Белые Мхи - 2

После потери походной радиостанции, а вместе с ней – связи с большой землёй, партизанскому отряду имени Кирова пришлось нелегко. Им удалось уничтожить несколько мостов, а также взорвать четыре машины на лесных дорогах и завладеть оружием. Но в последнее время отряд преследовали одни неудачи, многих бойцов потеряли. Осталась всего горсть партизан, среди которых – только два подрывника с опытом. Командир Игнат Савко понимал, что их хотят захватить в кольцо, поэтому нужно прорываться к партизанской пуще, место которой он примерно знал. Но и другая, самая страшная и неминуемая беда холодными лапами схватила их. Имя ей – голод. Несмотря на то, что осень выдалась дождливой, в лесах и болотах попадалось не так много ягод и грибов, будто сама природа обиделась на то, что допустили врага. Лишь самый старый партизан – дед Апанас по прозвищу Колдун, всегда молчаливый и грустный, добывал сапёрной лопаткой какие-то коренья, варил в котелке. Все привыкли к их горьковатому вкусу, но ели. Недавно в котелок пошёл нарезанный тонкими полосками ремень из свиной кожи. Его отдал сам командир.
Теперь он сидел неподалеку от догорающего костра, прижавшись спиной к ольхе. Он ждал с минуты на минуту вестей. Игнат не сразу дал добро Мицкевичу на дерзкую вылазку, но тот убедил, что родом из этих мест, сможет пройти незаметно, найти дом старосты и достать припасов. Савко не раз видел этого парня в деле, и подумал, что иного выхода нет. Хотя и рисковать жизнью хотя бы одного бойца, после всех потерь, даже ради спасения всех, наверное, не стоило. Но решение принято. Он доверял этому парню, и даже если его схватят, тот никого не выдаст. Об этом не хотелось даже и думать. Где же Алесь? 
Время шло, а самый молодой боец так и не возвращался, и на сердце повисла угрюмая тень. Колдун присел рядом, положил руку на плечо Игната, протянул ветку с тремя крупными алыми ягодами. Савко взял их в рот, поморщился от кислоты:
- И так тошно, и ты туда же, дед Апанас.
Тот пожал плечами, и, ссутулившись, побрёл от костра. Игнат Савко любил и жалел старика. Четверо сыновей Колдуна погибли на фронте, немцы сожгли его родное село, в огне погибла жена. Дед Апанас потерял всё, и с тех пор не мог говорить. Но, странное дело, думал командир, никогда в глазах старого партизана он не видел тоски и одиночества. Он был всегда спокоен и добродушен, во всём, чем мог, старался быть полезен отряду. Без слов. Онемевший от горя, он был верный боец. Игнат знал, что задолго до войны Апанас служил лесником и был охотником, лучшим стрелком. Война застала его, когда он уже оставил службу и, как и все старики, дожидался последнего часа на полатях. Тогда ещё были живы сыновья, и он знал, что у него есть опора. Но теперь он поднялся, чтобы драться. Именно ему, старику, а не вспыльчивому Алесю, он доверил выстрелить в водителя, когда они проводили диверсию на дороге для пополнения боеприпасов. Юноша поначалу шумел, доказывал, что глаз его зорче, а руки уверенней держат винтовку, но командир, чтобы показать остальным правильность решения, накануне операции не пожалел патрона. На глазах всего отряда Колдун выстрелил со ста шагов и сбил издали шишку с высокой ели. И шофера фашистского он отправил на тот свет так точно, что машина на полной скорости улетела в кювет и перевернулась. Никто не выжил – оставалось только собрать добро и быстро уходить в чащу.
Но где, чёрт возьми, Алесь? Не натворил ли он глупостей, дерзкий мальчишка? Село и окрестности кишели полицаями, и если он не подавит дерзость и обнаружит себя, то ни за что не уйдёт…
Ему показалось, что вдалеке у молодого подлеска треснула ветка. Командир тут же вскочил. Как по команде и остальные взялись за оружие, спокойно и молча, чтобы не выдать себя. Секунда – и зазвучал тонкий голос:
- Витютень летит, витютень сидит… тут, - и так несколько раз. Алесь заранее условился, что, возвращаясь, будет подражать лесному голубю. У командира отлегло на сердце.
- Это Алесь идёт! – подтвердил дозорный, подходя к костру. – И дивись-ка, чего хлопец на себе прёт!
Парень промок, шатался, ссутулившись. Плотный холщовый мешок мог вот-вот сорваться со вздрагивающих плеч:
- Жадность когда-нить меня загубит! – сказал он, сбросив ношу у костра. Вокруг уже столпились партизаны. – Хотел у этого ирода полмешка взять, а ссыпал больше, как полны закрома хлеба у него убачив. Набираю, мешок тяжкий, а всё не могу скончить.
- Молодчина! – сказал Игнат. Партизаны уже черпали муку котелками, готовясь замочить и печь лепёшки.
- Да это что, - сказал парень, отдышавшись. – Вечером староста снесёт до Марьиного лога целого баранчика. Вось его возьмём, и можем тады рухаць смело.
Игнат задумался – стоит ли так рисковать?
- Вось ты надумал! – сказал он. – А кали он бобиков на хвосте приведе?
- Не думаю. Он боязлив, як заяц, и старый засим. Я ж толки прошёлся тихонько, у вокнов послухал, перш чым до него наведаться. Его там ненавидят все.
«Так и знал, что Алесь дерзнёт на что-то, зараза!» - подумал командир.
- Тебе загад был сразу к старосте идти огородами, а по дворам швындяцца нельзя было!
- Виноваты, - только и ответил Алесь, и улыбался, будто не командир, а родной отец нестрого ругал его. Он понимал, что сделал больше дело. Правда, о том ничего не сказал, что ходил ко двору, где жила девушка Прося. Она всегда ему нравилась, но признаться ей  в том не успел, ушёл в партизаны. И вот теперь надумал, что, коли встретит её, обязательно словечко скажет. Но не пришлось, собаки помешали. И всю дорогу, что нёс тяжкую поклажу, только и думал о ней, будто согревался мыслями и находил в том силы.
Мицкевич снял с плеча ППШ, и, присев у костра, сбросил набухшие сапоги, развернул и выжал позеленевшие от болотной жижи портянки. Отдышавшись, достал кисет и закурил. Выдохнув, сказал, стараясь выглядеть взрослым, рассудительным, а точнее, матерым партизаном:
- Таварыщ командир, зотое якая выгода! Я паслухал, местные думают, что у болотах и лесу засел великий отрад партизан, человек сто, не меньше.  Я старосте сказал, что ён першы у нас на мушке буде, коли что.  Ён мяне, думаю, разумел.  Гэты куркуль старый далёка не дурань.  Принясёт нам барана тихо, чтоб бобики его не бачили.
Он помолчал:
- Я места у Марьиного лога добра ведаю.  Коли старик с хвостом буде, мы убачим и вернёмся тихо.  А коли один буде, тады что ж...
Алесь нагнулся ближе к командиру:
- У нас вунь Колдун меткий, ён тады предателя пиф-паф.  Баранчыка мы хоп, тольки нас и бачили!
- А, может, не будем его, того? – размышлял командир, стоит ли убивать старосту.
- До Марьиного лога три версты, - махнул рукой Мицкевич. – Коли и почують бобики,  прыбегчы не паспеють, мы зныкнем.
- Не, убивать старосту не будем, - всё же решил Игнат.
- А коли он уйдёт, мы пойдём до баранчику, а тут як тут бобики, а? – не успокаивался Алесь. Он говорил живо, словно внутри заводился и уже кипел мотор. – Тады что?  Вдруг засада?  Не, мы его пришьём, выждем хвилину-две. Коли буде тихо, возьмём наше добро, и айда у шлях. Командир, так лепше буде!
Игнат Савко надолго задумался. Партизаны уже испекли первые лепешки, делили их, настроение поднялось.
«Да, баран бы всех спас, с сытыми животами прорвались бы к пуще!» - думал командир, жадно пережевывая горячий несолёный мякиш, вкус которого будил в сердце воспоминания о доме.
- Значит, мы пойдём з Колдуном? – наконец спросил Алесь, дожидаясь решения.
- Ды хай так, - не сразу выдавил Игнат, и нахмурился.


Рецензии