытесненный возникшим одним серьёзным вопросом и пренебрежительным (про себя, не вслух): «Фи, путаются всякие под ногами, умным людям думать мешают!». Однако через мгновение столбик мазилки карминного цвета (я не перебрал с цветом? не безвкусица? или не модно?) продолжил покрасочные работы. Закончив, Же-При поиграла губами, для выравнивая нанесённых слоёв помады, поводив головой перед раскрытым зеркальцем, чтобы придирчивым глазом оценить результат колдовских манипуляций и, не дай бог! не пропустить возможные огрехи. О, пропустить – самое страшное! дать козыря, какой-нибудь недружественной мерзавке, чтобы та потом с каждой встречной делилась бульварной сенсацией: «Наша-то, законодательница моды, ну, эта, из первого подъезда, разрисовалась, да видно, так торопилась хвастануть итальянскими сапогами, что муж из загранки привёз, один глаз влево увела, второй вправо». Хотя, самая вредная, самая глупая, понимала: «Быть такого не может! ни одна женщина подобный брак не упустит, там, скорее всего, так, крошки туши в уголках глаз застряли, врёшь нам!», но охотно подпевала язвительным голосом: «Ой, не могу, глаза сикось-накось, а на ножках зато модельная импортная обувка». Впрочем, подобные рассуждения не новость, более интересен вопрос, прервавший столь важное занятие Же-При.

Захлопнув зеркальце с некоторой досадой: «Ах, любовалась бы и любовалась, увы, дела!», она с раздражением воскликнула:

- Женщина не подумает, считай, на самотёк дело пущено. Вы наперёд загляните: отмотает Федька почётный срок, получит обратный билет – звезде, выходит, каюк? Хорошенькое дело! как говорила моя любимица Рина Зелёная, а те, на Земле, дети, внуки? Что, допустим, дочь Виолетта и показать своей дочке, и сказать не сможет: «Видишь, вон там, маленькая звёздочка? Её себе выбрали бабушка и дедушка. Она спасла их, когда они о ней ещё и не подозревали».


Автор, - Честно, не знаю, что такое макиавеллевская улыбка, одно чую, женщины на обращённых к ним лицам данную гримасу не очень приветствуют.


Георгий, выслушав праведное возмущение, на первый взгляд логичное, протянул Же-При, наверное, именно с упомянутой улыбкой, учебник астрономии. Ум прелестной Же-При сработал мгновенно: «Там ответ, решающий поднятую тобой проблему, а щерится гад крылатый, что ловко уел меня на некотором пробеле моего школьного образования». Выкручиваться она не стала, а выхватив книгу, вслед сожалению: «Жаль, легковата, одним ученикам в радость толщиной», хватила ею по голове насмешника. Филомела, побросав пламенные взгляды то на дедушко, то на ангела, откровенно издевающегося над  женщиной, той, что является (воспользуюсь современным термином) градообразующей природой её сущности (то есть, кукушки, как женщины), взмыла вверх, легла  на боевой курс и всадила в маковку Жоры два жидких оскорбительных снаряда. На выходе из виража она злорадно пропела: 

А, кажется, стабилизаторы нам поют: миииир вашему дому!

- Бог простонал, - Колька, Ильюха, где вас носит? на помощь.

Кураторы в мгновение ока предстали, разобрались, усадили отче в огромное покойное кресло и со знанием дела принялись разруливать ситуацию.




Хотя большевики много вере гадостей и поношений наделали, храмов порушили, но дюже нашим небесным труженикам нравилось, как у них проводились собрания по различным поводам. Возможно, возмутитесь: «У злонамеренных атеистов, причём целенаправленно искоренявших веру и ломающих души людей именно на этих собраниях, что-то можно перенимать, может нравиться? Причём, кому?!». Ну, во-первых: настоящее время показало, чем вся борьба закончилась; во-вторых: у любого времени есть хорошие стороны; в-третьих: не все были мерзавцы, иначе вера бы не уцелела. Да, собственно, что для неё большевики? При Петре с солдатами гонялись за староверами, те себя, запершись в церквях, сжигали, а чтобы кукишем креститься, да лики старого письма под топор? – шиш вам! в огне дымом уйдём, а от своего не отступимся! Прошли века, и Петром гордимся, и староверами, и возрождаем по крохам, что растеряли, заново возводим, что уничтожено до самой земли. А собрание, всего лишь обряд общения масс и руководителей, праздничное мероприятие и так далее. Одним словом - многообразное мероприятие.


Так вот, напарники, потирая от удовольствия руки, быстро организовали и распределили массы в соответствии с их значением, мыслями и действиями в протекавших судьбоносных событиях. Создав виртуальную действительность сельского клуба, Николай взял на себя роль председателя колхоза, а Илья лектора из областного центра. Тема лекции: «Буржуазия и мировой капитал – свет погасшей звезды». На сцене за столом, застеленным кумачом, усадили почётный президиум: Лизу и Фёдора, председательствовал, то и дело, с удовольствием и значительностью поправляя за новеньким кожаным ремнём новую гимнастёрку, соответственно председатель. Для полного соответствия любимого мероприятия реальным собраниям, Филомелу, как кадровую секретаршу, расщепили на две: одну, с чернильницей и бумагой, посадили за стол справа от важных лиц, другую, оппозиционирующую ангелу, утратившему галантность, в зале на скрипучие лавки рядом с Же-При, в сторонке от Георгия. Же-При немедленно взялась за возмущения:

- Народ без трактора «Фордзон» надрывается, а они за народные деньги из такой дали лектора притащили о дохлых звёздах рассказывать. - Однако она тут же выдала себя, вернее своё аполитичное желание, - Я, мол, бьюсь, бьюсь на ниве колхозной, одежонка латаная-перешитая, а они стол этакой красотищей застелили!

- Николай-председатель жестом руки остановил вредное для социалистического строительства критиканство, - Гражданка Жеприхина, ты брось, не уводи колхозный класс с ленинского пути в болото мещанского интереса. Да, трудно живём, но скатерть кумачовая всем на радость, хоть такая праздничность для глаз трудящихся!

- Гражданка захохотала, - Устроил праздник! ты в праздниках меньше нашего быка Керзона понимаешь. Хотя вдовая Манька может и поспорить после того, как ты от неё по задам крадёшься. Я, ежели, сошью обнову себе из вашей приятности для души, пройду по селу, туточки и увидишь, что мужики от радости дыру на мне глазами протрут. Баба ядрёная в новом сарафане - не стол твой колченогий.

Николай, за отсутствием настоящего колокольчика председательствующего собрания, замахал телячьим балабоном, обрывая клеветнические и провокационные нападки несознательной доярки. Видя, что Филомелу задело Жеприхино нацеливание на красную материю без учёта страданий остальных пообносившихся колхозниц, он опередил начало свары предложением: «Попросить у Главного руководящего работника (бога) откомандировать два десятка серафимов и херувимов, свободных от работы по причине восстановления душевных сил, в образе колхозников для обеспечения множества мнений». После занесения секретарём (Филомелой) в протокол собрания данного предложения, Бог согласно махнул рукой. Зал тут же зашумел голосами с различными акустическими характеристиками, запестрел бородами от овсяного до дегтярного цвета. Нет, новые сельчане явились не вялыми статистами, отбывающими волю самого, нет, они с азартом включились в просветительское мероприятие. Первым делом все дружно наладили самокрутки и козьи ножки с едким самосадом, утопив в клубах дыма помещение от задних рядов до президиума. Самые бойкие из молодых принялись пощипывать Жеприху, которая, наигранно возмущаясь, игриво дёргала плечами и капризно грозила, - Я, охальники бесстыжие, ни к кому на свиданку не приду. – Парни гоготали, - После такой лекции не захочешь, да залезешь на стог сена звёзды смотреть. – Филомела, обделённая мужским вниманием, нахохлилась, обиженно опустив голову. Илья зашипел из-за ситцевого занавеса, - Преврати, преврати и миленка её под бочок организуй. – Раз! и на лавке уже сидела парочка: дородная деваха, беспрерывно лузгающая семечки, и знающий себе цену молодой помощник кузнеца. Заметив тянущуюся с заднего ряда руку к мягким местам зазнобы, оно веско, с угрозой предупредил, - Убери грабалки, пригодятся после культурной лекции юшку с рыла вытирать. – Рука шустро убралась, а её хозяин с подобострастным испугом заверил мастера огня и железа, - Я только хотел спросить: «Какой процент падежа у телят?» - волнительно мне за показатели. – Телячье ботало вновь призвало к порядку и вниманию. В ответ ему хитроглазый дедок выразил общий вопрос:
 
- Что Жеприху парни теребят энто нам понятно, а вот какого рожна мировую буржуазию к звёздам пришили – нет. – Сладенько улыбнувшись, он укорил председателя-звонаря, - В президиум такую приятную, но нам незнакомую дамочку посадили, а ты её обчеству и представлять не думаешь. Не культурно это. Что она о нашем колхозе подумает?

– Председатель медленно и важно поднял руку с вытянутым указательным пальцем, - Здесь вся интрига, которая разъяснится после лекции.

– Дедок захихикал, - Это что за интрига? ещё, что ли баба появится?



– Тёмный ты гражданин Херувимов! наследие царского режима. Интрига, она, значит, как бы, это… тайна, пружина всего.

 Старческие вредность, въедливость и мудрость – одно другому не помеха. Херувимов понимал, что в его годы тратить время, обижаясь на глупые слова, намного глупее этих слов, ибо можно и не успеть задать следующий вопрос или услышать ответ. На том свете он, конечно, узнает сущность того, что вызвало его интерес, но практичный ум крестьянина, получавшего от жизни, вернее от земли, всё своим горбом, к вере, богу и церкви относился с оттенком своеобразного атеизма. Даже сама замаячившая на горизонте смерть была бессильна повлиять на законы его жизни: «Умирать, умирай, а поле засевай». Мысленно ответив председателю, как Жорж Милославский настырному Буншу: «Тьфу на Вас!», дедуля усмехнулся:

- Пружина, рессора дело мужскому уму понятное. Правда, с тайной они слабо связаны - лопнут, весь зад тебе просёлок ухабами набарабанит, вот и вся тайна. Ты, давай, нам и молодца рядом с гостьей разъясни, уж больно он с ней тесно рядом сидит, точно парень с девкой вечером за овином. Опять интрига?

- Да! - рука с пальцем вновь ушла вверх, - тоже интрига. Я бы сказал: мирового уровня интрига.

- Дед захихикал, - Дык, что парни щиплют  Жеприху, словно изюм из булки, выходит, интрига пошибче будет?

- Жеприхина взвизгнула под новый интригующий щипок, - Народ взял власть не для того, чтобы всякий старый сморчок лез со своей козлиной бородой в личную жизнь трудовой женщины!

- Рука стволом винтовки нацелилась в говорливого старикашку, - Не кажется ли товарищу Херувимову, что за срыв культурного мероприятия скоро будут задавать вопросы ему, только не в клубе, а в губернском отделении ГПУ?

-  Дед побелел лицом от злости негодования, - У меня два сына кровь проливали за нашу Советску власть! Я-то весь на виду, от земли ни на шаг, а что Вы товарищ делали до октября 1917 года? Не местный Вы, присланный, и всегда больно ловко от биографических тем уклоняетесь.

- Председатель (он жил раньше в соседнем селе, в верстах двух от этого) настолько обалдел от наглого искажения своей жизненной географии, что сбился с роли, - Дед, сбрендил? Я свой, я же Николай угодник! Какой семнадцатый год? Я – святой!

Виртуальный клуб перекосило от грянувшего хохота. Херувимов победно размахивая сжатым в руке картузом, прокричал:
 
- Видали? Святой! Ничего, в ГПУ ты быстро святость потеряешь, станешь обычным Колькой и сдашь всё свою святую братию. То-то вам будет весело гуртом на Соловках исправляться.

Илья, рубя рукой воздух, пришёл на помощь:

- Брось ты хренова деда, он нам собрание завалит, давай меня на сцену! 

- Председатель, провалив диспут с мухлеватым оппонентом, внял совету, резко вернувшись на прежний курс, - Товарищи колхозники! Сейчас, крупный специалист в области жизни звёзд, увяжет астрономию и настоящий политический момент.


Смех, выкрики, игривое повизгивание Жеприхи резко смолкли. К трибуне, сделанной колхозным столяром из части здоровенной бочки и обтянутой кумачом, вышел лектор. Публика, видевшая до этого лишь начальство не выше районного масштаба, остолбенела, сражённая великолепием несущего знание в массы. Милашка вице-кузнеца подавилась шелухой. Фёдор и Лиза, посмотрев друг на друга, прыснули. Птица-секретать, как будто подобными экземплярами их село кишмя кишело, деловито строчила пером по бумаге, фиксируя слова председателя и выход лектора на сцену. Жеприха, брезгливыми шлепками ладоней сбив с прицела тянувшиеся к ней, но замершие руки, встала, томно простонав, - Яхонт лазоревый…

Не будем пенять женщине на слабое знание ювелирной минералогии. Яхонтами, в данном случае сапфирами, лектор не сверкал, то брызгали лучами отражённого света бриллианты в заколке галстука, запонках и перстнях проводника астрономии в массы. Пиджак, жилетка, брюки, да любая вещь от ботинок до галстука кричала европейской модой и вкусом. Весь ансамбль гармонировал с темной гривой волос, бородой аля Маркс и, а вот здесь возможно причина сбоя Жеприхи на сапфир, в меру большими, густо-синими глазами. Что он был скроен как кипарис, говорить одно, что сыпать сахарную пудру на эклер. Николай был ошеломлён не меньше тружеников полей несколько нескромным одеянием и тюнингом напарника. Его руки по привычке, чтобы щегольнуть новенькой кожаной амуницией и гимнастёркой, пойдя расправлять складки, остановились и под давлением рабоче-крестьянской совести вытянулись по швам со сжатыми кулаками. Кося глазами на отца небесного, он дёрганьем головы посылал ему кипение возмущённого разума:

- Ты, поклонник синей робы американских рабочих, ты что, деревню Марьевку с Мариинским театром попутал?

- Бог, как бы извиняясь, спросил трепетной скороговоркой, - Ваше сиятельство, это ничего, что я сижу?

- Лектор в растерянности развёл руки, - Я, право, товарищ, не смею указывать, требовать, только смею заметить, дама в первом ряду при моём появление встала. Дело, поверьте, не в моей особе, но сидеть, когда дама стоит, это моветон.

- Ага, - с простодушным удивлением и нотками обиженного подростка заершился товарищ, - они, знать, все сидят, а я, что, рыжий один вставать? – Хохотнув, он указал на стоящую Жеприху с глазами, залипшими на лектора, - Она, по сути, не встала, она, увидев расфуфыренную ходячую ювелирную лавку, потянулась к витрине. Да и вообще, ты наличном «Паккарде» передвигаешься? в трамваях не ездил? Там-то уж из тебя, дружок, быстренько бы правила хорошего тона выбили и игрушки-побрякушки ободрали бы, как дети новогоднюю ёлку. Вдобавок, не заглядывая в словарь иностранных слов, все, посчитав твой моветон оскорбительным ругательным термином, настучали бы тебе по тыкве.         

- Николай-председатель, почесав затылок, резко махнул рукой, утверждая своё смелое решение, - А, играть, так и играть! – Взяв под руку лектора, он, повернув голову в сторону бога, с пренебрежением выразил своё неудовольствие, - Дед, уважили тебя, разместили на лучшем месте, так знай его, не хами, не порти мероприятие.

-  Бог, не державший в уме полное погружение подчинённых в театральное действо, как говорят французы: abandonner le role. Чуть подавшись вперёд, он малоприятно провещал, - Я вот сейчас вас королей сцены спишу с баланса, как Федькины весы, да и зафинтелю в чёрную дыру следом за ними. – Выдав гневную угрозу за бесчинство, замолчал, осмысливая сказанное. Медленно откинувшись на спинку кресла, затрясся от хохота, - А ведь переиграли меня подлецы! Расскажу свой конфуз патриархам-мхатовцам, те от зависти к вашим талантам позеленеют!

Зал ухнул овациями, затопал ногами, вспоров синеву самосадного смога криками:

- Кольтя, Ильюха, ну, артисты, ну дают, ядрён корень!

Же-При, прочувствовав момент, рванула на сцену, оттёрла председателя от лектора и, взяв того под руку, кланяясь публике, стала рекламировать преимущества своего сервиса против обещанного местной властью:

- Отлекцируете, только ко мне! Знаю этих шаромыжников, отведут ночевать к какой-нибудь вдове, где Вас накормить не накормят, но к утру измочалят в усмерть. Случись, что и удастся отведать, голод забить, то животом с неделю маяться будете. Не к вдове, так к  председателю ночевать угораздит попасть, и не рассказать какой страх ужастей вижу! Он-то с виду франтоватый, щёголем смотрится, а самогоном накачает – ни одну звезду в памяти не удержите. У меня-то подушки, перина пух лебяжий, печь белена, полы с дресвой отмыты, щи на мозговых костях да наливка к ним сливовая. Сама я женщина обходительная, ласковая, себя в строгости держу.

Очевидно, для подтверждения декларирования своей неоспоримой целомудренности сельская скромница поелозила по его бедру своим. Лектор, как и напарник, полностью растворённый в игре и, будучи мужчиной, естественно, являлся и носителем мужской натуры. Жар женского бедра бабахнул по извилинам этой самой натуры, сметая подвластные совести долг, обязанности, ответственность, точно октябрьский порыв ветра, обдирающий с веток деревьев последние листья. Свет погасших звёзд, сельский клуб, цель затеи с собранием: объяснить, что внуки Тумановых и даже прапраправнуки будут видеть звёздочку на небе, потонули в наплывшем образе перины на лебяжьем пуху. Председатель бросился исправлять заметный сладострастный крен науки. Ухватив Жеприху за руку и прервав разлагающий лектора контакт, он, сбивая нарастающий интерес публики к действию её бедра, крикнул:

- Товарищи, я, думаю, не будет возражений, если мы посадим нашу известную ударницу Жеприхову в президиум?

- Зал загоготал, - Давай, давай, пусть сидит, щиплют её одно, а что она жёнка на работе шустрая другое, заслужила!

- Подруга молодого кузнеца замерла. Медленно, роняя с губ налипшую лузгу семечек, она отлила из закипающей стали злобы возмущения вопрос-эпиграф нарождающегося скандала, - Тааак, я батрачу, батрачу на колхоз и, знать, не заслужила?

- Кузнец короткой угрозой придушил зависть и мелкое тщеславие подруги, - К Дарье уйду!

Перспектива лишиться завидного ухажёра из-за завистливого желания покрасоваться за столом, застеленного красной тряпкой, охладили её порочное стремление к славе. Сплюнув шелуху, она торопливо прижалась к его боку, шутливо пообещав:

- Только попробуй, я тебе клещами кузнечными бубенчики твои отхвачу.

Между тем, Жеприха… думаете: побежала и села? Отнюдь, скрывая бурлящую радость от свалившегося сюрприза судьбы, она, бросив на лектора презрительный взгляд: липнут тут всякие! направилась к столу походкой королевы, которая возвращается на трон после победы над узурпатором. Остановившись возле стула, она гневным взглядом приказала орудию судьбы, - Чего стоишь столбом? усаживай! – Тот, а что ещё делать? не хамить же? послушно выполнил волю августейшей особы. – Ладно, - мысленно и образно направил он фаршмачный кинжал в спину королеве, - улучу момент, подпою самогоном и… - Хватит тебе с ней вошкаться! лекцию объявляй! начинайте, туда и сюда вас! – загудел зал. Лектор, освобождённый от сладостных чар, всё-таки, сообразно мужской натуре, взял на заметку и не без приятственности осмыслил пару их посулов: щи и наливку. Нутро зло пробурчало, - Этот предводитель колхозников, из этих: «с Лениным в башке и с  наганом в руке», кроме классовый борьбы и трудовых показателей ничего в голове не имеет. Наука, конечно, раздвигает горизонты, но и возобновлением энергии не брезгует - она кушать хочет! нет бы, прежде накормить. – Перед глазами проплыл графинчик, дразня содержимым рубинового цвета. Лектор сглотнул слюну и принял относительно просвещения вероотступническое решение, - Урежу выступление до каменной соли сути. Закончу, сатрапа колхозного, чтоб его о пол треснуло! тут же за горло: веди за стол! – Гневный план и пожелание без малейшей примеси заповеди: возлюби ближнего своего! воплотились в жизнь: председатель, зацепившись за неведомую преграду,  с грохотом повалился на пол. Первые и вторые ряды могли предотвратить конфуз начальствующего земляка. Они видели, как из-под кумачовой скатерти показались ноги Жеприхи, о которые непременно он споткнётся. В отличие от лектора массы к председателю относились достаточно тепло, но загубить намечающееся маленькое удовольствие в их однообразной трудовой жизни они не могли. Председатель, падая, традиционно, в лаконичной форме,  вспомнил мать неизвестного. Вскочив, осмотрелся. Дощатый пол, хотя и был коряв от бремени времени, но препон в виде выпирающих сучков, гвоздей и прочих каверзных приподнятостей не имел. Зал довольный потехой хохотал, передавая по рядам, - Ну, Жеприхина! ну, отблагодарила! – Жеприхина ни неблагодарной, ни виноватой себя не чувствовала. Её лицо выражало одну досаду, - Расходился, не мог без беготни лекцию запустить. Из-за тебя, олух, похвастать новыми баретками не получилось. Я такую красоту исказила, ноги на полметра удлинила, а ты туда-сюда, сюда-туда, ирод долговязый! Додумались скатерть до самого пола спустить. – Атеизм лектора, вскормленный научными знаниями, трусливо съёжился, тихо оправдываясь, - Господи, я не хотел, я так, сгоряча. – Бог, восхищаясь игрой самодеятельных артистов, отростки на теле основной темы, питаемые мелкими личным целями, не одобрил. Приняв образ разъярённого тромбониста Жоры, героя Жванецкого, он дал понять, что они заигрались, - Миша, тут будет что-нибудь, или мы разнесём эту халабуду вдребезги пополам. Я инвалид, вы же знаете. – Труппа небесных лицедеев призыв самого главного режиссёра услышала. Зал затих, председатель сел за стол, лектор возложил руки на края трибуны. Лишь Филомела-секретарь, впечатлённая глубокомысленной цитатой, отстранилась от общего делового настроя. Она не строчила протокол, глядя увлажнившимися глазами в потолок, таяла восхищённой душой, - Какие слова! сколько в них силы! Надо непременно выяснить кто они: Миша, темпераментный инвалид Жора, и что перепахало нервную почву убогому.

Считая Филомелу дисциплинированной, исполнительной, Бог принял её задумчивый вид, за краткое размышление, как точнее положить на бумагу его слова. Не единожды признаваясь, что с трудом угадывает, а чаще и не знает, что сделает, скажет или о чём думает женщина уже в следующее мгновение, сейчас положившись на «блестящую характеристику сотрудницы с места работы», позволил  убаюкать своё бдительное око и всепроникающий разум. Впрочем, сама Филомела, шепни ей кто на ухо: «Ух, и фортель ты, подруга, через секунду выкинешь», пожалуй, обиделась бы и стала тыкать того носом в свой послужной список, не замаранный ни одним критическим пунктом. Она уже стала возвращаться в рабочее состояние, но тут нашло озарение, - На кой ляд эту самодеятельность стенографировать, коли лепят они полнейшее несоответствие теме? Давай-ка,  душа моя, заглянем, посмотрим кто автор, о чём пишет. Чай, не графоман какой, ежели его сам дедушко цитирует. – Ну и заглянула, и почитала.




Лектор подавился первым же словом; притихший зал вздрогнул; председатель подскочил, сел, схватившись за голову; Бог от досады крякнул, признавая свою оплошность. Одним словом, новый поворот спектакля поразил всех. Секретарша, вскинув голову,  захохотала, затем, в восторженном припадке бухнулась головой на стол, угодив носом прямо в чернильницу. Не замечая канцелярского прибора, фиксирующего створки клюва, она вскочила объятая желанием немедленно поделиться уморительными строками. Правда, если крылья, сметая со стола скучные листы протокола, дёргались в лад с рвущимися из груди словам, то сами слова, сжимаемые чернильницей, выходили бульканьем и фиолетовыми брызгами.

Надо отметить, что работа бутафора требует исторической точности даже в мелочах. А наши ребята допустили анахронизм, вместо увесистой, с широким горлом дореволюционной чернильницы, они поставили советскую школьную непроливайку, в которую и мизинец не засунешь.

Догадавшись, что наступает на горло её песне, Филомела сорвала чернильный ограничитель свободы слова. Не имея злых или мстительных намерений, совершенно машинально, отшвырнув его, она угодила в яблочко председательского лба. В целом непроливайка оправдала имя защитницы от пятен. Однако изобретатель не предполагал, что его творением станут играть в вышибалы, а знал бы, точно бы отсоветовал. Председатель провёл рукой по увлажнённому лицу и, посмотрев на фиолетовую ладонь, побагровел,  наливаясь гневом, от чего его физиономия стала походить на фрагмент картины «Апокалипсический закат». Отреагировать пыхнувшим неодобрением очерняющего удара  Филомелы, он не успел. Его закоренелый оппонент Херувимов закричал с самодовольной радостью молодого опера, раскрутившего запутанное дело, считавшееся «глухарём», о краже утеплённых подштанников с бельевой верёвки во дворе пятиэтажки:

- Мою чуйку круг пальца не обведёшь! Не зря я сомневался в его происхождении. Видали, кровушка-то у нашего землепашца  голубая! Из дворян голубчик будет.

Филомела, околдованная до последнего пёрышка разящим юмором товарища Жванецкого, залилась смехом, - Ой, уморил, ну чекист! он что? осьминог? Не удержусь,  запузырю в тебя чернильницей, тоже станешь из благородных кровей! – Брошенная сумасшедшим приступом смеха на стул, она направила крыло в сторону лектора, - Ха-ха-ха, - раздирало её вдоль и поперёк, - А сейчас выступит начальник, начальник транспортного цеха и, и, и расскажет о штуцере высокого давления и почём похоронить с покойником и без покойника, хотя, ха-ха-ха! хотя без - унизительно.

Жеприхина, увидев, как Лиза, прыснув пару раз, заливисто засмеялась, с досадой стукнула по краю стола. – Что не прёт-то так?! Баретками хвастануть не вышло. Лектором пожертвовала, чтобы в президиуме сидеть, а тут с этими не рассидишься, вон как их забирает, чую, прикроют лавочку. Ох, всё женское любопытство! - корила она себя. - После собрания не могла  у этого сатирика-юмориста в его зашарканном портфеле рукописи поворошить? Уж сколько раз горела, поддавшись зуду: загляни, посмотри, только на секундочку, а устоять не можешь.


Только Фёдора игра не увлекала. Как она не билась, не могла подступиться к нему, отвлечь. С каждой минутой в сердце нарастала грусть, разливающаяся всё заполняющей тоской. Он понял, что бог, шутя о кратенькой командировке, пожалел Лизу, утаив о годах одиночества звезды, которые без любимой будут казаться веками. Душевная слабинка шепнула:

 - Попроси никого не видеть, лить свет и больше ничего. Мудрость старая, да верная: «Не видишь и не бредишь».

– Фёдор усмехнулся, - Нет, дорогие тебе люди, человек, вошедший в тебя любовью – это не яблоки за чужим забором – отвернулся и мимо прошёл. Закрой я глаза, заткни уши, их лица не исчезнут, голоса не смолкнут. Они часть меня, и расставание с ними, разлука не даст мне покоя, пока я не вернусь.

– Тебе страшно?

– Да, я боюсь, боюсь не выдержать. Я до этого никого не любил, мне даже не представить силу мучений ожидающих меня.

– Хитринка, как бы, я так, по простоте душевной, безразлично проговорила, - Можно и отказаться, передумать – Тумановы-то спасены. Не будет же он их снова топить?

– Ты ничего не поняла. Тумановы, Петровы, младенец в горящем доме, неважно кто, лишь испытание для меня, смогу ли взлететь душой, зная, что тут же упаду камнем в бездну вечного одиночества.

– Ндааа, поряааадочки, не на Земле, юлой не покрутишься, тут же на бок завалят. Выходит, не советчики мы тебе, дружок. Хотя, что тебе наши советы и нашёптывания, мы лишь голоса слабостей свойственных человеку. Ко всему наши искушения, как бульканье под кочкой на болоте,  с виду такой надёжной, но постепенно увлекающей тебя в трясину. Ты оставишь нас, ты твёрдо решил прыгнуть.


Фёдор украдкой взглянул на Лизу. Он не хотел, чтобы она заметила тревогу и сомнение в его глазах. – Пусть, по небесным меркам, краткая разлука со мной не будет день ото дня превращаться в мучительные годы ожидания, узнай, догадайся она о моих грядущих страданиях, - подумал он, и тут же чуть не вскрикнул от удара не дремлющей совести.

– Значит, тебе без неё – боль невыносимая? а ей без тебя – просто миг? лёгкая грусть в скоротечности времени? Ах ты, самовар без дымогарной трубы, купился на  её смех, беззаботность?

– Он заоправдывался, - Смех её так чист, на разрумянившемся лице я не увидел ни малейшей тени тревоги.

– Во, мужики балбесы! она же любит тебя! Ждущие её дни одиночества по боли могут равняться лишь с твоими.

- Но она так беззаботна…, - промямлил он.

- О, Господи! вразуми ты нашего олуха, - заскрипела зубами совесть.

- Сейчас дойдёт, некогда мне, - коротко бросил Бог.

-  Она меня любит, -  протянулись его слова сладкой карамелью, таящей от жара, и тут же, точно, превратившись в гром, раскатились гулким презрением, - Эгоист!

- Ну, ну, - совесть примирительно похлопала его по плечу, - не выставляй меня категоричной особой, не учитывающей смягчающие обстоятельства.

- Смягчающие?! – взвыл Фёдор.

- Конечно, дружище, именно смягчающие! Видишь ли, Лиза ещё не испила до конца бокал радости.

- Мутновато для моего и без того взбаламученного ума.

- Эх, Фёдор, чего проще: прыгуны, твоими самоотверженными стараниями, спасены; ты рядом, и будешь рядом всегда после завершения командировки, о которой сердце, переполненное счастьем, пока не даёт ей задуматься. Да, пока. Ничего, скоро ты почувствуешь себя измятым и залитым слезами носовым платком, когда наступит час вашего расставания. Здесь-то…

Договорить совесть не смогла, крикнув, - Ааах! – махнув руками на испугавшее её неизвестное, она кувыркнулась в лабиринты сознания. Фёдор вздрогнул вместе со столом, почувствовав прилёт на столешницу тяжёлого громоздкого предмета. Инстинктивно его руки притянули и укрыли Лизу на груди. Зал, гудящий смехом, на мгновение затих, но тут же сражённый, очевидно чьей-то каверзной проделкой, охнул, - Даёёёт! - Бог резко встал, постоял, медленно сел, уронил голову на руку, проронив с капитулянтской интонацией, - Связываться – себе дороже. – Филомела пропела пьяненьким голоском, - Здравствуй, аист, здравствуй, псиса… Та-ак и должно бы-ыла-а слушисса-а, - что подтверждало её: а) дальнейшее погружение в творчество сатирика и  в) осведомлённость о реализации затеи своей основной составляющей – Же-При (она же Жеприхина, Жеприха). Да! резкий поворот постановки спектакля вызвал реваншистский ход Жеприхиной, лишённой обстоятельствами абсолютно естественных женских удовольствий.


Председатель встал и, упёршись кулаками в стол, подавшись вперёд, явно с целью перетянуть аудиторию на свою сторону, сурово спросил:

 - Товарищи, ну, и на кой хрен нам здесь нужен чемодан?

- Хитроватая и практичная аудитория, каждый член которой уже мысленно присовокуплял к своему домашнему хозяйству плюхнувшийся на стол, блестящий пряжками ремней чемодан, дружно согласившись, - Ненужон он нам на столе! – азартно предложила, - В лотерею его пустим или в карты, по олимпийской системе, на вылет, разыграем!

- А это вы видели? – с малоприятным тоном сопроводила Жеприхина устоявшимся речевым оборотом красноречивый кукиш.

- Тебе-то на что этакая громила? или замест радикуля таскать будешь? – с вызовом поинтересовался словесный дуэлянт Херувимов.

- Граждане колхозники, земляки! – попытался призвать председатель к социалистической сознательности колхозников, алчущих чемодана.

- Погодь, Коля, - перебил его пастух Серафимов, - Щас мы Жеприху окоротим, потребуем ясности, а коли толком доложить не сможет на что ей кожаный короб, тогда сходом и порешим его судьбу.


Уже первый ход (окоротим) дебюта чемоданного блица пастыря разнорогатого стада  определил провальность его стратегии. Ко всему, видя свою каждую фигуру ферзём, он считал, что пройдёт к цели, топча пешки глупой бабёнки. Не секрет, строй его захватнических мыслей был без шахматного окраса, здесь постарался я. Однако без литературных приёмов понятно: а) женщин он знает из рук вон плохо, разве что на ощупь, и то в темноте и то, судя по его положению закоренелого бобыля, в молодости; б) он, без  вероятно, скоро огребёт сполна. Я вообще не понимаю, почему он запал на чемодан.

Серафимов за всю жизнь в уездной столице бывал один раз, причём по принуждению, на казённом транспорте возили на судебное разбирательство по делу о массовом пьяном мордобое с рукоприкладством к полицейскому чину. Так-то там ничего особенного не было, рядовое праздничное событие, да приехал в гости  к вдовой Степаниде сын, урядник. Уже сам немало хлебнувший, решил он употребить власть, данную ему Царём-батюшкой для наведения благолепия, т.е. порядка. Бог немедленно покарал гордеца, ко всему ущербному на толерантность. Водоворот деревенской махаловки мгновенно втянул представителя уездной власти в глубины беспощадных страстей. Получив и в бровь и в глаз, урядник растерял властные амбиции, христианские заповеди, стал рубиться, свистя выбитым зубом: «Око за око, зуб за зуб». В конце концов, натешили мужички душу, да и разошлись с чувством глубокого удовлетворения, не тая злобы и мщения. Но чадолюбивая мамаша уездного копа, образно говоря, тайно настучала в центр.

Может быть, он задумал тайно эмигрировать, например, в Новую Зеландию? Узнал о благодатном крае, бесчисленных овечьих стадах, и загорелся мечтой мужик? Тут и чемодан ухнул на стол в тему – куда в дорогу без чемодана? Впрочем, данное предположение маловероятно по причине его безграмотности (пастуха) и указанной выше вялой мобильности. Ладно, даже, допустим, разъясни кто, и покажи ему на карте, где его Беловодье овечье обретает, он бы от такой удалённости рая непременно запил бы до конца дней своих. По-моему всё проще: знатная вещица! хочу, вынь да положь! Да, собственно, хорошо, загорелось, засвербело – не грех, но грубо унижать женщину зачем? Попросил бы культурно: «Наша ты краса писаная, во как, он мне нужон! потом тебе одной по секрету причину поведаю, в самом сердешном откроюсь. В твоих рученьках белых моё счастье!». Всё! она б его чемоданами по маковку бы засыпала! А так? А так, пока он свои слова неучтивые говорил, сложился против него «треугольник зла» - Жеприхина, Филомела и Евлампия, деваха кузнеца. Не подозревая о триединстве троицы, как воплощении Же-При, находясь за спиной Евлампии, он, было, продолжил речь, причём пытаясь надавить на председателя шантажом: «Пролоббируешь мой интерес относительно короба – нагул стада гарантирую», но был лишён слова. Нет, ему, как депутатам в Таврическом Дворце революционный матрос не сказал: «Караул устал», с ним на много менее демократично поступили. Евлампия встала, смахнула с губ шелуху, поправила на плечах платок, повернулась и, оправдывая некоторым образом свое имя – Светящаяся, засветила сногсшибательную оплеуху. Помнится, Туманов от подобной операции загремел в ванну, а Серафимов в соответствии с клубной обстановкой, пойдя по диагонали зала, снеся не успевшего сорваться с места Херувимова, улетел через лавку на пол. Филомела, всплеснув крыльями,  заволновалась за союзницу соучастливой цитатой: «Жора,  не изводите себя, Вы же ещё не отсидели за то дело, зачем Вы опять нервничаете?».

- Председатель грохнул кулаком по кумачовой скатерти, - К лешему вас всех! Заткнитесь! – повернувшись к Жеприхиной, покорно сдался на милость её, - Прошу обрисовать затею с чемоданом.

Жеприхина не засияла улыбкой победителя, не засуетилась. Не поддавшись мелкому тщеславию, напротив, поигрывая пальчиками по дублёной коже, она с невозмутимым лицом дождалась, когда поверженный неблаговоспитанный скотовод вернётся на лавку. Тот, медленно, с опаской поднявшись, хотел бросить что-нибудь гневное и оскорбительное сокрушительнице, только сообразив гудящей головой, что следующая оплеуха, а потом ещё после собрания и кулаки добавят звона, будет от расторопного помощника кузнеца, позорно шмыгнул на заднюю лавку. Там уже, про себя, он злобно пообещал, - Я в твой бидон с молоком опорожнюсь, будут тебе показатели! – Поставив восклицательный знак, он побелел от страха всем телом, сообразив, - Дубина, это же вредительство, полная контрреволюционная деятельность. Долго допрашивать не будут – шлёпнут, и дело в архив. – На лице его появилась сладенькая улыбочка. Завертев головой, хихикая, он, уже вслух, угодливо успокоил земляков, - Ничего, жив курилка! ой, девоньки шутницы! -  Зал загоготал, - Ловко тебя Евлампия подожгла! ухо и щека огнём горят! – Филомела в восторге закатила глаза, - Эти люди чувствуют чужое горе, как своё собственное! – Молодой кузнец, усадив на лавку вспыльчивую подругу, чуть заискивающе восхитился, - Однако ручка у Вас Евлампия Ферапонтовна! – Та, бросив на него взгляд, говорящий, - Мил ты мне, да про клещи не забывай, - продолжила лузгать семечки. Лиза и Фёдор ничего не видели, ничего не слышали. Тепло их тел исходило сладким туманом нежности, скрывающим надвигающуюся разлуку и происходящее вокруг. Бог, оставив помпезное кресло, сидел верхом на дешёвом венском стуле, положив руки на жёлтую гнутую дужку спинки, опираясь на них подбородком. Он задумчиво смотрел на махорочные клубы над головами, а в уголках глаз поблескивали слезинки толи радости, толи грусти. Председатель устало спросил, - Всё, насладилась? – Его лицо было столь печально, его так старил фиолетовый цвет чернил, что только бесчувственная женщина не прониклась бы жалостью (на небе такая «замороженная селёдка» сидела в Же-При тихо, ни гу-гу). Же-При кротко обронив, - Я быстро, - подсела к нему и, проведя ласковой рукой по его лицу, убрала следы непроливайки. Затея, сначала показавшаяся ей весёлой, озорной, поблекла, представ полной глупостью  взбалмошности характера. Она поставила чемодан на пол. – Прости меня, Серафимов, по глупости тебя обидели, возьми чемодан, он мне не нужен, - повинилась Же-При. Вернувшись за стол, она недвижно посидела, глядя на те же клубы что и бог, потом медленно закрыв лицо ладонями, заревела, - Какая я дура, додуматься такое придумать! – искренне казнила она себя по неизвестной пока причине. – Подожди, не реви, скажи, чего ты себе навертела? – бодряще спросил Николай, незаметно показав кулак Херувимову, увидев на его лице ядовитую улыбку. – Я хотела, хотела чемодан в дорогу Феде собрать, покушать, путь-то ему неблизкий. Вы, мужики, не додумались бы, а для женщины это самый важный момент, если кто уезжает, -  чистосердечно призналась она. Председатель попытался в сложной схеме рассуждений и логических цепей Же-При найти верные контакты, но натыкаясь только на два, не совместимые при непосредственном соединении, «+» и «-», рискнул всё же соединить напрямую «сборы чемодана» и «Фёдор станет звездой». Немедленно короткое умственное замыкание так его шандарахнуло, что он растерянно и плаксиво спросил, - А наше собрание? лекция о звёздах?


Конечно я не утверждаю, больше того, не думаю, а так, предполагаю, заржи он, захохочи, Же-При, возможно, засмеялась бы вместе с ним или  наддала слезами, но… но здесь был укор. Хотя насмешка злит не меньше, только курс этих валют на бирже женского характера глубочайшая тайна и загадка для мужчины, решившего поиграть на ней. Наш председатель не играл, был совершенно искренен, что, впрочем, хозяйку финансовой площадки интересовало мало. Же-При мгновенно «встала на хвост». – Тыыы, - зашипела она, - сравниваешь…мерзавец! ставишь выше моих волнений и переживаний ваше с Ильюхой дурацкое собрание? -  По рядам было начал идти ропот, но Евлампия так повела головой и взглядом по колхозникам, что те, сходу расшифровав послание: «Щас завалю всех с первой до последней лавки!», затихли. Филомела для поддержки своей боевой части и закрепления повиновения масс, материализовав в руке массивную старорежимную бронзовую чернильницу, пригрозила неувядающей цитатой восхищающего её Жванецкого: «Миша, что вы с ним цацкаетесь? Дадим по голове и отыграем своё, гори оно огнём!».


Как там было, да это уже и неважно, точно теперь не узнать, не проверить, но, по дошедшим до нас слухам, Диоген жил в бочке и бродил по улицам с фонарём – человека искал. Лектору в полубочке, обтянутой кумачом, подобная философская акция, весьма авантюрная для постреволюционного времени, в голову не приходила. Вздумай он до или после лекции пройтись перед зрителями разок другой с керосиновой лампой и объяснить, что, вот, человека ищу, то быстро бы оказался там, где человека упрятать, что бы найти было не возможно, рутинное дело. Ссылка на мудреца ему бы не помогла, скорее, даже усугубила бы вину. Философ бродяжничал и не направлял ум и знания на борьбу с двуличной демократией, паразитирующей на рабовладельчестве. Отдельные, милые для сердца любого революционера, критические высказывания в адрес состоятельных слоёв общества, перечёркивались далеким от пролетарской культуры эпатажем в общественных местах. Философии нашего лектора, оказавшегося на обочине спектакля,  поиски идеалистического человека были до фонаря. Его мозг корчился под железной пятой диктатуры пустого желудка. Извилины, изнывая от недостатка энергетической подпитки, почти потеряли надежду наткнуться на след хотя бы зачерствелой корки. И вдруг, о, чудо! – «… собрать покушать…». 

Нет, нет, торопиться не надо! женщина взвинчена, резкие движения могут вызвать непредсказуемую реакцию её тонкой субстанции души. Мы наплывём на неё туманом жалости, сочувствия, понимания, - разворачивал лектор план стратегического наступления, - и тогда графинчик, печка на мозговых костях, отмытая с дресвой добродетельная хозяйка со всеми своими лебяжьими закромами - мои! – хищно поставил он точку. – Стоп! – спохватился он, собравшись ступить на тропу завоевательного похода, - смени личину, сбрось мишуру из диамантов и злата, поработай над образом.

Зал охнул, - Даёт наука! был барин барином, а туточки, глянь, в побирушку истрёпанную оборотился, да ещё и фонарём глаз украсил. На жалость давит, слова просит. Совсем про него забыли. – Пошли вы в задницу ратаи краснорожие! Слово! видел я его, знаете где? (здесь следуют непечатные выражения интеллигента, обозлённого чувством голода) – мысленно возразил лектор-оборотень их заблуждениям. - Цель в данный момент куда возвышеннее пустой болтовни о потухших звёздах, репа вам туда же, куда я вас послал, - продекларировал он (мысленно) свои устремления с весёлой злостью бойца, ворвавшегося в продуктовый склад супротивника.

Новое гневное слово Же-При-Жеприхиной расползлось в горле душной ватой умиления, жалости и стыда. Тот, который покорил её статью и блеском, вырвал из серых рядов зала, благодаря которому она попала за кумачовый стол, совершив, да! да! совершив предательство ради желания покрасоваться в президиуме, стоял пред нею, некоторым образом, нищ и гол, с лицом униженным синяком. Но его глаза не молили, не просили, не искали сострадания. Они лучились восхищением, они говорили, - О, о, как я понимаю Вас! я пронзён Вашей чуткость, материнской заботой о ближнем! – Ж-Ж (сокращённо) потянула руки к согбенному от ударов судьбы. – Нет, нет, - он закрылся лукавым щитом ладоней, - я не ищу сострадания, я лишь пришёл взглянуть на грезившую мне, на царствующую в моих снах, на мой идеал. – Он закатил глаза, чтобы не выдать себя, пряча забегавшую пронырливой мышью мысль, как подтолкнуть идеал к озарению накормить его, хотя бы горячей похлёбкой под рюмочку зелена вина. – Ага, так-так! – ёкнуло сердце, - придумал! – Руки прижались к груди. – Вы знаете, - смущённо начал он, - сначала я ничего не понял. Разве грубое мужское устройство может сравниться с божественным умом женщины? Потом, словно сосульки сорвались с карниза от лучей весеннего солнца – дошло! Кругом балаган, шум, а Вы: «В дорогу собрать, сумку, покушать». Одна Вы, да, - он поклонился обеим, - ещё Филомелушка с Евлапьюшкой пролились заботой о Феде. – (Здесь уже можно приоткрыть забрало). – Падаю ниц, пусть я нищ и голоден, иного не скажу: богиня! королева, мечта! – Есть! самая-самая перескочила на нужные рельсы. Ж-Ж всплеснула руками, воскликнув с досадой на себя, - Да, что ж я стою! – Её облег праздничный сарафан, фартук, волосы прибрал повой, чтобы  не  мешали хозяйничать. Достав из-под стола сумку, она взялась выставлять на стол: щи на свинине в чугунке, запечённого гуся, квашеную капусту, солёные огурцы и прочую тьму снеди. Последними на стол встали бутыль с самогоном, гранёный стакан и его меньший брат - стаканчик. Беспокойно поводив глазами по столу, Ж-Ж, чмокнув лектора в щёку, метнулась в поэму Николая Васильевича Гоголя «Мёртвые души», где бесцеремонно обобрала Собакевича на бараний бок. Тот настолько ошалел от беззастенчивого грабежа, что смог лишь жалобно проскулить:
 
- Я господину Гоголю пожалуюсь. Где это видано, чтобы прямо из ткани сочинения тянули что ни попадя?

– Же-При  ткнула руки в боки, - Давай, давай, я вот сейчас нашепчу твоей половине, как ты  щиплешь по углам неопределённую даму с четвёртого стула, которая: «а где-нибудь в девичьей или в кладовой окажется просто: ого-го!», будет тебе на башке бараний бок.

– Таковского нет у сочинителя, - плаксиво представил он довод.

– Же-При засмеялась, - Считай, у автора таковское красной нитью между строк проходит. Прощай! или… пока?

– Прощай, прощай! – замахал руками, задвигал ногами Собакевич, как четырёхногий толстый жук, упавший на спину.


Колхознички беспрерывно шумели борьбой со слюнями, урчали завистью пустых брюх, однако под суровым надзором Филомелы с увесистой чернильницей и Евлампии, с многозначительной неторопливостью лузгающей семечки, сжав зубы, лишь сверлили горящими глазами жующих и пьющих, точно голодные собаки через щели в заборе мужиков, разделывающих свинью. Председатель, уставившись на сжатые кулаки, беспрерывно про себя посылал проклятия и нецензурную брань в адрес пройдошливого лектора и лично в свой за мягкотелость по отношению к своенравной Жеприхе. Иногда его голова дёргалась от шлепков невидимой божьей руки, если он уж слишком перебирал с выражениями. Фёдор и Лиза, напротив, благодарили Же-При, приняли благотворительный ужин как подарок,  отодвигающий маячившую разлуку.


Терпение народное добралось до предела. Образно выражаясь, Серафимов, выбравшись из опостылевшего окопа, встал во весь рост на бруствер, презирая свист пуль. – Граждане селяне! нищего накормить и обогреть – святое дело. Но мы  тута не за энтим собрались, у нас не богадельня, требуем о звёздах доложить! – зазвенел его голос, дробящийся от прорывов слюны. – Окосевший от еды и самогона лектор, обняв одной рукой соблазнительно раскрасневшуюся Ж-Ж, замахал другой Филомеле, нацелившейся чернильницей в бунтаря, - Ни… ни… нинадо, сию минут доложу! – Чмокнув Ж-Ж в щёку, он затянул:


Звёздочка моя ясная,
Как ты от меня далекааа.
Поздно мы с тобой понялиии,
Что вдвоём вдвойне веселееей,
Даже проплывать по небу,
А не то, что жить на землеее…


Обливаясь горючей слезой, Ж-Ж подхватила песню, пропев не вошедшие в неё слова стихотворения:


Бродят за тобой
Тученьки.
Около кружат
Они…
Протяни ж ко мне
Лучики,
Ясная моя,
Протяни!


Лиза зарыдала. Простые, ничем не приукрашенные строчки, вошли в самое сердце голосом неотвратимой разлуки. Отняв лицо от ладоней, медленно подняла глаза на Фёдора.

 - Поцелуй меня, - попросила она дрожащим голосом.

– Дык, дык, - он стал заикаться от смущения, - неловко мне, народу-то сколько...

- Туманов целует Светку, где встретит, там и целует, - укорила она его преступную нерешительность.

- В Фёдоре проснулся боевой деревенский парень. – Прямо, вот где попадётся, так сразу и целует? – для бодрости и разгона  с надеждой спросил он.

- Даже в магазине, - новым укором подтолкнула Лиза любимого к действиям.

- Прямо в лавке? при народе? – весёло удивился и восхитился отчаянным мужем Фёдор.

- Дома так вообще не отлипает. – Она пошла на горестный вздох зависти, но сорвавшись, нежной подстрекательной шуткой приказала, - Целуй, тюфяк мой ненаглядный!

- Волгари тюфяками не бывали, они…

Над ними домиком сомкнулись ладони Бога, превратившись в густые черемухи. Какие они, волгари, доверили знать только зелёной листве да душистым белым кистям.


Запах черёмухи, близость горячей Жеприхиной и, обойдёмся без  лакировки, самогон с доброй закуской подняли в лекторе волну всеобъемлющей любви, неосознанное желание распространяться добром на ближних. Склонившись головой к жаркому плечу сострадательной подруги, он, с детской радостью от хорошей придумки, предложил:

- Давай, звёздочка ясная, пригласим старичка-главрежа, чего он один на стуле своём грустит. Выставь-ка, душечка, ещё стаканчик… впрочем, - он чмокнул её в буфф рукава, - два, плеснём и отчаянному парняге - горлану, главарю.

– Председатель, повернувшись к ним, обидчиво буркнул, - Могли бы и пораньше уважить.

- Лектор икнул, - Ладно, тогда три, хотя я имел ввиду жадного до знаний занозистого дедка. Пытливость умов питается поощрениями. -  Приникнув щекой к её плечу, он с томительной страстью простонал в складки материи, - Как же тебе идёт этот сарафан, как же прекрасно то, что, он, скрывая, в тоже время малейшей складочкой выдаёт совершенство линий.


Автор, - Обязан заверить, захмелевший сеятель знаний стонал искренне, спонтанно… да, именно спонтанно! – под влиянием внутренних причин, обусловленных близостью заворожившей его женщины.


  Женская природа отзывчива на малейшую похвалу, мизернейший комплимент. Ха, три стаканчика! Ж-Ж, махнула ладошкой, и у всех колхозников в одной руке возник гранёный стакан, а в другой бутыль с самогоном. Даже главреж не был обделён продуктовым набором. Правда, мгновенно оценив годы главного, она поправилась, заменив одну классическую пару на другую: кефир и сайку с изюмом.


Зачем, зачем я вспомнил кефир и сайку… сайку, за десять копеек, полную изюма, с божественной корочкой коричнево-бардового цвета! Я не раб желудка, но не устану повторять: «Как мне жаль нынешние и последующие поколения, они никогда не узнают вкуса настоящего индийского чая, сыра, колбасы, простого чёрного хлеба, даже плавленого сырка «Дружба» за четырнадцать копеек». Ностальгия не причём, причина куда грустнее и подлее, обозначенная ещё О’Генри в рассказе «Маятник»: «…уселся за еду, лицом к лицу, с наглым свидетельством о химической чистоте клубничного желе». Конечно, химичили и раньше, известно, что в начале ХХ века правительства многих стран заключили джентльменский договор с пищевиками, опьянёнными достижениями химиков, о разумных пределах искусственных добавок в продукты. Но… нет, прочь злоба дня! продолжаю.


Главреж, как и остальные, осыпанные благодатью Ж-Ж, принялись кланяться, сердечно повторяя, - Спасибо, хозяюшка, за щедрость твою! – Однако колхозники сразу не набросились на дары. Соблюдая субординацию, они дождались, когда главный, расположившись фуршетным образом за трибуной, налил полный стакан кефира и вкусно его ополовинил. Тут уж звон стекла и буль-буль пошли гулять по залу, точно колокольный звон по сёлам в  престольный праздник. Выпив, трудовой народ захрустел огурцами, обнаружившимися в карманах. Главреж, покончив с кисломолочным продуктом и душистой сайкой, смахнув крошки в ладонь, отправил их в рот. Народ уважительно загудел, - Учёный, столичный житель, а понимает цену хлебушка, знает каков он крестьянский труд!

– Эх, братцы, - и весело, и грустно крикнул Херувимов, - наливай новую за батю, и следом третью, на посошок, чую, конец нашему собранию подошёл, близится пора прощаться!

- Же-При, притянув руками головы председателя и лектора к своей, запричитала, -  Улетит сокол наш в дальнюю сторонушку, будет светить нам звёздочкой ясной, да не докричишься до неё, не доскачешь на коне ретивом. Уж когда увидимся и не знаем, глазоньки-то все от тоски-кручинушки слезой горючей повыжжем...

- Бог подрезал её завывания страшным предложением, - Так давай, оставим Федьку – делов-то! - Туманов не очухается, Светка с горя помрёт. Всё! - мотивация зазвездиться у героя отпадает.

Же-При полилась слезами на кумач стола пуще лейки.

-  Аааа, ещё бог называется, страсти такие на женщину грузит.

- Серафимов, словно забыв, кто чемодан ему подарил, но затаив в  памяти кто вдохновительница оплеухи и его унижения, мелко отомстил, поддакнув начальству, - Ревёт ровно корова недоеная.

Это он рановато вякнул, от потери бдительности. Чернильница была при Филомеле. Последовал бросок. Пока снаряд летел к цели, его сокрушительная бронзовая сущность сменилась, из гуманизма, сущностью в виде гнилого арбуза. Тресь! хлоп! - точно в десятку!  Зал… зал… сейчас, сейчас вспомню… ага, вот, вроде бы недавно, ну время летит! у ведущих концерты эстрадных исполнителей был популярен штамп: « Искупайте его (исполнителя) в аплодисментах!». Шалишь, Филомела не поп-звезда на час, и зал не то, что искупал, он её утопил в овациях. С лавок неслось, - Снайперша, заглядывай к нам, научим – лучшей городошницей станешь! – Филомела, обведя суровым взором публику, пропела:


Локаторы-разведчики везде врага найдут,
Советские ракетчики в бою не подведут!


Жару добавил своей оплошностью бог. Артисты его заморочили напрочь. Видя, сколь вдохновенно они играют, он всё не решался приступить к заключительному слову. Резкие ходы лицедеев путали план действий, от чего черёмухи исчезли рановато, и зал увидел, какие они волгари не тюфяки.


Что и говорить, картина впечатляла. Сжав ладонями лицо Лизы в алмазах брызжущих слёз, Фёдор беспрерывными поцелуями уничтожал солёные драгоценности. На секунду отстраняясь от милой, смотрел с болью в её глаза, прижимал к груди, ослабив руки, вновь падал на ненаглядные черты жадными губами.


Дааа, человека в любой ипостаси, будь он землянин, херувим или серафим под любой личиной, не предсказать. Вот кто бы подумал, что именно внешне несимпатично ведший себя Серафимов проникнется пониманием, состраданием к Фёдору и его зарёванной половине? Желая выудить их из омута горестных страстей, развеселить, загадочный душой  пастух грянул кричалку футбольного клуба, импонирующего родной сельской тематикой:


А может это мираж?
Нет!
А может это «РОСТСЕЛЬМАШ»?
Даааа!!!!


О! он и не подозревал, какого зверя разбудит добрым намерением. Оказалось, колхозный контингент кишел фанатами разных клубов! После утверждающего: дааа! кто-то проревел густым басом в унисон с желчным тенорком:

Если недород овса – кормить нечем ЦСКА!

- Кто, как не они, говнюки мясные свинорылые спартаковцы хрюкнули? только они! – процедили болельщики армейского клуба, мгновенно нанеся ответный удар, а заодно и превентивный по другому недругу:

Море армейцев - волна за волной!
«Спартак» и «Торпедо» сравняем с землёй!


Пошла цепная реакция кричалок. Когда же вербальная схватка  верных рыцарей клубов их сердец выгорела как бикфордов шнур, добравшийся огоньком последнего сантиметра до детонатора, рвануло остервенелое мужское рубилово. Детализировать я его не буду – нам и TV, во, как! хватает – чуть задержусь возле знакомой нам пары, бившейся лишь «из любви к искусству».


На колени Евлампии буквально прилетел сражённый фанат неизвестного клуба. Помощник кузнеца к футболу был безразличен, он, точнее, вообще о существовании оного не подозревал, отчего просто с любопытством  смотрел на мужиков, взбесившихся от непонятных частушек, да зорко следил, как бы кто зазнобу не задел. Ну, этот фанат, прямо тебе, самолётом стелс спикировал, не один радар не поймал. Понятно, любому парню станет неприятно и оскорбительно, вздумай, кто распластаться на коленочках его девочки. Кузнец, спокойный от своей силы, злобы не проявил, а миротворчески  зашвырнул его обратно на ринг. На общую беду, зоркий глаз побратима сражённого заметил не братское с ним обхождение служителя молота и наковальни, кинувшись на него с криком, - Бей красно-белых спартаковских свиней! – Теперь, движущееся на милёнка оскорбление, уже не пришлось по нраву Евлампии. Она встала. Милой коротко спросил, дабы знать кого опрессовывать, а кого принимать как своего, случись он стоит за те же цвета, что и подружка, - Твои из чьих? – Евлампия, сплюнув лузгу и равнодушно сказав, - Мне-то что, бей любого, я на кёрлинг запала, - ловкой заушиной (она же затрещина) отправила через лавку пошедшего в атаку фаната.


После её слов, признаюсь, не наскрести мне таланта, описать чувство свободы развязанных рук, заполнившее сердце кузнеца, позволяющее изливать удаль молодецкую налево и направо.


*  *  *  *  *


Любой режиссёр, если, конечно, его взгляды на развитие театра не ограничены классическими и традиционными шорами, приветствует самостоятельные творческие искания коллектива. Однако битва болельщиков среди поваленных лавок, питаемая по существу дремучим лозунгом: «Не с нашей улицы – получи в пятак!», вряд ли имела малейший оттенок авангардизма или прорыва в сценическом искусстве.

М. А. Булгаков в рассказе «Столица в блокноте», в «Биомеханической главе», повествует о своей слабовольной уступке двум длинноволосым  московским футуристам: «Неприятно, когда это слово (мещанин) тычут в глаза, и я пошёл, будь они прокляты! Пошёл в театр Гитис на «Великодушного рогоносца в постановке Мейерхольда».  Гений режиссёра, воплощённый артистами в синих прозодеждах,  немыслимо убогие декорации с шастающими между ними, наряду с лицедеями, плотниками, вся футуристическая дичь происходящего довели интеллигентного Михаила Афанасьевича до мучительного желания биомахнуть по уху капельдинера в ответ на его наглый вопрос: «Не понравилось у нас, господин?».

Это я к чему? А к тому, что здесь режиссёр Мейерхольд – творец и главный ответчик перед критиками и зрителями (позже и перед НКВД), а к нашему спектаклю  Бог не имел никакого отношения.   


- Оппонент, - Позвольте! кто его называл главным режиссёром?

- Да, вы, что, братцы! Я (чуть не сказал: я же святой!), честно скажу, в церковь не хожу, но и до святотатства - хоть малейшей нитью связать промысел божий и разухабистое собрание, скатиться не посмел бы, увольте! В молодости, конечно, мы пускаемся на самые отчаянные эксперименты с этикой и моралью, в молодости по большей части все революционеры. Но незаметно наступает время, когда ты замечаешь в себе вопрос, разрастающийся как масляное пятно на воде от потопленной подлодки: «Выходит, мы напоролись на то, за что и против чего боролись?». Ладно  эмпиреи нагрянувшей мудрости, однажды в кабинете у врача, листающего твои анализы, его однозначное выражение лица: «Эээ, дед, тебе  уже прогулы на кладбище ставят», совсем не воспримутся бестактным чёрным юмором и цинизмом. Ты вдруг поймёшь, - Дорога давно идёт под уклон, надо успеть, успеть помириться, извиниться, сделать что-то доброе, пока не наступил момент, когда родственники будут держать в руках справку о твоей смерти. - Хотя иной, не поднимающий глаз к небесам, держащийся бытовой философии, может запаниковать: «Случись, до дома не догребу, окочурюсь – пропали три сотни, что Ваньке на опохмелку дал! Мягкотелость сочувственная, будь она неладна, сплошной разор кошельку».

- Я - твой честный оппонент, признаю: с написанным выше согласен. Согласен, не смотря на то, что нового о финишном этапе жизни человека ты ничего не написал. Впрочем, возьми любую тему, никто и не напишет -  всё прострелено умами поколений, как мишень в тире, висящая третью неделю к ряду. Разница в одном: в талантливости изложения мысли. Но! в утешение тебе слова дорогого твоему сердцу Мураками: «Самое важное – не то большое, до чего додумались другие, но то маленькое, к чему пришёл ты сам…».

- Слууушааай, между нами, пока Светлана Владимировна некоторым образом занята, выражаясь иносказательно: поливает ненаглядного мертвой и живой водой, хоть намекни, я талантливо написал?

- Семён Семёныч, ну что Вы!

- Каюсь, каюсь! - бес попутал, только Светке ни-ни! порвёт, развеет. Такой козырь в руку умной женщине – что бок в поединке на ринге открыть.

- Обидел – своих не сдаю!

- Пойми, от нашего общего мужского страха попросил. Сам знаешь, как оно в жизни. Допустим, приехала жена с курорта, ты её как ни крути, ничего кроме, - Скукота, без тебя больше не поеду, - не услышишь. А ты, не с моря, с рыбалки вернёшься, она на твоих мальков посмотрит, усмехнётся, ну подколет, - Река после твоего набега не очухается. - Ты, дурачок, про себя хихикаешь, - Не почуяла наших подвигов, пронесло. - Ага, пронесло, она такого же самонадеянного дурачка, дружка твоего Мишку-Гришку поймает, вроде как случайно встретила, да и вытянет из него ваши подвиги. Сначала маслица ему под язык для скольжения, - Ты один из компании обстоятельный мужчина, серьёзный. - Потом, - Посоветуй, сама не соображу, ты-то головастый. – Потом после подобных «потом», вскользь намекнёт, - Грешки у каждого водятся, но я женщина не болтливая, не в моём характере жён-подруг наших расстраивать. – Здесь Мишка-Гришка (рыльце у него в пуху, аж на лысину лезет), пребывая в напряжении, как разведчик, от глубоко засекреченных операций в ближнем заквартирье, дрогнет и, конечно, ко всему от невозможности соврать такой приятной женщине, откроет файлы «Рыбалка». Обеляя себя, он перед каждой страницей будет говорить: «Я не стал. Я отказался. Мне только не хватало чего подцепить» и прочие подтверждения своего мужского целомудрия. Думая, что сотрудничество со следствием обеспечивает ему охранную грамоту в виде негласного соглашения о неразглашении протокола допроса, он чистосердечными признаниями всаживает себя в отягчающие обстоятельства в глазах жены на грядущем семейном процессе. Ещё бы! С каждой минутой следователь, подшивая в памяти очередной листок, например: «Я отказался», наливается злобой к лояльному преступнику с ненавистью думая, - Мой, значит, свинья, плохой? Ты отказался – хороший, а мой алкаш и кобелина? -  Глупец! среднестатистическая жена не позволит, до выцарапывания глаз, кому бы то ни было выставлять своего мужа в негодяйском виде. Сама может зарезать, утопить, удушить, подсыпать в квашеную капусту крысиного яда или банально отутюжить стереотипной скалкой, но, сама. И главное, главное! – если её супруг такой распоясавшийся мерзавец, то она никчёмная жена раз не смогла отковать из него достойного мужа или полнейшая дура коли выбрала полнейшее ничтожество, не разглядев, что берёт. Короче, не успеет Мишка-Гришка сосчитать до трёх, как его половина будет слушать житие не святых рыбаков.

-  Так то жёны, а Светка…

- Ха, жёны! думаешь, героиню повествования меньше ярит мысль от открывшейся неприглядной правды об авторе? Она, нет, нет, я не конкретно о Светке, я обобщаю! просто скрежещет в ярости зубами: «Мной вертит подлец!».

- Мне что-то нехорошо, мне уж не до режиссёра.

-  Выход один: хочешь сохранить девственность наших мужских тайн – не попадайся Светке. И ещё, чтобы ты не ушёл без ответа на вопрос о причастности Бога к постановке спектакля, скажу, -  Впечатлённый игрой артистов самодеятельного небесного театра он позволил себе строками уважаемого им Михаила Михайловича лишь призвать их сильно не отклоняться от темы.


*  *  *  *  *


Бой непримиримых клубных предпочтений кипел. Шарфы, знамёна, баннеры и прочая сакральная для фанов атрибутика попиралась ногами. Бойцов на передовой не хватало. Знаменосцы, барабанщики, закопёрщики с мегафонами – непозволительная роскошь, все рядовые. Поклонница кёрлинга и индифферентный к футболу кузнец, уставши от донкихотской   затеи бороться с ветряными мельницами, переместились за стол президиума. Подсобив Жеприхиной, прибрать остатки трапезы, Евлампия отсыпала всем по доброй горсти семечек. Бог, примостившись с краюшка стола, неспешно выщёлкивая пальцами бубки, чуть грустно улыбался. Евлампия сострадательно вздохнула:
 
- За что ж они сердешные этак мордуют друг дружку?


- Председатель толкнул плечом лектора, мол, да, Ильюха? с задором ответил, - За любовь, подруга, за любовь!

- Та прыснула, - Скажешь, за любовь! Когда на задах клуба парни, положившие глаз на одну девицу, бьются, они не орут друг на друга обидными скороговорками и им плевать какого цвета у них рубахи. Так только на праздники два конца села лупцуются.

Же-При занервничала. - Здесь три женщины, - зафыркало её негодование, - а два святых олуха имеют от них тайны! Главный-то, конечно, знает, должность обязывает, но мог бы даму оградить от оскорбляющего неведения. – План выведать, что имел в виду Николай-председатель, оформился мгновенно. Она мягко вложила записку в руку лектору. Тот, прочитав: «Если есть хоть капля чувства ко мне, открой ваш секрет. Твоя звёздочка ясная», опасливо косясь на Николая, двинул ответ на той же бумажке: «Не могу, клянусь, не в моей компетенции». Же-При взбеленилась. Схватив его за ухо, свистя через зубы злобой, она спросила:

 - А жрать, пить за мой счёт – в твоей компетенции? Я его, кусок трубы ты  подзорной, нищеброд астрономический, на помойке подобрала, отмыла, обогрела; с его подачи банду голодранцев самогоном халявным напоила, одних огурцов грядку выкосила; они теперь каста посвящённых, а я – гуляй, тётя, не в компетенции ты нынче?

- Звёздочка, прости, потерпи.

Слово прости, ещё ничего, но потерпи, когда по её мнению все знают, а она, одна дура такая, ничего не знает, это уже, что в сковороду с перегретым маслом плюнуть. Бог «накрыл сковороду крышкой». В ушко Же-При пролился божественный (а какой ещё?)  шёпот:

- Страстотерпцы футбольные нарочно чудят, время тянут, бьются за лишнюю минутку для Лизы и Фёдора.

- Аааа, - разочарованно протянула Же-При (ага, сейчас, так и растеклась признательностью, выкинула белый флаг), - это-то я и без вас поняла. Я думала, что-то кроме того затеяли. Впрочем, я дама культурная, тонких чувств, я оценила Ваше расположение ко мне. – Отпустив порядком зардевшееся ухо лектора, Же-При  наметилась локтем в его бок, за непростительную, мужскую (читай, свинскую) неблагодарность, но печаль объяла её сердце, она лишь потрепала его по волосам под грустный вздох, - Эх, ты, жертва инструкций и уставов, женщину обидеть легко.

Деятельность женской натуры не дремала, шпыняла мозг, - Думай, думай, надо что-то делать! Я не могу сидеть. Мне надо лететь, бежать, спасать, помогать, естественно, всё знать. Мне нельзя, нельзя бездействовать – я погибну, задохнусь!
Хлоп! перед ней появился телефон. Же-При сняла трубку, прикрыв ладошкой микрофон, изображая страшную важность и секретность на лице, бросила в дырочки приказ:

 - Алё, коммутатор? Немедленно соедините меня с женской природой Тумановой!

Трубка коротко пискнула.

– Как это нельзя! – кулачок гневно, в такт словам забил по столу. – Что значит, она у костра головой прильнула к плечу мужа в полной отключке от переживаний? Выходит, и я в отключке? Вы представляете, какую чушь несёте? Я вам что, лодыжка, локтевой сустав, мозг, в конце концов? Я вас всех уволю к ангеловой матери!

– Аааа, - вылетело плаксивым писком, - жалко её беспокоить.

– Жалко беспокоить сельского врача, мотавшегося между деревнями весь день, заснувшего дома у нетопленой печи. Женская натура не знает жалости к себе в ответственные моменты.

– Трубка выстрелила, - Есть!

– Послышался хромающий слабый голосок, - Я не могу, я обессилена…

-  Я те обессилю, дери ваше облако! Бери эту саму, знаешь чего, в горсть и мобилизуйся!

-  Я в полном смятении. Мне стыдно. Мне сладко. Я дура. Зачем я заперлась на самый ненадёжный камень? Чокнутая дура, взяла и пошла. Туманчик спас меня, не бросил. Дети! Я дрянная эгоистичная мать. Мне плохо.

- Тааак, вижу, совесть Светочки порядком здесь поработала, намутила. Слышь-ка, подруга, это я тебе, совесть, отвали-ка пока, успеешь пожрать, попилить – лет им жить, не счесть. Давай, отпускай, тем более ты говоришь не своими словами, словами Светки-матери. – Эй, природушка, чего Туманов Буддой сидит? зажги его! пусть в палатку тащит Владимировну, она пустая, Елена, Венька, детвора в другой спят. 

-  Цинично несколько…

- Циии… ладно, понимаю, досталось всем на реке, на камнях и меня пообмяло, то есть тебя, нас, тьфу! запутали! Ты пойми, первое дело – очистительный огонь любви. Ох, он очищает, ох очищает, чище ведёрной клизмы. После процедуры подобной буре, сердца сродни чистому полю в лунную ночь, где нет теней, одно серебро луны, тишина.

- Тишина…? сомнительно… бухают…

- Медицинский заканчивала?

-  Хи-хи-хи, так тащить истукана?

- Не тащить, сподвигнуть! Светка же не оголодавшая работница рыборазделочного цеха, на каком-нибудь Курильском острове, куда и матросы поодиночке сходить с корабля боятся.

- Ох, и сравнение после серебряной луны. Ааааааа…

- Доболтались, опередил! Туманов! Ну, мужик, гля, гля, потащил! пусть от нервов, но верное решение. После Светочка придёт в себя, наплачется, наревётся, вроде отойдёт, опять в слёзы, да это ничего, не по покойнику.

- Ничего не забыла?

- Яяя? -  занегодовала в трубку Же-При.

- Это не яяяяяяяя…. – вытек из трубки голос женской природы Светки, истлевая за полотнищем палатки.

- Это я, Бог, - пробился к сознанию Же-При голос из вне, - извините, напомнить решился: Вы, кажется, о звезде хотели? забыли?

- Ой… ииии, Федя вот-вот улетит, а я хотела, чтобы они увидели, как он звездочкой загорится, ииии…

- Не плач, успеешь, герою нашему кой-какие дела уладить надо.

Гарантия самого  высшего уровня не возымела воздействия. Же-При перешла на плач взахлёб, подхваченный Филомелой и Евлампией.

- Из-за меня, моего маленького каприза-сюрприза, мальчики так и будут колотить друг дружку?

-  Не переживай, молодцы наши своё отмахали, скажу заключительное слово и - конец спектаклю.




Глава – Заключительное слово. У Сипатого. На галечной косе и далее.


Бог поднял руку. Невидимые боги войны, подсевшие на футбол…


Да, боги и духи всех времен и народов, созданные пытливым умом человека, были материализованы Богом и мирно сосуществовали на небесах. Иначе быть не могло, ведь мельчайший дух тундры или божество племени с тихоокеанского острова – это ступенька к нему, стремление понять и объяснить окружающий мир, выработка законов, этических и моральных норм, позволяющих выживать в этом мире. Конечно, были переборы с жертвоприношениями, обрядами, сплошным торжеством похоти и разврата, но судить людей тех веков, смотря из нашего времени, по крайне мере глупо. Тем более современное общество уже некоторыми графиками и диаграммами падения нравственности давно доказало, что оставило позади и людоедские обряды, и сатурналии с симпозиумами. Ха! симпозиумы, если дать гражданину развращённого древнего Рима почитать, например рекламу саун или новости сексуальных скандалов «звёзд», он крупно пожалеет, что поспешил родиться. Бог был мудр… стоп, на этом месте литературные законы дают осечку, ибо относительно Бога прошедшее время в данном предложении – полный абсурд. Можно только так: «Бог мудр, он, в отличие от самоуверенного человека, понимает: забыл прошлое – потерял будущее».


Продолжаем.

Невидимые боги войны, подсевшие на футбол, опустили флаги  клубов любезных их сердцам. Дух схватки отлетел. Все бойцы оборотились на отца. Их лица были растеряны. Он с любовью смотрел на них и плакал. Филомела махнула из-за стола к нему на плечо. Обирая платком божественные слёзы, она аргументировала утешительным позитивом:

- Дедушко, ну, брось, велико дело мужики шишек да синяков наработали друг дружке, жалеть их пустое дело. Федя-то, герой-то наш, как Жорке прорядил – пух один кружился, а ничего, точно орёл отлинявший, ещё краше стал.

- Он ласково погладил её по головке, - Это я от радости, птаха, от радости я.

Птаха слегка опешила. Отбуцканные лики фанатов зловеще лиловели, оливковели, синивели и фиолетовели и смогли влить радость в сердце только палача-садиста. Но то, что она увидела на ладони Бога, представшей перед ней, лишило речи. Кусок мяса величиной с кулак, изодранный в лохмотья неведомой когтистой лапой, сочился кровью. Он то был недвижим, то дергался, то, словно подстёгнутый, бился короткими толчками. Самое страшное, он напоминал человеческое сердце. От ужаса глаза
Филомелы стали затягиваться плёнкой. Обморок предупредил вопрос:

- Узнала?

- Похоже…

- Оно, оно, вот такие они у них, - он показал рукой на замерший зал и президиум. – И плачу я от радости потому, что всё задуманное мы совершим. Видишь сколько на нем ран? до чего оно истерзано муками и переживаниями за людей? - Кукушка дёрнула головой. – А они без лозунгов, клятв, заверений, одним дурашливым спектаклем показали: «Нормально, батя, переможем, ничего, не сломимся». И ты птица, - он погладил её по голове, - и эти два разгильдяя, - божья рука отвесила каждому по любовному подзатыльнику, - Федька с Лизой, - рука потеснее прижала их друг к дружке, - и несравненная Же-При, - заботливая рука осторожно расправила всклокоченный поток её волос, - и многие, многие, бесчисленные, другие мои верные помощники даёте мне силы.


Клуб растаял. Все вернулись в свои рабочие облики. Бог, разведя руки, широко улыбаясь, спросил:

 - Федь, а может, ну его, никуда не лететь? дело сделано – чего страдать?  Ты не думай, я не испытываю тебя, честно.

- Отец, тебе ли не знать, что в душе и сердце моём? что в памяти моей? вернее, чего там нет. Не из упрямства гордости, от боли  неизведанности чувства тоски по любимой стремлюсь в ледяное одиночество. Не геройствую, это наше с Лизой желание, так же обойдённой судьбою. Не полон человек без этого.

- Что ж, ни умиляться, ни сочувствующе вздыхать, - Эх, люди, всё-то вы хотите узнать, почувствовать, испытать, - не буду. Позволю себе одну просьбу: быстренько со всеми, с кем хочешь или деловые отношения обязывают, попрощайся и к нам. Видишь ли, тебя надо точно доставить в определённую точку пространства, где мы не нарушим установившиеся взаимодействия светил. Смотри, Лизку зарёванную от шеи отцепить не забудь, не то с багажом отправишься - превышение расчётной массы недопустимо.

- Же-При и Филомела мгновенно вцепились в «семейный вариант», - Жена за мужем следовать должна как нитка за иголкой!

- У бога закололо в висках. – Желания женщин часто не имеют логической связи с причинами, побудивших эти желания и их же исключающие, - с тоской подумал он. – Попытайся я им напомнить: с чего это Федя звездой станет, кровь свернут и заклеймят меня как черствого бессердечного мужика. Нет, ударю по ним астрофизикой и грядущим ошеломлением астрономической общественности, - принял он мудрое решение.

- Же-При с кукушкой на плече недобро засверлила его глазками. – Как отшить девочек, придумываешь?

- Ох, если бы, я вынужден вам признаться в некоторой ограниченности моих возможностей.

-  Же-При язвительно усмехнулась, - Кишка тонка двухместную звезду слепить?

- Технические возможности, о, прекрасная и вечно юная, позволяют, хоть коммунальную, а утверждённые законы очерёдности появления и позиции новых светил, увы, нет. – Бог аккуратно пошёл в наступление, - Ты Любку знаешь?

- Ох, и хитрован, ох жук, ты, куда меня уводишь? У меня этих Любок от Австралии до Шпицбергена пруд пруди.

Прежде чем ответить, бог незаметно маякнул Фёдору, что бы тот с Лизой исчез в нужном направлении. Он откровенно опасался, - Забей Же-При голову страдалице-Лизавете беспочвенной, но такой приятной по содержанию, идеей, я не смогу отвязаться от трех зарёванных куриц. - Визави диспута, мгновенно заметив исчезновение пары, на которую  она хотела излить авантюру семейного круиза, малообещающе проговорила:
 
- На небе и одна в поле воин.

– Кукушка по соображениям ведомственного характера, шепнув, - Извини, мамуля меня по головке не погладит за оппозицию к начальнику, -  порхнула на плечо Георгия.

- Ангел, мстительно хихикнув и бесстрастно, например таксистов бросив, - Мне в парк, - исчез.

- Дабы не уронить достоинство (подумают ещё, что я от трусости мечусь) кукушка подмяла кураторов, - Неча здесь глаза мозолить! За вашими экс-утопленниками сейчас глаз да глаз нужен. Тоже мне, галифе с брильянтами!

– После растворения троицы в небесной синеве послышался робкий вопрос херувимов и серафимов, - Отец, может и нам отсюда? дела. - Увидев, как он дрыгнул ногой, подчинённые порхнули во все стороны.

- Же-При желчно захохотала, - Представляю, сколько ты гадостей наговоришь беззащитной женщине без свидетелей!


- Бог ударил без промаха, - Ты просто Любку не помнишь, оттого и городишь, что  в голову взбредёт.

Зная наперёд женскую реакцию, классическую цепь  эмоций, слов и действий, он заботливо организовал за спиной Же-При мягкое кресло, чуть коснувшись им её ног. «Подстеленная соломка» удесятерила талант актрисы. Округлив возмущением до предела глаза, задохнувшись непереносимой обидой, она, уже от макушки до пяток в слезах, рухнула в кресло. Через прелестные пальчики посыпались капли, словно разом подтянулось с десяток бахчисарайских фонтанов.

– Аааа, помоложе нашёл, какую-нибудь вертлявую ассистенточку, на моё место? Все вы мужики одинаковые! Конечно, пора заменить, поизносилась старая калоша за столько тысячелетий, - изливала она лучшие образцы женских обвинений. 

Признаться, бог не ожидал столь извращённой атаки. К счастью он вспомнил об одном документе. Ласково отнимая руки от зарёванного лица, он замахал бумагой побитой по краям  временем.

- Пальчик вялой от страданий руки ткнул в потрепанный документ, - Что это?

- Договор-обязательство, содержащий сплошные преференции для Вас.

- Читай.

- Вы не против, я  самые убедительные пункты?

- Убеждай, - с царской благосклонностью разрешила она.

- Захочет, будет вечно молодой. Будет, какой захочет. Будет, когда захочет. Смотри, дата, подписи – твоя и моя.

- А печать? Сейчас она очень модна.

- От растерянности, вызванной  бюрократизмом, несвойственным местным порядкам, он наугад выхватил, что подвернулось, и с чувством шлёпнул по бумаге.

- Же-При, рассмотрев оттиск, захихикала, тут же погрустнев, - Треугольная, для талонов на муку. Я знаю её, со сколькими жёнами я облегчённо вздыхала: на праздник хоть пирогов напечём. Председатель уличного комитета ходил по домам со списком и под роспись в соответствии с количеством едоков, выдавал заветные бумажки. Ладно, верю, такая печать для простого человека была важнее иной гербовой. – Её лицо осветилось солнышком кокетства, - Серьёзная печать, но можно она розовой будет? я люблю розовый цвет.

- Пожалуйста, пожалуйста, примите и розы в тон желанию.

- Же-При смущённо опустила глазки, - Что Вы, право, на коленях стоите, мне неловко, позвольте Вам предложить кресло, соответствующее столь высокой особе.


Испив мировую, за бокалами с шипучим «Буратино», они продолжили разговор.


- Знаю я твою Любку – элементарная логическая задача.

-  Поделись с дедушкой, я ж всё по-старинке, на память полагаюсь, авось и пригодится.

- Любы, Любочки, Любки, - она указала вниз на светящийся контур России, - живут здесь. Тема у нас о звездах, их зарождении и угасании, а значит, многострадальная Любовь жена или подруга либо астронома, либо астронома-любителя, невелика разница, такие хрены для женщины редьки не слаще. Нормальные мужики по ночам дома спят, а эти, чуть засерело за окном, шасть из дома и бегом к своим трубам на небо таращиться. – Же-При освежилась  глотком лимонада. – Прошерстила я профессионалов и любителей, сузила круг, отбросив иные имена, а для полного определения Х-Любы пробежалась по стенограммам домашних разборок. Почитала, эээ, думаю, здесь уже в текущем времени делать нечего, снимок проявился, Любовь Викторовна Звездопадова – наше искомое. – Же-При замерла, восхищённо глядя на Бога, с благоговением тихо проговорив, - Ты – Бог! Ты – гений! Тонко придумано!

- Бог застенчиво улыбнулся, - Грех, конечно, отрицать не буду.

- Представить не могу! пока здесь самодеятельность буффонадная шла, ты придумал, как молодые горячие головы убедить остаться, удержать от благородного, но напрасного шага. Одним махом решить две задачи. Ловко, признаюсь, ловко! Семейная жизнь Юрки  Звездопадова трещит по швам, хотя и он, и Любка любят друг друга до беспамятства. Молодой муж одержим мечтой, открыть новую звезду и дать ей имя Любовь, в честь жены. Поначалу романтическая причина частых ночных отсутствий целеустремлённого мужа её умилила, держала в тени одиночество. Но звёзды не жёлтые одуванчики, чуть солнышко пригрело пригорок, и они полезли из розеток наперегонки. Пошли уговоры, возражения: сколько жён и без звёзд счастливо живут, слёзы, ссоры из-за упрямства звёздного поисковика. И вдруг… бах! – Лююююбкаааа!!! Я её нашёл, увидел, она твоя! - Дальше…дальше, что станет с ними, мы не знаем, мы дали им шанс, а уж не хватит ума сберечь чувства, семью, хоть вторую Луну вывешивай, не поможет. С Тумановыми вообще пример для первого класса, звезду они себе выберут и именно нашу, новую, а скоро и название узнают. О таком событии и «Пионерская правда» напишет. – Же-При потерла от мысленного напряжения лоб, - Для нас, вернее для тебя, хотя пришлось повозиться со звёздной механикой, событие рядовое, только не посвяти мы в него одну даму…

- Бог схватил её руки, - Я ждал, я ждал от тебя этих слов, только стеснялся попросить помочь. Здесь деликатность женского ума, гибкость нужна, помоги. 

- Обойдёмся без гибкости: сливаю ей информацию по теме, даю SOS: выручай! иии… получите скандал - Ваша Примачка здесь.



Людские дела, не переплетающиеся с судьбами братьев наших меньших, Приму не касались, но случайно познакомившись с Лизой, посвящённая в её жизнь на Земле до последней секунды, она считала себе обязанной опекать её. 
 

Прима нависла над ними девятым валом  с картины Айвазовского. От великого раздражения её сезонные наряды  коллекции «Времена года» под «Шторм» Вивальди, хаотично сменяя один другого, сыпали  на Бога и Же-При мешанину из снега, града, жёлтых листьев, тополиного пуха, дождя и даже мелкую рыбёшку, захваченную смерчем из озерка в Мексике. Опустошив «бомбовый отсек», она ударила словесными снарядами:

- Устроили балаган! собрание, чемоданы, повальное пьянство, драка – так теперь у вас серьёзные дела делаются? Не моя воля, каждому бы в штаны по осиному гнезду засунула. Ладно, Лизка с Федькой от любви великой романтикой трудных дорог себе головы законопатили, но вы-то, не понаслышке знающие об океане горя и слёз, почему их не осадили строго? потрафили обычному заблуждению молодости? Смех! У меня высохшей былинке, чудом уцелевшей от пронесшегося рядом травяного пала, на ум не придёт сокрушаться: «Лягу под снег и никогда не познаю подобных огненных страстей». Не придёт, ибо знает, что, наступит весна, сойдет снег, и, возможно, не увидит она зелёной полосы своей жизни, исчезнет в пепле черной полосы от весеннего пала. Городить себе испытания полная глупость. Расскажи такое жёнам моряков, они от хохота передохнут.

- Же-При незаметно тукнула носком туфельки ногу Бога. С интересом разглядывая рыбку, плюхнувшуюся к ней в бокал, она миролюбиво сказала, - Давайте вернём на родину вынужденных эмигрантов, вон куда, в «Буратино», одного занесло, сядем в кресло, успокоимся и поговорим.


Бог старался держать приличествующее ему достоинство, однако, шило глубокой симпатии к даме, вызванной на помощь, в кресле сидеть не позволило. Он вскочил, засуетился вокруг Примы, уже благоухавшей Весной. От волнения он сыпал умилительными ошибками. Вместо бокала сунул ей в руку уши зайца. Заяц, обалдело повращав глазами, недоумённо и одновременно осуждающе   скосил взгляд на Хозяйку и, дрыгнув ногой в сторону бокала, спросил: «Кровь пить будете?». Бог покраснел, забрал зайца и  несколько неизвинительно запулил косого в зазеленевшие рядом кусты. Пошарив у себя за спиной, подал огромный семенной огурец, густо посоленный солью. Одним словом, ничем он не отличался от влюблённого студента, пред очами сразившей его однокурсницы. Же-При и Прима залились смехом. Жару добавило прилетевшее растерянно-негодующее ворчание:
 
- Да кудысь он делся? Только на тарелочку положила доходить, глянь, уже нет. Ничего себе рай! прут – не зевай. Ладно, на даче раньше сосед Васька со своими дружками баловался, шарил по грядкам на закусь, а здесь-то на кой ляд и кому семенной-то понадобился?

- Бог, торопливо убрав соль с огурца, махнул его за голову, крикнув, - Нюрка, держи! ветром сдуло, ишь, куда его занесло.

- Послышался звон разбитого стекла и следом сдобренная язвительностью цитата, - Людк, а Людк! Глянь, че делается.

– После тяжёлого вздоха невидимая Людка резюмировала, - Что там, что здесь – нигде от хулиганья житья нету.

- Снизу торжественно забасили, выдирая из оригинала только подходящие для случая строчки, добавив в конце отсебятины:


Любви все возрасты покорны;
Её порывы благотворны.
На повороте наших лет
Печален страсти мёртвый след.
Дзинь, бах, и стеклышка уж нет.


Пригубившие для охлаждения лимонад Же-При и Прима, едва успели пфукнуть в сторону, точно два крана отопительной системы, освободившейся от завоздушивания.

Бог, сокрушённо вздохнув, опустился в кресло.

-  Старался, старался, а вон как вышло, - печально сказал он.

- Два, что ли, высадить хотел? – съехидничала Нюрка.



- Бог хлопнул в ладоши и вяло позвал, - Федя, Лиза, давайте сюда. – Нюрке устало крикнул, - Жди, скоро мастера пришлю, будет тебе стекло лучше прежнего.

- Витражи цветные хочу, в одном доме-музее видела, нас молодыми туда возили.

- Прима пригрозила, - Урезонь себя, Пушкина почитай, не то явлюсь градом с голубиное яйцо и во всех окнах стёкла расколошмачу заодно с шифером на крыше.

- Нюрка угодливо растеклась, - Та, ничего, матушка, мы, хи-хи, мы и плёночкой окошечко-то затянем, чай не баре. Федя пусть не спешит, потерпим, не январь на дворе.


Автор, - Мне показалось, или действительно повеяло откровением от Светки: «…ты уже был с клеймом: «МОЁ», и не завидую я тем…»?


Голос Нюрки, под ахи Людки, наполнился жалостливым сочувствием, - Ты к нему? Ох, девонька моя, ох, он не в духе. Из зайца кровь выпить хотел, потом, как швыранёт его в кусты, видно резус-то отрицательный у косого, и - цап! у меня кило огурцов на продажу приготовленных. Я ему, - Что ж такое? я тридцать лет кондуктором в трамвае отъездила, ноги болят, а меня приработка лишают? – А он хвать и семенной с окна, и все молчком, только сопит. Я вот столечко не сказала, пошёл огурцами кидаться, все стёкла высадил. Кому пожаловаться, - со слезой запричитала она, - Мать-то, Природа, грит, возьму и шифер тебе переколочу, склочница, граду свинцового напущу.

- Бог сыпанул смехом. – Лизка, - крикнул он, - хватит с тебя лапши, давай к нам, заждались.

- Прима всплеснула руками, - Как тебя угораздило такую чуму в рай пристроить? Сипатый, думаю, в поту просыпается, привидься ему зачисление Нюрки в его списки.

- Же-При закатила глазки, - Ах, великолепный экземпляр, алмаз! Язык, что там ваше помело, вихрь фантазий; мозг неистощимый импровизатор. Бывает, взгрустнётся, подлечу, послушаю, например, её перебранку с соседкой, через минуту от хохота в слезах отлетаю.

-  Примачка, - Бог, несколько воровато погладил её по руке, - Слова одно, дело совсем другое. С большим сердцем женщина, своих двух воспитала, да двух из детдома ещё под крыло себе взяла. Каждый человеком стал, пусть без институтов, в глаза людям не совестно смотреть. И сейчас иногда посмотрит с облачка вниз и заплачет, от радости, хорошими детки выросли.

- Прима, источая запах ночной фиалки, застенчиво призналась, - За тебя обидно, мелят, чего попало.

- Он, таинственно прошептав, - Открою секрет: я – Бог. Представляешь разницу масштабов? – захохотал.

Впорхнула Лиза. Же-При, поразглядывав её мгновение, вскочила, обняла, хваля, зачастила:

- Умница, умница, девочка, набираешься женских особенностей! Событие грустное, в пору реветь, а макияж не забыла, все тонко, в меру, платье не луг ромашковый, элегантное, в тон грустным мыслям. Ах, какая брошечка! дашь поносить? Нет? правильно, ансамбль нарушится, да и потом заношу не допросишься обратно. Миленько!

Прима взмахнула руками, обняла Лизу и Же-При, укрывая рукавами, сотканными из цветущих лугов, ландышевых полян, голубого моря волнующегося под ветром льна.

-  Глупенькие мои, придумали себе испытания. Ладно, Федя, мужик, им, мужикам, лишь бы себя испытать, победить, побороть, а женщинам и без надуманных печалей хватает причин грустить. Он, - Прима кивнула на Бога, - по таким дорогам нас поведёт, такие трудности ждут, что надо глядеть друг на друга, дорожа каждым мгновением. Светлана возразила тогда матери старой истинной, но постигнутой ею своим умом, подсказанной любовью: «Мамуль, мне каждая секундочка дорога. Да, выпишут завтра, а через три дня ему улетать, и сколько бы мы не были вместе, этого свидания нам будет не хватать».

- Как же мужская гордость, слово, договор, «знал,  на что шёл», - пошла слезой Лиза, - мужчины не могут этим поступиться, не в их характере. 

Жена, гордая мужеством мужа, взвизгнула от щипка Же-При.

- Я из тебя ложные идеалы повыбью! Скажи ещё, он предателем станет. Федьку вся общественность в лице Главного отговаривала, хотя он, Главный, как сторона условия твоего «знал, на что шёл», не менее связан мужским понятием о чести, отчего и не стал упорствовать.

- Почему сразу не накрутила мне хвоста?

- Молодец! хорошо тяпнула, зреют кадры! Пойми, мы одно целое,  я - ты, ты – я. Поддалась романтике момента, представила тихую августовскую ночь, сижу у раскрытого окна, закутавшись в шаль… у неё такая оригинальная вязка, затейливый рисунок, по краям кисти, на мне платье, представь,  здесь строчка, тут приталено, вырез неглубокий, но … не сбивай. Я смотрю на звёздочку, взошедшую над яблонями, слезинка падает на руку… - Же-При с сожалением  скрутила разворачивающуюся спираль картины страданий на фоне ночного неба. -  О-хо-хо, сколько я горела на своих слабостях. Бог-то, понимая, толку от нас ничуть, самому отговорить, вроде сам под себя копает, дал коллективу передышку. Пока народ расслаблялся, ум в горсть и, поразмыслив, осознал: одна Прима, не отягощённая слезливыми сантиментами, нам помощница.

Вспоров полотнище цветущего льна-долгунца, Же-При с визгом вылетела наружу. Сбросив сарафан, запрыгала в сумасшедшей пляске. На пол из-под рубахи шлёпнулся уж. Плясунья застыла на одной ноге. Рептилия, отползши в сторону, застрочила по листу бумаги шариковой ручкой. Любопытство Же-При перебороло ужас от мстительной выходки Примы, за слова, что она чувствами равна колоде догнивающего от старости дерева.   

 - Ты там не воспоминания пишешь, как блукал по прелестям женского тела? – съязвила она.

- Ха, - усмехнулся уж, - анаконда нашлась, уж она секс-символ не чета вам женщинам – на вас сплошные препятствия.

- Катетер несчастный, покажи тебе шланг поливочный, спятишь от любви. Впрочем, о вкусах не спорят, чего строчишь?

- Заявление. Требую молоко за вредность.

- Дурачок меченый, не один начальник не стерпит в заявлении  подчинённого: требую; уведомляю: ухожу в отпуск с такого-то числа и прочие заблуждения: по закону положено.  Мамка, смотри, карбонарий млеколюбивый, быстро из тебя вольнодумство выдавит, как пасту из тюбика. – Про себя она похвалилась, - Ловко я и заказчицу и исполнителя на одну шпильку насадила.

Ужак оказался острым на язык дипломатом.

- Мамуля, - гадёныш пустил по телу брезгливую волну, - за такую визгливую ядовитую лягушку, простит мне несколько дерзкий тон документа.

Бог, пока Прима, оставив без внимания последствия своей мстительной проделки, продолжала что-то нашёптывать Лизе, выставил перед языкатым змеёнышем пакет советского молока загадочной формы. Уж, переводя обалделый взгляд то с пакета на дарителя, то с дарителя на пакет, с обидой прошипел:

- Не по нутру начальничку моё требование пришлось? – подсунул гадость геометрическую без единой крышки.

- Ты заяву на молоко написал?

- Написал.

- Молоко получил?

- Получил… но…

- Бог, чикнув ножницами, отхватил вершину тетраэдрического пакета, засмеялся, - Так пей!

Второй раз приглашать ужа не пришлось, свившись в кольцо, он стремительно развернулся и свечой, до половины тела, воткнулся в молочную пирамидку. Прима, ахнув, кинулась к пакету, потянула ужа за хвост, но тот лишь судорожно дернулся кончиком.

– Она всплеснула руками, - Гадский обжора успел всосать всё до капли! Режьте пакет!

– Бог, под хохот Же-При, засуетился с ножницами, извиняясь, - Примачка, я без злого умысла, я и предположить не мог, что он туда нырнёт.

– Сама виновата, проглядела, этот прохвост чуть в чём поможет, давай заявление по вредности на молоко строчить. От одного глотка разум теряет молокаголик. Его уже, откуда только не доставали стервеца!

Освобождённый от тары уж предстал в виде черного треугольного тетраэдра с хвостиком. 

- Же-При поспешила воспользоваться случаем  отплатить гаду за испуг и за омерзительнейшее чувство, когда он повис на упругом соске её груди, как на гвозде, точно холодная, мокрая верёвка. – Дайте-ка я им об стол, словно таранькой постучу, например завсегдатаев пивных. Не сомневаюсь, ударный массаж пойдёт ему на пользу.

Очевидно, события дня, перенасыщенные возвышенным и печальным, вплетенные в импровизированный небесный капустник, сдобренный удалью молодецкой потасовки, самозабвенная игра доморощенных артистов (о влиянии  обожаемой Примы и говорить нечего) разбудили в боге озорного мальчишку, сидящего в каждом мужчине. Перехватив вперед Же-При хвост фаната-молочника, он принялся трамбовать им небесную твердь, весело крича:

- Эй, на нижней палубе, я знаю, Федька у тебя, давай его к нам!

- Снизу в тон ответили, - Эй, на мостике, пока он в твиндеке ремонт не закончит, не я, совесть трудового человека не отпустит. Вы там веселитесь напропалую, а должностное лицо едва колхозницей гипсовой не убило! У меня свидетели имеются, не наговариваю. Подопечный твой? твой! так вот, за шишку, оскорбляющую всё мое ведомство, с тебя два окультуривающих мероприятия сверх плана.  Впрочем, это ерунда, душа моя заблудшая в радости, что не допустил погибели ребят.

- Из-под закопченных сводов, опасно сотрясая хлипкую лепнину, грянул хор голосов, - Отче, спасибо, отче!

- Не меня, Федьку благодарите. Взлетел душой, своим покоем пожертвовал.

Послышался плач Айседоры.

- Брось, не реви, нашёл выход – я его звездой Тумановых посветить отрядил, ну… до того…

Плач Айседоры перешёл в рёв.

- Же-При, подхалимски улыбаясь, предложила ченч, - Дай ужика, а я Аське правду дня молнирую - она затыкается.

- Чёрная пирамидка зашипела через молочную пену, полезшую из одной вершины при сновании, - Аферистка, правду дня так и так все узнают.

Прима забрала ужа.

- Довольно над ним измываться. Ко всему, его хоть через прокатный стан пропусти, молоко не выдавишь, наука впрок не пойдёт.

- Внизу выразили нетерпеливое возмущение, - Хватит вам этого вымогателя за хвост тянуть, выкладывайте последние новости!


Прокатный стан, он, что? он просто грубый механизм, без какого либо личностного отношения к прокатываемому телу, поэтому скользкий гад воспринял слова о нём, как подтверждение своей стойкости в ответ на грубый нажим. Слово же, не бездушные валки,  отчего «вымогатель» ударило в самое змеиное сердце принципиального борца за положенное по КЗОТу молоко (Статья 222). Хвост в руке Примы напрягся, тэтраэдер превратился в шар, выстрелив содержимым в голову беспринципного клеветника.

- Внизу кротко спросили, - Это можно квалифицировать как божью кару за какие-то упущения на производстве?

- Обидел, честно, обидел, я к тебе не лезу, у нас всё на доверии.

- Виноват, каюсь, сильно я оскорбился, не справился со страстями.

- Забыли, с кем не бывает.

Получив подтверждение об отсутствии божьего промысла, под облаком взревели, - Сволочь! прямо на голову!

Хлесть! – послышалась пощечина, – Я тебе покажу, как при дамах выражаться, старый хрен! – вскипела огненная танцовщица.

- Я не старый, я – вечный! – оставив без внимания рукоприкладство, обиделся на унизительную возрастную характеристику Сипатый.

- Смотрите-ка, Карлсон, который живёт в подвале, мужчина хоть куда, вечно в расцвете сил! – съязвила Айседора.

- Он захлюпал носом, - Всяк меня обидеть норовит, конечно, ущербный, дефективный. А мне вот, признаться, плевать на молоко, мне завидно, человек подвиг совершил, взлетел душой, звездой станет. Эх, кто-то Per aspera ad astra, здесь же какая astra? только башкой в закопченную Федькину лепнину на потолке.

- Прима отправила ужа в луга своих рукавов. Подмигнув Лизе, она строго, давая понять Фёдору, чтобы не противился, сказала, - Никто никуда не летит.

- А звезда? – растерянно протянул Сипатый.

- Ничего, на Солнце ещё никто не летал, но светит же. Возражения не принимаются, это – приказ!


*  *  *  *  *


Если описывать торжество, выражаясь горным термином, на нижнем горизонте, по случаю спасения Тумановых и всеобщее восхищение самоотверженным поступком Фёдора, горячо поддержанным Лизой, то до самих Тумановых я долго не доберусь. Пожалуй, лучше разъяснить давно зависший вопрос: «Что он там, на этом нижнем горизонте, вообще делал? Что связывало его с Сипатым до такой степени, что тот злорадно-радостно попросил: «Давайте-ка его сюда ребята»?».


Поразмыслив над советом Бога: «В голове светлеет, если делом полезным увлечён», Фёдор не стал днями и ночами изводить себя думами, доверившись затаённой работе мыслей-тружениц. Естественно, он же не андроид под командой:  «Запомни, разум ты синтетический, чтоб никаких печалящих гамлетизмов: «быть или не быть»  на твоей физии видно не было!», иногда, Фёдор являл на лике сумрак размышлений, тревожа родных и любимую. Женщины сопереживали под охи и ахи, кропя слезой платки. Лиза, прижавшись к груди закручинившегося мужа,  нежно шептала, - Ты одолеешь свою задачу, а я, какая бы доля не выпала платой за твоё спасение, пойду за тобой на край неба. -  Отец, конечно, тоже переживал, однако поддерживал сына чисто по-мужски, -  Федька, ты своим видом не греши, сам Бог не сомневается, а ты нос повесил, как сломавшиеся часы маятник. Давай-ка я тебя выпорю, как тогда, за ошибку в молитве. Хотя возраст не тот, поперёк лавки малец бородатый не умещается, говорят поздно, только лично я думаю, коли вожжами по заднице вчесать, то и у дедка столетнего мысли в бодрость придут. - Здесь мать перед сыном крестом, - Не дам дитятко обижать! – Лиза в слёзы, да молчит, уважает старые семейные порядки – отец сына учит – не лезь!


Ну, да ладно, дела семейные рассказывать, никаких гигабайтов не хватит. Ушёл наш Фёдор в работу с головой, носится по городам и весям, везде рукам дело находит. Телевизоры, разные «Грюндики», прочие бытовые современности, конечно, ему не по зубам, знаний соответствующих нет, жил-то когда, электричество только силу набирало. Ему хватало заказов от классического слогана: «Лужу, паяю, самовары починяю!». Работая для души, Фёдор не удовлетворялся узкой специализацией. Его сметливый ум мастерового человека, освобождённый от земных оков цели: «Заработать, чтобы быть сытым», бросал его на новые профессиональные вершины. Вершины Фёдор брал, только одна упорно его сбрасывала, образно говоря, а не образно, реально, лепные украшения или трескались, или опадали осенней листвой.  Вроде бы дело не хитрое – замеси и лепи, но что то, некоторая тонкость, не открывалась рукам, больше привычным к металлу. Фёдор не сдавался, упорствовал, уединяясь в сарае. Понятное дело, он не ракетостроение осваивал, так или иначе, со временем гипсово-алебастровая проблема была бы преодолена, да вмешались родственные связи. После венчания с Лизой, Фёдор стал потенциальным участником проекта, а значит, и подопечным Ильи и Николая. Решив придать динамичности событиям, они вытолкнули его из тесных стен лаборатории  на простор практики, немного и для хохмы, посоветовав:

- У тебя груза ответственности нет, переживания за результат выполненной для кого-то работы. Ответственность, она, стимулирует, заставляет малейший просчёт замечать. Есть один клиент на примете, некапризный, китч от настоящего искусства не отличает, какая линия не так пойдёт, ему чихать, лишь бы крепко сидело. Единственное его ограничение творческой мысли: амуров, ангелочков и прочих  героев, умиляющих романтические сердца, не лепить.

- Он не из суровых хэви металлистов? -  уважительно поинтересовался Фёдор, мысленно представляя заказчика в кожаных одеждах, облепленного обрезками жести и схожего с чудовищным ежом, с изрядно прореженными иглами.

- Переглянувшись, Илья и Николай прыснули смешком, - Твоим ходячим «Вторчерметам» с ним не тягаться -  круче, суровее, жёстче мужик – один такой в наших пределах.

- Фёдор поскрёб затылок, - Чингисхан что ли? или этот, хромой, как его… Тимур?

- Кураторы захохотали, - Они против него, что пацаны с деревянными мечами! Ой, умора, сидит Тимучин в юрте, кумыс потягивает, стилем барокко наслаждается.  Да, да! а Тимур, разглядывая алебастровое буйство степи, прикидывает: «Куда бы ещё свои фискальные органы с саблями, на горячих скакунах направить?».

- Расстроенный неудачами Фёдор хаханьки не поддержал, - Адрес давайте! – потребовал он, пнув таз с затвердевшим раствором.

- Ааааадрес…, - покатились смехом напарники, - аааадрес, слышь, Сипатый? адрес давай! Сейчас участкового вызовем, он проверит:  есть ли прописка у гражданина и право по закону занимать столько квадратных метров? Он заодно поинтересуется: «Что за постояльцы у него колготятся? нет ли скрывающихся от правосудия? не притон ли неблагонадёжного разврата здесь?».

- Издеваетесь? туда же строго по направлению можно попасть.

- Чепуха, строгость, она, для проформы, как надписи: «Не курить!», «Не сорить!» - стращают, а не работает. Правда, разовьётся к кому у него антипатия, попасть туда на экскурсию и не мечтай. – Илья и Николай ударили ногами по тверди небесной, - Эй, на субмарине, евроремонт жилого отсека желаете?

- Что б вас на ковёр через день вызывали! знаете же, сажа на башку сыпется, я вас баламутов и так слышу! – прилетело недоброе пожелание с обвинительным фактом из глубины.

-  Совершенно верно! сажа, именно сажа! которую мы поможем укротить руками умельца… да что там умельца, мастера! Предложение благотворительное, с гарантией,  единственно из уважения к труженику глубокого тыла.

- Я так, для справки: у меня на исправительных работах не один рекламный агент побывал, знаю этих мошенников, сирен сладкоголосых, напоют, в итоге же дрянь в доме появится, приличная часть накоплений исчезнет; домашней капитализации один урон.

- Товарищ, бросьте свои мещанские страхи! Мы может тебе предлагаем равного мастерам древнего Рима! Он на твои потолки, стены красоту налепит выкрутасную, антисажную – стукко называется, от мрамора не отличишь.

- Мне бы чего посовременнее, - обозначил застенчивой поклёвкой Сипатый, свою готовность серьёзно клюнуть на акцию «Творим добро».


- Вы…, - было, запротестовал совестливый мастер, но заткнутый волонтерами-зазывалами, примолк.

- Штирлиц, дружище, как говаривал Мюллер, сталинский ампир устроит?

- Голых русалок, срамниц с километрами развевающихся одежд, но не на теле, и прочих женских обнажённых неприличностей не будет?

- Сказааал, народ социализм строил, в коммунизм устремлялся! Нешто без штанов и с голыми грудями на этакую махину замахнёшься? Однако, без баб никуда, не скроем, женщины в композициях присутствуют, но только наглухо одетые колхозницы и работницы легкой промышленности.

- Я трудовому человеку любого пола завсегда рад, давайте сюда вашего гения лепного декора.
   


*  *  *  *  *


Све… . Вырвавшись из глубины, струя водяного жгута ударила в лицо Туманову, следующая подбросила вверх. Он увидел их лишь на  мгновение – камни недавно упавшей скалы, с острыми краями, коричнево-белые, точно прокуренные зубы великана, искрошенные невероятной силой, увидел и понял, - Живыми они нас не выпустят. -  Он прижал к себе Светлану, ногами оплёл её ноги, стараясь как можно больше защитить её от страшных обломков. – Почему у меня не тысяча рук?!  Я бы спрятал тебя, запеленав в объя… - крик отчаяния оборвал скользящий удар камня по голове. Другой обломок распорол ногу, третий, раздирая одежду, чиркнув по рёбрам, взрезал на затылке кожу. Но руки восприняли боль, как приказ: «Не отпускать! Сжимать кольцо сильнее!». Сознание было почти на отлёте. Новая, острая боль в боку, точно багор впился, ухватила его, выдернула из забытья, заставила глаза открыться.

Измочаленный ствол ели, зацепив Туманова за одежду, тащил их вдоль галечной косы. Ноги почувствовали дно. Чей-то  бесстрастный шёпот проник в истерзанную камнями голову, - Это твой единственный шанс. Не выползешь на берег – погибните – дальше следующий порог. – Туманов, освободив Светлану, держа её одной рукой за воротник штормовки, другой отцепившись от бревна, стал выбираться на берег. Боль в нём не вспыхивала, не вонзалась в избитое тело – он сам был одна сплошная боль. Мозг почти отключился, только один его уголок,  не найденный не одним учёным, вспоров НЗ сил, толкал вперёд. Любовь вела себя странно, она не пробивалась в еле тлевшее сознание экзальтированным призывом, - Ты спасёшь, спасёшь свою Светочку! – Она зло, с яростью твердила, - Ты – лётчик! Ты – лётчик! – твердила, доходя до бешеной ненависти, стоило ему даже чуть начать думать, - Не мо… .  Она твердила до тех пор, пока Туманов не перетянув Светлану через обсохшую бровку берега, не упал на гальку нагретую солнцем.


Светлана засмеялась. Наклонившись над ним, она с озорной улыбкой, высунув кончик языка, стала водить волосами по его лицу. Туманов, притворяясь спящим, сморщил нос, задвигал сжатыми губами. – Ах, вот как, противно? а я ещё, ещё! – Он, резко бросив свои руки под её, свёл их в кольцо, пальцы сцепил замком, чтобы вёрткая самбистка не вывернулась, потянул вниз. – Нет! нет! – взвыл в нём холодный страх. – руки не почувствовали упругой спины Светланы, пройдя через неё, бестелесную, упали на грудь. – Но почему волосы, волосы, почему они продолжают щекотать лицо? почему я их чувствую? – Схватив одну прядь, Туманов резко потянул её на себя. Светлана коротко, глухо застонала. – Она не виденье, она живая! – Он дёрнул ещё раз. Страшная боль вдавила его в самолётное кресло. Светлана исчезла. Боль не унималась. Он провёл рукой по груди. – Понятно, я пристёгнут, ремень давит. Мы же на посадку идём. Стоит отстегнуться, и она появится. Да, да, вот опять волосы касаются лица. Надо быстро, резко! – Туманов рванул ремень, как кольцо парашюта, оттолкнулся от подлокотников, кинулся вперёд. Невообразимая боль, швырнув его в бок, бросила в проход между кресел. Светлана заливисто засмеялась. Чей-то весёлый крик, - Такие новосёлы нам нужны, милости просиииии, – донёсся из далекого сна, угасая вместе с сознанием.


Как же больно, как больно её волосы бьют по лицу! Или это ладонь Виолетты? Перестань, Виолетта, хватит! Мне больно! Я не бросал Светку, я размазня, но я не бросал, я не попользовался! Света, я успею. Смотри, такси! До восьми вечера ещё двадцать минут. Прилечу, всех поубиваю! Опять солёный дождь? Розы… как смешно: Роза, прости за розы. Кто из вас меня целует? Кто бьёт?


Глаза Туманова, раздирая ресницы, склеенные засохшей кровью, медленно приоткрылись. Кап. Веки сомкнулись. Кап, кап, на глаза, на губы. Капля просочилась солёной влагой в рот. Губы почувствовали поцелуй. Губы, чьи они? влажные, тоже солёные. Что-то ласковое, пахнущее рекой, беспрестанно щекотало щёки, чиркало по лицу. Кап. Дикий крик: Тууууумаааанооов! врезался в мозг, взвинтив притихшую боль.


В голове первой слезой по щеке прокрались слова – Не сон… моя Светка… она жива… - Веки дрогнули, пошли вверх, в след за ними губы потянулись в улыбку. Через засыпавшие лицо волосы он увидел её глаза. Избитое камнями тело, более прагматичная часть человека, довольствуясь тем, что принадлежит не покойнику, позволило радости, проявить себя лишь слабым касанием пальцами волос Светланы. Ему и это малое движение далось через боль. Страдальческая гримаса смяла улыбку. Выдохнув сдавленный стон, Туманов печально признался, - Понял, почему ты тогда, у аптеки, не убила блудливого гада – задумала меня утопить. – Светлана, словно его не услышала, стараясь не задеть, не коснуться  исполосованного камнями тела ненаглядного, медленно легла на бок лицом к лицу рядом с ним. Одержимая страхом, что он не очнётся, она хлестала его по щекам, целовала, трясла за плечи, теперь же, освобождённая от самого страшного,  понимала, какую боль причиняла ему. Лицо её сморщилось, подбородок задёргался, выпуская рваные слова, - Ту-ту-ту-тумаа-анчик, ты, ты не у-у-у-мер. - Он повернул к ней голову, думая шутливым приказом, - Санинструктор Туманова, осмотрите раненого! -  приободрить её, только встретившись с серо-голубыми очами, лишь нежно произнёс, - Света.


Унесло  их недалеко, и будь берег без природного сюрприза, нашли бы быстро. Именно напротив косы, скалы, идущие по дуге, представляли сплошные развалины, поросшие разнокалиберным  лесом. Даже сумасшедший альпинист или упрямый искатель трудных дорог, постояв пред каменно-растительным хаосом, непременно бы последовал мудрости из песни шайки Бармалея: «Нормальные герои всегда идут в обход». Само собой разумеется, по туристическим тропам шастали  герои разных умственных градаций, как, например, братья из сказки:

«… Старший умный был детина,
Средний сын и так, и сяк,
Младший вовсе был дурак»

что подтверждала посеревшая от времени деревянная пирамидка с ржавой пластиной, на которой насверленные буквы сообщали: «Такой-то в таком-то году свернул здесь себе шею». Увы, но рядом с печальной строкой биографии такого-то, можно безошибочно написать клятву новых экстремалов: « Ты не сошёл с прямой – ты крут! Мы пройдём до конца - мы крутые!». От скорбного знака тропа решительно уходила в сторону, вилась, утоптав мхи, между колонн елей, и, пропетляв с километр, резко ныряла в подобные джунглям заросли склона, чтобы так же неожиданно выскочить на пологий берег. Вид после вертлявой стёжки и неба, мелькающего через дрань веток и листьев, открывался умиротворяющий: река несла воды быстро, но широким гладким потоком, отражавшим скалистый противоположенный берег, облитый мягким светом солнца, приближающегося к вечерним часам. Нашей поисковой группе было не до водных идиллий – выше по течению берега стояли друг против друга, разделённые узким проходом; что там вытворяла вода, трудно представить. Разрушителем надежд на возможность кому-то выжить, попади он в эту мясорубку, представал знакомый нам обломок ствола ели. Спасителя влюблённых заклинило в теснине невероятным образом, он дергался,  бился, застывал, точно набираясь сил для рывка на свободу, а через мгновение вновь колотился в цепкой хватке камней.

Когда они подошли близко, Елена, не менее впечатлительная, чем сестра, стала оседать на землю – облепив остатки ветви, на истерзанном стволе белел платок Светланы. Оптимизм Вени дрогнул, но подхватив жену, он, поводя взглядом по детям, всё же сдавленным голосом твёрдо сказал, - Это ничего не значит. – Сын Тумановых (сын Тани), с дрожью накатывающейся радости заверив, - Абсолютно ничего – пахнет дымом, а покойники костры не жгут, - с криком, - Мама! – бросился бежать вверх по течению, откуда ветер приносил терпкий запах горящих ивовых веток.


Детство… оно полно надежд, мечтаний, веры в чудеса. Зачастую страх, чувство опасности лишь проверка: слабак ты или нет. В нём сама мысль: когда-то я умру, невозможна, смешна своей нелепостью, - Я, умру? Никогда! - Безрассудство, рискованные поступки, отделяемые о беды зыбкостью везения, часто кажутся ему смелыми, героическими, как в сказке, только со счастливым концом. Смерть живёт в нём радостным криком игры: «Пиф-паф, ты, убит!» или киношной гибелью героев. Потери любимых Шариков, Мурок, щегол, сожранный той же Муркой, ранят сердце, бросают на кровать вниз лицом залитым слезами, но жизненные силы детства побеждают, горе забывается. И лишь  когда смерть взглянёт на детство восковым лицом с закрывшимися навечно глазами матери, отца или единственного родного человека, его сердце от печати горя не избавится до последнего дня.


Когда отец прыгнул, он один из детей по-настоящему испугался, сжался внутри от зазвучавшего из прошлого жалостливого, со слезой голоса соседки: «Сирота… не стало нашей Тани. Папка-то где? поди, найди». Он ничего вокруг не видел кроме каменной площадки на краю скалы, где, как на сцене театра ужасов, разыгрался самый короткий и самый жуткий спектакль: «Они были, и - вот их нет». Сердце, застрочив пулемётом, отбиваясь от теней страхов, закричало: «Нет, нет, это нечестно, нечестно! зачем ты мне снился? ты обманул меня!». Что мог сказать ему Бог? - только одно: верь! Он непроизвольно дернулся в след отцу.  Неравнодушное сердце Елены, матери, женщины, державшее в памяти его страшную беду,  смело ошеломление от внезапности произошедшего. Она перехватила его, прижав к себе, тихо проговорила, - Они не утонут, мы их найдём… живых. - Сама Елена в счастливый исход почти не верила.


После его: Света, они некоторое время молчали, неотрывно глядя в глаза друг другу. Понимая боль Светланы от язвящего душу вопроса: «Зачем я туда пошла?», укора совести: «Ты во всём виновата!», он предупреждал её желание говорить слабым покачиванием головы. – Сейчас не надо. – Он думал, - Это потом. Мы рядом, живы, наш разговор впереди. – Чтобы её отвлечь, и дать необходимый сигнал вышедшим на поиски родственникам, не надрывая лёгкие криком, Туманов попросил разжечь костёр. Охотничьи спички в непромокаемой упаковке, по полевой привычке, всегда были при нём. Сушняка на косе хватало; Светлана, с суетливостью виноватой хозяйки, допустившей в глазах мужа серьёзный промах в домашних делах, быстро развела огонь под замытым песком большим кустом ивняка, увешанного дровяным мусором, как новогодняя ёлка. Вернувшись, она машинально легла рядом, замерла, напряжённо рассматривая жучка, бегущего по пряди волос Туманова, слипшихся от крови. Оцепенение мозга прошло окончательно; Светлана вскочила, сбросила жучка, по-хозяйски, как по бревну, разгуливающего по  ненаглядному.

- Прости, ничего не соображала, давай я тебя осмотрю, вдруг перелом!

- Светик, будь перелом, сомнительно, что мы с тобой здесь бы отлёживались.

- А раны?!

- Оставьте навязчивую идею попрактиковаться на мне – Вы же не кровожадная студентка медучилища? Прилягте рядом, не сомневайтесь, скоро нас унюхает группа спасения, а в ней, ха-ха-ха! славный каламбур, медсестра, вооружённая мамулей, не хуже, чем мы на даче.   


Продравшись через кусты, сын увидел костёр, а недалеко от воды лежавшую на боку мать, за которой чуть угадывался отец. Издали казалось, что двое, обнявшись, ведут неторопливую беседу, а женщина время от времени кокетливо закидывала волосы за спину. Он бросился к ним. Ноги увязали в песчаных наносах; галька разъезжалась, тормозя бег; сырой, влажный воздух, текущий с напором из длинного каньона реки, наваливался на грудь; ему казалось, что он стоит на месте. От страха: вдруг они, не дождавшись его, исчезнут? отчаяния: я буду бежать до них вечность! от радости он, глотая слёзы, задыхаясь от бега и ветра, закричал, - Маааааамааа!


Глаза Светланы замерли. Туманов с насмешливым упрёком  спросил, - Послушайте, мамаша, вы хотите разыграть с сыном бессердечную шутку? – Она резко вскочила, но возбуждённая, легко обманутая эхом, забегала взглядом по скальным руинам. Туманов охнув, шлёпнул её по попе, засмеявшись, - Глупая нерпа! ты ещё на небо посмотри. – Светлана повернула голову по ветру -  там, по остаткам обсохшей протоки, взбивая веера брызг, бежал старший сын. Её напряжение обрушилось слезами, с криком, - Сынооок! -  она кинулась ему навстречу. Первый шаг-прыжок ножки милой  был столь энергичным, что от толчка один голыш влетел Туманову в лоб. Глядя на удаляющуюся спину ненаглядной, он невозмутимо подумал, - Что ж, радость, бывает, оставляет следы не менее разрушительные, чем горе или грузовик, въехавший в пункт приёма стеклотары.

Резко остановившись, Светлана, перехватила сына, закрутила, прижав к себе. Он, заходясь, плачем, только повторял, - Мама, мамочка. - Именно сейчас, когда руки мамы обнимали, её тепло проникало в сердце,  страх потерять её выплеснулся наружу, освобождённый верой, надеждой, слившимися с любовью. Бой закончился, они выстояли, можно дать поплакать их вечному спутнику.


Бог, извинительно взмахивая руками, стоял рядом и, оправдываясь, повторял, - Кто ж знает, что эти дуралеи могут отчебучить в любую минуту. – Чтобы как-то вернуть себе равновесие, соответствующее Творцу, он, как Туманов Светку, шлёпнул по попе зарёванную от переживаний Татьяну, - Довольно!  Странный вы народ, женщины: горе – плачут, убиваются; счастье свалится – ревмя ревут. Я раз собрался, из сочувствия к вам, маломальский ограничитель на слёзы поставить, попросил помощников схему взаимосвязи эмоций и слёз нарисовать. Долго бились. Приходит один херувим, приносит рулон размером со свёрнутый персидский ковёр, а сам очи в пол. Ох, чую неладное. Хорошо, развернул… силы небесные! не схема – паутина сумасшедшего паука! Свернул я его, посыльному, - Спасибо! коллективу передай благодарность. – Вышел он, я рулонище на полку. – Нет, думаю, здесь, старичок, ткнешь не туда, вообще последствий не угадаешь. – Танька, хватит сырость разводить! хочешь, чудо сотворю, все раны затянутся на Туманове? Ведь жалко? исполосовало-то его знатно.

- Не надо Светочку горько-сладкого лишать. Женщине и переживательно, и радостно ухаживать, видеть, как под руками её поправляется любимый, становится ему легче. Причём наш случай любой на зависть – каждая ранка говорит: «За тебя страдает -  самого ободрало, а Светика укрыл, ни царапинки нет». Опять же, следы от камней, примером детишкам будут, как муж, мужик настоящий, должен любимую оберегать.

-  Твоя правда, только и один его прыжок в реку за Светкой пример на всю жизнь.

- Татьяна заохала, - Образумь ты её, задавит, задавит сыночка, спятила от радости.

- Ничего, остальные спасатели подгребают, пусть потискает, не грудничок… – Он хотел сказать, - Порадуйся за сыночка, - но осёкся.

Лицо Татьяны недобро напряглось, слезинки на ресницах посверкивали льдинками. Повернув голову, она словно давила  взглядом, затяжелевшим от  мучительного для неё вопроса, который был неизбежен.

Бог, с натугой вздохнув, устало опустился на песок, принявшись с  неясным для себя раздражением вертеть кубик Рубика.  Грани не поддавались, нахально пестря квадратиками разных цветов. Фальшиво пригрозив хитроумному венгру, - Ты мне ещё попадёшься! – швырнул головоломку в реку. Досада его излилась в мальчишескую выходку: подбежавшему Вене, он ловко направил под ноги облизанную паводком ветку, тот, запнувшись о «минуту божьей слабости», плюхнулся рядом с ним. Таня усмехнулась, - На что, на что, а уж кого-нибудь лицом в песок ткнуть, на это мы горазды.  – Бог, в утешение Вене, как своё извинение, подсунул ему под нос куриного бога и грустно заговорил:

- Я не знаю ответа, никто не знает. Тебя, как мать, понять можно – твой сын, их общие дети могли остаться сиротами. Но попробуй спросить себя, - Повзрослев, поняли бы дети жертву отца ради них, не прыгни он спасать мать? Я думаю, вряд ли. Вот и Туманов сказал: «Я бы тоже не бросил маму. Я бы, когда повзрослел, считал бы отца предателем, останься он перед дверью».

Таня молчала.


*  *  *  *  *


Минуя ликование родственников, малоприятные, нервные картины обработки и пеленания бинтами ран Туманова, возвращение поисковой группы с относительно целой драгоценной находкой в исходную точку,  продолжу повествование по образу  пьес:  ночь, лагерь спит; у костра он и она; её голова лежит… Стоп! не пойдёт – он же весь пораненный и, хотя,  приятно, когда головка милой на твоих коленях… Собственно, (клянусь! – не я придумал) чего я  мантифолию с уксусом развожу? - а не прикоснуться ли мне к творчеству Михаила Юрьевича?

- Голос Совести, - Ты уже прикоснулся и довольно-таки плотно, причём мимоходом Антона Павловича впутал в свои бредни.

- Господи! когда было-то – я уж и запамятовал – товарищ Лермонтов, считай, и думать об этом забыл. Что до господина Чехова, то вряд ли он ломал голову над  придумками подобных глупостей – в народе разных мантифолий пруд пруди.

-  Бессовестный ты человек!

- Тогда, позвольте Вас спросить, кто мне в колёса творческого полёта палки вставляет?

- Умываю руки – грабь, бесчинствуй, мародёрствуй.

- Может быть, я исподволь веду просветительскую работу, приобщаю массы.

- Знаешь, если ты лишь на седьмом десятке лет «Приключения Буратино» прочитал, это не повод думать, что остальные прибывают в дремучем неведении о существовании упомянутой сказки.

- Подожди, подожди… Буратино… это не парень из деревянной армии Урфина? Он вроде бы откосил от службы, прикинувшись не дееспособным поленом, эмигрировал в Италию? Там его расколол, так сказать, выстругал на свет божий Карло. Кстати, тёмная личность старик Карло -  бедняк, практически нищеброд, а имел портативную музыкальную установку. Где он деньги на её приобретение раздобыл? в лизинг взял?

- Ты, вот что, соберись, мобилизуйся и, не мешкая, допиши повесть. Мне кажется – маразм твой, отнюдь, не за горами.

- Я никогда не чурался здравой критики и добрых советов. Приступаю.

Отрывок из драмы Лермонтова «Два брата», нагло адаптированный мной для моего же сочинения.   


Действие второе

Сцена первая

В комнатах (т.е. у костра) князя Лиговского. Князь (Туманов) и Вера (Светлана),

Князь (указывая на бинты с проступившей кровью). Вера! посмотри, как переделали твой бриллиантовый фермуар.

Вера. Очень мило – но тут есть новые камни.

Князь. Это любезность бриллиантщика.

Вера. А! понимаю…ты не хочешь моей благодарности… ты с каждым днём делаешься милее…

Князь. Я рад, что угодил тебе.


*  *  *  *  *


Видеть роковое место, находиться здесь, Светлана не могла, ей даже было страшно смотреть на зловещий край скалы. Сумерки потихоньку натекали из-за стволов пихт и елей, таща на себе ночь, но понимая её страх, все быстро собрали бутор и перебазировались немного дальше, на пологий берег. Елена, незаметно для сестры, глазами и жестами попросила детей не тревожить Свету, неподвижно сидящую рядом с Тумановым у костра. После короткого ужина, порядком утомлённая нервными событиями поисковая часть группы всем составом дружно засопела, завалившись в одну палатку.

Туманов полулежал в подобии кресла, устроенного расторопным Веней из коряжек, застеленного пихтовым лапником. Светлана, укрыв себя и его одним одеялом, чуть прислонившись к горячему плечу ненаглядного, смотрела на разгорающиеся звёзды. Оба, освободившись от мутного колпака ошеломления неожиданными событиями, едва не ставшими трагическими, время от времени передавали друг другу короткой волной дрожи страх осознания, что они были на краю гибели. Совесть, мать-Светка взялись за Владимировну основательно. Слёзы стыда сбегали по её щекам, пряча в волосах отражения звёзд; она крепко смыкала веки, морща лицо, казнила себя шёпотом через сжатые зубы, - Зачем? зачем я пошла туда?

Женская природа мудра, а мужская послушна. Туманов, поддаваясь их голосам, - Не надо, не утешай, пусть перегорит, - молчал, незаметно для себя накапливая критическую массу тепла Светочки, перетекающего в его, не менее послушное, тело. Постепенно, известные нам сигналы Же-При, ведя подспудную подрывную деятельность против излишнего самобичевания, проникали в нужные места мужа и жены. Сладкое томление, шажочек за шажочком, тихохонько, чтобы не переполошить совесть, постепенно затопило Светочку от прелестных пальчиков ног, до нужной части головного мозга (спинной уже давно был на стрёме), а Туманову нагнала такого тумана в голову, что боль, стоящая на страже покоя ран, развела руки, - Таким страстям, девоньки резаные-рваные мои, я – не преграда.

Туманов заворочался; коряжки лежака, точно оковы цепей пред чудодейственным словом, стали расползаться; сначала голова Светланы, затем она, поворачиваясь, волнующейся от частого дыханья грудью, съехала на разгорячённого ненаглядного. Злобное шипение Же-При, - Идиот, ты мог, там, в воде, видеть последний раз свою любовь живой! Развалился! Кто знает, когда наступит последний миг? – никто! нельзя поддаваться никаким оправданьям обстоятельствами – вы одни, она желанна – действуй! – уже шло под (опять же нам известное) восклицание женской природы Светки, затухающее за полотном палатки, - Аааааааа…         
 

*  *  *  *  *
 

Он не сразу вспомнит эти слова, словно тяжёлые удары в спину, толкавшие его тогда из воды на берег. Когда же они, через много дней,  вдруг посреди повседневной суеты  вновь с такой же силой ударят в нём, Туманов задумается, удивится, но не поймёт, - Почему именно они? – отнеся их к тайнам нашего подсознания. Он и не мог понять, то был сигнал мозга о кропотливой работе памяти. Она внимательно исследовала каждый свой уголок, искала ответ среди множества услышанных, прочитанных историй и нашла, нашла, спустившись в детство.


В одни из летних каникул папа-Серёжа отвёз всю детвору в деревню к матери. Старушка была бойкая, практичная, мудрая и в отношениях с внуками и внучками следовала поговорке: «Сделал дело, гуляй смело». Жизнь на селе не знает праздности, наступи хоть Рождество, а за столом с пирогами не просидишь весь день, на печи и больной не проваляешься. Скотину напои, накорми; дров принеси, печь истопи; на колодец за водой сходи.  Так это зимой, летом дела – бесконечное беличье колесо. Абрамовна (бабушка) без деспотизма и карательных мер, добрым словом и примером, прибегая к помощи классика: «Довольно, Ванюша, гулял ты немало, пора за работу родной…»,  нагружала городской контингент родственников работой, соответствующей возрасту. Единственное к чему она никого не допускала, не смотря на умоляющие просьбы блеснуть удалью молодецкою, была косьба. Травяной надел впритирку обеспечивал козу сеном на зиму, и неумелая рука могла навредить больше, чем все кулаки советской власти. - Почему именно одной козе? – взрослые не спрашивали; дети, встречая вечером вернувшихся со стадом бабулиных овечек корочками хлеба или наблюдая невообразимые скачки козлят, не задавались вопросом, - Остальные что, святым духом будут питаться? – Возможно, заведись в их дружной семье желчный вегетарианец, когда-нибудь он в жарком диспуте, в запале, мог бы бросить в лицо страшную правду, - Коза - производитель, остальных прирежут ради мяса и шкур! – Слава богу, противник мясоедства в дружной семье не водился, и страшная тайна лугового клина не ложилась печалью на детские лица.

Без иллюстраций понятно, коллектив отдыхающих гостей в полный рост выходил на трудовую ниву. Признаюсь, одна позиция из списка обязательных работ, давалась нелегко. Отдельные волонтеры, проявляя малодушие, откровенно начинали сачковать, пытались давить на бабулино чадолюбие, ставя под угрозу срыва плановые показатели. – Что за позиция? – спросите вы. – О, позиция, всем позициям позиция! – наварить земляничного варенья целое эмалированное ведро. – Знакомые с душистой ягодкой лишь по картинам с умиляющим букетиком в стаканчике, рядом с лохматым букетом полевых цветов на окне, ничего не поймут. Поймет только тот, кто вставал до восхода солнца, отправлялся на заветные полянки раньше, чем пастух соберёт свою паству и уведёт её на выпас. Продвижение под бдительным контролем бабули проходило в полном молчании. Подавлялись даже слишком громкие зевки, ибо конкуренты не дремали, бывало, шли по пятам, старались выследить, узнать: где эти тайные земляничные места, где ещё до революции, в девках, Абрамовна собирала заветную ягодку? Да, да, да, я не преувеличиваю, режим тишины играл главенствующую роль. Чуткие уши ягодников-пиратов из далека улавливали звонкие детские голоса, засекали направление и выводили точно на цель. Но шпионские игры, первые баночки с собранной ягодой шли по холодку, до набравших жара солнечных лучей. Постепенно лес просыхал от росы, наливался зноем; полянки превращались в плантации с невольниками; темп сборщиков замедлялся, только руки бабушки, закалённые крестьянским трудом, сновали туда-сюда, собирая скрытную ягоду. Сдавленные стенания или громкий голос несломленного зноем внука-оптимиста прерывались шипящим шёпотом, - Тихо, ты, граммофон! Тонька Лудильщикова спит и видит наши поляны разнюхать. – Жалела ли их бабушка? Жалела! жалела и понимала, что для детворы земляничные поляны, как для резвых козлят тесный загон в хлеву. Иногда она, не разгибаясь, тихим ласковым голосом подбадривала измаявшуюся ребятню, - В село-то вернёмся, к Михаилу за парным молочком схожу, будет вам вкусная забава. Потом преснецов на поду напеку – Лизавета-то (племянница бабули) и Серёжа печь с утра протопили, кирпичи нас горяченькими дождутся.

Верный посул и посыл великое дело! Помните фильм «Пётр I»? слова Меньшикова, воспламенившие дух  воинства: «Ребята, в крепости вино и бабы! Дам сутки гулять…»?  А, как пробрало солдатушек! – сдулись шведы.

Конечно, в младом возрасте подобная наживка – холостой выстрел. Бабушкины же слова, учитывая обстоятельство, что перекуса в духе а-ля пикник не предполагалось, хотя сумасшедшую прыть не возбуждали, но помогали преодолевать кажущуюся беспросветной каторжную повинность сладостными картинами чаепития с горячими преснецами.


Пожалуй, далековато я забрёл, возвращаюсь к бабусиному тезису: «Сделал дело, гуляй смело».


Снята последняя пенка с земляничного варенья - всё, полнёхонько ведро! Наступающая пора черники, малины, грибов для сборщиков, закалённых полянами перегретых солнцем, была полнейшей ерундой с элементами вседозволенности. Перечисленные дары природы имелись в лесу в изобилии, и режим тишины терял смысл. Рано из дома выходили лишь для того, чтобы успеть обирать ближние вырубки с буйными зарослями малины и черничники…

Нет, надо резко переходить к сути, не увлекаясь ностальгическим бурением скважин в пластах памяти. И так, в свободное время бабушка, единовластно управляющая распорядком дня, позволяла ребятне, честным труженикам, гулять взахлёб, хоть до утра, до первых петухов.

Ёлы-палы, просто-то как, а я развёз с подходом на два листа. Может «Delete» понажимать? Впрочем, каждый волен, сказав: «Это мы читать не будем» прокрутить текст, куда пожелает.

Иногда, взяв ребятню постарше, Сергей отправлялся на соседнюю пристань, где рыбные места были страсть как уловисты, порыбачить с ночёвкой. Добирались туда на ветеране-катере, служившим прибрежным жителям реки и автобусом, и пригородной электричкой. Там мальчишка Туманов услышал одну невероятную историю.


На носовой палубе катера, вдоль сходней, по которым пассажиры десантировались на берег при отсутствии причальных сооружений в мелких населённых пунктах, расположились визави два мужичка. Между ними, на газете, душевным натюрмортом лежали зелёный лук, редиска, чёрный хлеб, соль в спичечном коробке, варёные яйца иии …, нет, иии они прятали и пользовались им незаметно по джентльменскому договору с капитаном корабля. Беря во внимание полное отсутствие развлекательных мероприятий при тихоходности своего плавсредства и состояние Ивана Андреевича и Андрея Ивановича после удачной поездки в соседний колхоз по технической надобности, он, зная их как солидных, серьёзных мужиков, попросил об одном, - Вы только чтобы пацаны не видели - вон сколько их: Серёга своих салаг-рыболовов везёт, да бабки городских внуков на откорм.

Таись не таись, прячь в пакетах по самое горлышко или набулькивай под телогрейкой, а «письма адресата найдут». Принимая конверт за конвертом, адресат без принуждения и пыток выдаст содержание посланий известными симптомами,  такими же, как у человека за банкетным столом, публично  наливающегося за счёт, допустим, юбиляра или нобелевского лауреата.

Наверняка, на косе, любовь Туманова нашла бы другие слова, но прихотливость пересечений событий и обстоятельств – игра судьбы выше нашего понимания. Именно в момент, перед принятием последней стопочки буль-буль, после недоброго вывода Андрея Иваныча, - Эту гниду, снабженца из Сельхозтехники, удавить мало, - его горящие гневом глаза увидели на возвышенном месте берега белую пирамидку памятника землякам, погибшим на войне.

Неместный народ часто удивлённо спрашивал: «Странно, до той деревни километр, до других три, пять будет, зачем он поставлен здесь?». Отвечали, конечно, объясняли, но, пожалуй, самый краткий и точный ответ дал один дед у ночного костерка приезжим рыбакам: « Победили гуртом? – гуртом – вот и плакать, и праздновать, поминать надо вместе».
Пропитую рожу снабженца из разговора унесло, точно ветром  сухой лист сдуло с носа катера в воду, – Андрей Иваныч, махнул рукой в сторону пирамидки: 
 
- Хрен с ним, ни дна ему ни покрышки, давай, ребят помянём. Нам повезло, а им… эх, сколько не таких, памятных, а над мёртвыми стоят…


Жизнь, она, как устроена? – болтает, крутит, человек в себя забывает заглянуть. А бывает, и противится себе вспоминать, осмысливать, сам старается уйти от прошлого, страшного – больно ему. Да былое, как вода, в малейшую щёлочку просочится, стоит человеку остаться без надзора суеты, власти будничных забот.


Опрокинув чашки без ручек - кума Андреевича дала, с усмешкой сказав, - Знаю, взяли, в дороге и такие сойдут – мне не жалеть, вам назад не вертать, - закурили. Ветерок подхватывал папиросный дым, растрёпанный на едва видимые ленточки и завитки он терялся за кормой катера, навсегда исчезал, растворяясь во влажном воздухе реки. Но память, пропитанная запахом сгоревшего пороха, крови, не табачный дым, уж если потянется, никаким ветром не сдуешь.


Ребятню, наевшуюся бабушкиных пирогов с молоком, накрыла сладкая дрёма. Сначала туман над рекой, прохлада, возбуждение от самых невероятных картин возможных приключений на дальних берегах лишали прерванные сны права докрутить свои ленты, только профессиональные киношники с многотысячелетним стажем особо не переживали. Они знали, если их власть над бестолковыми взрослыми, часто транжирящими дар мудрой природы, бывает, пасует, то этот горох зелёный увянет, лишь пригреет солнце.


Туманов заскучал. Валерка, брат, примкнув к младшим, спал молодецким, но беспокойным сном. Поневоле будешь кривить губы, постанывать, елозить ногами и вертеть попой, если уснул лишь под утро, переборов усталостью боли тела, истерзанного ранами. Не подумайте плохо, порот дома он не был, высек он себя сам. Втихомолку, чтобы потом хвастануть виртуозным владением длиннющим пастушьим кнутом, Валерка взял урок у колхозного ковбоя. Со стороны, оно, конечно, чего проще, пускаешь кнут из-за спины через плечо вперёд и, когда он в полёте вытянется почти во всю длину, резко и коротко дёргаешь его на себя. Увы, моя инструкция столь же несовершенна, как были несовершенны действия с кнутом самоуверенного Валерки. Упрямство и заблуждение, что в следующей попытке он устранит недочёты и щёлкнет - в соседней деревне услышат, устроили ему беспощадную экзекуцию.


Вы сильно-то не переживайте, эка невидаль – исполосовал себя, для  мальчишеского характера сплошная закалка. Кнут он освоит, щёлкнет не хуже бывалого пастуха. Под нажимом совести: как-то это не по-братски! признается в постыдном тщеславии Туманову, совратит, тем самым увеличив количество самопоротых до двух, как и умеющих громко стрельнуть пастушеским атрибутом.


Папа-Серёжа знал о глубоко законспирированной задумке сына – пастух рассказал, беспокоясь, - Как бы глаза себе не вынес. - Выслушав его, он обрисовал безысходность положения с одним плюсом, - Запретить – не выход, упёртый жуть. С тобой ученик хоть под контролем будет, а  прикрой ему легальные курсы, он смастерит себе кнутовище и займётся в укромном месте самообразованием. Пусть-ка под надзором себя хлещет. – Для соблюдения техники безопасности, дабы уберечь глаза сына, Папа-Серёжа придумал хитрую штуку: пастух согласится учить Валерку щёлкать лишь в надетой на его лицо маске для ныряния под воду. Отягощение сродни вериге на шее блаженного, да случись повреждение очей внука, Абрамовна тем же кнутом перепорет сначала всех скопом, а потом по отдельности.

Обезопасив глаза сына, себя, пастуха, он решил не говорить Туманову, где пропадает брат – сам не выдержит - зуд хвастануть быстро справится с узлами на языке. Вот и здесь, на катере, промолчал о причине навалившегося на брата богатырского сна и, зная мальчишескую природу на ходу сочинять невероятные истории, не взялся развенчивать предполагаемые героические легенды, порождённые вопросами: «Ты где до вечера ныкался?» и «Чего ты синяками и ссадинами обшарпан как старый бабушкин комод?».


Папа-Серёжа поманил Туманова рукой.

- Заскучал? – сын кивнул головой, - ничего не поделаешь, сморили солнышко и пироги с молоком ватагу юных рыбаков. – То, что такой же, как и Туманов, пятиклассник Валерка дрыхнет вповалку на лавке вместе с молодняком, он отмечать не стал.


Кто-кто, а отец знал крепость братского союза не раз проверенного испытаниями судьбы и схватками в мальчишеских спорах, пусть слабо аргументированных, но зато переполненными через край эмоциями и принципиальностью точек зрения. Последний раз братьев столкнули лбами рыжие косы дачницы, на год их младше, особы с виду застенчивой, но внутри коварной и тщеславной в вопросах внимания мальчиков, крепко подцепившей обоих дуралеев на один крючок своих зелёных глаз. Раздумья: «Оба парня славные, оба хороши» не отягощали её сердце, природное женское кокетство наслаждалось игрой  и знаками своей власти – иногда прямо-таки роскошными синяками на лицах наивных рыцарей. Возможно, подобно котятам, они так бы и пробегали, царапая друг друга, за пустым фантиком на нитке  до конца лета, только жизнь подстроила девчонке оверкиль – она влюбилась. Ха-ха! думаете, её сразили: «Красавец, в полном цвете лет, поклонник Канта и поэт»? или «Он по-французски совершенно мог изъясняться и писал; легко мазурку танцевал и кланялся непринуждённо»? или я с трагизмом воскликну: «Увы!»? – нет! Здесь позволю себе слегка позлорадствовать по поводу женской природы – она влюбилась в местного Ваську-Тарзана. Видом он был гамадрил гамадрилом, но девичье сердце подвластное и древней женщине-проматери из пещерных времён, когда атлетизм и сила самца определяли выбор спутника жизни, пало пораженное его талантом лазить по деревьям  и совершать прочие физкультурные подвиги. Такие вот дела, были кроме него пареньки, словно из пасторалей, с льняными волосами и васильками глаз, да вышло по пословице, приведённой Филомелой: «Любовь зла, полюбишь и козла».

Во всё проникающий глаз бабушки, свежайшие сводки новостей у колодца позволяли ей держать в руках нерв происходящего на селе. Она поперёд внуков проведала о чувстве их мучительницы. Зная по собственному опыту, что такие узлы надо рубить немедля, резко дергать как присохший к ране бинт, Абрамовна за утренним чаем вкатила им горькую пилюлю:

 - Ведьма ваша рыжая втрескалась в Ваську-Тарзана!

Куски пирогов замерли в руках братьев. Посмотрев друг на друга, они с безразличием отреагировали на бабулину новость:

 - Такие дуры только в таких и влюбляются.


– Туманов хрюкнул ядовитым смешком, - Она, наверное, вшивая и слепая.

-  Валерка рассыпался смехом, - Точно! не зря невеста Тарзана постоянно косы поглаживает и щурится!

– Бабушка указала на иконы в красном углу, - Смотрите, боженька за обидные насмешки над девочкой и гогот за столом, покарает вас.

– Братья прыснули, - Не имеет права пионеров трогать!

– Да ну? – развела она руки, удивлённая неприкасаемостью красногалстучных внуков.

– Да, бабушка, - со всей серьёзностью подтвердили внуки. 

Абрамовна ловко прошлась подзатыльниками по головам братьев.

- Поднеся к глазам  свою дерзкую ладонь, она с благоговейным трепетом прошептала,  - Ты смотри, смог.

-  Они опротестовали чудо, - Это не Бог, это ты нас треснула!

- Ах вы, мазурики, - засмеялась она как над дурачками, - у Бога других дел нет, как время на ваши пустые головы тратить? – он мне поручил.

- Хитрые братья вступили в теологический диспут, - Почему он ведьму защищает?

- Защищает? Ай, да умники! Она двух таких молодцев бросила и в Тарзана влюбилась. Что и говорить, пролилась на неё божья благодать. Мамка-то его печалилась, мол, опять на второй год оставили. Наказанье вашей рыжей за её вертлявость.

- Оппоненты не унимались, - Сама сказала: ведьма. Почему он её не испепелил?

- За что?

- Как за что? – нас околдовала!

- Бабуля подпёрла кулаком подбородок и, глядя в потолок, вслух поразмыслила, - Грех, что ли, на душу взять - донос написать?

От такого поворота братья оторопели.

- Донос? На кого?

- На вас, в школу. Просмотрели учителя двоих из паствы своей – пионеры, атеисты, в колдовство и  ведьм верят. – С душевностью провокатора она поинтересовалась, - Вы, верно, и в чёрную кошку верите, и в тринадцатое число?

Братья хотели рассмеяться, но осеклись. В комнате мгновенно потемнело, послышалось тихое, но чувствовалось необычайной мощи, ворчание, а вслед за ним что–то тонко стрельнуло в фитиле лампадки, горящей пред иконами.

Бабушка заливисто засмеялась.

- Эх, вы, материалисты, струхнули малость? то гроза подступает. А Бог, если бы испепелял вертлявых девчонок, да мальчишек, гогочущих за столом, то на Земле и половины бы народа не осталось.




Приобняв Туманова, Папа-Сережа негромко спросил:

- Видишь мужиков со снедью на газете, на носу катера?

- Да. Они спорят о чём-то? Смотри, оба подскочили, на колени встали, и что-то один другому доказывает.

- Забрало их крепко, войну вспомнили. Там, брат, побывав в одном бою, такое увидишь, прочувствуешь, на всю жизнь вспоминать хватит. А они до конца её довели и живыми вернулись, с руками, ногами… только в сердца их страшно заглянуть, такие в них раны. Ты, попусту время не трать, иди, попроси вежливо, послушать, они разрешат. Если загнут какое слово известное, не обращай внимания, пропускай мимо.


Андрей Иванович и Иван Андреевич, вспоминая боевых товарищей, кто, где воевал, незаметно съехали на извечную тему: какой род войск самый главный. Распалившись, они не сразу заметили паренька, присевшего на корточки, услышали: «Дяди, можно я о войне послушаю?». Дяди посмотрели друг на друга, потом опять на мальчишку. Отпущенный горячкой спора Иван Андреевич спросил:

- Ты чей?



- Внук Марии Абрамовны, из Горок. Валерка с малышнёй спят, а папа-Серёжа сказал, мол, чего тебе маяться, иди о войне послушай, не прогонят. Мне интересно, честно.

- Ааа, так ты…, - резко оборвал себя Андрей Иванович, сообразив, что несладко будет пареньку услышать: так ты тот, неродной. -  Скрывая смущение, он хлопнул по плечу Ивана Андреевича. – Раскудахтались, а толку-то, сами все знаем, лучше им, молодым рассказывать. Есть у меня одна история, жутковатая, но парень там герой. В тылу я не отсиживался, насмотрелся всякого, бывает, думаешь: «Только бы не приснилось!», да тот случай надо в каждой школе рассказывать – в госпитале услышал и все – больше нигде, ни по радио, ни в газете.

- Иван Андреевич живо спросил, - О лётчике?


- Ага, как вспомню, думаю, думаю и не могу понять: как он выдержал?

- Туманов, с некоторой гордостью, что знает, спросил, - Он, как Мересьев, ноги отморозил? ему их отрезали?

- Нет, парень, он горел, понимаешь, как факел в самолёте горел…

- Ты, сначала давай, не запутывай, - перебил товарища Иван Андреевич.


- Без твоих подсказок знаю, - загорячился Андрей Иванович, - меня обида сразу начинает брать, как муть, взбаламученная в бочке, подниматься! Сколько геройских ребят было, а что мы о них знаем? – ни-че-го! Надо архивы ворошить и ворошить, искать, расспрашивать фронтовиков. Жизнь быстро бежит, сегодня нас еще полки, а не успеешь обернуться – все, последнего схоронили. – Он спросил Туманова, - Кого из героев войны ты знаешь?

- Гастелло, Матросов, Мересьев, Зоя Космодемьянская…

- Ладно, молодец, понятно, только воевали то миллионы, погибли десятки миллионов. А Гражданская, Финская… о ней вообще почти ни черта не пишут,  толком не вспоминают…

- Ну, завёлся! Взял бы голову от земли, своих шестерёнок оторвал да пошёл, хотя бы в местную, газету, сказал: «Записывайте парни пока живой!», - опят оборвал его Иван Андреевич.

- Бабушка твоя с печи – бряк! умник, сам такая же рыбина! – огрызнулся Иванович. Вздохнув, он примирительно сказал, - Я ж понимаю, есть здесь и наша вина, да жизнь, дела так засасывают, что головы не поднять. Эх, что дела, самому вспоминать не хочется. – Без перехода он подосадовал, - Надо было две взять.

- Андреевич засмеялся, - Мемуарист хренов, дома возьмём, заело нас. Бабы наши поперёк спины граблями нам посочувствуют, но война дело серьёзное – без ранений не бывает. – Подмигнув Туманову, - он укорил товарища, - О лётчике давай, а то пионер подумает, что мы несерьёзные фронтовики, только ругаться умеем.


Иван Андреевич продолжил о лётчике, словно не останавливался, - Скажу сразу, лично его не знал, историю эту я в госпитале услышал, когда со вторым ранением лежал. Дали приказ ему вывезти ребятню из-за линии фронта, у партизанов забрать. Поначалу везло им, не нарвались на фашистов, а уже на своей территории, лететь-то осталось, рукой подать до аэродрома, влипли. Шакалил в небе фрицевский охотник-одиночка на «худом», на мессере, он их и поджег. Загорелось в кабине у летчика. Прыгать нельзя – за спиной дети. Выбор один – сам гори, а самолёт сажай. Видел танкистов обгорелых, чудом выживших, горевших, но бивших из пушки по врагам, пока их пехота не выволакивала из машины, но для него ни чудес, ни пехоты не предполагалось. Он сам должен был стать чудом, богом, сотворившим невозможное чудо для детей. Сгореть, к такой-то матери, но сесть, пока не полыхнул весь самолет. Промахнуться было нельзя, деревьям кустам чудеса по хрену – разнесут в лохмотья ПО-2. Летчик горел, горел до кости, но он вышел на самую верную, наиглавнейшую в своей жизни линию – посадочный курс. Никто не объяснит, как он приказывал остававшимся пока целыми сухожилиям, не отпускать штурвал, держать голову, смотря охраняемыми очками глазами только вперед на посадочный знак «Т», еле видимый через огонь, дым, слёзы. Как он терпел зверскую боль, когда все тело вопило, - Ты что со мной творишь? спасай сукин сын! – башке моей в толк не взять. Вот ты, - обратился он к Туманову,  - обжигался?

- Туманов, мысленно летящий в пылающей кабине самолёта, твердящий себе: ты бы тоже смог, спас! ответил с некоторой гордостью, - Неделю назад баловались рядом с закипевшим самоваром, ошпарил руку кипятком. Валерка нечаянно краник  открыл, а я не заметил. Сначала взвыл, потом, чтобы ему не влетело, соврал, что пчела на руку села, я дернулся, задел самовар, тот плеснул кипятком из-под крышки прямо на меня.

- Выпороли?

- Нет, папа-Сережа добрый. Бабушка нас пилила, пилила, а потом сказала: «Ещё раз к работающему самовару подойдёте, я вас в лес заведу обманом и брошу, чтобы кабаны неслухов задрали».

Андреевич махнул рукой на Ивановича.

- Мы с ним тоже добрые, однако, выпороли бы непременно. Выпороли бы не за обожженную руку, а за то, что малышня крутилась бы рядом, её могли окатить. – Похлопав Туманова по плечу, уважительно добавил, - Не сдал брата – молодец!

- Иванович усмехнулся, - Рука для пацана ерунда, учёба жизни. Ты представь, тебе готовый самовар на голову вывернули.

Туманов, хорошо помнивший ту боль, посмотрел на не совсем зажившую рану и аж съёжился без всяких представлений.

- Понятно, жуть, самого передернуло. А летчика, для твоего понятия, каждую секунду поливали не кипятком, огнём. На нём спереди ни одежды, ни кожи целой не осталось. Головешка.

- Туманов еле слышно спросил, - Он их спас? Живой?

- Что спас – точно, знаю! – Андреевич стукнул кулаком по колену, словно печать влепил – сказанное верно! Жалея мальчишку, он не стал говорить, что выжил лётчик или нет,  ему неизвестно; что вряд ли, коли так обгорел. Он, сам, надеясь на чудо, чуть вибрирующим голосом обратился к товарищу, - Иваныч, скажи, наши врачи военные под пулями людей с того света вытягивали. Тут-то – раз, два и - ты в белых чистых палатах. Непременно вылечили, кукиш безносой показали.

- Иваныч подхватил, - Парнишка, сам посуди, он столько ребятни спас, а его не спасли – возможно ли такое?

- Туманов всем мальчишеским существом  отрицал смерть летчика-героя.  Он подскочил, запнувшись о трап, больно саданулся коленом о железо, но мотая головой со сморщенным от боли лицом, с радостью прохрипел через сжатые зубы, - Нееет.


*  *  *  *  *


Архангел нам скажет: «В раю будет туго!»
Но только ворота – щёлк, -
Мы Бога попросим: «Впишите нас с другом
В какой-нибудь ангельский полк!»
……………………………………………………………………..
Мы крылья и стрелы попросим у Бога, -
Ведь нужен им ангел-асс, -
А если у них истребителей много –
Пусть пишут в хранители нас!


Да, Владимир Семёнович, так и было!


Хрипящий звук: нееет ещё звучал, а над катером в немыслимом вираже возник самолет, тот ПО-2, с прострелянными крыльями, хвостом, чёрными языками копоти, въевшейся в его тело. Молодой  лётчик, блестя кожей новенькой летной одежды, озорно смеясь, гнал машину, презирая все законы аэродинамики и воздействие перегрузок. На верхней пассажирской палубе катера, служившей и крышей салона, появился Бог. Приняв образ колхозного кладовщика, он суетливо заметался, грозя лихачу то конторскими счётами, то кулаком с зажатой кукишем потухшей козьей ножкой, сыплющей на палубу махорку, тонко крича:

– Петруха, охламон несчастный, чтоб тебя элероном по голове треснуло! я супротив тебя ежовую меру приму, лимит на воскрешение развалившегося аэроплана установлю. Я не посмотрю что фанерно-перкалевый агрегат твой, не позволю над матчастью издеваться! – Не видя малейшего послушания, он обиженно пробубнил, - Я на тебя Чкалову пожалуюсь,  - почесав затылок, вздохнул, усмехнулся сам над собой, - Нашёл опору порядка, тот сам в кутузке сидел за воздушное хулиганство.

- Сверху, из голубой выси несётся, - Батяяяааа, душа поёт! помнят нас, еще один охраняемый появился! Помняяяяяят….

А небо, словно салютом взрывалось от появления стай боевых самолётов, вертолетов тех, кто погиб защищая его мирную голубизну. Рёв движков слился в один торжествующий крик: «Нас помнят, будем жииить!».

 
   

 
Последняя глава части третьей.


Прошло много лет.


В одном провинциальном городе, точнее его дачном посёлке, в просторном загородном доме, на диване, дремал старичок. Из комнаты в комнату с визгом, топотом, играя в догонялки, носилась многочисленная детвора – внуки, внучки и мелюзга низшего чина с приставкой «пра». Можно было бы заметить, что уважения к притомившемуся деду племя младое не имеет, но это напрасно – он уже несколько лет был глухим. Замечательное свойство патриарха семьи приводило в восторг сплочённый коллектив малолетних родственников, когда они слышали от родителей, - Сегодня вы останетесь с дедушкой. –                Их радость происходила совсем не из открывающихся перспектив полной анархии при одряхлевшем слабовольном сатрапе – деда они любили – то ликовала детская природа невозможная без громкого выражения эмоций. Детей можно приучить: не лазить сюда, не ходить туда, но пытаться приучить играть без ввинчивающихся в мозг криков и визгов, тоже, что, топая ногами, истерично вопить, - Ветер не свисти в проводах! гром не бухай под чёрными тучами! ливень осторожно опускай капли на жестяные крыши!


«А где бабуля?» - воспользуюсь не риторическим вопросом наёмного исполнителя фиктивного грабежа, дабы успокоить взволнованных печальной мыслью, - Видно дедуля один свой век доживал – на погосте упокоилась его старушка». Спешу, спешу, успокоить, - Живая, живая бабуленция! Да что живая! в прошлом-то годе покрыла себя лаврами триумфатора и всеобщего уважения, которого, между прочим, ей хватало и без гражданского подвига. Местная  детская общественность после того случая смотрела на неё открыв рот, кто постарше, не раз пересказывая удивительную историю, восхищённо восклицали: «Ни фига себе, она их уделала!». 


Что за история? Немедленно рассказываю.


Весёлым солнечным зимним деньком наша бабушка шла из магазина домой. Только она поравнялась с воротами одной дачи, калитка в глухом заборе распахнулась и, под оханье немощной,  престарелой хозяйки, из неё торопливо вышли два парня, нагруженные бытовой техникой. Зима тогда протекала снежно, улицу чистили редко, и пешеходные коммуникации имели вид узких тропинок-каньонов. Ветхую преграду первый налётчик, остановившись, решил просто двинуть за борт тропинки. Держа равновесие на одной ноге, он вытянутой другой, уже намеревался сделать: кыш! пошла! однако, божий одуванчик, отступив на шаг, так крутанул его ступню, что тот, завывая, сам ушел с поля в аут. Второй, будучи трусоват, слабо воспринимал течение окружающих событий, больше озабоченный, - Как бы, не слететь с тропинки и поскорее покинуть место преступной экспроприации. - Ко всему пирамида коробок вынуждала его выворачивать голову, ровно пристяжному коню в тройке. Бабулька, махнув рукой улетевшему на скамейку запасных, - Мол не до тебя, извини, дела, - успокоила, - Не переживай, потом пристрелю, - бросила руки в стороны. Второй резко остановился, а бабуля носком сапожка заехала ему по чашечке сбоку. О! мальчишки поколений, игравших в хоккей в самодельной амуниции и без неё, хорошо знают эту боль, превращающую бесстрашного игрока в безвольную куклу. Воришка номер два, хотя в данный момент не стоял на коньках, закатил глаза, хрипло застонал и повалился наперегонки с коробками в снег. Из машины, стоящей на небольшом удалении, где упорными водителями было накатано подобие дороги, выскочил третий. Не надо и гадать – старший группы. Забеспокоился он чрезвычайно, ещё бы! данные наводки не сообщали о присутствии хозяев и возможных свидетелей. К его ужасу неведомая старая карга обескуражила подельников на раз, два, три и, судя по их нежеланию подниматься, она внушает им священный ужас. Выхватив травматический ПМ, он бросился на выручку. Уехать и оставить наёмных лохов, было нельзя – сдадут с потрохами. Крича, - Вали, старая дура! – главарь домушников по найму направил оружие в голову бойкой старушенции. При виде пистолета она пошатнулась и стала закатывать глаза. Главарь испугался – труп при любом исходе операции не предполагался и, сдохни сейчас проклятая старуха, статья куда менее лояльная засветит им впереди. Его страхи рассеялись быстро; старушка чудесным образом взбодрилась, крикнув: апорт! махнула ему в лицо сумкой, свободной рукой задрала грозящий ушибами пистолет вверх, а ногой саданула, без фантазий, промеж ног. Пока он в корчах хрипло тянул: ооооооо, она забрала оружие. С  любовью осмотрев «ствол», поставила на предохранитель, после чего стремительно прошлась ручкой пистолета по чашечкам сведённых вместе ног налётчика. Отведя руку с ПМ чуть в сторону, лихая бабуля, намекая модуляциями голоса, - Не вздумайте не согласиться! - с восхищением спросила, - Правда, красавец? – Посуровев лицом, предупредила, - Лежать смирно, в милицию (полиция у неё по доброй памяти об отце не прижилась) надо позвонить, дёрнетесь, я ваши набатные колокола похоти на землю тремя выстрелами сброшу.

Ну, там, наряд полиции-милиции, показания и прочее - дела известные. Интереснее, что, всегда бескорыстная бабушка, попросив оставить ей на память пистолет бандитов, получила в благодарность за отважные действия наградной ПМ. После торжественной церемонии, с нежностью поглаживая грозную сталь, она грустно прошептала, - Серёжа, я знаю, ты всё видишь, твоя выдумка о маузере оказалась пророческой, она стала былью.


Между тем старичок завозился на диване; он начал медленно перебирать ногами; руки, лежащие вдоль тела, задвигались;  подавшись вперёд грудью, он словно пытался вытолкнуть из неё засевшую пробку. Детвора, заметив предвестия известных событий, кинулась на кухню. Бабушка, колдовавшая с невестками над пирогами, оказалась в кольце прыгающих внуков и внучек, которые, закружив вокруг неё хоровод, закричали, - Эй, вирус, твой глашатай любви сейчас начнёт орать славословия в твою честь! - Обычно она шутливо разгоняла их полотенцем или, скривив лицо жуткой гримасой, грозила, - Всех, маленькие мерзавцы, на болевой возьму! - Но сегодня сердце вдруг заколотилось, как тогда, у колонны. Она, разорвав цепь рук, поспешила к дивану.


Он  почувствовал её, проснулся, перевернулся на бок, пытаясь приподняться. Она помогла ему сесть. Он, с трудом выговаривая слова, не имея сил поднять голову, подрагивая от напряжения, попросил, - Посмотри мне в глаза. - Сухие похолодевшие ладошки приподняли его голову, повернули навстречу серо-голубым глазам. Он, собрав все остатки убывающих сил, хрипло прошептал, - Мне надо успеть, тебе сказать… именно… здесь, на Земле… Светка, я люблю… тебя… Светка. – Вместе с последним выдохом он ткнулся лицом в её грудь. Через мгновение умерла и она.    
Конец части третьей.

Магадан.  Июль 2018г.


Рецензии